Елена Арсеньева ЧЕРНАЯ КАРТА СУДЬБЫ

Пролог Москва, 1991 год

…Выступление знаменитого Антона Каширского шло своим чередом. На сцене стояли загипнотизированные зрители, некоторых из них Каширский уже избавил от болезней, считавшихся неизлечимыми. Зрительный зал был в восторге и ожидал очередных чудесных исцелений. Внезапно в третьем ряду поднялся высокий широкоплечий мужчина и крикнул:

— Это все, конечно, очень здорово, только начинает надоедать. Мы что, в поликлинику на прием пришли? Билетики-то не дешевые! Покажите настоящие чудеса! Как Дэвид Копперфильд. Слышали о таком?

В зале снова зашумели. Это имя было знакомо всем. В минувшем году телевидение показало серию совершенно ошеломляющих фильмов о знаменитом американском фокуснике. Впрочем, слово «фокусы» сюда мало подходило. Скорее, это было похоже на волшебство. И, хоть в прессе появилось множество статей, раскрывающих тайны и зеркал, и тросов, и дыма, и ящиков с двойным дном, и прочих выдумок Копперфильда, это не ослабило восторгов публики.

— Разумеется, я о нем слышал, — ответил Каширский. — Но Копперфильд — иллюзионист, а я — гипнотизер. По-моему, фокусы Копперфильда — это пустая трата очень больших денег. От его фокусов никому ни жарко ни холодно, пользы они не приносят, только развлекают.

— Да мне лично от ваших исцелений тоже не жарко и не холодно, — выкрикнул недовольный зритель. — Я здоров как бык! Но скоро заболею со скуки. Покажите что-нибудь поэффектней, чем вся эта знахарская ерундятина.

Каширский задумчиво посмотрел на него, нахмурился было, но тотчас улыбнулся и решительно сказал:

— Хорошо. Я прикажу одному из тех, кто стоит на сцене… Ну, притягивать металл, что ли. Это вас устроит?

— Как это — притягивать металл? — удивился зритель.

— Да очень просто, — пожал плечами Каширский. — Сейчас сами увидите. Только выберите кого-нибудь из загипнотизированных, чтобы он исполнил роль магнита. Да-да, сами выбирайте. Не хочу, чтобы меня упрекали, будто я использую подставных лиц.

Зритель несколько мгновений раздумывал, а потом крикнул:

— А вот эта блондиночка в черном платье пусть притягивает железяки!

Каширский положил руку на плечо светловолосой женщине, стоявшей с таким же отрешенным видом, как и прочие загипнотизированные:

— Вы о ней говорите?

— О ней, о ней! — подтвердил неугомонный зритель.

— Ну что же… — покладисто кивнул Каширский и обратился к женщине: — Как вас зовут?

— Мила Павловская, — проговорила она тусклым безжизненным голосом.

— Мила, вы боитесь того, что сейчас произойдет? — спросил Каширский.

Та покачала головой.

— А вы не хотите спросить, что именно я собираюсь сделать?

Блондинка снова покачала головой. Весь ее вид говорил о полностью подавленной воле.

— Ну что же, уважаемые зрители, — воскликнул Каширский, непрестанно фиксируя взглядом Милу Павловскую. — Вот вам чудо! Начнем с мелочи.

Он простер одну руку к женщине, другую к залу — и замер.

Внезапно раздался свист и звон. Эти звуки издавали вихри монет, которые вдруг начали вылетать из карманов людей, стоявших на сцене, и устремляться к Миле Павловской.

Тотчас раздались испуганные вскрики в первых рядах: там зрители тоже начали расставаться с мелочью! Вот задергались, хватаясь за карманы, сидевшие и в пятом, десятом ряду… Лиза почувствовала, что ее сумочка сотрясается. Мелочь рвалась из кошелька, но и он, и сумка были надежно застегнуты.

Между тем монеты — старые, десятикопеечные и полтинники, и новые, уже в этом году выпущенные пяти- и десятирублевые, — прилипали к рукам и груди Милы Павловской, не касаясь только лица, так что буквально через минуту она казалась облаченной в некие серебристо-медные доспехи.

Зал испустил единодушный вопль изумления и восторга.

Вдруг Лиза увидела, как отрешенное выражение на миг соскользнуло с лица Милы Павловской и ее рот изогнулся в издевательской ухмылке. Казалось, она сдернула было с лица маску безучастной покорности — но тотчас натянула ее снова.

Она не загипнотизирована. Каширский тут ни при чем. Эта Мила Павловская проделывает все самостоятельно.

Самостоятельно? Какой же силой она обладает?

Мила Павловская…

Лиза вцепилась в ручки кресла. Хотелось бежать, бежать отсюда, но она не смогла бы сдвинуться с места.

Ужас заставил ее окаменеть!

Она не верила своим глазам — вернее, не желая верить. Несколько раз зажмурилась, по-детски надеясь, что страшное зрелище рассеется как туман, развеется как дым, но эта маленькая, изящная женщина со светлыми волосами, облепленная монетами, не хотела исчезать.

Не хотела исчезать?

Не хотела умирать!

Нет, не может быть…

Мила Павловская. Светлые волосы. Темные глаза. Это не может быть та, которая… о которой так страшно вспоминать.

Ту звали иначе! У нее были темные волосы и голубые глаза!

Лиза цеплялась за эту мысль, чувствуя, что только она способна удержать от панического вопля и бегства. Если она встанет… если Мила Павловская увидит ее и узнает…

Мила Павловская?!

Это она. И она нарочно назвалась этим именем, так отчетливо намекающим на ее подлинное имя!

Это было так очевидно!

Почему, почему Лиза не догадалась раньше, когда еще можно было скрыться?! А теперь… А теперь останется только снова вступить в битву, которую ты уже считала выигранной.

Напрасно! Всё только начинается!

Или она ошиблась? Господи, сделай так, чтобы она ошиблась!

Между тем Каширский взмахнул руками, и блондинка повторила этот жест.

В то же мгновение с запястья гипнотизера сорвался, сам собой расстегнувшись, браслет с часами и повис на запястье Милы Павловской. И вот уже к ней полетели часы и часики, браслеты, цепочки и даже кольца, которые только что принадлежали зрителям с первых рядов.

— Да это грабеж! — завопил кто-то в зале, и Каширский, словно спохватившись, резко опустил руки.

То же сделала и Мила Павловская. Сейчас же вихрь металла, рвавшийся к ней, потерял свою силу, и все предметы попадали на пол, на колени к сидящим, между креслами. Монеты, облепившие тело Милы Павловской, со звоном свалились на пол, раскатились по сцене.

Поднялась суматоха! Кто-то пытался отыскать между креслами свою пропавшую вещь, кто-то отнимал ее у соседа, который решил, что, если чужие часы или перстень упали к нему на колени, значит, они теперь принадлежат ему.

Каширский пытался успокоить людей, крича что-то в микрофон, который тоже улетел к женщине-магниту, а потом упал на пол, отчего, вероятно, и испортился, потому что ни слова не было слышно. Загипнотизированные люди, остававшиеся на сцене, растерянно мотались из стороны в сторону, еще не вполне выйдя из транса, который, впрочем, утратил прежнюю силу, а Мила Павловская…

Она стояла на краю сцены и хохотала, так и заходилась, просто-таки корчилась от смеха, глядя в зал. Невыразимое презрение и наслаждение происходящим — эти два выражения сменялись на ее лице, и Лиза окончательно уверилась в том, что не ошиблась, угадала.

Светлые волосы — это парик.

Глаза стали темными благодаря линзам.

Это она.

Кошмар воскрес!..

Но вдруг Лиза заметила, что Мила Павловская перестала хохотать и уставилась на седого человека в синей куртке, который устроился на ступеньках неподалеку от сцены.

Теперь он стоял выпрямившись и смотрел на Павловскую. Потом поднял руку, и лицо женщины исказилось ужасом.

Она узнала его! И Лиза узнала тоже…

В это мгновение из его руки вырвался огонь.

Москва, 1983 год

^Дрожь, нервную, трусливую дрожь, которой следовало бы стыдиться, но которая была вполне естественной реакцией на случившееся, тебе удается унять только в самолете.

Кажется, все хвосты отрублены. Кажется, больше никто не вынюхивает твой след. Во всяком случае, пока! Однако расслабляться нельзя. Конечно, знаменитая Джина, которой ты верно служила, — сущая проходимица и шарлатанка, однако шарлатанка с огромными связями. И Джина сама про себя всё знает, Джина прекрасно понимает, что она никто без своей свиты этих покорных ассистентов, которые и обеспечивали ее удачу. Потому что они действительно владели силой, они были в самом деле могучи, а сама «великая целительница» была из тех, о которых сложен едкий анекдотец: если вы пришли к гадалке, стучитесь, а она из-за двери спрашивает: «Кто там?», — сразу поворачивайте обратно!

Однако Джина непотопляема. Она спокойно выживала при прежнем властителе страны, выживет и при этом, и при следующих, которые придут на смену. Но как быть тем, кого она сдала, обвинив во всех своих ошибках, лишь бы выкарабкаться самой? Как быть тем, кого она фактически обвинила в стремительно наступающей смерти человека, которого сама обязалась охранять всей силой своего магического могущества?

Но ведь глава давно, даже не годы, а десятилетия был болен, неизлечимо болен! А уж в последнее время здоровье его стало настолько плохим, что большую часть времени он работал в загородном доме, не вставая с постели. Эта тяжкая болезнь лишила его организм иммунитета, и даже простуда могла превратиться в смертельную опасность.

О нет, Джина все это знала. В гороскопах и предсказаниях, которые делали ее помощники, она могла увидеть даже точную дату смерти правителя. И все же сулила ему успешное выздоровление, долгую жизнь. Но в июле и августе 1983 года, когда даже с закрытыми глазами стала видна близкая смерть этого человека — ему осталось полгода! — и об этом теперь знали все врачи, и не только врачи, Джина бросилась каяться. Она уверяла, что сама была обманута теми, кто подавал ей неверные сведения о состоянии здоровья главы государства. А поскольку она давно стала в Кремле своим человеком, ее пожалели. Но кого-то же надо было наказать!

И она швырнула своих помощников в такую топку, что даже все их несомненное магическое могущество не могло им помочь.

Можно остановить человека, который стреляет в тебя в упор, глядя при этом в глаза. Да, его можно остановить, если у тебя дар! Но снайпера, который тебе не виден, которому ты не сможешь посмотреть в глаза, ты остановить не сможешь.

Поэтому лучше не оказываться мишенью. Лучше скрыться! Бежать!

Бежал, спасая жизнь, Антон Каширский. Бежал Алексей Чумаков. Бежал Юлий Долгов. Бежали Никита и Марина Леваковы. Теперь бежишь и ты.

…Ты уже почти смирилась с мыслью о том, что все потеряно, но сожаление об утраченном, несбывшемся снова разворачивает в воспоминаниях свои тугие сверкающие кольца и снова сжимает тебя той же мертвой хваткой.

Ведь казалось, приближение к власти, к подлинной власти и могуществу уже близко, и можно накормить наконец этим лакомым блюдом не только свое изголодавшееся честолюбие, но и честолюбие своего убитого отца, и честолюбие матери, которая умерла от зависти к чужим успехам…

Говорят, что люди, обладающие сверхъестественными способностями, смотрят свысока на мирские блага, они живут чистым оккультизмом и магией, как художники — чистым искусством. Ничуть не бывало! Талант обитает не рядом с его носителями, а внутри их тел, которые требуют не только пищи и питья, но имеют порою изощренные потребности. Например, такие, как у поэта и у великого мага Античности Вергилия. Он потрясал воображение современников, ему подчинялись стихии, он спас однажды римскую крепость от варваров, внушив им, что началось ужасное наводнение. Для защиты основанного им Неаполя он создал бронзовых воинов; изваял в подарок городу Риму и установил на Капитолии удивительную статую: она звонила в колокол в случае тревоги и сама поворачивалась в ту сторону, откуда надвигался неприятель. Он изготовил чудесное зеркало, которое отражало всё, что происходило в мире, вечно горящую лампу и много всяких удивительных предметов, однако сам он находил отдохновение лишь в уединении своего сада. Сад этот не имел ограды и был окружен воздушной стеной, которую никто не мог преодолеть без разрешения хозяина. Однако разрешения такого Вергилий никому не давал, поэтому всем его знакомым приходилось тешиться только слухами об этом восхитительном уголке, в котором круглый год цвели и плодоносили все растения, какие только есть на земле, где были собраны все целебные травы, какие только существуют в природе. Рассказывали также, что в этом саду воздвигнуты статуи прекрасных женщин и юношей, которые оживали по желанию Вергилия и тешили его плоть, ибо он был двуполым в своих страстях. Он никогда не открывал объятий живым людям, ибо его раздражала непредсказуемость человеческих страстей. Он опасался, что живые чувства заразят его, подобно злокачественной лихорадке. Другое дело — управлять любовью кукол, оживающих лишь тогда, когда они тебе нужны!

Но владеть душами людей куда сложнее, чем оживлять кукол. И это не только дает величайшее наслаждение тому, кто алчет всемогущества, — это может сломать его, привести на край гибели. Однако от этой страсти не избавиться, ее ничем не заменить. И, как ни таишь ее, она рано или поздно тебя выдаст! Можно купить билет на самолет по фальшивым документам, чтобы уйти от слежки, но суть своей натуры, привыкшей — нет, рожденной! — рожденной властвовать людьми, ты не изменишь!

Дар Людмилы Абрамец, твоей матери, рядом с которой прошла твоя жизнь, был крошечным. Дар отца, Павла Меца, которого иногда почему-то называли Ромашовым и который является тебе только в сновидениях, — великим. Но никто из них не получил ни крошечного, ни великого признания, а ведь именно об этом они мечтали. Ах, как зависть к чужой славе сжигала мать! Она завидовала даже тебе, родной дочери. А вот отец мечтал о мести больше, чем о величии. Это его и погубило. И, что самое ужасное, он был убит, зная, что те, кому он хотел отомстить, остались живы…

И ты понимаешь, что эта месть завещана тебе, она осталась тебе в наследство, так же, как его великий дар… Вот только ты не знаешь, кому надо мстить и где эти люди находятся. Сначала их следует найти. Но тебе не до того! Ты забываешь о завещании отца и с упоением занимаешься своими делами, вернее, лезешь в чужие дела, лелеешь свое честолюбие. А потом происходит то, что происходит: ты терпишь крушение и спасаешься бегством, и внезапно приходит прозрение: а что, если тебя постигла такая чудовищная неудача лишь потому, что собственные игрища оказались для тебя важнее завещания отца? Что, если тебя постигла неудача лишь потому, что силы, которые его погубили, губят и тебя? И тебе не достигнуть того, чего ты желаешь больше всего на свете: безграничной, ничем не сдерживаемой власти над людьми! — до тех пор, пока ты не исполнишь завещание отца и не уничтожишь ваших врагов?

Ты размышляешь над этим все восемь с половиной часов полета от Москвы до Хабаровска.

Но вот самолет идет на посадку, и ты в очередной раз задумываешься: а почему ты отправилась именно в Хабаровск? Потому что только в Хабаровск удалось так поспешно взять билет? Потому что это очень далеко от Москвы? Потому что Хабаровск — эта глубокая нора, в которой можно залечь, зализать раны, восстановить силы, пополнить запасы энергии?..

Не только. Есть что-то еще!

Хабаровск…

Почему это название кажется пугающим и тревожным, будто тихое звериное рычание, долетевшее из тьмы? Сначала казалось, страх был вызван тем, что тебе пришлось пережить, — но нет, тревожит и вместе с тем манит само это слово. Так бывает, когда не можешь вспомнить сон, где тебе открылось что-то важное, жизненно важное!

Ты напрягаешься — и вдруг вспоминаешь то, что считала несущественным, то, что произошло четверть века назад.

…Москва, 1957 год, Всемирный фестиваль молодежи, народищу понаехало чертова уйма, причем многие с такой экзотической энергетикой, что ты — пятнадцатилетняя девчонка, еще не умеющая управляться ни со своим наследственным даром, ни с чужой энергетикой, только и способная хавать излучения окружающих буквально широко разинутым ртом, — чуть ли не захлебывалась от жадности и даже давилась слюной, и вид у тебя при этом был, ты знаешь, совершенно безумный, — ну и плевать, тебе на все было тогда плевать, главное — нажраться чужих эмоций и не подавиться ими, суметь хоть как-то их переварить и вобрать в себя их энергию!

Вы с матерью шли по Садово-Кудринской, где собирались молодые поэты, которые несли страшную словесную чушь, однако именно их эмоции были самыми чистыми и питательными, потому что исходили оттуда, куда даже самому искусному магу подобраться непросто: из самого сердца, как правило, отравленного безнадежной любовью. И вдруг мать стиснула твою руку, устремив остекленелый взгляд куда-то в пространство. Ты к такому уже привыкла: это означало, что мать увидела отца. Видела она его на самом деле или просто изображала видение, чтобы не отстать от тебя, и впрямь умеющей проницать взором пространство и время, ты никогда не задумывалась: охота ей изображать из себя пифию — ну и пусть изображает. Но сейчас от матери словно электрический разряд прошел через ваши сцепленные руки, и ты сама увидела того, кого раньше встречала только в сонных блужданиях души невесть где: то в тайге, то в каком-то карьере, где изможденные зэки рубили породу и забрасывали ее лопатами в кузова грузовиков, то в лагерном бараке… Ни одежда, ни общий облик отца не были различимы: ты видела только его необычайные, удивительной синевы глаза, которые ты унаследовала (правда, не столько яркие — смягченные васильковым оттенком). Твои глаза производили потрясающее действие на мужчин, завершая то впечатление, которое оказывали на них твои совершенные черты и точеная фигура!

Итак, ты увидела эти родные глаза, которые, впрочем, были устремлены не на тебя, а на двух мужчин, стоявших на тротуаре. И тут кто-то в толпе сказал: «Это Мишка Герасимов из Хабаровска».

Ты поняла: Мишка Герасимов — вон тот поэтишка совершенно идиотского вида, в мятых брюках, растоптанных сандалетах и пропотевшей ковбойке; вдобавок рыжий. Рядом стоял холеный, отлично одетый иностранец лет пятидесяти с небольшим. По выражению глаз отца ты поняла, что этого иностранца по имени Вальтер Штольц он знает и имеет к нему немалые счеты, однако сводить их не собирается, потому что это уже мелочь, полузабытая мелочь для него, всецело поглощенного другой целью и более важной местью. Как ни странно, средством для достижения этой цели и свершения этой мести был рыжий поэтишка, однако иностранцу тоже предстояло принять косвенное участие в том, что собирался сделать с твоей помощью отец.

А между тем поэтишка, устремив в пространство горящий идиотским пламенем взор, трындел какую-то рифмованную чушь:

Какие планы у судьбы моей, какие планы? Небось такие же, как у родимой мамы: к забору прислонив, отлупцевать по морде — за то, что сын, и что поэт, и слишком гордый. За то, что до смерти влюблен в соседку Женьку: с гитарой под ее окном готов полжизни тренькать…

Отец хищно прищурился, и ты поняла, что эта Женька и есть объект его ненависти и его мести. Почему, за что — это было совершенно не важно, ты не хотела этого знать, твое дело — выполнять волю отца! И вот, повинуясь этой воле, которую ты чувствовала так же отчетливо, как если бы отец нашептал свое желание тебе на ухо, ты подошла к иностранцу по имени Вальтер Штольц и потянулась к «Паркеру», который тот держал.

Озадаченный Штольц попытался было спрятать драгоценную ручку, однако ты изобразила гримасу такого отчаяния, что этому совестливому глупцу сделалось страшно стыдно. Он поспешно протянул тебе ручку, и ты понимала, что в эту минуту он отдал бы тебе все, что у него было: и деньги, и золотую булавку для галстука, и великолепные швейцарские часы… Да он вообще готов был раздеться догола и отдать тебе всю свою одежду до последнего носка!

Носки его тебе были ни к чему, а вот деньги и часы можно отнести в скупку. Ты уже готова была отдать Штольцу мысленный приказ вывернуть карманы, но помешала мать.

— Скажи спасибо, Люсьеночка, — просюсюкала она, и ты почувствовала, как ее удивительно неприятный голос разрушил чары, во власть которых внезапно попал, точно в сети, Штольц.

Ты поняла, что его озадачило твое имя… Этот Вальтер Штольц был непростой человек, хотя, конечно, значительно — о, весьма значительно! — уступал тебе и отцу в силе. Но, если он сейчас не интересовал отца, тебе тоже следовало оставить его в покое. А вот времени терять не следовало! Ты повернулась к рыжему поэтишке, который зачарованно таращился на тебя, и сказала, сунув ему «Паркер»:

— А ты отцу привет передай. И слушайся его, слушайся! Не то хуже будет!

Это было в точности то, что просил сделать и сказать отец. А потом ты бросилась наутек.

— Люсьеночка! — закричала мать, всплеснув руками, и понеслась следом, а за нею помчался и Штольц, ты чувствовала это! От него надо было уйти, обязательно уйти, и вы с матерью успели проскользнуть через улицу к площади Восстания перед потоком машин, который остановил и отрезал от них преследователя…

И только теперь, вспомнив эту давнюю сцену, ты понимаешь, что привело тебя именно в Хабаровск.

Воля отца! Павел Мец не успел осуществить свою месть, но завершиться все должно именно здесь. В Хабаровске!

Хабаровск, 1985 год

Автобус затормозил так внезапно, что задремавшая Лиза чуть не ударилась лбом о широкую спину сидевшего впереди мужчины. Суматошно огляделась, еще не вполне придя в себя. Она здорово промерзла на остановке «восьмерки» в Северном микрорайоне, который сегодня как нельзя лучше оправдывал свое название. Райотделовский «уазик» сломался, не доехав до Вороньего гнезда, где собиралась побывать Лиза. Когда удалось связаться с отделением, выяснилось, что все машины на выезде, кроме дежурной, а она отлучиться не может: вдруг срочный вызов? Техпомощь, конечно, вышлют, но когда — неизвестно. Словом, попасть в Воронье гнездо сегодня вряд ли удастся: до него еще километров пять, попуток в сторону заброшенного строения не дождешься, а пешком туда дойти в такой мороз можно, только если на тебе тулуп, рейтузы и валенки, а не короткая дубленочка, брючки и югославские сапожки. В них по сугробам не пробраться, в них только по центральной улице можно фланировать! Глупо было надевать их сегодня, но ведь предполагалось ехать на машине… И вообще, если есть на свете женщина, которая сможет не обуться в новейшие, только вчера купленные на барахолке на Судоверфи сапоги, то это точно не Лиза Морозова. Что ж, придется возвращаться в отделение, а завтра опять отправиться в Воронье гнездо. Нынче уже не успеть — зимний день короток, а в темноте в этом страшноватом месте делать нечего.

По счастью, рядом с тем поворотом, где мертво встал «уазик», находилась пельменная. Водитель Михаил Афанасьевич, ворча по поводу отсталого состояния автопарка в такой передовой службе, какой должен быть Кировский райотдел милиции, взял порцию пельменей, уселся у окошка и принялся терпеливо ждать подмоги, энергично жуя и с помощью этого скрывая ехидную улыбочку. Улыбочка была вызвана тем, что он понять не мог, зачем гнать машину в это Воронье гнездо, куда Макар телят не гонял, если девочек, которые там пропали, уже нашли? Конечно, с товарищем старшим лейтенантом не больно-то поспоришь, служба есть служба, однако поломка машины Афанасьича ничуть не расстроила, и ворчал он больше для порядка!

Лиза же пошла на автобусную остановку, хотя поесть не мешало бы. Однако сегодня среда, на дверях пельменной надпись «рыбный день», а Лиза ненавидела пельмени с рыбой — даже с кетой, а не с какой-нибудь там спинкой минтая или с хеком, которые теперь только и можно было найти в пельменных. Гадость редкая, как люди вообще это едят?!

Автобуса пришлось ждать долго, и мечты о тулупе с валенками всё более властно завладевали сознанием Лизы. В наконец-то подошедшем «Икарусе», в котором если и было теплее, чем на улице, то лишь потому, что туда не задувал ветер, она скорчилась на сиденье и, постепенно согреваясь, задремала. Резкая остановка заставила ее привскочить, начать озираться, суматошно хлопая глазами.

— Милицию вызывайте, тогда и проедем! — вдруг крикнул кто-то, и Лиза насторожилась.

Милиция — это она, Елизавета Морозова. И вызывать ее не надо.

— А что случилось? — спросила, вглядываясь в замерзшее окно, но ничего не видя за толстым слоем инея. — Почему стоим?

— А черт его знает, — сонно отозвалась сидевшая впереди женщина. — Кажется, задавили кого-то!

Задавили?!

Лиза протолкалась к открытой дверце.

Ого, да ведь она, оказывается, почти добралась до отделения. Ей надо на улицу Фрунзе, 99, а автобус замер на углу улиц Яшина и Калинина, между школой номер 43 и микрорайончиком, который издавна назывался Черемушками: видимо, в честь знаменитых московских Черемушек, хотя это было, конечно, слишком лестное сравнение для квартала из восьми хрущевок.

Лиза выскочила на дорогу, обежала автобус и толпу зевак, собравшихся на тротуарах и мостовой, — да так и замерла, столь же изумленная, как и прочий народ.

Посреди дороги, перегораживая движение машинам, поднимавшимся к улице Серышева, стоял человек в коричневом лыжном костюме. Его руки были воздеты к небесам. Растопыренные пальцы — длинные, тонкие, что называется, музыкальные, — беспорядочно шевелились, да и сам он покачивался из стороны в сторону, словно дерево под порывами ветра. Но самым поразительным оказались его волосы: очень длинные, ниже плеч, они были выкрашены в зеленый цвет неумело, неаккуратными мазками, как бы акварелью или гуашью, и мотались по ветру, будто листва удивительного дерева.

Это сравнение пришло в голову не одной Лизе, потому что кто-то рядом задумчиво предположил:

— Дерево он, что ли, изображает?

— Похоже на то, — согласился другой голос.

— Милицию вызывайте! — раздался недовольный крик.

— Да тут нужна не милиция, а «Скорая», причем психушка! — возразила какая-то женщина. — Вон там телефон-автомат, сбегайте кто-нибудь!

— Ну вот еще, к телефону бегать, — раздался насмешливый голос рядом с Лизой, и из толпы вышел высокий молодой мужчина в «аляске», торбазах и мохнатой лисьей шапке, из-под которой сверкали черные глаза. — Здесь рядом ни одного исправного автомата не найти: я знаю, потому что живу тут. Надо просто взять это «дерево» да пересадить на тротуар.

Он приблизился к зеленоволосому, обхватил сзади подмышки и попытался приподнять. Однако это ему не удалось, несмотря на то, что был молодой человек широкоплеч и выглядел сильнее и крепче «дерева». Сделав еще одну попытку, он растерянно огляделся и сообщил:

— Такое ощущение, что этот тип к асфальту примерз.

Его покрасневшее от натуги лицо казалось по-мальчишески растерянным, и Лиза невольно на него загляделась: во-первых, мужчина этот был красив, а во-вторых, кого-то очень напоминал ей четким рисунком бровей и яркими темными глазами. Она его точно видела, видела, но где и когда?..

Встретившись с ним взглядом, Лиза почувствовала, что краснеет, быстро отвернулась и снова уставилась туда, куда смотрели все: на ноги зеленоволосого человека, по-прежнему стоявшего посреди дороги.

Он был обут в поношенные шлепанцы и, если даже не примерз к дороге, вполне мог отморозить босые ноги.

Лиза огляделась. Отметила, что хвост остановившихся машин тянется уже чуть ли не до Казачьей горы, и поняла, что «выкорчевать дерево» нужно срочно. Да, жаль, что ее машина осталась в Северном: сейчас бы связаться по рации со «Скорой»…

— Послушайте, — сказала она, обращаясь к парню в «аляске», — позвоните из школы, пожалуйста, в «Скорую», а я попробую поговорить с этим человеком.

Можно было ожидать реплик вроде «Чего это вы тут распоряжаетесь?» или «А кто вы такая, чтобы приказывать?», и Лиза уже начала открывать сумку, чтобы достать удостоверение, однако молодой человек только неприязненно сверкнул темными глазами и, буркнув:

— Слушаюсь, товарищ милиционер! — полез напрямик, через сугробы, к школьному крыльцу.

Вот тебе раз! Они знакомы, что ли? Возможно, он видел ее на прошлой неделе в телепередаче «Будни Хабаровской милиции»? Наверняка, потому что с Лизой после этой передачи начали здороваться совершено незнакомые люди. Но она-то где его видела?..

А впрочем, сейчас это было неважно. Главное — убрать с дороги человека с зелеными волосами, к которому уже направлялись несколько ражих мужиков, причем один с монтировкой: видимо, чтобы легче было выкорчевать «дерево».

Лиза посмотрела на них — они остановились. Она обвела глазами возмущенную толпу — стало тихо. Совершенно непонятно, как так получалось, однако началось это два года назад, когда в рощице близ Амура начали стенка на стенку вставать парни из общежитий заводов «Амуркабель» и Судостроительного. Возникла вражда после обычной драки из-за девчонки, а чуть не перешло в смертоубийство: парни выходили друг против друга с велосипедными цепями. Лиза, проходившая после окончания Школы милиции практику в дежурной части Индустриального района, приехала по вызову на одну из таких драк. С ней было несколько милиционеров, которые не разрешили ей даже выходить из «уазика», а сами пытались уговорить драчунов разойтись, угрожая даже применить против них табельное оружие. Однако на милиционеров никто не обращал внимания: драка началась… вот упал, обливаясь кровью, один из парней, и тогда Лиза выскочила из машины. Она была до такой степени возмущена и напугана, что ничего не могла сказать, к тому же очень боялась крови (собственно, именно поэтому не пошла в мединститут, как ни уговаривал отец), однако сильнее страха оказалась злость. На земле и так много желающих убивать русских парней! Не далее как вчера она узнала о гибели в Афганистане их соседа, молодого вертолетчика Алеши Краснополова, который когда-то безответно ухаживал за ней, — и проплакала до утра. Алеша прекрасно играл на гитаре и пел. Особенно любил он «Гренаду»: «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать…» Он погиб, выполняя, как пишут в газетах, свой интернациональный долг, погиб на войне в чужой стране, будто в песне про Гренаду, он больше не вернется, а эти лоботрясы готовы убивать друг друга просто от нечего делать! Лиза не выдержала: бросилась к драчунам и рванула одного из них за руку.

Ее только чудом не задело цепью, но парень почему-то замер, почувствовав ее прикосновение. Уставился изумленно, притих… И так же замирали другие, стоило встретиться с ней взглядами. Лиза сама не помнила, что говорила и говорила ли что-то вообще, только голова болела сильней и сильней. Потом, когда бывшие непримиримые враги разошлись, словно бы забыв о существовании друг друга и побросав цепи на обочину дороги, Лизу стало ужасно рвать. Ошарашенные милиционеры хотели доставить ее в больницу, но она попросила отвезти в мединститут, к отцу, на кафедру психологии.

Александр Александрович, помассировав ей в своем кабинете лоб и затылок, сразу снял боль. Потом долго пытался выспросить у дочери, что она делала, что чувствовала, однако ее горло жгло желчью, говорить было трудно… Да она почти ничего не помнила и описать случившееся смогла очень приблизительно. Осталось только смутное воспоминание об изумленных глазах парней, устремленных на нее.

Кстати, драки в рощице после того случая прекратились. И вражда между молодыми рабочими «Амуркабеля» и Судостроительного завода словно бы забылась.

— Наследство берет свое, — задумчиво сказал тогда отец.

— Ты имеешь в виду, что я так же могу успокаивать людей, как ты? — обрадовалась Лиза. — Твое наследство берет свое?

— Может быть, и мое, — уклончиво ответил отец. — В любом случае теперь еще больше жалею, что ты не пошла в мединститут.

— Если бы я пошла в мединститут, я бы сегодня не оказалась в этой рощице, — справедливо возразила Лиза. — И они бы перебили друг друга.

Отец насмешливо кивнул:

— Как всегда, с твоей логикой не поспоришь!

С тех пор Лиза знала, что, стоило ей посмотреть на любых скандалистов, будь это расшумевшиеся школьники или подвыпившие мужики около какой-нибудь «стекляшки», как все замирали и таращились на нее, словно забыв, из-за чего разгорелся спор или поднялся крик.

То же произошло и сейчас.

Дождавшись, когда вокруг воцарилась тишина, Лиза подошла к «дереву» и сказала:

— Молодой человек, вы мешаете машинам проехать. Можете встать где-нибудь в другом месте? А вообще-то сегодня такой мороз, что не лучше ли вам пойти домой? Ведь можно и до смерти простудиться!

Странный человек посмотрел на нее. У него было очень скуластое худое, изможденное лицо и бесконечно усталые серые глаза.

— Я тополь, — внезапно проговорил он тихим, усталым, почти безжизненным голосом. — Я тополь из Хонко Амбани. Я вырос на могиле отца. Он рассказывает мне о темных, злобных замыслах буйкин, которые готовы обратиться против живых людей. Я не раз своими ветвями царапал твое окно, чтобы ты выглянула, чтобы я смог рассказать о том злодействе, которое готовится против тебя, но ты не обращала на меня внимания. И вот я пророс здесь, на твоем пути, чтобы ты наконец заметила меня и выслушала. Так слушай же! Валиаха поселилась в твоем доме, валиаха грозит тебе. Байгоан дотянулся до вас из ада, где мучается его душа. Он злобен и мстителен, он хочет, чтобы вы страдали… чтобы вы страшно настрадались перед тем, как погибнуть! Три жертвы он уже получил, теперь ему нужны и четвертая, и пятая!

Пожалуй, если бы тополь, который и в самом деле рос под окном Лизы, вдруг заговорил, она не была бы изумлена сильней! Молча смотрела в зеленые глаза, пытаясь собраться с мыслями, как вдруг раздался вой сирены и визг тормозов.

Лицо незнакомца исказилось ужасом, он мучительно всхлипнул и, выкрикнув:

— Берегись! Беги! — метнулся было на обочину, однако зеваки как замерли в оцепенении, так и стояли стеной, пробиться сквозь которую «тополю» не удалось.

Лиза оглянулась — оказывается, рядом затормозила «Скорая».

— Как быстро вы добрались, — радостно сказала она, обращаясь к выскочившему из машины светловолосому врачу в меховой куртке, накинутой поверх белого халата. — Вроде бы только что какой-то мужчина звонить пошел в школу…

— Да у нас как раз был вызов здесь неподалеку, — пояснил врач, — только собрались возвращаться, как передали из диспетчерской, что рядом происшествие. Ой, извините, здравствуйте, Елизавета Александровна!

— А мы с вами разве знакомы? — удивилась Лиза. — Или тоже по телевизору меня видели?!

— Ну уж нет, телевизор с моей работой некогда смотреть, — усмехнулся врач, сияя голубыми глазами. — Я у вашего отца учился, даже кандидатскую собирался у него защищать, да так и не собрался, — он дернул углом рта. — Не судьба, знать, пролезть в науку! Видел вас как-то вместе с Сан Санычем. Вас не заметить и не запомнить трудно — да сами, наверное, знаете!

Лиза неловко пожала плечами, слабо улыбнулась. Комплименты всегда приятны, даже если перед этим наслушаешься всякой пугающей ерунды.

— А с этим человеком теперь что будет? — спросила она, кивком показывая на «тополь», которого немолодая фельдшерица вяло уговаривала сесть в «Скорую».

Лицо «тополя» оставалось безучастным, казалось, он не слышит ни слова. Зеленые волосы реяли по ветру.

— Отвезем в психиатрическую, что с ним еще делать? — пожал плечами врач. — Оттуда как раз поступило сообщение, что сбежал двухлетний «шурочка» по фамилии Тополев. Волосы зеленые, глаза зеленые, коричневый спортивный костюм, на ногах шлепки… По всем приметам — вот он, голубчик, и есть.

— Тополев! — ахнула Лиза. — Понятно, почему он говорил про тополь!

— Да, в сообщении из психушки как раз и сказано, что у него навязчивая идея, будто он тополь, выросший на какой-то там могиле.

— Именно об этом он и рассказывал, — кивнула Лиза. — Причем такой странный набор слов… то совершенно непонятное что-то твердит, то выражается нормальным русским языком.

— Я не знаю, что делать, Сергей Сергеевич, — угрюмо буркнула фельдшерица. — Нипочем больной не желает в машину идти. Стоит столбом, как глухой!

— Принесите свой чемоданчик, Алевтина Федоровна, — сказал врач и подмигнул Лизе: — В фельдшерском чемоданчике, среди всего прочего, лежит ампула с аминазином — самым действенным средством против всех и всяких галюнов. Прощаюсь с вами, Елизавета Александровна, передайте отцу огромный привет от Сергея Сергеева! Замечательный преподаватель, я его всегда уважал, даже собирался по его стопам идти в психиатрию, но потом, поработав немного дурачком, перешел на нормальную «Скорую». Зато с цветомузыкой езжу!

Лиза не могла не улыбнуться: «дурачки» на жаргоне психиатров, который ей был хорошо известен от отца, — это сотрудники психиатрических спецбригад «Скорой помощи». «Шурочками» циники-врачи (не сыскать на свете больших циников, чем врачи!) называют шизофреников. Двухлетний «шурочка» — человек, который лечится уже два года, то выписываясь, то возвращаясь в больницу. Ну а галюны — это галлюцинации. Ладно хоть не гальюны!

— Передам привет, конечно, — с улыбкой кивнула Лиза — да так и вздрогнула от вопля, который вдруг испустил Тополев.

Его глаза, только что пустые, безжизненные, были с выражением неописуемого страха устремлены в группу людей, стоявших около школы, а по телу пробегали такие судороги, словно его било током. Он беспорядочно двигал руками, не то пытаясь загородиться от чего-то, не то оттолкнуть кого-то, широко открывал рот, однако не мог исторгнуть ни звука.

— Амба! — наконец-то прохрипел он. — Бегите! Тигр!

И бросился к «Скорой», поминутно оглядываясь все с тем же выражением ужаса на лице.

Отвратительный запах резко ударил в ноздри. Пахнуло кровью — гнилым мясом и тухлой кровью. Лизу чуть не вырвало.

Доктор Сергеев схватил ее за руку, рванул к себе и прижал к боку «рафика», прикрывая собой. Лиза так растерялась, что даже не сопротивлялась, — думала только о том, как бы отдышаться.

Но отвратительный запах исчез так же внезапно, как и появился.

Люди невольно шарахнулись в стороны, начали испуганно озираться, однако тут же с гневом снова оборачивались к Тополеву.

— Идиот! Перепугал всех! Тигр, главное дело! Да мы и сами идиоты, если в это поверили! — слышались негодующие и насмешливые реплики.

— Спасибо, но, по-моему, гроза прошла стороной, — буркнула Лиза, пытаясь высвободиться из слишком крепких объятий Сергеева.

— Ну да, ну да… — пробормотал он, с явной неохотой опуская руки и отводя глаза.

А у Тополева припадок страха уже миновал, сменившись полной безучастностью. Глухо пробормотал:

— Эктэни! Нгало аманги… — и уронил руки, повесил голову, так что зеленые пряди закрыли его лицо, и, едва передвигая ноги, дотащился до открытой задней дверцы «Скорой». Принялся неуклюже забираться в салон. Фельдшерица подтолкнула его сзади и закрыла дверцы. Мелькнули цифры номера, при виде которого Лиза стиснула зубы.

Нет. Об этом думать не надо! Довлеет дневи злоба его, а эти цифры — из прошлого!

— Ничего себе, — пробормотал доктор Сергеев, не без смущения косясь на Лизу. — Вот это сила воображения! Тигр, надо же! Я и сам перепугался было, вроде бы даже рык звериный послышался, хотя от этих, на голову травмированных, всякого можно ожидать. А еще вроде бы собаки лаяли. Вот уж правда, что с шурочками поведешься — шиза наберешься.

Лиза слабо кивнула, все еще нервно вздрагивая.

— Ладно хоть обошлось без загрузки, и это радует, не может не радовать, — продолжать балагурить Сергеев, явно пытаясь скрыть смущение. — Аминазин мы сэкономили, ибо экономика должна быть экономной. Всего доброго, Елизавета Александровна, мы поехали, а вы расходитесь, товарищи, нечего проезжую часть загораживать.

Лиза рассеянно кивнула Сергееву, невольно продолжая оглядываться. Само собой, она отлично понимала, что Тополев стал жертвой галлюцинации, такой же нелепой, с точки зрения нормального человека, как то, что он представлял себя тополем, выросшим на могиле, а все же… все же, как ни странно, не только доктору Сергееву, но и ей тоже послышалось звериное рычание. И лай.

Ну, лай мог быть и настоящим: скажем, поблизости гулялась какая-нибудь «собачья свадьба». Но яростный тигриный рык она точно слышала!

С другой стороны, крылатого выражения о том, что у страха глаза велики, еще никто не отменял.

А как насчет гнилостной вонищи?..

Машины постепенно разъезжались, люди расходились. «Икарус», на котором приехала Лиза, тоже умчался, конечно. Да и ладно, до отделения десять минут ходу. Она уже свернула было в проходной двор, через который можно было быстрее попасть на улицу Фрунзе, как вдруг наткнулась взглядом на мрачные черные глаза.

Это был тот парень в «аляске», которого Лиза отправила в школу — вызывать «Скорую». Чего это он такой злой? Бригада приехала мгновенно, несчастного человека увезли, улица очистилась. Вроде бы не на что злиться, а он…

Почему-то ее огорчило, что эти глаза смотрят так неприязненно.

— Спасибо, что позвонили, — крикнула Лиза, улыбаясь.

— Служу Советскому Союзу! — буркнул он неприветливо.

Лиза пожала плечами и пошла своей дорогой, однако чувствовала, что этот человек по-прежнему смотрит ей вслед, да так пристально, что между лопатками ныло.

Ужасно хотелось обернуться, но она все-таки выдержала характер, свернула во дворы.

Ну на кого же он так сильно похож, этот парень, кого напоминает?.. И почему все-таки смотрел на нее с такой злостью? Не потому ли, что увидел, как доктор Сергеев, выражаясь языком романов, стиснул ее в объятиях?..

Лизе было бы приятно, окажись это так.

Почему? Неизвестно…

А вот если бы она стояла рядом с ним, с этим темноглазым, он обнял бы ее, пытаясь заслонить от тигра, пусть и воображаемого? Или, может быть, иронически ухмыльнулся бы, не поддавшись панике?..

Короче, отвязаться от него мыслями никак не удавалось.

«Ну ладно, — наконец-то смирилась Лиза, — лучше вспоминать привлекательного мужчину, чем ту ерунду, которую мне наговорил Тополев!»

Однако стоило об этом подумать, как образ «привлекательного мужчины» немедленно забылся, а вот слова несчастного сумасшедшего вспомнились — от первого до последнего.

Ерунда. Конечно, все это ерунда! Смешно воспринимать всерьез навязчивую идею «шурочки», как выразился Сергеев. Наверное, Тополев всем подряд говорит одно и то же.

Лиза прекрасно это понимала, но почему-то снова и снова возвращалась мыслями к его словам:

«Валиаха поселилась в твоем доме, валиаха грозит тебе. Байгоан дотянулся до вас из ада, где мучается его душа. Он злобен и мстителен, он хочет, чтобы вы страдали… чтобы вы страшно настрадались перед тем, как погибнуть! Три жертвы он уже получил, теперь ему нужны и четвертая, и пятая!»

Валиаха — слово совершенно непонятное. Байгоан — это что, фамилия человека какого-то? Нет, это не человек, ведь он дотянулся из ада. Призрак? Злобный и мстительный призрак тянется из ада, чтобы вся ее семья страшно настрадалась перед тем, как погибнуть? Призрак врага? Но кто этот враг и какое зло ему причинили? Ну ладно, Лиза — милицейский следователь, ее стараниями многие преступники арестованы и осуждены, однако никто не был приговорен к высшей мере, чтобы, так сказать, и в могиле жаждать мести! А чем мог провиниться перед кем бы то ни было Лизин замечательный отец, Александр Александрович Морозов, который слышал от людей только слова благодарности за свое удивительное искусство врачевать их тела и души? Или перед ним был чем-то виноват умерший два года назад Вадим Петрович Скобликов, муж тети Жени? Правда, Вадим Петрович раньше был следователем в том же УВД Кировского района, где теперь работает Лиза. Давно — еще до ее рождения. Потом он ушел со службы, устроился в военизированную охрану на заводе «Энергомаш», ну а затем его перевели на инвалидность. Лизе никто не рассказывал, почему Вадим Петрович оставил милицию, а сама она не спрашивала, уверенная, что из-за болезни: у него был сахарный диабет в тяжелой форме. Но, может быть, в прошлом с ним что-то случилось, из-за чего он был уволен из органов? Да нет, не может быть, никто в их семье ни о чем таком и словом не обмолвился.

А ей в голову никогда не приходило спросить. Очень странно…

Вадим Петрович умер. Страшно умер. Но убийца его известен. Никакой давний враг в этом не был виноват!

А тетя Женя, Женька, дорогая, любимая больше всех, чуть ли не больше родителей? Ее гибель совершенно точно оказалась случайной.

И сразу навалились воспоминания о смерти мамы, которая…

Нет! Об этом не думать! Об этом думать нельзя! В глазах сразу закипели слезы. Однако не думать не удавалось.

«Три жертвы он уже получил, теперь ему нужны и четвертая, и пятая!» — говорил Тополев. В их семье погибли трое. Остались только Лиза с отцом.

«Идиотка, ты просто идиотка, — сказала она себе со злой насмешкой. — С чего ты привязалась к этому бреду сумасшедшего? Даже угрозы тех, кого отправляла за решетку, ты никогда не воспринимала всерьез, а сейчас вдруг зациклилась на какой-то чепуховине!»

Нет, скорей на работу! Это лучшее средство против ненужных мыслей! А вот и красное кирпичное здание Кировского райотдела… но что за толпа собралась у входа? Что там случилось?

Что еще случилось?!

Хабаровск, 1983 год

До чего же ослепительно сияло хабаровское солнце! Кто-то в самолете шутил, что здесь триста солнечных дней в году. А может, и не шутил…

Здешний аэропорт оказался типовой бетонно-стеклянной коробкой, неуютной и невыразительной, как и все такие коробки, раскиданные по стране от Москвы до самых до окраин. Слева от здания, впрочем, виднелся среди аккуратных елочек хорошенький домик — память о временах, когда сюда летала только малая авиация.

К стоянке такси выстроилась очередь, хотя большинство пассажиров, получив багаж, поволокло его к остановке троллейбуса, который, как сообщила стюардесса еще в самолете, шел от аэропорта до Комсомольской площади по главной улице имени Карла Маркса, где находились три гостиницы: «Центральная», «Дальний Восток» и почти на набережной Амура совсем новый многоэтажный «Интурист».

Нет, толкаться в троллейбусе не хотелось. Люсьена решила поехать на такси. Очередь продвигалась быстро, и не более чем через десять минут вальяжный мужик с наглыми глазами (так и хотелось сказать — типичными таксистскими!) остановил рядом с ней «Волгу» с шашечками, опустил стекло и через зевок спросил:

— Куда поедем?

Вид у него был такой, будто никуда ехать ему не хочется, а хочется лечь где-нибудь в холодке и лежать, потягивая пивко. То есть наверняка так оно и было! Почему все поголовно ненавидят свою работу? Ну не нравится тебе быть таксистом — не будь им. Иди в дворники, продавцы, доктора, милиционеры, учителя… Или, к примеру, пой на эстраде, чего проще?

Впрочем, Люсьена отлично понимала таксиста. Он по долгу службы вынужден исполнять чужие желания, услуживать, то есть действовать не по своей воле. То же приходится делать представителю любой другой профессии: и учителю, и продавцу, и врачу. И они свои профессии тоже ненавидят. Ведь люди не выносят подчинения. В каждом человеке живет яростное желание сохранить свою личность — плохую, хорошую, дурную, умную, великодушную, подлую — какую угодно, но свою! — в неприкосновенности, избавить ее от посягательств чудовища по имени Социум — то есть государство и его административные органы. Неведомо, конечно, ловит ли Социум кайф от беспрестанного издевательства над личностями, однако, если нет, он, конечно, полный идиот, потому что именно в этом и заключается для понимающего существа смысл и восторг жизни.

Впрочем, к этой теме Люсьена готова была возвращаться до бесконечности не только теоретически, но и практически. Что и проделала незамедлительно.

Она сняла темные очки, которые, несмотря на то что на дворе стоял октябрь, при хабаровском ослепительном солнце были весьма уместны.

Таксист, который багажник открыть-то открыл, но отнюдь не собирался укладывать туда громоздкий чемодан пассажирки, вдруг схватился за этот чемодан, как за подарок Деда Мороза, бережно уложил его в багажник и повторил уже совсем с другой интонацией:

— Куда поедем, мадам?

— Которая из гостиниц была построена до шестидесятого года? — задала «мадам» вопрос, который мог бы показаться странным в любое другое время, но сейчас таксист был готов для нее на все, а потому с радостной готовностью выпалил:

— «Дальний Восток». Только там почти во всех номерах, извините, удобств нет, они на этаже.

— Разберемся, — слегка улыбнулась Люсьена, и таксист от этой скупой улыбки почувствовал себя вдруг таким счастливым, что ему даже неловко стало привычно соврать в ответ на вопрос о цене. Но все же соврал:

— Пять рублей.

Люсьена пожала плечами:

— Да мы вроде бы и не в Москве, и не в Ленинграде… Ничего себе, заломили! А по счетчику сколько выйдет?

— Три, — застенчиво признался таксист и удивился, с чего это его вдруг потянуло на правду.

— За три поеду, — кивнула Люсьена и устроилась на заднем сиденье.

Раньше она всегда садилась впереди, но месяц назад, повинуясь одному из тех предчувствий, которые ее иногда озаряли, села сзади — и благодаря этому единственная уцелела в ужасной аварии, которую, как уверяла Джина, подстроили ее конкуренты. Правда, уверенность эту несколько ослабляло то, что машину с самой Джиной злодеи пропустили спокойно, а ту, в которой находились ее ассистенты, превратили чуть ли не в лепешку. Шофер и двое ассистентов погибли, третью — Люсьену — извлекли с помощью резаков — со сломанной рукой и легким сотрясением мозга. Погиб и водитель врезавшегося в них «пазика».

Джина самодовольно трындела, что ее сберегло только ее мощное защитное поле и все ее оккультные силы. Милиция склонялась к мнению, что авария произошла случайно. А Люсьена соглашалась с Джиной: да, это было запланированное убийство, однако с самого начала планировалось уничтожить именно машину с ассистентами, которые и были «защитным полем» и «оккультными силами» знаменитой шарлатанки!

Самые сообразительные ассистенты Джины после этого случая и начали разбегаться, а Люсьена если и не поняла первый намек правильно, то поняла второй, когда ее попытались убить в больнице. К счастью, сотрясение мозга в самом деле оказалось легким и не помешало ей остановить убийцу. Однако третье покушение могло оказаться роковым, именно поэтому она и сбежала сначала из больницы, а потом и из Москвы.

Итак, Люсьена села на заднее сиденье и, поймав в зеркальце любопытный взгляд таксиста, мысленно приказала ему больше внимания уделять дороге. Теперь он ехал так, будто на крыше его «Волги» стояла хрустальная ваза, наполненная шампанским, и каждая выплеснутая капля каралась мощным штрафом.

Улицы были зелены, просторны, довольно многолюдны, хотя, конечно, до оживленной московской толчеи, где буквально на каждом шагу можно мимолетно глотнуть живительной энергии, им было далеко. Там тебя так и толкают энергией, бери не хочу, после долгой пешей прогулки пьянеешь от переизбытка сил, а здесь придется шататься по улицам туда-сюда, чтобы насытиться. Впрочем, можно подзарядиться в очередях. Здесь, судя по обрывкам разговоров в самолете, в кошмарном дефиците все, от сосисок до масла (пачку в одни руки), от шоколада до детского питания. Так что очередей, с их превосходной отрицательной энергетикой, окажется в избытке! Ладно, что называется, будет день — будет и пища, как материальная, так и энергетическая. Хотя психическая энергия тоже материальна, уж кому это знать, как не Люсьене!

А вот и гостиница «Дальний Восток» — длинное, на целый квартал здание. С одной стороны — ресторан с таким же названием, с другой — вход в гостиницу. Здание сооружено, пожалуй, в начале века, а потом перестроено в соответствии с позднейшими временами. Конечно, в просторных номерах высокие потолки, конечно, лепнина на стенах и потолках, конечно, бронзовые люстры… Гостиницы такого рода уже давно вышли из моды и не пользуются спросом у командированных, которым подавай современные варианты хрущевок типа гостиницы «Центральная», которую Люсьена разглядела из окошка такси. Однако она не сомневалась, что должна поселиться именно в старинной гостинице, которая помнила бы то время, когда был жив ее отец и когда он оказался в Хабаровске. Отсюда легче будет выйти на нужный ей след.

Водила вытащил ее чемодан из багажника и восторженно поблагодарил за чаевые, глядя в пустую ладонь. Потом он будет клясть себя самого, что положил червонец мимо кармана. Точно так же пришлось поступить с дежурной в гостинице, которая выписала квитанцию на имя Людмилы Павловны Абрамовой, с уважением глядя на пустую стойку, но видя там предварительную оплату за три дня проживания и пряча в карман пустую руку с «подарочком». Денег у Люсьены было мало, и хоть она могла доставать их буквально из воздуха, не всегда целесообразно тратить силы на действия такого рода. Другое дело — простое внушение. Эти двое заслужили свои потери: таксист — первоначальным хамством, дежурная — оттого, что сначала бросила через губу: «Мест нет», — хотя после того, как Люсьена сняла очки, немедленно нашелся уютный одноместный номер не столь уж далеко от коридорных удобств, которыми беглянка немедленно воспользовалась, чтобы привести себя в порядок после дороги.

Потом она открыла сумку и перелистала четыре своих паспорта. Один был подлинный, три — на другие имена. Из Москвы она летела как Лаврова Ольга Петровна. Конечно, чтобы сбить со следа гипотетическую погоню, в гостинице разумно было предъявить документ на другое имя. Она так и поступила. Но вот интересно, почему она подала дежурной паспорт не Марины Ильиничны Шестаковой, а Людмилы Павловны Абрамовой? А между тем это имя и фамилия очень похожи на те, которые она носила в действительности: Люсьена Павловна Абрамец. Отчество же вообще было подлинным. Это отчество она сохраняла во всех документах! Имя отца оберегало ее, помогало ей, а она верно служила этому имени.

Честно признаться, Люсьена предъявила именно этот паспорт из чистой бравады. Да, она любила играть с огнем и провоцировать опасность! Сейчас она уже не думала о прошлом — она думала только о будущем. Теперь она не сомневалась, что в этом городе найдет врагов своего отца, которых ей предстоит уничтожить, но для начала хотела поиграть с ними, дать им некую фору, шанс оглянуться на прошлое и попытаться понять, откуда нагрянула на них вдруг беда, которая и сведет их рано или поздно в могилу — всех. До седьмого колена!

Из-за разницы во времени хотелось спать — в Хабаровске день наступал на семь часов раньше, чем в Москве, здесь сейчас два пополудни, в Москве только семь утра, после бессонной ночи в самолете морила усталость, однако Люсьена приказала себе взбодриться. Ей многое еще нужно увидеть, многое решить, причем именно сегодня.

Она вышла из гостиницы и свернула сначала к площади, на которой возвышался чугунный памятник какому-то дюжему мужику в черной кожанке — видимо, комиссару, — а также бородатому партизану, ну и, конечно, красногвардейцу со знаменем в руках. Оказалось, площадь называется Комсомольская, а памятник установлен в честь героев Гражданской войны.

«И останутся, как сказка, как манящие огни, штурмовые ночи Спасска, Волочаевские дни», — прочла Люсьена надпись на гранитном постаменте и усмехнулась. Она знала кое-что об этих сказках — о том промывании мозга, которое было устроено большевиками населению бывшей Российской империи! С новыми властителями страны работали виднейшие медиумы и гипнотизеры того времени, такие как Барченко, Кажинский, Дуров, Бехтерев[1], и талант этих гениев в совокупности с беспрецедентной жестокостью, с которой победители уничтожали народ своей собственной страны, и закрепил успех Октябрьской революции. Вот обогатились эти деятели! Нам, как говорится, и не снилось! Правда, потом многие из них пострадали от властей, ну что ж, они знали, на что шли! Многое Люсьена узнала в смутных воспоминаниях отца, в которые ей иногда удавалось проникать. Там мелькали образы каких-то людей, ненавидевших отца и ненавидимых им, однако эти образы были туманны, безлики и безымянны, как если бы некто высший или запрещал отцу назвать их по имени, или сама Люсьена не обладала достаточной магической силой, чтобы распознать их имена.

Значит, надо будет узнать их каким-то иным способом. И она это сделает. Начнет прямо сейчас.

Люсьена огляделась. Три величавые арки в стиле сталинского ампира вели в зеленые парки, дорожки спускались к набережной, однако Люсьена только издалека покосилась на свинцовые волны Амура, бившиеся у подножия длинной лестницы, и пошла прочь, зябко кутаясь в пальто.

Октябрьский ветер был силен! Река, взвихренная им, напоминала живое и яростное существо, которому было известно многое, многое… Может быть, даже об отце, может быть, даже о ней самой… И неведомо, против кого это существо вдруг вздумает обратить свою ярость, а ведь с ним не совладать силой взгляда. От таких могущественных явлений природы лучше держаться подальше!

Люсьена пошла по улице Карла Маркса в обратном направлении, мимо гостиницы, и с каждым шагом у нее все отчетливей возникало ощущение, что она приближается к цели. Миновала перекресток за перекрестком и наконец около кинотеатра «Гигант» (афиша гласила, что в большом зале идет знаменитая «Москва слезам не верит») повернула налево, спустилась по улице Запарина к Амурскому бульвару (судя по табличкам) и прошла мимо двухэтажной бани, настолько отчетливо ощутив присутствие отца, что мороз прошел по коже.

…От этой бани, над огромной трубой которой стоял столб дыма, необычайно плотного на вид, буквально осязаемого, по этой улице Запарина шел Павел Мец, но тогда стоял по-зимнему холодный март, и отец шел в гору по тропке, извивавшейся между сугробами, за которыми там и сям громоздились кучки золы. Он шел по нечетной стороне улицы. По бокам ее выстроились в ряд небольшие домики, окруженные палисадниками, заваленными снегом. Зима 1960 года затянулась! На сугробах лишь кое-где появились слюдяные корочки весеннего таяния. Наверное, благодаря этим сугробам домики казались необычайно уютными — залитые ярким предвесенним солнцем, под сияющим голубым небом, в обрамлении черных яблоневых стволов. Слегка шуршали плети сухого хмеля, обвивавшие заборы, и чуть громче — рыжие листья дуба, которые оставались на ветках до самой весны.

Павел Мец шел, всматриваясь в номера домов на противоположной стороне…

Люсьена очнулась от чужих воспоминаний. Слева она и сейчас видела старые деревянные домики, одно- и двухэтажные, но справа возвышались панельные уродцы, которых, конечно, не было в то время, когда здесь проходил отец. Однако он поднимался по нечетной стороне, глядя на четную, он искал дом номер 112… Его нет, но вот школа, рядом с которой он стоял: двухэтажная, типовой постройки, помпезная, с белыми колоннами. В воспоминаниях отца мелькнуло огромное дерево с черной чешуйчатой корой. Почему-то отец называл его черной березой, но разве бывают березы черными?..

Но это неважно. Важно другое. Почему она пришла сюда, вернее, почему именно сюда привела ее воля отца? И почему воспоминания отца о каком-то зимнем дне вдруг вспыхнули именно на этом месте? Что значило это место для отца?

А что, если… А что, если именно здесь он был убит?!

Люсьена насторожилась. Теперь надо быть внимательней. Надо попытаться разглядеть в дуновении ветра, в шелесте листьев, в уличном шуме, в выражениях лиц людей нечто такое, что поможет ей восстановить если не картину прошлого, то хотя бы понять, где и как искать пути к восстановлению этой картины.

Люсьена огляделась.

Того огромного дерева, которое отец почему-то называл черной березой, уже не было: его, очевидно, срубили или оно рухнуло само. Где-то здесь закатаны под асфальт его корни. Если разломать асфальт на этом месте, можно обнаружить эти корни. Вот так же и ей предстоит взломать наслоения времени, чтобы проникнуть туда, куда она хочет попасть: в день смерти отца!

И в следующий миг она уже знала, что не ошиблась в выборе пути. Ей повезло, ей несказанно повезло!

На крыльцо школы вышла очень полная светловолосая женщина в дорогом, отороченном норкой пальто, с мохеровым шарфиком на голове. Спустилась по ступенькам и повернула вниз по улице, на ходу сворачивая и укладывая в сумку белый халат.

Понятно — школьная медсестра. На докторшу не тянет, слабовата, да и в школьных медпунктах нет врачей, только сестры. Но эта женщина была каким-то образом связана с воспоминаниями Павла Меца! Правда, когда Мец увидел ее впервые, она еще не была медсестрой и выглядела иначе: лет восемнадцати-двадцати, тоненькая, с длинной светлой косой, явно русская, но одетая в темные брючки и рубаху, будто китаянка.

«Госпожа ждет вас», — сказала девушка, опасливо поглядывая на отца. Она испугалась его, потому что чувствовала необычное волнение хозяйки, к которой пришел этот странный человек с разными глазами.

Да, Павел Мец перенес какое-то заболевание, и один его глаз приобрел вместо ярко-синего пугающий болотный оттенок. Люсьена явственно видела, как внимательно он смотрит на девушку, сразу поняв: она не обладает никакими особыми способностями. Отец называл это «курас», пустая.

Люсьена почувствовала, что девушка понравилась отцу, он даже пожалел, что ее придется убивать. И убил бы, он намеревался сделать это, однако она осталась жива.

Почему?

Пока неизвестно. Но как же изменилась та девушка! От прежней юной красавицы ничего не осталось, хотя глаза прежние — ласковые голубые глаза.

В ее присутствии окружающее словно бы расцветилось яркими красками, воспоминания отца тоже стали ярче, живее, и Люсьена поняла, что место вокруг школы номер 57 с давних пор многое значит для этой женщины. Как ее зовут? Татьяна? Анна? Нет, Антонина, пожалуй, именно так! Люсьена была уверена, что не ошибается, ей не впервой было угадывать имена.

Она почувствовала, что Антонина может быть ей полезна — и своим прошлым, и своим настоящим. Только надо сразу прибрать ее к рукам. И это сделать будет легко. Сразу видно: она из тех, о которых все кому не лень вытирают ноги, а она только радуется, особенно если это дорогие и любимые ноги.

— Тоня, зачем вы едите столько жареной картошки, да еще на ночь? — небрежно бросила Люсьена, преграждая ей дорогу. — И булочки в школьном буфете вам кушать ни в коем случае не стоит!

Ей столько раз приходилось работать с обжорами и кодировать их — актрис, манекенщиц, начальственных жен, которые хотели оставаться тонкими и звонкими, но постоянно проигрывали в борьбе с собственным аппетитом, — что она видела насквозь сущность обжоры: видела то блюдо, против которого та не может устоять.

Медсестра изумилась ее догадливости только в первое мгновение, но даже в этом изумлении не было никакой попытки к сопротивлению, а далее последовало почти полное подчинение. Люсьена сразу поняла, что Антонина привыкла подчиняться с детства. Ну да, та «госпожа», к которой приходил отец, полностью подавила ее волю, да и сейчас она живет в семье, которая продолжает это делать постоянно, пусть даже неосознанно: просто потому, что все ее домашние более сильны энергетически, чем Антонина. От этих незнакомых людей исходило что-то тревожное, но пока Люсьена не могла понять, что именно.

— Ведь как раз поэтому вы располнели до того, что на вас невозможно смотреть без жалости и презрения, — продолжала бить по больному, мгновенно угаданному месту Люсьена. — Думаете, ваши домашние не знают, что вы тайком жарите картошку среди ночи? Да они втихомолку смеются над вами! И злятся, потому что вонь растительного масла — а ведь вы жарите картошку только на растительном! — мешает им спать!

— Смеются? Злятся? — пробормотала Антонина, и голубые глаза ее заволокло слезами, а в сознании, в которое Люсьена уже начала внедряться, возникли образы двух очень красивых людей: мужчины лет сорока пяти и двадцатилетней девушки. Это были муж и дочь Антонины, и даже от тех зыбких теней, которые Люсьена смогла увидеть благодаря Антонине, тревога ее усилилась.

Что ж там с ними не так, с мужем и дочерью Антонины? Может быть, они тоже знали, видели отца Люсьены?

Выяснить все можно только с помощью этой толстой распустехи.

— Ваших близких можно понять, — безжалостно кивнула Люсьена. — И я удивлена, что вы позволяете презирать себя, вместо того чтобы раз и навсегда избавиться от пагубной привычки и совершенно изменить свою жизнь.

— А как? — всхлипнула Антонина, нервно разматывая шарфик, стаскивая его с головы и расстегивая пальто: от волнения ее бросило в жар. На полной розовой шее белело жемчужное ожерелье — из речного жемчуга, наметанным глазом определила Люсьена, но отличного качества! — Как мне избавиться от этой привычки? Я пыталась… но не получается. Правда не получается!

— Хотите, я помогу? — спросила Люсьена. — Только вам придется довериться мне.

Это был опасный момент. Любой здравомыслящий человек насторожился бы, хотя бы попытался воспротивиться, задав вопросы, которые так и просились на язык: а как вы это сделаете, а сколько это будет стоить, а вы что, доктор, что ли… да мало ли о чем можно спросить у незнакомой женщины, которая вдруг, ни с того ни с сего, бросается помогать тебе в решении самой важной твоей жизненной проблемы! — однако Антонина оказалась идеальным объектом для внушения. Если бы ее муж и дочь в самом деле хотели прекратить ее ночное обжорство, им достаточно было бы построже поговорить с Антониной. Но они этого не сделали. Может быть, им ее жаль? Может быть, они любят ее такой, какая она есть, и поэтому снисходительно относятся ко всем ее слабостям? Или просто равнодушны к ней, а она это понимает — вот и заедает ночной картошкой их равнодушие?

Сейчас это неважно. Сейчас важно завладеть душой этой клуши. Душой и памятью! Проникнуть в самые тайные ее глубины, где хранятся воспоминания о человеке по имени Павел Мец, хоть она даже не подозревает об этом!

— Конечно, конечно, хочу, я буду вам очень благодарна, — суетливо забормотала Антонина. — Что я должна сделать?

Нет, это просто чудо: не что ВЫ будете со мной делать, а что Я должна сделать!

— Откройте рот, — скомандовала Люсьена, и Антонина покорно выполнила приказ.

Вообще-то можно было обойтись и без этого: хватило бы пристального взгляда и мысленного повеления полностью, рабски довериться… Однако у каждого человека есть свои слабости. Были они и у Люсьены. Подчинение себе чьей-то личности и так означает унижение этого человека, но ей мало было примитивного взлома энергетики — хотелось добавить остроты восприятия. А эту остроту может дать только резкое, внезапное, грубое, а то и просто пакостное оскорбление, которое покажется унизительным даже самому затурканному субъекту вроде этой толстухи.

Люсьена наклонилась к лицу Антонины, вгляделась в ее голубые, испуганно распахнутые глаза, — и плюнула в широко раскрытый рот.

Антонина содрогнулась, глаза буквально вытаращились, и вместе со взрывом испуганного возмущения из ее памяти словно бы хлынуло мощным потоком все, что хотела увидеть и услышать Люсьена: все те воспоминания, которые были самым роковым образом связаны для Антонины с этим местом и с людьми, которые когда-то жили здесь.

Хабаровск, 1985 год

Казалось, у входа столпились все сотрудники, которые не находились на вызовах: и оперативники, и дежурная часть… Выскочили кто в чем был, некоторые даже не набросили полушубки или пальто.

Лиза тронула за плечо высокого, нескладного, длиннорукого Леонтия Комарова — оперативника, с которым вместе училась на заочном отделении юридического института и дружила еще со времен Школы милиции:

— Что случилось, Лёнь?

— Да фантастика какая-то, сама посмотри! — растерянно буркнул он и раздвинул своими ручищами стоявших впереди милиционеров.

Теперь Лиза поняла, что все разглядывают полоску земли под окнами следственного отдела. Вообще-то здесь была клумба, на которой Лиза каждую весну сажала цветы — и для собственного удовольствия, конечно, но еще и затем, чтобы водители не ставили машины прямо под окно следственного отдела. Ведь ни летом, ни зимой не продохнуть от бензиновой гари! Лиза сажала здесь свои любимые космеи, настурции, кранные циннии, которых в Хабаровске называют «майорами» именно за этот цвет, совпадающий по цвету с полоской на майорских погонах, и мелкие астры-октябринки, так что клумба «сторожила» ее окно почти до поздней осени. Впрочем, за те годы, которые Лиза проработала в Кировском отделении, к этой клумбе все привыкли так, что даже зимой на нее не заезжали автомобили: ни казенные, ни личные. Поэтому еще этим утром на клумбе сиял недавно выпавший нетронутый снег, Лиза это отлично помнила. Однако сейчас на нем ясно отпечатались следы… но не человеческие, а звериные.

Это были отпечатки тигриных лап!

Да-да, именно тигриных: прошлой зимой Лиза встречала Новый год с друзьями на таежной турбазе, и однажды ночью из тайги вышел и подкрался к домикам тигр, решивший поохотиться на собак сторожа. Одну он утащил-таки, но потом его отогнали выстрелами и сторож, и приехавшие на помощь из соседнего поселка охотники. Самого тигра Лиза, к сожалению, а может быть, и к счастью, не видела, зато насмотрелась на многочисленные четырехпалые круглые следы. Их уж точно не забудешь…

«Что за чушь? — тупо подумала она. — Там тигр, здесь тигр… Хотя нет, тогда мне просто показалось. Может быть, и здесь кажется?!»

Но следы выглядели вполне реальными. Впрочем, не только факт их появления ошарашивал! Создавалось впечатление, что тигр спокойно прошел по вычищенной и выметенной асфальтированной дорожке, ведущей к крыльцу, потом прыгнул на середину клумбы, постоял там, опять прыгнул на дорожку — и бесследно исчез. Ну, на промороженном асфальте его следы и впрямь были бы незаметны, но все-таки — откуда в центре Хабаровска взялся тигр?! Как он мог пройти по улицам, не подняв страшного переполоха?!

Внезапно резкий запах заставил ее сморщиться. Гадость! Тухлое мясо и гниющая кровь.

Точно так же, как недавно, как там, на улице!

Лиза уткнула нос в варежку, подавляя рвотные спазмы. Наконец попыталась вдохнуть.

Какое счастье! Пахло табаком, морозом, бензином…

Но откуда это гнилью наносит? Или мерещится?

Похоже, никто, кроме нее, этого запаха не почувствовал. Все по-прежнему озадаченно разглядывают следы тигра.

— Такое впечатление, что зверюгу к нам на парашюте спустили, — пробормотал Комаров. — Я ж говорю, фантастика!

— Ага, спустили и снова подняли, — буркнул стоявший рядом дежурный Виктор Мищенко. — Тогда уж без подъемного крана не обошлось. Но кран сюда не подъезжал, я тебе точно говорю!

— А тигр подходил? — спросил Комаров.

— И тигра не было, — мотнул головой Мищенко.

— Не было или ты не видел?

— Не видел… — понуро согласился Виктор. — Зато следы вижу.

Следы… Какие следы?!

Лиза так и ахнула: следов уже не было. Никаких! На чистом снегу валялась скомканная малиновая бумажка — наверное, конфетный фантик, занесенный ветром.

Что за чертовщина? Снова померещилось?

А другим? Им тоже померещилось?!

— А помните, как в кино «Полосатый рейс» девушка нарочно оставляла тигриные следы на палубе? — пробормотал оперативник Савельев. — Она на руки такие штуковины надевала…

Лиза огляделась. Милиционеры продолжали потрясенно смотреть на клумбу. На чистый снег.

Все по-прежнему видели тигриные следы, так, что ли?! Но почему она их не видит?

Лиза еще раз зажмурилась, зажмурилась до боли, открыла глаза.

Чистый снег. Никаких следов.

То есть всем, кроме нее, мерещится?!

— Да ну, ребята, холодно, чего мы тут стоим? — раздался ленивый голос Комарова. — Убежали собаки давно. Лиза, идем, там у нас такое странное заявление…

Стоявшие вокруг люди неспешно возвращались в отделение, кое-кто оставался на крыльце покурить.

— Сережа, какие собаки?! — изумилась Лиза.

— А, да тут разодрались пять псов, такую свалку устроили, ужас, — засмеялся Комаров. — Причем так смешно: две пары грызутся, а один мечется туда-сюда, лает, будто подбадривает. Умора! Мы хохотали как ненормальные.

— Вы что, все повыскочили раздетые на улицу, чтобы на собак посмотреть? — спросила Лиза.

— Ну да, а что? — усмехнулся Комаров. — А ты на них разве не смотрела?

— Нет, я смотрела на тигриные следы на клумбе, — внимательно глядя на него, сказала Лиза.

Комаров обернулся к клумбе, пожал плечами:

— Ага, ага, сочинительница! Тигриные следы! Пошли, говорю, случай интересный тебя ждет! Вот где фантастика!

— То есть ты следов не видел? — уточнила Лиза.

— Лиза, у тебя температура, что ли? — уже с беспокойством спросил Сергей.

— Нет у меня температуры, — вздохнула она. — Не обращай внимания. Иди в кабинет, я сейчас. Покурю и приду.

— Опять начала? — рассердился Комаров. — Мы же завязали всем отделом, ребята держатся, я держусь, а ты что же уговор нарушаешь?

— Сереж, не ворчи, ладно? — сказала Лиза, изо всех сил сдерживаясь, чтобы говорить спокойно. Она не собиралась нарушать уговор, просто нужно было во что бы то ни стало остаться одной. — Я только одну сигаретку. Одну-разъединую. Иди, простудишься — опять на больничном засядешь, а мне сейчас без толкового оперативника никак нельзя.

— Лиса Лизавета, — буркнул Комаров, зябко передергиваясь, и ушел в здание.

Лиза глубоко вздохнула.

Что происходит? Она спятила — или спятили все ее коллеги?

Какие собаки? Какие тигриные следы?! Она видела следы? А остальные?

Виски заломило.

Померещилось ей? А другим? Вполне трезвомыслящим, хладнокровным, всякое видевшим-перевидевшим в жизни ментам? Они говорили о тигре, которого будто бы спустили на вертолете, — значит, ВИДЕЛИ следы.

Следы были. Следов нет. Сергей врет? А остальные? А ее собственные глаза?

Что, всем одновременно померещилось и перестало мерещиться? По сигналу, что ли? Но по чьему?!

И почему вдруг пошла-повалила именно тигровая масть?!

Лиза поднялась на крыльцо, вошла в отделение, наклонилась к окошку оперативного дежурного:

— Вить, слушай, что там за история с собаками?

— С какими собаками? — рассеянно отозвался Виктор Мищенко, что-то разыскивая среди груды папок и амбарных книг, в две стопы нагроможденных на его столе.

Лиза, придя работать в Кировское УВД, поначалу удивлялась, как всё это тут помещается: книга приема и сдачи дежурства, тетрадь для записей оперативного дежурного, книга жалоб и предложений, книга учета повреждений, проверки исправности аппаратуры связи, сигнализации, оперативной и криминалистической техники, книга учета лиц, доставленных в райотдел, журнал учета материалов об административных правонарушениях, книга постовых ведомостей; журнал учета осужденных, прибывших на территорию райотдела в отпуск, командировку и по другим причинам, книги учета входящих и исходящих телеграмм, телефонограмм и писем, журнал учета найденных, изъятых, сданных предметов и вещей (транспортных средств, домашних животных), принадлежность которых не установлена, книга выдачи и приема вооружения и специальных средств и так далее, и тому подобное. Потом привыкла.

— Слушай, Лиза, сейчас Афанасьич сообщил по рации — завел он таки машину, скоро приедет. У тебя завтра и послезавтра отгулы, ты в курсе? На понедельник транспорт нужен? Пиши заявку.

— Я завтра в отгул не пойду, хочу все-таки добраться до Вороньего гнезда, транспорт нужен на завтра, заявку напишу, — на одном дыхании выпалила Лиза и уже спокойней проговорила: — Собаки разодрались. Около отделения. Ты видел?

— Какие собаки? — поднял на нее глаза Виктор. — Когда мне на собак смотреть бегать? Сама знаешь, дежурная часть — передний фронт! Я тут как пришитый с самого утра сижу, только в сортир, да и то одной ногой, — и обратно!

— Неужели одной ногой? — пробормотала Лиза задумчиво.

— Змея, — ухмыльнулся Виктор. — Нет, пиявка. Вечно к словам присасываешься!

— Какие-то у вас зоологические ассоциации, коллеги, — вздохнула Лиза. — Для Комарова я лиса, для тебя змея, да еще и пиявка… Странно, что ехидной никто еще не назвал.

— Ха! — выразительно произнес Виктор.

— Понятно, — сокрушенно кивнула Лиза. — Эпитет в любую секунду готов сорваться с языка. Или даже срывается за моей спиной. Кажется, женщину во мне вы только Восьмого марта видите, а в прочие дни Брема всем отделением читаете и кликухи для меня выбираете…

— Ну, Лиза, это ты зря, — вкрадчиво пробормотал Виктор. — Женщину мы в тебе видим в любой момент общения! И еще какую! Навскидку можешь назвать хоть одного из наших райотделовских мужиков — холостых! — который бы тебя замуж не звал?

Лиза покачала головой.

Вид у Мищенко стал совершенно инквизиторский:

— А женатых назовешь — кто бы тебе не делал нескромного предложения?

— Витька, ты в какие-то совершенно неприличные дебри лезешь! — не выдержала и расхохоталась Лиза. — Ничего себе, вопросик! Не буду отвечать. Ты что, хочешь, чтобы меня уволили?

— Не хочу! — испуганно замотал головой Мищенко. — Я просто хотел тебе доказать, что ты для нас единственная, неповторимая, обожаемая! Уволили! Скажет же!

— А кстати, об увольнениях, — вспомнила Лиза. — Ты не знаешь, кто здесь работал в шестидесятом году?

— Опомнись, Лизавета! — сурово посоветовал Виктор. — Я ж родился в пятьдесят девятом году, а не служить в Кировский райотдел пришел.

— Да, это я глупость спросила, — кивнула Лиза. — А не в курсе, кто из наших ветеранов может помнить это время?

— Тебе зачем?

— Так просто, — пожала плечами Лиза. — Помнишь, я тебя с Вадимом Петровичем Скобликовым знакомила? Ну, с моим дядей Вадимом? Года за два до его смерти…

— Само собой, помню, — сказав Виктор осторожно.

— Так вот, он в нашем райотделе когда-то служил, — пояснила Лиза. — Давно, они с тетей Женей тогда еще даже женаты не были, да и мои родители — тоже. Но у нас никогда никто не говорил, почему он со службы ушел. Я всегда считала, что по болезни, у него же сахарный диабет был… от которого он и умер, — настойчиво уточнила она, и Виктор смущенно кашлянул, снова вспомнив, как и от чего умер Скобликов. Об этом знали все, но не обсуждали, тем более при Лизе.

— А сейчас я вдруг подумала: а если была какая-то другая причина его ухода? — продолжала она. — И если так, мне хочется ее знать.

— Так спроси свою… — Иван чуть не ляпнул «свою тетю Женю», потом вспомнил, что она недавно погибла и для Лизы это было страшной трагедией, и не без усилия вывернулся: — Спроси своего отца, он наверняка знает!

— Думаю, отец мне не скажет, — задумчиво проговорила Лиза. — Такое впечатление, что это запретная тема.

— А что это тебя вдруг так разобрало? — откровенно удивился Виктор. — Жила, понимаешь, себе спокойно, и вот понадобилось лезть в тайны, так сказать, минувшего. По какой причине?

Лиза пожала плечами. А что она могла сказать? Что по пути в отделение встретила сумасшедшего, который сообщил, что некто с непонятным именем или фамилией Байгоан с того света тянется с отмщением и уже получил три жертвы, но алчет еще? Интересно, Витя просто посоветует ей пойти отдохнуть или сразу начнет звонить к «дуракам», как выразился бы доктор Сергеев?

Но ведь и в самом деле трое в ее семье погибли! Сначала дядя Вадя. Вскоре после этого умерла мама, сделав страшное, чудовищное признание, из-за которого все усомнились в ее здравом рассудке! А потом погибла Женя…

Поневоле задумаешься: откуда зеленоволосому психу Тополеву об этом знать? И с чего его вдруг одолела такая забота о Лизе, что он решил непременно предупредить ее об опасности?

— Ладно, всё это на самом деле не важно, — пробормотала Лиза, проходя мимо Мищенко, как вдруг раздался пронзительный крик, исполненный такой боли, такого страха, что Лизу дрожь пробрала, а рука невольно дернулась к сумочке, где лежал пистолет.

— Что это? Где? — воскликнула она испуганно.

— В КПЗ, — бросил Мищенко, выскакивая из дежурки уже с расстегнутой кобурой и бросаясь к лестнице, ведущей в подвал, где помещалась камера предварительного заключения.

— Кто там? — спросила вслед Лиза.

— Да этот, который палец хотел мужику разноглазому отрезать, — на ходу ответил Мищенко, спускаясь в подвал.

— Что делается на свете! — пробормотала Лиза, сворачивая в свой кабинет.

В дверях она столкнулась с Комаровым, рассказала, что случилось.

Комаров невольно прыснул:

— Смех и горе. Сюжет просто фантастический. У нашего задержанного около года тому назад умерла жена. Внезапно, на улице. По его словам, дело было так: шли они, вдруг обогнал их какой-то мужик с разными глазами, одним синим, другим белесым, обернулся, ткнул в эту женщину, ну, жену задержанного, пальцем. Она закричала, упала и умерла.

— Что, серьезно? — изумилась Лиза.

И вдруг почувствовала, как у нее свело губы судорогой. Закружилась голова, загудело в ушах. Она едва понимала, что говорит. А потом словно оглохла, утратив все чувства, кроме способности размышлять. Все казалось каким-то нереальным… Только что она болтала с Виктором, теперь разговаривает с Комаровым, но перед глазами так и стоят глубоко вдавившиеся в снег тигриные следы, так и слышатся изумленные голоса людей, которые на эти следы смотрят вместе с ней. Через мгновение следы исчезли, все о них забыли — кроме самой Лизы.

И что за собаки?!

Здесь, около отделения, — собаки, там, на улице Калинина, — их лай. Здесь — следы тигра, там — его рычание. Еще немного, и Лиза поверит, что здешние собаки прогнали тамошнего тигра.

И запах крови, этот ужасный, гнилостный запах…

А козьи следы, которые она видела позавчера около десятой больницы?!

Хотя нет. Это были настоящие следы. Ни к какой мистике они отношения не имеют.

А остальные?

Какой психический микроб всех вдруг заразил?!.

Головокружение миновало так же внезапно, как навалилось, гул в ушах исчез, и Лиза снова обрела способность слышать Комарова. Судя по его рассказу, восприятие действительности исчезало всего лишь на какую-то секунду, а ей показалось надолго:

— Наш задержанный — в смысле, тогда еще не задержанный — бросился то жену поднимать, то милицию вызывать, чтоб этого разноглазого задержали, но, пока метался туда-сюда, тот исчез. Прошло уже много времени после смерти, но муж по ней очень горевал, покоя не находил. Часто бродил по улицам, чтобы одному дома не сидеть, как вдруг сегодня встретил того самого человека с разными глазами! Набросился на него, выхватил из кармана перочинный ножик и попытался отрезать ему указательный палец. Тот самый палец, которым разноглазый якобы ткнул его жену, что якобы и стало причиной ее смерти.

— И что потом? — спросила Лиза.

— Разноглазый якобы снова исчез, как будто в воздухе растворился, но задержанный почему-то решил, что ему помогли сбежать окружающие. Он принялся на людей наскакивать, драка началась, это увидела из окна продавщица магазина «Хабаровск-книга», около которого всё происходило, и вызвала наряд. Наши примчались, повязали буяна, однако рядом случайно оказалась женщина, врач-психиатр, которая объяснила, что человек не в себе: сдвинулся по причине своего личного горя. Там же психушка неподалеку, вот эта докторша шла себе на работу да и оказалась свидетельницей случившегося. По всему выходит, она права, потому что, когда мы его сюда привезли, он вообще ничего не соображал и только буйствовал. Уже кричал, будто его жену какая-то женщина погубила, а не мужчина, а потом она превратилась в мужчину… В общем, — Комаров махнул рукой, — безнадега полная.

— Ну а почему его в психушку не отправили, если такая клиническая картина? — спросила Лиза. — Почему сюда привезли?

— Дежурная бригада сразу не сориентировалась, да к тому же он так махал руками и ногами, раздавая зуботычины всем подряд, что его поскорей повязали и водворили в КПЗ. Психиатрическую «Скорую» мы, конечно, вызвали, но она на каком-то вызове. Эта докторша ждала-ждала «Скорую» да ушла наконец: на дежурство опаздывала.

— То есть она тоже сюда приехала, что ли? — прищурилась Лиза. — А как ее фамилия?

— Абрамова. Да ты ее вроде бы знаешь. Старовата дамочка, сорок три года ей по паспорту, но выглядит — просто фантастика! Это ведь она девочек в Вороньем гнезде нашла?

Лиза мрачно кивнула:

— Имела большое удовольствие познакомиться.

Комаров решил, что мрачность ее вызвана тем, что девочек нашел какой-то случайный человек, а не старший лейтенант милиции Елизавета Морозова, которая тоже, как и он сам, вела это дело и догадалась, где их надо искать, и даже уже ехала туда, но лавры достались случайному человеку, этой самой Абрамовой, — и быстренько перевел разговор на другое.

— Эта докторша нам весь, не побоюсь этого слова, анамнез изложила, — сообщил Комаров и покосился на Лизу: произвел ли впечатление мудрым словцом.

— Не стой с ученым видом знатока, Комар, — усмехнулась Лиза. — Анамнез в переводе с латинского значит «воспоминание». Это те сведения о развитии заболевания, которые врач получает от самого больного. В крайнем случае — от его родственников, которые в курсе дела. А Абрамова, наверное, просто описала тебе симптоматику навязчивой идеи, которая и владела этим бедолагой.

«В сообщении из психушки как раз и говорится, что у него навязчивая идея, будто он тополь, выросший на какой-то там могиле», — внезапно зазвучал в памяти голос доктора Сергеева.

«Всё до кучи! — внезапно обозлилась Лиза. — Тигры, собаки, могилы, пальцы, навязчивые идеи… и доктор Абрамова, как нарочно! То я никак не могла ее застать в психиатрической больнице, то она вдруг буквально рвется помогать мне в работе! Спасибо, конечно, ей… но вот интересно, почему она меня так раздражает? Из-за попытки применить ко мне простейшие методики тогда, около больницы? Ну это у нее, наверное, чисто профессиональное. Говорят, некоторые психиатры не могут избавиться от пагубной привычки управлять, контролировать, манипулировать. Они просто не могут жить по-другому! Девчонок-то и правда Абрамова нашла. Леонтий, конечно, уверен, что я злюсь на нее из чистой зависти. А на самом деле… А на самом деле — что?! Не пойму пока, но очень жаль, что не удалось все-таки доехать до Вороньего гнезда сегодня и своими глазами посмотреть на дверь, которой там вроде бы и не было, но она же была, была!»

— В «Скорую»! — раздался вдруг крик снизу, и по лестнице, ведущей из подвала, опрометью взлетел Виктор Мищенко. — В «Скорую» звони! — повторил он своему помощнику, испуганно оглядываясь.

— Что случилось, Витя? — в один голос спросили Лиза и Леонтий Комаров.

— Да умер задержанный-то, вы понимаете? — пробормотал Виктор. — Умер, честное слово! Вернее, убит! Похоже, его ножом в горло ткнули. Кровищи там… Дырка в груди. А ножа нету…

Лиза тихо ахнула и бросилась в подвал. Сзади топал по ступенькам Комаров, а наверху Виктор продолжал кричать:

— «Скорую»! Срочно «Скорую»!

Охранник стоял около решетки КПЗ, держась за нее обеими руками, словно боялся упасть. Впрочем, ноги у него в самом деле подкашивались.

— Да как же это могло?.. — воскликнул было Комаров, с изумлением глядя туда же, куда смотрела Лиза: на мертвого человека, лежащего на полу камеры предварительного заключения, закинув руки, скованные наручниками, и запрокинув голову. Лицо его было сведено гримасой боли и ненависти, и все же оно показалось знакомым Лизе.

Ну конечно, она его знает. Это же Илья Львович Эпштейн! Знакомый Вадима Петровича, и тети Жени, и отца. Да, в самом деле, у него с год тому назад умерла жена, заведовавшая отделом учебных пособий в мединституте. Отец ее хорошо знал, был на ее похоронах. А теперь и сам Эпштейн умер. Нет, он был убит…

Убит?!

— Что за фантастика? — растерянно спросил Комаров. — Где кровища? Рана где? Слышь, Лиза?

Она молча пожала плечами — и вдруг брезгливо содрогнулась, зажала нос.

Ни капли крови не было ни на одежде Эпштейна, ни на полу. Однако отчетливый и мерзкий запах гниющей крови витал в помещении… так же, как недавно витал он на улице Калинина, где раздалось рычание тигра, и возле засыпанной снегом клумбы, где отпечатались его следы.

Хабаровск, 1983 год

Воспоминания Антонины мелькали перед Люсьеной, как стеклышки в калейдоскопе. Это сравнение только кажется банальным — на самом деле оно оригинально тем, что сущность явления выражает очень точно. Таким же банальным, но безупречно истинным является сравнение мелькания картин памяти с кинопленкой, которая запущена слишком быстро, но иногда проектор переходит на нормальную скорость или кадр вовсе замирает, давая возможность все разглядеть в подробностях.

Вот и сейчас перед Люсьеной пронеслось в многоцветном мельтешении, а потом замерло, возвращаясь и проявляясь более четко, круглое белое лицо с узкими, длинными, совершенно матовыми, без блеска, черными глазами под густо накрашенными ресницами. Лицо принадлежало женщине с гладко причесанными смоляными волосами, одетой в алое, с высоким воротом, платье, разрисованное драконами и хризантемами. Когда она говорила, губы ее крошечного алого ротика почти не шевелились, оттого голос напоминал птичье чириканье.

— А ведь ты знаешь, что это грех, — изрекла женщина, качая головой, словно фарфоровый болванчик. — Зюйнье!

Люсьена благодаря Антонине поняла, что это слово как раз и значит «грех» по-китайски, и удивилась было такому странному воспоминанию, но сразу сообразила, что это некая точка отсчета, от которой и началась сцепка памяти Антонины с памятью этого места на улице Запарина, около школы номер 57.

Итак, зюйнье… Неведомый грех готовилась совершить какая-то русская женщина: немолодая брюнетка, с озлобленным, усталым, но все еще очень красивым лицом. Ее звали Тамара Морозова, и Люсьена откуда-то знала, что она принадлежит к числу врагов Павла Меца! Впрочем, впоследствии отец уже сам свел с ней свои счеты, поэтому Люсьена не стала вглядываться в ее духовную сущность, а продолжила погружаться в память Антонины.

И вот появилась сама Антонина — еще совсем девочка, даже моложе, чем в первом отцовском воспоминании, одетая так же, как та китаянка, которой она прислуживала и которая ее называла Тонь Лао. Значит, Тоня.

Китаянка была гадалкой по имени Нюзюанминьг, но зачем пришла к ней Тамара Морозова и в чем состоял ее грех, Люсьена понять не смогла: просьба этой женщины внушила Антонине такое отвращение, что оно было живо и сейчас, и вспоминать о нем она ни за что не хотела — прятала эти воспоминания даже от себя.

Тем временем Тамара Морозова показала гадалке фотографии каких-то юноши и девушки, до такой степени похожих друг на друга, что сразу стало ясно: это брат и сестра. Они были удивительно красивы: с правильными чертами лица, яркие, светлоглазые. У юноши брови строго сходились к переносице, у девушки была крошечная родинка в уголке рта, и Люсьена с первого взгляда возненавидела этих двоих так, как еще не ненавидела никого на свете, потому что ненависть отца к ним была заразна, как чума, и так же губительна.

А он их ненавидел, это Люсьена ощущала всем существом своим. Их и их родителей!

Кем были они? За что, почему он их возненавидел? Пока она не могла понять — понимала только, что эта ненависть и погубила отца.

Слово «гроза» мелькнуло, словно молния сверкнула во тьме случайно затронутых воспоминаний отца, к которым не было доступа Люсьене. Это слово она встречала в смутных тенях его страданий часто, очень часто, но так и не поняла, почему он так боится грозы.

В этом слове было нечто роковое, отнимающее силы, так случалось всегда, и сейчас Люсьена тоже ощутила, что воспоминания Антонины блекнут, расплываются… нет, ее нельзя выпускать из-под контроля!

Волевое усилие — и «кадр» памяти снова ясен и четок.

Тонь Лао, юная Тоня, взглянула на портрет юноши восхищенными глазами… и теперь замелькали ее более поздние воспоминания о том, как этот юноша шел по каким-то хабаровским оврагам, утопавшим в зарослях полыни и паслена, шел по тропкам среди старых домиков и заборов, увитых плетьми дикого хмеля. Над заборами возвышались крупные, будто капустные кочаны, головы разноцветных георгинов, вздымались, словно стрелы, роскошные гладиолусы, качались под легким ветерком золотые шары, а Тоня украдкой бежала за юношей, прижимая к себе его фотографию — ту самую, которую Тамара Морозова оставила у китаянки, а Тоня этот снимок украла, потому что с первого взгляда влюбилась в юношу. Его звали Александр Морозов, хотя он не был сыном Тамары Морозовой, да и фамилия у него на самом деле была другая, только он об этом еще ничего не знал… да, Тоня в него влюбилась — и не разлюбила по сей день, уже двадцать лет будучи его женой, хотя его отношение к ней — никакая не любовь, а лишь признательность за ее преданность, за ее нежность, за то, что Антонина родила ему дочь, очень похожую на ту девушку с фотографии, на девушку с родинкой в уголке рта: сестру Саши, Женю.

Женя?.. Уж не о ней ли на улице Садово-Кудринской в 1957 году плакал стихами рыжий поэтишка Мишка Герасимов, сообщая всему миру о том, что он «до смерти влюблен в соседку Женьку», а она и такая, и сякая, и самая необыкновенная, вот только до Мишки Герасимова со всей его любовью ей нет никакого дела?.. Неужели та самая?!

Внезапно стеклышки калейдоскопа воспоминаний Антонины потемнели, и Люсьена поняла, что эта женщина безумно ревнует мужа и к его сестре, и к дочери своей собственной ревнует — за то, что девушка так удивительно похожа не на мать, не на отца даже, а именно на тетку — на эту самую Женю! Судя по тьме, заклубившейся в ее памяти, Антонина всегда тайно желала зла сестре мужа, даже смерти желала ей — и не могла простить себя за то, что однажды спасла ей жизнь, когда точно так же ненавидевшая Женю и точно так же ревновавшая ее к Саше Тамара Морозова попыталась ее убить.

Тоня, впрочем, спасла Женю не по своей воле. Ее послала госпожа, та самая китаянка!

Зачем, почему — это осталось для Люсьены скрыто, потому что сама Антонина об этом или не знала, или забыла, или нипочем не желала вспоминать.

Потом Люсьена увидела запущенные комнаты, по которым бродила до смерти измученная одиночеством Тамара Морозова, покинутая и Сашей, и Женей. Они уехали из Хабаровска, даже не оглянувшись на ту, которая заменила им мать, так и не простив ей… чего? Антонина не знала — не узнала и Люсьена, хотя поняла, что греха, которого так жаждала Тамара, Женя и Саша все-таки не совершили. И еще они что-то узнали о себе… они узнали, что они брат и сестра, это Тамара почему-то скрывала от них.

Но теперь она поплатилась за всё одиночеством. Она заперла боковушку, в которой когда-то жила Женя, почти не заходила в свою комнату, а все время проводила в Сашиной. Здесь, на его диване, она спала, за его столом иногда неохотно ела: что-то ей приносила Тоня, которая забегала к Тамаре, надеясь узнать новости о Саше, или Мишка Герасимов, который тоже забегал, надеясь узнать новости о Жене. Однако никаких новостей ни о ком не было…

Мишка иногда прибирался в доме Тамары Морозовой, дрова приносил, уголь… Здесь он порой садился писать стихи. Писал он все тем же «Паркером», и Люсьена, увидев эту ручку, удивилась, что Мишка ослушался и так и не передал ее отцу, а по-прежнему марает бумагу — да опять про одно и то же, опять про Женьку и любовь к ней!

Или все еще впереди? Или еще впереди его встреча с Павлом Мецем?..

А между тем Тамара Морозова ни Мишку, ни Тоню словно бы и не замечала: она молча и мучительно умирала от тоски по Саше. И когда в Хабаровск приехал Павел Мец и увидел ее, он с трудом узнал прежнюю красавицу Тамару в сгорбленной старухе в рваной шали, из-под которой торчали полуседые пряди, в бесформенной телогрейке и серых, грубо подшитых валенках.

Люсьена оживилась.

Наконец-то в воспоминаниях Антонины появился Павел Мец! Наконец-то его дочь узнает, что с ним произошло, почему и как он погиб!

А в Хабаровск он приехал, чтобы убивать. Первой жертвой стала китаянка, гадалка, хозяйка Тони. Отец прикончил ее, чтобы впитать в себя ее загадочную энергию, ее силу, ибо он, как уже было известно Люсьене, чувствовал приливы могущества, только когда напитывался кровью, истекающей из тел убитых им или погибших рядом с ним людей.

Но девушку отправить вслед за хозяйкой не удалось. В воспоминаниях Антонины эта сцена рисовалась тускло, еле различимо: Люсьене пришлось напрячься изо всех сил, чтобы ее разглядеть.

— …Дитя мое, — сказала госпожа, — ты собиралась сегодня навестить своих родных? Я хочу, чтобы ты пошла сейчас. Прямо сейчас.

— Но, госпожа, — удивилась Тонь Лао, — а как же гадание? Я должна вам помочь…

— Мне поможет наш гость, — чуть улыбнулась китаянка своим крошечным ротиком, и Люсьена догадалась так же, как догадался в свое время Павел Мец: китаянка предчувствовала, что ее ждет смерть, и решила спровадить свою помощницу, чтобы спасти ее от убийцы.

Но если она знала, что незнакомец пришел убить ее, почему не сопротивлялась?! Чувствовала его превосходство? Однако отец его не чувствовал, это Люсьена понимала…

— Но, госпожа… — заикнулась было девушка, однако гадалка повторила уже строже: — Иди. И возьми шкатулку, которая стоит в моей спальне. Только никому не показывай ее. Иначе тебя могут обвинить в том, чего ты не делала. Запомни мои слова! И уходи немедленно!

Лицо Тони словно бы затуманилось, взгляд сделался сонным. Она кивнула, выскользнула из комнаты и вернулась буквально через несколько секунд, уже в валеночках, шубке, шали и с чем-то квадратным, обернутым в кусок синего бархата, под мышкой.

— Прощай, Тонь Лао, — ласково проговорила китаянка, но девушка не ответила. Она словно и не слышала этих слов и наконец ушла.

Ну да, Антонина почти забыла этот эпизод своей жизни! Наутро узнала, что дом ее госпожи сгорел и сама она сгорела. А в шкатулке, переданной Тоне, оказались золотые монеты, которые девушка тайно продавала, помогая и своим родственникам, и своей новой семье — когда вышла за Сашу Морозова.

Жемчуг на ее шее — из той же шкатулки. Антонина носит это ожерелье много лет. И еще осталось что-то, еще какая-то вещь, которую она отдала своей дочери, но ни вещи этой, ни Тониной дочери Люсьена разглядеть не могла.

Да и черт с ней! Пока ни в коем случае нельзя прерывать связь со временем, в которое Люсьена попала благодаря этой толстухе, необходимо узнать все до конца!

И снова перед ней возник двухэтажный домик, за которым наблюдал Павел Мец: домик, где жила постаревшая, одинокая Тамара Морозова.

Нет! Она здесь уже не живет, она погибла. Ее убили. Кто?

Тоня, вся в слезах, прячется за забором, глядя на Женю и какого-то парня в форме лейтенанта милиции. Женя повзрослела, похудела, вид у нее измученный, и все силы словно бы выпиты из нее кем-то более могучим, чем она… Отцом, встрепенулась было Люсьена, но тотчас почувствовала: нет, Женя их недавно на что-то отдала, отдала добровольно, Люсьена не знает на что, но чувствует, что Женя и сама об этом забыла, для нее это неважно! Ее сила действует как бы сама по себе, а если и подчиняется, то душе Жени, велениям ее сердца, а не рассудку. Нет ничего более бессмысленного, чем такая сила, и нет ничего более неодолимого — так считала Люсьена. Это как река, как Амур, на который даже ей страшно смотреть…

Однако нельзя отвлекаться!

Сейчас Женя потрясена страшной вестью о том, что Тамару убил Мишка Герасимов. Женя в это не верит и пытается убедить в этом своего спутника, этого лейтенанта. Его зовут Вадим Скобликов, он давно и безнадежно влюблен в Женю, и при виде его Люсьена едва не захлебнулась ненавистью. Это была не ненависть Антонины: Антонина всегда относилась к Вадиму очень хорошо! — эта ненависть родилась в самой Люсьене! Но что же такого, вызвавшего эту неистовую ненависть, мог совершить этот лишенный каких бы то ни было особенных сил, лишенный даже намека на тайное могущество человечек, этот мент Вадим, чтобы Люсьена, увидев его впервые, вдруг так возненавидела его?..

Но она чувствовала, что разгадка близка, и, сдерживая нетерпение, продолжала вслушиваться в разговор между Женей и этим лейтенантом.

Итак, Женя не может поверить в то, что Мишка Герасимов убил Тамару. Вадим же настаивает на этом, потому что Мишка сам явился в отделение и признался в убийстве. А потом ни с того ни с сего бросился бежать и был убит сопровождавшим его милиционером, который, правда, уверяет, что стрелял по ногам, а попал в голову.

«Да не ты попал в голову, мазила! — ухмыльнулась Люсьена. — Это отец попал твоей рукой туда, куда и намеревался!»

Вадим показывает Жене стихи, написанные Мишкой, — такие же нелепые, как все, что он писал о своей любви:

Когда-нибудь найдет она листок и прочитает Набор таких простых и откровенных слов. Когда-нибудь — случайно, может быть! — она узнает, Она узнает про мою любовь. Я для нее всего лишь неудачник, Хвастун, глупец и даже идиот. Безумная любовь моя — пустяк пустячный. Для Женьки в счет все это не идет. А я бы повернул, клянусь, обратно Амура бег, чтоб Женьку поразить! Она уехала куда-то невозвратно И не узнает, как я б мог ее любить!

Женя страшно побледнела, едва не лишившись чувств, но справилась с собой — и вдруг пристала к Вадиму с неожиданным и, по его мнению, дурацким вопросом:

— Где ручка, которой это написано?

Люсьена скрипнула зубами. Только дураку этот вопрос может показаться дурацким, а она-то знала: Женя уже видит суть того, что произошло!

— Да не было никакой ручки, — бормочет Вадим, но, не в силах противиться Жене, приводит ее на место убийства. Здесь-то их и видит Тоня, которая поджидает Сашу, уверенная, что он обязательно приедет, узнав, что Тамара Константиновна погибла. Но Саша приедет позднее, а в эти дни он лежит в каком-то нанайском стойбище тяжело раненный…

Люсьена почувствовала, что к этой ране имел какое-то отношение отец… по его приказу какой-то узкоглазый человек стрелял в Сашу, однако тот остался жив…

За что, за что отец так ненавидел этого мальчишку? Почему желал ему и Жене самых страшных страданий перед тем, как убить их?

Опять мелькает слово «гроза», это странное, пугающее, обессиливающее слово…

Люсьена стиснула трясущиеся от нетерпения руки, чувствуя, что и сама-то слабеет, а Антонина вообще на грани обморока. Она еле дышит, рванула с шеи ожерелье, словно то ее душило… Как бы не замучить ее до смерти, она еще может пригодиться!

Но теперь, когда ответ на главный вопрос так близок, остановиться уже невозможно, и Люсьена снова нырнула в память жертвы.

— …Жень, — бормочет Вадим, стоя у калитки, — в доме всё в крови. Может быть, тебе лучше туда не ходить?

— Я туда и не иду, — говорит Женя, разглядывая затоптанный снег.

Потом она начинает шарить в сугробе и достает оттуда ручку! Тот самый «Паркер» с золотым пером, который Люсьена велела передать отцу. И Люсьену словно разрядом электрическим пронзает: теперь она понимает, для чего отдавала Мишке такой странный приказ! И понимает, что тот его все же выполнил. Передал ручку Павлу Мецу.

Да, передал. Передал, потом пошел признаваться в убийстве — и сам был убит. Однако почему ручка валяется в сугробе?..

— Значит, Мишка ее здесь потерял, когда сдаваться пошел, — предполагает Вадим.

— Это не Мишка потерял, — возражает Женя. — Это тот потерял, кто тетю Тому убил. Хотел себе забрать… но он очень устал после убийства… он здесь поскользнулся, упал… не заметил, как потерял ручку. Потом, конечно, спохватился, но возвращаться побоялся. А ручка ему нужна. Именно эта ручка! И это он вызвал меня телеграммой!

Тоня и Люсьена напряженно вслушиваются в этот разговор, и обе наконец понимают, что телеграмма с сообщением о смерти Тамары Морозовой была отправлена Женьке в Совгавань, в редакцию газеты, где та работала, еще за сутки до убийства! Значит, отправить ее мог только убийца, готовивший свое преступление. Однако это не Мишка Герасимов.

Тоня не понимает, почему Женя так уверена в этом, да и зачем убийце спешить с телеграммой, и Вадим не понимает, а вот Женьке все ясно. И Люсьене ясно. А еще ей ясно, что эта самая Женька, хоть и слыхом не слыхивала о буржуазной псевдонауке (ну да, конечно!) психометрии[2], все же владеет ею практически в совершенстве.

Может быть, даже совершенней, чем сама Люсьена. Она понимает это, и зависть, внезапно вспыхнув, причиняет ей почти физическую боль.

— Он не хотел ждать, — говорит в это мгновение Женя. — Он слишком долго ждал. Он больше не может ждать. Он хочет уехать и поскорей увидеть свою дочь.

— Какую еще дочь?! — кричит Вадим.

— Меня, — шепчет Люсьена и вздрагивает, потому что чувствует: Женя сейчас своим удивительным зрением видит ту сцену в Москве, на Садово-Кудринской!

Она видит Люсьену, которая изображала из себя сумасшедшую. Женя чувствует, что эта девушка в чем-то ей подобна, она тоже видит то, что скрыто от других! Девушка взяла ручку у какого-то иностранца и передала Мишке, сказав… сказав… что-то про ее отца, которого Мишка должен слушаться.

Почему? Кто ее отец? Откуда это разрывающее мозг ощущение, что ее отец как-то связан с Женей, более того — что с ней как-то связан тот иностранец, которому раньше принадлежал «Паркер»?!

Женя сосредоточилась. Догадка где-то рядом, рядом… она леденит, как присутствие врага…

Люсьена напряженно наблюдает за ней. Даже растратив силу на какие-то пустяки, эта молодая женщина остается опасной. Но когда же, когда же появится отец?!

Между тем Вадим, который не понимает, что творится с Женей, говорит, что надо пойти на главпочтамт: если очень повезет, приемщица вспомнит, как выглядел человек, который отправлял телеграмму.

— Не надо никуда идти, — тихо отвечает Женя. — Я знаю, как он выглядит. Он невысокий, очень худой. У него резкие черты лица, словно вырезанные из дерева. И у него разные глаза: один болотного цвета, другой синий, ярко-синий, словно бы эмалевый. Я это знаю потому, что вижу его. Он здесь. Вот он.

Люсьена чувствует, как у нее сжимается горло. Теперь и она видит того единственного человека, которого любит на всем свете — на том и на этом, пусть он даже давно мертв.

Отец!

Как измучила его жизнь, как он постарел, один его глаз утратил прежнюю необыкновенную синеву… Но Люсьена смотрит на него с молитвенным восторгом: ведь это тот, кто наградил ее своим великолепным даром и дал ей возможность жить не так, как все остальные, как прочие ничтожные людишки, а владеть ими, использовать их!

Между тем эмоции перепуганной Тони, через которые Люсьена удается проникнуть и в мысли Жени, и наблюдать картину мира, принадлежащую прошлому, начинают захлестывать ее. То, что тогда пришлось увидеть девушке, навсегда запечатлелось в ее памяти, хотя, конечно, будучи курас, пустой, она запомнила только внешнюю оболочку событий, не понимая их скрытой сути.

Ту вольтову дугу, которая пролегла между взглядами Жени и отца Люсьены, Тоня разглядеть не могла: она видела только, что Женя и низкорослый невзрачный человек с разными глазами, в которых пылает бешеная ненависть, смешанная с восторгом, неотрывно смотрят друг на друга. И Тоне не дано было увидеть черную сеть, которую этот человек накидывает на Женю.

Люсьена чувствует, что отец в восторге от того, как он виртуозно исполнил свой замысел. Овладев сознанием Герасимова, заставив его полностью подчиниться, он приказал парню убить Тамару Морозову, а потом пойти в отделение и признаться в содеянном. Потом заставил его пуститься в бегство — и направил пулю милиционера в его голову.

Люсьена видит, как ее отец шевелит пальцами левой руки. В правой он держит наготове метательный нож (этим оружием он владеет великолепно!), в левой у него незримая сеть, которую он раскинул своим губительным взглядом над Женей и теперь подтягивает ее к себе. И у Жени нет сил сопротивляться. Она отдала все силы ради спасения кого-то… А для себя ничего не оставила!

Эта молодая женщина унаследовала от родителей огромное богатство, но не смогла им распорядиться, потому что так и не усвоила главное правило жизни: всё, что ты имеешь, должно быть потрачено только на себя. И всё, что ты заберешь у других, ты должен тратить только на себя. Нельзя ничем делиться, и, если ты хочешь выжить, надо отнимать. Только отнимать и присваивать. Так, как делал Павел Мец.

«И я! — чуть не воскликнула Люсьена. — И я делаю так же, отец!»

А он тянет и тянет Женю к себе, одновременно краем глаза фиксируя этого тощего милицейского лейтенанта, который словно бы забыл, что у него есть оружие, и только и способен ошалело таращиться на пугающего незнакомца.

Почти в таком же состоянии находится и Тоня, наблюдающая со стороны, однако она вспоминает этого странного человека с разными глазами! Он приходил к госпоже и убил ее. Значит, он убьет и Женю.

И тогда Саша освободится от ее влияния. И тогда Тоня рано или поздно сможет им завладеть!

Однако Люсьена только мимоходом отмечает эту подлую мысль, которую когда-нибудь использует в своих целях. Сейчас ее внимание поглощено отцом.

А он ощущает слабость, губительную слабость Жени. Сейчас он мог бы прикончить ее одним взглядом! Даже мыслью! Приказать умереть — и она умрет!

И вдруг Тоня вздрагивает, а вместе с ней и Люсьена.

Женя останавливается, и Вадим, внезапно вырвавшись из своего оцепенения, дергает Женю к себе!

Тоня не понимает, что произошло, однако Люсьена и Павел Мец за миг до происшедшего услышали крик:

— Женя, стой! Остановись!

Это был голос Саши!

Но Саша сейчас далеко, где-то в таежном стойбище, он тяжело ранен. А между тем сила его оказалась способна взломать пространство и прийти на помощь сестре.

— Держись, отец! — стонет Люсьена. — Не отпускай ее!

И вдруг чувствует, что руки отца ослабели от боли. Такой боли он не испытывал никогда в жизни, и Люсьена понимает: сила, ради которой он убил «китайскую ведьму», которую присвоил, напитавшись ее кровью, уходит из него.

Они оба, отец и дочь, словно бы слышат в этот миг предупреждение гадалки, которому Павел Мец не внял, но теперь поплатился за это:

«Я давно знаю, что моя сила иссякнет мгновенно, если я только попытаюсь хоть кого-нибудь убить».

Вот она и иссякает, эта сила, унося с собой все то, что было награблено Павлом Мецем у других людей, которых он убивал.

Люсьена чуть ли не визжит от ярости, чувствуя боль отца, его опустошение: он снова курас, такой же, каким стал тогда, давно, еще в августе 1918 года, когда предал всех, кто ему верил[3].

Слово «гроза» темной тучей накрывает его, и Люсьена с трудом прорывается внутренним взором сквозь тьму, восстанавливая связь с отцом.

Даже курас может воспользоваться ножом, который сжимает в руке. Неужели Павел Мец забыл о нем?!

— Нож, отец! — кричит Люсьена и ощущает, что отец или услышал ее крик, или сам вспомнил: у него еще осталась человеческая оболочка, остался крепкий скелет, перевитый мышцами. И силы этих мышц достаточно для того, чтобы бросить в Женю нож.

Нож материален! Его ничто не остановит!

Люсьена видит, что отец замахивается…

Но пули тоже были материальны — те пули, которые успел выпустить в него очнувшийся от своего оцепенения и выхвативший пистолет Вадим.

Эти пули разрывают отцу грудь, а одна попадает в сердце.

Люсьена сама хватается за сердце, увидев, как образ отца, вызванный воспоминаниями Антонины, рассеивается, чтобы обратиться в ничто. В это мгновение перед ней возникли две легкие тени, которые отшатнулись от этого «ничто», как от чего-то самого отвратительного на свете.

Но сейчас Люсьене было не до каких-то призраков.

Все кончилось. Отец погиб!

Гроза, гроза — это слово реет словно бы над всем миром…

Наяву грохочет она? Или в воспоминаниях? В чьих воспоминаниях?..

Люсьена согнулась от боли, физической и душевной, осознав, что слишком дорогую цену заплатила за то, чтобы встать наконец на дорогу мести, и узнав, кто убил отца. Она видела его гибель, а потому больше никогда не увидит его самого ни в своих, ни в чужих воспоминаниях!

Нет, вспоминает она, есть одно средство. Страшное, почти недостижимое средство… Но сейчас она не может вспомнить, какое, потому что у нее больше не осталось сил удерживать в повиновении воспоминания Антонины.

Люсьена исчерпала свою повелительную энергию и сейчас может только беспомощно смотреть, как очнувшаяся Антонина, качаясь от слабости и испуганно озираясь, бежит прочь, совершенно не понимая, что с ней здесь происходило.

Люсьена попыталась ее догнать, даже сделала несколько шагов, однако ноги подкашивались, и ей даже пришлось схватиться за ограду школьного двора, чтобы не упасть.

Она слабыми пальцами поднимает упавшее на землю ожерелье Антонины, но даже и это усилие чуть не валит ее с ног.

Все, на что она оказалась способна, это дать приказ Антонине забыть ее лицо, забыть их встречу, однако она даже не уверена, что Антонина исполнит этот приказ.

Люсьене было необходимо узнать, где живет ее жертва, однако об этом она может узнать в любое время в школе.

Ничего! Она найдет и Антонину, и Женю, и ее брата, и убийцу отца — Вадима Скобликова. И еще у нее есть ожерелье…

А теперь можно дать себе волю и оплакать смерть отца.

Люсьена вдруг осознала, что за всю свою жизнь не пролила по нему ни одной слезы. А может быть, ему это было нужно. Может быть, если она заплачет сейчас, ему станет легче — там, в той устрашающей, несуществующей и тем особенно жуткой тьме, куда его повергли враги.

Да, если не от этих слез, то от мысли, что дочь взяла месть в свои руки, отцу должно стать легче!

И все-таки — что значит «гроза»? Почему это слово стало для Павла Меца роковым?..

Хабаровск, 1985 год

Заявление о пропавших детях поступило в отделение Кировского района три дня назад. Вернее, это были два заявления — от родителей двух восьмиклассниц из школы номер 57. Именно эту школу оканчивали отец Лизы и тетя Женя, а она сама училась в пятой: поблизости от улицы Театральной, где жили Морозовы. Но 57-я школа находилась на улице Запарина — по соседству с Кировским отделением милиции, буквально дорогу пересечь да через двор пройти.

Сначала заявления попали к Леонтию Комарову. Сразу опросили всех знакомых, одноклассников пропавших, но никто не мог предположить, куда подевались девочки. Встревоженный Комаров на другой же день позвал на помощь Лизу. Она сказала, что хочет побывать дома у девочек. И, как только она пришла к Симоновым, у которых пропала дочь Наташа, ее брат, пятиклассник Коля, вдруг вспомнил, что случайно услышал, как его сестра пару дней назад, болтая со своей подругой по телефону, спросила:

— А почему так называется? Там ворон полно, что ли? Я боюсь ворон!

Лиза и Леонтий переглянулись. Первая мысль была — речь идет об одном из трех Воронежей: так — Воронеж первый, Воронеж второй и Воронеж третий — назвались три села, расположенные неподалеку от Хабаровска, на изумительно красивых и высоких амурских берегах. Эти места знали, наверное, все хабаровские школьники, потому что в воронежских лесах находилось несколько пионерских лагерей. Лиза Морозова в свое время тоже там отдыхала: и в «Чайке», и в «Гагарине», и в «Лизе Чайкиной»… Дети удивлялись: отчего места называются Воронежем, хотя ворон там ничуть не больше, чем в других местах? Однако вовсе не в воронах было дело! Просто еще в XIX веке в этих местах поселились переселенцы из Воронежской губернии и основали три села, все называвшиеся одинаково — Воронежскими, различавшиеся только по времени основания: одно раньше, второе позже, третье еще позже. Ну а потом слово «Воронежское» сократилось до «Воронежа», только и всего.

Если девочки отправились на Воронеж и до сих пор не вернулись, дела могут быть плохи: все-таки зима на дворе, а вдруг они заблудились в лесу? Хотя в тех лесах, строго говоря, заблудиться получится только летом, а зимой они все пронизаны, словно прошиты, лыжными тропами, которые обязательно приведут не в одно, так в другое село, на спортивные базы или прямиком выведут к дороге… Но, возможно с девочками случилось несчастье, они провалились в какую-то яму и не могут выбраться?

Лиза посмотрела на Колю Симонова, который рассеянно вертел в руках учебник литературы за восьмой класс, и вдруг спросила:

— Это Наташин учебник?

— Да, — кивнул мальчик.

— Дай-ка мне.

Лиза взяла книгу в руки — и словно издалека увидела мрачное, занесенное снегом кирпичное строение на высоком амурском берегу, неподалеку от железнодорожного моста. Железная дверь закрывала вход в какой-то подвал, а из-за нее раздавался слабый, обессиленный плач…

Лиза бегом бросилась из квартиры Симоновых, словно не слыша испуганных восклицаний родителей Наташи и второй пропавшей девочки, Тани Сазоновой (обе семьи эти дни держались вместе, не то утешая, не то еще больше расстраивая друг друга), словно забыв о Леонтии Комарове. Не чуя под собой ног, добежала до отделения и, вскочив в дежурную машину, стоявшую у подъезда, велела водителю немедленно гнать — она так и сказала: «Гнать!» — в район железнодорожного моста: к Вороньему гнезду.

Афанасьич — тогда тоже он дежурил — посмотрел на Лизу не без тревоги: уж очень взбудораженной она выглядела! — но ни слова не сказал, только спросил:

— Так сама и поедешь, Лизавета Алексанна? Без группы?

— Некогда, — отмахнулась Лиза. — Девочки там одни. Никакой опасности нет. Они просто забрели в подвал и не могут открыть дверь. Однако они здорово замерзли и оголодали!

— Во фокусы! — покачал головой Афанасьич. — Это какие в Вороньем гнезде двери вдруг завелись? В этих-то развалинах? Отродясь там никаких дверей не было, я-то знаю! Мой батя покойный с 1936 по 1939 год в военно-строительных частях служил: они башню и строили. Это был такой объект инженерно-технического пользования для обслуживания секретного тоннеля под Амуром. В башне должен был находиться водонапорный котел для откачки воды из тоннеля. Возвели только стены, но строительство остановилось, потому что разведке стало известно, что в Маньчжоу-Го[4] башню знают и даже отмечают как ориентир для бомбардировки железнодорожного моста. Хотели ее разобрать, да тут война начнись — и о секретном объекте забыли. До начала шестидесятых здание было законсервировано, потом ограждение сняли, ну, окрестные жители начали башенку потихоньку растаскивать на кирпичи. Вот тогда я там и побывал с дружками. Дверей там не успели нацепить, точно тебе говорю, а если и успели, их ушлые люди первыми сняли. Так и зияли проемы, ветер сквозь них лётывал.

— Лётывал-улепётывал, — пробормотала Лиза, чтобы не возразить пылко: «Но своими глазами видела эту дверь!» — Ладно, посмотрим! Ты, главное, Афанасьич, гони! До темноты надо успеть.

— Ага, вот вечно ты так — вскочила да побежала, а потом: «Гони, Афанасьич!» — усмехнулся водитель. — А уже на часах пять тридцать, вот-вот смеркнется да стемнеет. Собралась бы группа на тройке машин, осветили бы всё там фарами, в том гнезде, ну и нашли бы девок спокойно.

— Они почти двое суток там, без еды, а на дворе январь, — сердито напомнила Лиза. — Тут в самом деле промедление смерти подобно. И когда ты, Афанасьич, видел у нас в отделении сразу три свободные машины? Да и если приедем туда в темноте, там прожектора серьезные понадобятся, не то что от наших «уазиков». Но вообще-то ты прав. Я вот что сделаю. Я сейчас по рации вызову наших и попрошу, чтобы они напрягли воинскую часть, которая там по соседству находится. Пусть пригонят несколько грузовиков с мощными прожекторами.

Она только протянула руку к рации, как та зазуммерила. Лиза сняла трубку и услышала голос дежурного:

— Товарищ старший лейтенант, сейчас поступил звонок: девочки нашлись! Их в тринадцатую больницу везут, на Тихоокеанской которая, она ближе всех.

— Нашлись? — озадаченно повторила Лиза. — Как? Сами?

— Там случайно оказалась одна женщина — врач из психиатрической лечебницы, Абрамова Людмила Павловна. Она фотограф-любитель, приходила в Воронье гнездо зимний закат поснимать. И услышала крики, доносящиеся из подвала. У нее был с собой большой фонарь, она спустилась и нашла девочек. Одна ногу подвернула, идти не могла, вторая хотела пойти за помощью да заблудилась в лабиринте, еле-еле смогла вернуться к подружке. Абрамова их вывела, посадила в свою машину — у нее «Волга» — и теперь везет в больницу.

— Поняла, — озадаченно проговорила Лиза. — Хорошо, мы сейчас тоже едем в эту больницу.

Она повернулась к Афанасьичу, однако мембрана трубки резонировала так, что водитель и сам все слышал. Взглянул на Лизу — и развернул «уазик».

— Я ж говорил тебе, что там никаких дверей нету, — сказал он весело. — Но ты, Лизавета Алексанна, всежки умница! Лихо про Воронье гнездо угадала!

Афанасьич был самым старшим в Кировском отделении милиции, а оттого держался с «молодняком» по-отечески, тем более с «девочкой Лизой», как он про себя называл Лизу Морозову. К «девочке» он относился с огромным уважением, например, потому, что она угадывала марку оружия, которым был убит человек, раньше всяких экспертов-баллистов — едва видела входное отверстие в теле. Бывало, какие бы шестерки ни мельтешили, пытаясь закрыть туза и запутать дело, она видела виновника сразу, насмешливо отметая все побочные версии преступления. Как-то раз она умудрилась разглядеть изображения на намертво, казалось, засвеченной пленке, едва взглянув на нее. Потом спецы что-то с этой пленкой сделали — Лиза Морозова, как выяснилось, угадала правильно… Случаев таких было немало. Ей случалось так блестяще и стремительно раскрывать дела, что сам начальник отделения выразился однажды, когда она почти вмиг распутала клубок, запутанный года два назад: «Я от изумления чуть окурок не проглотил!» В Управлении ее характеризовали так: «Умница, предпочитает остроумные, молниеносные комбинации». Правда, скептики поджимали губы: «Все это напоминает гадание на кофейной гуще!» Им резонно возражали: «Даже если и так, она всегда угадывает!» Из-за таких «догадок» Лизе и было досрочно присвоено звание старшего лейтенанта.

Но угадывала она не всегда. За последний год попадались случаи, которые иначе, как необъяснимыми странностями, назвать было нельзя. В них не было никакой логики. Как правило, виновниками оказывались сумасшедшие — или след преступника необъяснимо исчезал.

Афанасьич знал, что «девочка Лиза» воспринимает всякую общую неудачу как вызов лично себе, а случаи эти собирает в особую «Копилку странностей», намереваясь распутать их, когда не будет доставать постоянная текучка, хотя в такую перспективу — в смысле, отсутствия текучки — верится с трудом. До Афанасьича уже дошли слухи о странной смерти задержанного в КПЗ, которая случилась вчера, и он не сомневался, что «девочка Лиза» занесла его в свою «копилку» и рано или поздно распутает и его, и все другие подобные «странности». Афанасьич с удовольствием поговорил бы об этом, посочувствовал бы «девочке Лизе», но сейчас, он отлично понимал, ей нужно не сочувствие, а одобрение, а потому и сказал, что она умница и верно угадала про Воронье гнездо, хоть и в самом деле никаких дверей там нет.

Лиза растерянно смотрела перед собой, на белую заснеженную дорогу, убегающую под колеса «уазика». Некоторое время назад, взяв в руки учебник Наташи, она ясно увидела металлическую дверь, в которую отчаянно бились девочки! Что, почудилось?.. Но ведь Воронье гнездо ей не почудилось! Почему же дверь…

Ладно, сейчас всё выяснится.

Десятая больница находилась на высоком берегу Амура и была окружена парком, прекрасным в любое время года. Над рекой таял великолепный закат, над ним небо быстро наливалось темной синевой, сквозь которую властно пробирался луч первой звезды, и Лиза вдруг мимолетом пожалела — как часто жалела, глядя на звезды! — что ничего не знает о них. Вот как, например, называется эта прекрасная звезда? Неведомо…

— Кажись, эта «волжанка» и есть, — вдруг сказал Афанасьич, подруливая к серой «Волге», стоявшей у освещенного больничного крыльца.

В кабине, впрочем, никого не было.

Лиза поднялась по ступенькам к двери приемного покоя, как вдруг дверь распахнулась и навстречу быстро вышла миниатюрная женщина в мягкой темно-коричневой дубленке, отороченной ламой, и сапожках на высоченных каблуках.

Ого! Или постоянная посетительница знаменитой барахолки на Судоверфи, где периодически покупает себе вещи Лиза Морозова, или у этой дамы имеется серьезный блат, скажем, в «Военторге», или в крайкомовском распределителе, или она вообще вхожа в «Березку»… а может, у нее есть знакомые фарцовщики.

Женщина остановилась на верхней ступеньке, преграждая Лизе путь. Она была гораздо ниже ростом, но сейчас их лица находились на одном уровне.

Она была очень красивая. Очень! Этакая маленькая, хотя и несколько полноватая куколка с точеными чертами лица и прекрасными голубыми глазами.

Сколько ей лет, интересно? На самом деле можно дать и двадцать, и сорок, и пятьдесят.

«Какая-то прямо Эмилия Марти! — с неожиданной неприязнью подумала Лиза, вспомнив недавно прошедший фильм по телевидению „Рецепт ее молодости“. — Тоже небось средство Макропулоса имеет!»

— Вы из милиции? — спросила женщина удивительно мягким, как бы мурлыкающим голосом. — Я видела, как вы вышли из «уазика». Я — доктор Людмила Павловна Абрамова. Это я нашла девочек.

— Старший лейтенант Елизавета Морозова, — представилась Лиза, которую вдруг начало познабливать.

— Я так и думала… — очень тихо сказала доктор Абрамова и пристально взглянула на нее.

Почудилось, эти ярко-голубые глаза не просто прилипли к лицу и телу, но и покрыли всю Лизу плотной, почти воздухонепроницаемой пленкой! Стало душно, несмотря на мороз, и она, почти безотчетно распахнув дубленку, коснулась крошечного старинного китайского кулона (на халцедоне — обычном халцедоне, которые в изобилии выносит Амур на свои пляжи и которые называются просто «кремушки», изумительно тонко нарисован свившийся в кольцо дракон, лежащий на лепестках хризантемы), который подарила ей когда-то мать и который Лиза носила не снимая — и из-за редкостной красоты его, и потому что это был подарок матери, а ведь невозможно перестать любить свою мать, что бы она ни совершила!

Стоило Лизе коснуться кулона, как вспомнилось: вот она, еще девчонка лет пятнадцати, и ее любимая тетя Женя, которую Лиза не могла называть иначе чем просто Женька и которая была ей скорее близкой подругой, чем старшей родственницей, но была также и учительницей, — вот они сидят, прижавшись друг к другу, на старом, продавленном и ободранном тракторном сиденье, невесть как и когда попавшем во двор дома на Театральной, где тогда жили Морозовы… сиденье широкое, как диван, от него приятно пахнет мазутом и солнцем… и Женька очень серьезно говорит:

— Если кто-то пытается подчинить тебя своей воле, глядя тебе в глаза, не пытайся ответить тем же. Это приведет лишь к изнурительной борьбе, из которой тебе вряд ли удастся выйти победительницей. Лучше не отрываясь смотри в место над основанием его носа и бровями. В точку третьего глаза. Если смотреть как надо, этот человек и ослепнуть может.

— А как надо смотреть? — жадно спросила тогда Лиза, которая хотела знать как можно больше, еще не задумываясь над тем, что не всегда стоит применять свои знания на практике.

— Об этом потом, — покачала головой Женя. — Тем более что я сама не умею так смотреть. Такое впечатление, что раньше умела, а потом почему-то разучилась. Я, кажется, даже в раннем детстве умела больше, чем сейчас! Потом кое-что потеряла, когда… впрочем, это долгая история. А потом еще больше потеряла, только вроде бы без всякой причины. Поехала в командировку на гидрографическую станцию на Охотское море, и там что-то такое произошло… не помню. Но я уже стала другой. Впрочем, куда это меня занесло? Я ведь о защите. Запомнила?

— Запомнила, — кивнула Лиза. — А если он продолжает на тебя воздействовать и ты чувствуешь, как это опасно?

— Для начала попытайся вообразить, что этот человек отделен от тебя пуленепробиваемым стеклом. Ведь мыслительные или даже энергетические атаки вполне можно сравнить со стрельбой: иногда с одиночными револьверными выстрелами, иногда с пулеметной пальбой, иногда с градом или даже ливнем пуль. Вот когда ты чувствуешь, что стекло дало трещину, переплети пальцы обеих рук и положи сложенные руки на солнечное сплетение, прижав пальцы к бокам. В это время ноги должны соприкасаться друг с другом. Таким образом ты создашь из тела замкнутую систему, не будешь терять своих сил, а противник растеряется. В этот момент ты можешь решить, что делать: спасаться бегством или наступать.

Воспоминание промелькнуло мгновенно, но тут же было разрушено насмешливым мягким голосом:

— Толково, очень толково. Только сейчас спасаться пока не от кого.

Лиза встряхнулась, уставилась на Абрамову.

— Вы что-то сказали? — спросила недоумевающе.

— Только то, что вряд ли вам сейчас удастся поговорить с девочками, — спокойно ответила Абрамова. — У них переохлаждение, нервное потрясение, они голодны… врачи вас к ним просто не пустят. В общих чертах я сообщила вашему дежурному, что с ними произошло.

— А кстати, как вам это удалось сделать? — поинтересовалась Лиза. — У вас что, рация имеется в машине?

— Почему это — рация? — удивилась Абрамова. — Просто я забыла заправиться — пришлось остановиться у бензоколонки, а пока заливали топливо, я позвонила из автомата, который там был. Можете проверить, если хотите.

— Понятно, — кивнула Лиза. — Все просто.

И в очередной раз удивилась: почему, ну почему ей так не по себе рядом с Абрамовой?

— Ну конечно, вся эта история — простая случайность, — улыбнулась в это мгновение Людмила Павловна, зябко потопав по ступенькам своими изящными сапожками. Ножки у нее были маленькие, как у Золушки. — Девочки заблудились в лабиринте, я их случайно нашла…

— А дверь? — резко бросила Лиза. — Как вы открыли железную дверь?

Голубой взгляд снова залепил дыхание, отнял силы — впрочем, это, как и в прошлый раз, длилось только мгновение.

— Ах ты, голубушка моя! — с какой-то злобной нежностью промурлыкала Абрамова.

— Что?! — дернулась к ней Лиза так резко, что Абрамова даже отпрянула:

— Ровно ничего, что с вами? Я только сказала, что ни я никакой двери не видела, ни девочки ни слова о ней не говорили. Нет, в самом деле не было двери!

«А слова — слова про голубушку? И что опасаться пока некого — эти слова были?» — чуть не вскрикнула Лиза, но, разумеется, промолчала, опустила глаза.

— Извините, вы курите? — спросила вдруг Абрамова.

«Да! — чуть не вскрикнула Лиза. — То есть нет, потому что бросила. Но если бы вы только знали, как мучительно мне хочется иногда закурить! Я не ношу с собой сигарет, я не смотрю на них в магазинах, но…»

Оттуда это ощущение, что Абрамова прочитала ее мысли и самодовольно усмехнулась?

— Нет, — сурово проговорила Лиза и даже головой мотнула, подтверждая свои слова. — Мы всем отделом завязали, слово друг другу дали. Слово надо держать!

— А не тянет начать снова? У меня есть прекрасные американские сигареты, не какой-нибудь там болгарский «Интер»!

Ох, какой мягкий, какой ласковый у нее голос, и эти милые, понимающие, дружеские глаза…

Лиза с трудом перевела взгляд на переносицу Абрамовой.

— Нет, не тянет! — выпалила она. — Ничуть!

«А ты врешь», — промурлыкала голубоглазая кошка.

На сей раз Лиза промолчала, не стала «чтокать» и почувствовала, что это почему-то очень разозлило Абрамову.

— Медальон у вас красивый, — сказала Людмила Павловна, глядя при этом в глаза Лизы, а не на медальон. — Дайте посмотреть.

И потянулась к ней своими страшными и прекрасными голубыми глазами и всем своим пугающим, точеным, словно бы вечно юным лицом.

Лиза отпрянула, прикрыла горло рукой:

— Тут плохое освещение, ничего не разглядите.

— Тогда снимите, пожалуйста! — Абрамова властно протянула руку.

И этот жест, и властный голос…

«Да что с ней такое происходит? — озадачилась Лиза. — Откуда эти постоянные попытки подавления моего сознания?»

И застегнула дубленку, продемонстрировав, что слушаться не собирается.

— Откуда у вас этот медальон? — не унималась Абрамова.

— Мама подарила.

— А у нее он откуда?

«А тебе какое дело?!» — мысленно воскликнула Лиза, а вслух проговорила:

— Простите, Людмила Павловна, я тему сменю. Все-таки я на работе. Вам не передавали, что я в прошлом году усиленно добивалась с вами встречи? — спросила Лиза, решив перейти в наступление — ведь не зря говорят, что это лучший способ обороны, а ей уже осточертело постоянно защищаться. — Однако вы то в отъезде, то на больничном были…

— В самом деле, в прошлом году я немало дней провела на больничном, — согласилась Абрамова. — Знаете, перемена климата… Я ведь из Москвы приехала…

— Насколько мне известно, вы еще осенью восемьдесят третьего климат сменили, — усмехнулась Лиза. — Неужели до сих пор не привыкли?

— Всякое бывает, — неприязненно буркнула Абрамова. — А вы зачем хотели со мной повидаться?

— У нас был ряд очень странных случаев, когда мне нужна была консультация хорошего психиатра.

— Вам? — приветливо улыбнулась Абрамова. — Если вы запишетесь на прием, я с удовольствием разберусь в проблемах вашей психики.

— С моей психикой, смею вас заверить, все в порядке, — терпеливо ответила Лиза, — но…

— Вы уверены? — перебила Абрамова. — Я не встречала ни одного душевнобольного, который не уверял бы, что с его психикой все в порядке!

— А вы что про себя скажете? — не удержалась от ехидства Лиза. — Вы назовете себя сумасшедшей?

— Почему бы нет? — вдруг не проговорила, не промурлыкала, а провыла Абрамова с таким странным выражением в своих необычайно голубых глазах, что Лиза почувствовала: пора уходить. Этот разговор страшен тем, что своей бессмысленностью он вытягивает из нее силы, он пробивает брешь в той обороне, которую она инстинктивно воздвигла, лишь услышав о неожиданном спасении девочек.

— На прием я, конечно, не запишусь, — сказала она как могла равнодушнее. — Лучше вызову вас повесткой в отделение. До свидания, Людмила Павловна.

И, не дожидаясь ответа, она повернулась, чтобы пойти к машине, однако, неожиданно для Абрамовой, резким движением обогнула ее и ворвалась в приемный покой, на ходу выхватывая из кармана удостоверение.

Ей удалось прорваться в кабинет, где девочкам оказывали первую помощь: у них были сбиты в кровь пальцы, стесаны ногти. Обе были в полусонном состоянии: облегчение от спасения подействовало, да и транквилизаторы и обезболивающие сделали свое дело.

Дежурный врач вышел к Лизе и сказал, что ни на один вопрос девочки сейчас ответить все равно не смогут, они в шоке.

— Что у них с руками? — спросила она, не в силах изгнать из глаз картину этих окровавленных тонких, дрожащих пальцев. — Сквозь какие-то завалы пробирались, что ли?

— Да говорят, какую-то железную дверь пытались открыть, — пожал плечами доктор. — Но какие двери в Вороньем гнезде?! Нет там ни одной! Я ведь там рядом, в поселке Спиртзавода, вырос, это гнездо нами исхожено-излажено-избегано-изучено вдоль и поперек!

— Дверь? — спросила Лиза, не узнавая своего голоса.

Врач ответить не успел: в приемный покой ворвались заплаканные, возбужденные Симоновы и Сазоновы, и, конечно, помешать им увидеть пропавших и нашедшихся девочек было невозможно.

Лиза не стала и пытаться.

Вышла на крыльцо. Милицейский «уазик» стоял на прежнем месте, виден был силуэт склонившегося над книгой Афанасьича, который в каждую свободную минуту подтверждал убеждение, что СССР — самая читающая в мире страна. Задние огоньки «Волги» красноглазо мигнули вдали и скрылись за поворотом.

Афанасьич, даром что вроде бы не отрывался от книжки, был настороже и, увидев Лизу, включил фары, освещая ей путь. И в этом свете она вдруг заметила обочь тщательно расчищенного асфальта, на полоске чистого снега, несколько странных раздвоенных следов. Они были продолговатыми, длиной сантиметров семь и резко сужались к концам. Можно было подумать, что здесь проскакала домашняя коза.

Ну что же, неподалеку поселок Спиртзавода, о котором упомянул врач: возможно, и забежала сюда коза, подумала Лиза и села в машину, решив завтра днем обязательно съездить к Вороньему гнезду.

Однако назавтра сделать это, как известно, не удалось.

Хабаровск, 1983 год

На конференцию с интригующим названием «Психосоматика[5] — отрасль альтернативной медицины или шарлатанство?» Люсьена пошла охотно. Во-первых, сама тема была как раз из тех, которые могли бы заинтересовать ее в первую очередь, хотя формулировка и отдавала душком тех далеких времен, когда даже генетика и кибернетика считались шарлатанством и происками проклятых империалистов. Империалисты и по сю пору оставались проклятыми, однако некоторыми их достижениями советская наука теперь вполне могла попользоваться — в разумных пределах, конечно, и этими пределами, как понимала Люсьена, и было обусловлено старорежимное название. Во-вторых, посетить конференцию порекомендовал главврач, а в-третьих — и в-главных! — среди докладчиков в программе значился профессор кафедры психологии мединститута Морозов А. А., с которым Люсьена очень хотела познакомиться поближе. Она уже успела узнать в канцелярии 57-й школы, что фамилия затурканной толстухи Антонины, из которой удалось выкачать так много полезной информации, — Морозова, она замужем за профессором мединститута и известным в Хабаровском крае врачом Александром Александровичем Морозовым, а у него есть сестра Евгения Васильева, звезда местной журналистики, работавшая в редакции газеты «Тихоокеанская звезда». Муж Евгении, Вадим Петрович Скобликов, двадцать лет тому назад работал в Кировском отделении милиции, потом был отстранен от службы…

Вне всякого сомнения, этот самый Вадим и застрелил когда-то Павла Меца. Морозов же и его сестра являлись теми самыми людьми, уничтожение которых было завещано Люсьене.

Познакомиться с этой парочкой, обреченной на смерть (а Люсьена не сомневалась, что она рано или поздно доведет брата и сестру до могилы, для начала превратив их существование в муку мученическую), она пока не успела: отвлекли чисто бытовые хлопоты.

Чтобы спокойно, с чувством, с толком, с наслаждением сделать свое дело и исполнить долг перед отцом, Люсьене было необходимо закрепиться в Хабаровске. Легализоваться, так сказать. Устроиться на работу, отыскать жилье.

Работу она нашла легко и практически по специальности — в краевой психиатрической лечебнице. Этого Люсьена и хотела. Еще в студенческие годы она побывала на практике в лечебнице имени Кащенко, где, во-первых, особенно остро ощутила связь с отцом и даже подумала, что он вполне мог на какое-то время оказаться среди пациентов этой знаменитой «дурки», а во-вторых, поняла, что ни из кого так успешно, как из шизофреников, невозможно выкачивать остатки разумной личности. Причем в этих остатках порою мелькают такие проблески гениальности, что аналогов им не найти, простой ты хоть несколько часов в шумной очереди за каким-нибудь дефицитом в ГУМе или пошатайся по улице Горького в Москве в час пик. Там — море физической, животной энергии, лишь изредка озаряемой признаками интеллекта или чувств, которые превосходят твои собственные. А у психов все ощущения обострены, восприятие мира первозданно-яркое, воображение взлетает на такие сияющие высоты или рушится в такие мрачные бездны, которые и не снились так называемым нормальным людям! Всякое насилие над личностью было наркотиком для Люсьены, однако наркотик, получаемый от гениальных психов, она считала субстанцией высшей пробы, непревзойденного качества!

Конечно, она понимала: надо очень сильно следить за собой, чтобы не войти во вкус и не уподобиться подлинным наркоманам, не начать потреблять эту субстанцию ради удовольствия, а не ради практической пользы. Иначе легко перейти к запредельной жестокости, вроде той, которой грешил Павец Мец, убивая ради того, чтобы вместе с кровью получать информацию и обновлять угасшие силы своего организма.

Впрочем, Люсьена прекрасно знала, что лишь вполне благополучное существование позволяет ей рассуждать о гранях добра и зла, осторожности и бесконтрольной жестокости, а окажись она в такой же опасности, в какой постоянно находился ее отец, будь она так же гонима и ненавидима теми, кого любит, она совершенно спокойно переступила бы через всяческие грани. Строго говоря, ей именно это и предстоит сделать по отношению к тем, кому она должна отомстить, поэтому всякое действие по отношению к ним или совершенное против них с чьей бы то ни было помощью, следует рассматривать не как зло, а именно как добродетель, деяние справедливости.

Размышляя об этом, Люсьена иронически усмехалась, понимая, что обывателю ее рассуждения показались бы, мягко говоря, далекими от общепринятых позиций в разграничении добра и зла, однако…

Ну так вот: у нее, Люсьены Абрамец, имеется собственное представление о благе и злодействе, а если с этим кто-то не согласен, он может с ней поспорить. Конечно, это кончится для него очень плохо, однако вольному, как говорится, воля, спасенному — рай…

Чтобы устроиться на работу, Люсьене пришлось пойти совершенно нормальным бюрократическим путем: предъявить диплом врача-психиатра на имя Людмилы Павловны Абрамовой и самые положительные характеристики с предыдущих мест работы. Все это были очень весомые документы, со всеми необходимыми печатями и подписями, которые невозможно было отличить от подлинных. Конечно, она могла бы обойтись без бумажек и внушить главврачу хабаровской краевой психушки, что Людмила Абрамова — второй Павлов и Бехтерев, и также Фрейд в юбке, однако даже ее сил не хватит, чтобы постоянно убеждать в этом гор- и райздравотделы, кадровиков и бухгалтеров, коллег и возможных проверяющих. Довольно было того, что ей пришлось убедить главврача в острейшей необходимости, во-первых, принять на работу столь ценный кадр, а во-вторых, не задавать вполне естественного вопроса: почему же этот кадр, снабженный такими дипломами и характеристиками, вдруг покинул столицу и ринулся в этот край таежный, куда только самолетом можно долететь?..

Итак, ненужные вопросы главврача были успешно заблокированы, первая же беседа с ним направлена в нужное русло, и тогда-то Люсьена и получила приглашение на конференцию в мединститут и услышала фамилию Морозова.

— Илья Львович Эпштейн, мой предшественник на этом посту, — постучал главврач по своему письменному столу, — с Морозовым дружил, восхищался им, на мой взгляд, даже чрезмерно, называл его руки чудо-руками, а его самого — чудо-диагностом. Должен отдать Александру Александровичу должное — он признаки психосоматики насквозь видит! Мы не раз пытались залучить к нам работать, однако не получилось. Консультации в особо сложных случаях Морозов, правда, дает охотно и незамедлительно. Но! — Главврач значительно поднял палец. — У него есть ученик — Сергей Сергеев. Вы, Людмила Павловна, присмотритесь и к нему: возможно, его нам к себе заманить удастся, ибо парень весьма тщеславен и ему порядком надоело вечно ходить в тенечке великого учителя. А Морозов — он такой, своей тенью накрывает людей не задумываясь!

Люсьена, подавив желание подробнее выспросить о Морозове (каждое слово главврача было пронизано такой жгучей завистью, что о точности информации и мечтать было нечего), напомнила ему, что пора позаботиться и об устройстве быта доктора Абрамовой. Оказалось, что у больницы есть квартиры, предназначенные, правда, для молодых специалистов, однако одну из них главврач охотно выделит Людмиле Павловне.

Дом 7 по улице Знаменщиковой находился в двух кварталах от больницы, квартира 34 располагалась на первом этаже, и всего лишь в каком-то десятке метров от дома возвышалась могучая ограда краевой тюрьмы.

Люсьена невольно усмехнулась. Психиатрическая лечебница, тюрьма… Ее отец не единожды оказывался именно в таких местах, как тюрьмы и больницы. Люсьеной овладело настойчивое предчувствие, что она очень скоро узнает что-то новое об отце, и это, не исключено, поможет ей восстановить связь с ним, которая, как ей показалось, была утрачена во время достопамятного «интервью» Антонины Морозовой.

Слово «интервью» напомнило ей кое о чем. Оставив чемодан неразобранным и лишь бегло оглядев свою квартиру, которая состояла из огромной комнаты и столь же огромной кухни с высоченными потолками и большущими окнами, длинного узкого коридора и крохотной ванной, она вышла во двор, обогнула дом и пошла по направлению к психиатрической больнице.

Нет, ее вовсе не влекло немедленно приступить к работе, да и не туда она шла! Просто еще по пути к новому жилью, минуя трамвайную линию, которая тянулась по улице Джамбула, Люсьена случайно — случайно ли?.. — оглянулась и увидела на сером доме табличку «Редакция газеты „Тихоокеанская звезда“». Именно здесь работала Евгения Васильева — та самая Женька! Поскольку Люсьену к ее новому дому подвез сам главный и в служебной машине, кроме них двоих, находился еще и водитель, она не хотела афишировать свой особый интерес к этой редакции и решила вернуться туда в одиночестве. Конечно, шофера можно было заставить остановить машину около редакции, а потом принудить и его, и главного забыть об этой остановке, однако Люсьена старалась не расходовать попусту, по мелочам, по незначительным поводам, свою силу, тем более что она сознавала, какая серьезная битва ей предстоит. Эти брат и сестра… они будут побеждены, да, без всяких сомнений, однако сейчас, стоя перед дверью редакции, Люсьена оставила свои шапкозакидательские настроения и призналась самой себе, что неизвестно, с каким счетом может закончиться битва, если она встретится с Александром Морозовым и Евгенией Васильевой лицом к лицу неожиданно, не позаботившись о маскировке, и позволит им обнаружить ее истинную сущность и открыть ее намерения. Такой оплошности позволить было себе никак нельзя! У Люсьены в памяти так и стояла сцена, когда крик Саши Морозова донесся и до его сестры, и до Павла Меца, и до остолбеневшего Вадима за несколько сотен километров. А уникальный психометрический талант Евгении? «Он больше не может ждать. Он хочет уехать и поскорей увидеть свою дочь…» Она сразу поняла сущность отца, взглянув на «Паркер» Мишки Герасимова, а ведь отец держал его в руках всего лишь несколько минут! Ни в коем случае нельзя позволить Евгении завладеть хоть каким-то предметом, принадлежащим Люсьене, даже дотронуться до себя нельзя позволить!

Да и вообще лучше не встречаться пока с ней, вдруг дошло до Люсьены. Ведь Евгения видела ее! Пусть только благодаря своему психометрическому таланту, но видела. И если она утратила свои особые способности, память она вряд ли утратила. Значит, надо сделать так, чтобы она не только не могла проникнуть в суть планов Люсьены, но и лица ее не могла разглядеть — такое, какое оно есть на самом деле. Техникой того действия, которое в старину называлось «отводить глаза», Люсьена владела в совершенстве. И сможет заставить не узнать в ней ту ослепительную юную девушку с сияющими голубыми глазами, которая наказывала Мишке Герасимову передать «Паркер» ее отцу…

Словом, Люсьена подавила желание немедленно войти в редакцию, чтобы взглянуть на Евгению Васильеву хотя бы издали, а вернулась в свою новую квартиру, обставленную неуютной казенной мебелью, приняла ванну с набором особых ароматических масел, которые всегда возила с собой, и улеглась в постель, чтобы как следует отдохнуть перед завтрашней встречей с Александром Морозовым и так сгруппировать свои защитные поля, чтобы он ни в коем случае не ощутил в новой знакомой даже признаков опасности.

Прикидывая тактику и стратегию, Люсьена решила обязательно попробовать и познакомиться с Морозовым как с коллегой, и по возможности завладеть не только его разумом, но и душой и сердцем — попросту говоря, влюбить в себя, высосать его жизненную энергию в тот момент, когда она у мужчины более всего доступна: в момент наивысшего наслаждения любовными объятиями.

Люсьена пыталась призвать к себе во сне образ отца, возможно, услышать от него какой-то совет, однако всю ночь перед ней стояла некая темно-коричневая, недавно покрашенная (даже во сне чувствовался запах этой краски!) дверь с табличкой: «Кабинет учебных пособий. Зав. кабинетом Эпштейн Н. И.», и Люсьена ощутила два острых, почти неодолимых, но разрывающе-противоположных желания: и открыть эту дверь, и в то же время держаться от нее как можно дальше.

Хабаровск, 1985 год

— Не могу поверить, — пробормотал Александр Александрович, рассеянно убирая в холодильник чашку: он помогал Лизе убирать со стола посуду после ужина, но весть о гибели старого знакомого слишком потрясла его. — Ох, Илья… Странная, поистине необъяснимая история! Так же, как и смерть его жены, после которой он, похоже, и повредился рассудком. Это была очень милая, очень заботливая женщина. Она заведовала у нас в институте кабинетом учебных пособий. Была такой рачительной, как говорится, хозяйкой. Очень странно, однако через три дня после ее смерти, как раз когда мы все были на поминках, этот кабинет ограбили.

— Привет! — изумленно воскликнула Лиза, вынимая чашку из холодильника. — Ничего себе!

— Извини, гениальная рассеянность, — слабо улыбнулся Александр Александрович.

— Да нет, я не про чашку, — пояснила Лиза, принимаясь мыть посуду. — Я удивилась, что у вас, оказывается, такая кража произошла, а я об этом ничего не знала.

— Ничего странного, — пожал плечами отец. — Этим занималось другое отделение милиции: мы же в Центральном районе находимся, а ты в Кировском работаешь. К тому же я стараюсь не перегружать тебя своими проблемами.

— Спасибо, конечно, — кивнула Лиза. — Хотя мог бы тряхнуть здоровой семейственностью. А что-то ценное пропало?

— К стыду своему, признаюсь, даже не знаю, — признался отец. — Я там не бывал ни до, ни после ограбления. Мне почему-то было страшно, натурально страшно, я только радовался, что мне в моей работе никакие муляжи и заспиртованные органы не нужны. Я удивлялся, как же милая Наталья Илларионовна там могла работать, как не ощущала этой пугающей атмосферы. Самое удивительное, что раньше, еще в студенческие годы, ничего такого не чувствовал. Впрочем, я ведь на заочном учился. Но, представляешь, как ни проходил мимо этого кабинета — на счастье, это редко случалось, — так вспоминал один рассказ… он у нас есть в «Антологии советской фантастики», в двадцать первом, кажется, томе, наверное, ты его читала. Называется «Рука Геца фон Берлихингена», автор, если не ошибаюсь, Жан Рэй.

Лиза передернула плечами, вспомнив этот в самом деле страшный рассказ. Когда прочитала его, мучилась кошмарами о железной руке какого-то рыцаря, которая была оживлена с помощью магии и убивала людей. Снилась Лизе сцена, которую она почему-то никак не могла изгнать из памяти и помнила ее дословно: «Вдруг я откинулся назад, еле сдержав крик ужаса. По шторе носилась тень — тень отвратительного гигантского паука. Существо бегало вверх и вниз, бешено крутилось на одном месте и вдруг пропало из моих глаз. И тут же с противоположной стороны улицы раздались душераздирающие призывы о помощи, разбудив улицу Хэм от глубокого сна. Во всех домах распахнулись окна и двери. Этой ночью мой дядюшка Франс Петер Квансюис был найден в своей постели с перерезанным горлом. Позже мне рассказали, что горло у него было разорвано, а на лице не осталось живого места».

Вроде кошмары далекой юности там, в юности, и остались, однако сейчас Лизу вдруг затрясло.

— Ну вот, старый я дурак, — проворчал отец, берясь за полотенце и вытирая посуду. — Зря на тебя страху нагнал.

— А вот, кстати, о страхах! Слушай, пап, а теперь, после ограбления кабинета, тебе по-прежнему страшно мимо этого кабинета проходить? — спросила Лиза.

Отец задумался, а потом растерянно сказал:

— А ведь ты представляешь, я там с тех пор и не проходил… Видимо, по привычке.

— А могу я тебя попросить пройти? — вкрадчиво проговорила Лиза.

— Что, хочешь на слабо взять? — подозрительно покосился Александр Александрович.

— Нет, хочу понять, было ли украдено то, что тебя пугало. Если да — ты, я полагаю, пройдешь мимо совершенно спокойно. Если нет — ну, извини, что я пытаюсь провести с тобой некий психологический эксперимент.

— То есть ты полагаешь, что я боялся не просто атмосферы кабинета, где хранится, назовем это вашим милицейским термином, всевозможная расчленёнка, а выражаясь деликатней, заспиртованные человеческие органы, части скелета и муляжи, а меня пугало что-то конкретное?

— Да, — сказала Лиза почти сердито, закручивая кран. — Да ты и сам это понимаешь. Иначе тебе не мерещилась бы рука Геца фон Берлихингена.

— Видишь ли, моя дорогая, ты забываешь, что я учился сначала в фельдшерском училище, а потом и в мединституте, то есть в анатомическом театре бывал не раз, к тому же практиковал и как терапевт, и как гинеколог, и как хирург, и ампутации проводил, так что всевозможной расчленёнки, прошу заметить, навидался не меньше, чем любой мент, а то и больше. Нормальным человеческим страхам я не подвержен.

— Я это понимаю, — сказала уже успокоившаяся Лиза. — И просто хочу выяснить, из-за чего ты подвержен ненормальным нечеловеческим страхам. Сначала ты пройдешь мимо кабинета, и оценим твою реакцию. В случае отрицательном, то есть если ты НЕ испугаешься, я запрошу в Центральном отделении милиции список похищенных экспонатов, который там обязательно должен быть составлен в соответствии с инвентарным институтским списком. Если же тебе снова будет худо, я зайду в этот кабинет и узнаю, что же там осталось такого, что тебя беспокоит. Ты обещаешь, что завтра же с утра проведешь опыт?

— Может, составишь компанию? — немного растерянно спросил отец.

— Хорошо, — согласилась Лиза. — Только пораньше, а то я машину на утро заказала, чтобы все-таки съездить в Воронье гнездо.

— Но ты говорила, что девочек нашли? — удивился отец.

— Надо кое-что проверить, — уклончиво ответила Лиза, не имея никакого желания в очередной раз обсуждать наличие или отсутствие дверей в заброшенной башне.

— Тогда договорились, сходим в институт, когда тебе удобно, — сказал отец. — Слушай, а как так вышло, что Илья Львович умер у вас в отделении?

Лиза рассказала.

— Бред какой-то, — пробормотал Александр Александрович. — Ну ладно, ему могло показаться, что он встретил убийцу своей жены. Но ты и твои ребята рану видели, а потом она сразу исчезла?

— Да. Вообще, папочка, это был день сплошных галлюцинаций.

— То есть? — вскинул брови отец.

Лиза кое-как, сбиваясь с пятого на десятое и все время чувствуя, какую ерунду городит, начала рассказывать о тигриных следах, которые все то видели, то не видели, о каких-то собаках, о которых все немедленно забыли, о мерзком гнилостном запахе, который периодически так и бил в нос, и особенно сильным стал, когда умер Эпштейн.

— Я тогда подумала, что нас какой-то психический микроб заразил, — передернула плечами от отвращения Лиза.

— Я, помнится, сам учил тебя искать всему происходящему — даже самому загадочному, самому странному! — реальные, простейшие объяснения, — задумчиво сказал отец. — Сама знаешь, я терпеть не мог, когда ты слишком решительно углублялась в иррациональность. Я противился, когда Женька учила тебя психологическим атакам и обороне. Согласен, у тебя удивительная интуиция, которая тебе досталась, видимо, по наследству, правда, не знаю, от кого, ибо я никакой не интуитивист — я практик, догадливый практик-диагност, ну а мама твоя покойная, хоть и служила у женщины, которая если и не обладала колдовскими способностями, то являлась знатной знахаркой и травницей, сама была не просто далека от чего бы то ни было сверхъестественного, но панически боялась даже намека на это. Но, несмотря на эту интуицию, я всегда хотел, чтобы ты помнила: все же бытие определяет сознание, а не наоборот!

— Да неужели?! — начиная раздражаться, воскликнула Лиза. — А как насчет твоей любимой психосоматики?

— А что психосоматика? — глянул исподлобья отец. — При чем тут она?

— Да при том! Кто говорил, что мы сами создаем болезни в нашем теле? И это совсем не значило — порезаться, ушибиться или докуриться до рака легких. Ты говорил, что боль любого происхождения — это свидетельство чувства вины. Что вина всегда ищет наказания, а наказание создает боль. Хронические болезни развиваются от хронического чувства вины. А это значит, что сознание определяет бытие, и…

— Я прекрасно помню, что говорил, — угрюмо перебил Александр Александрович. — Но я говорил это по одному конкретному поводу.

— По какому?

Отец вскинул на Лизу глаза и посмотрел так пристально, словно хотел что-то спросить, однако не спросил и только сердито мотнул головой:

— Неважно. Мне не хочется к этому возвращаться. Я о другом. Я говорил, что всегда приветствовал только рациональный подход к твоей работе. Однако то, о чем ты рассказываешь, заставляет меня предположить, что дело именно в психическом микробе. Точнее говоря, имела место психическая атака исключительной силы! Вы все стали жертвой внушения. Вам было внушено, что вы видите следы, внушено, что дерутся собаки… Ничего опасного в этом нет, однако сама по себе психическая атака на работников милиции — наглость немалая и симптом неприятный. Сегодня этот человек, как я понимаю, шутит, а завтра может обратить свою силу против вас во время какого-то расследования.

— Но зачем? И кто? Кто мог это сделать? Кто обладает такой силой и вызывающей наглостью? — воскликнула Лиза.

Отец пожал плечами. Впрочем, Лиза сама могла бы ответить на свой вопрос. Она знала только одного человека, который мог бы подвергнуть большое количество народу массированному внушению. Вернее, еще год назад смог бы. Это был ее отец, Александр Александрович Морозов. Теперь он изменился, утратил почти все свои силы… Теперь ему, наверное, этого не удалось бы сделать. Но даже тогда, год назад, он бы ни за что такого не совершил! Он очень строго контролировал себя.

Отец-то да, он контролировал себя, а она, его дочь? Ведь Лиза совершенно не осознавала, что делает, когда пыталась остановить драку между парнями с Амуркабеля и Судостроительного завода. Тогда некая сила действовала как бы помимо ее воли. Отец сказал: наследство сказывается. А что, если и теперь это самое «наследство» снова решило сказаться и снова помимо воли Лизы? Что, если это она начудесила, а теперь не помнит ничего о том, что происходило?

Отец говорил, с гипнотизерами такое бывает.

Но Лиза никакой не гипнотизер! Или?..

— Ты тут ни при чем, — улыбнулся отец, глядя на ее встревоженное лицо. — «Наследство» не позволит тебе творить зло.

— Ты так часто употребляешь это слово, но почему-то ничего не объясняешь. Чье наследство?!

— Наследство Грозы, — сказал отец. — Больше ничего не могу объяснить. Женя, впрочем, всегда считала, что от тебя как раз ничего не надо скрывать. Но я уверен, что время для открытий еще не настало. Боюсь, это эта информация тебе помешает, ты просто не сможешь с ней справиться… Как и с моим объяснением того, почему мы с Женей брат и сестра, а у нас и фамилии, и отчества разные.

— Да, вопрос немалый, — пробормотала Лиза. — Но ты запретил его задавать — и я молчу, и даже ничего не пытаюсь выведать у тебя ни естественными, ни сверхъестественными методами.

— Позволь! — встрепенулся отец. — Что ты имеешь в виду под сверхъестественными методами?!

— Не пугайся, я не имею в виду ни гипноз, ни подавление сознания, ни другие какие-то фокусы, которые, кстати, мне не под силу. Я имею в виду архивы, в которые я могла бы проникнуть, даже не ставя тебя в известность, и узнать о том, от кого получила это загадочное наследство. Воспользовалась бы служебным положением, да!

Александр Александрович расхохотался и смеялся так долго, что Лиза надулась.

— Ну вот интересно, что я такого сказала? — сердито осведомилась она у буфета.

— Дитя мое… — ослабевшим от смеха голосом сказал наконец отец. — Ты уж не сердись, но в те архивы, где могут храниться дела Грозы и его жены, тебе не проникнуть даже с помощью милицейского удостоверения. Я знаю, что ты не удержишься от любопытства и начнешь, так сказать, исследовать эти имена — хотя бы имена, если больше ничего нет! — с помощью тех своих психометрических способностей, которые у тебя, конечно, есть, но я также знаю, что ты к этим архивам не пробьешься.

— Но почему? — обиженно воскликнула Лиза.

— Сложный вопрос, — вздохнул Александр Александрович. — С ответом на него связан и рассказ о нас с Женькой, о наших разных фамилиях и обо всем прочем, о чем я предпочитаю пока молчать. Так что закроем эту тему, дорогая моя Елизавета Александровна. А продолжая обсуждать то, что случилось у вас в отделении, добавлю, что мерзкий запах, особенно запах гнилой крови, разлагающейся плоти — это один из признаков недоброжелательной и очень мощной психической, я бы сказал — только не пугайся этого слова! — астральной атаки. Осталось только найти врага, который вдруг вздумал на вас обрушиться.

— А как ты думаешь, это новый враг или старый? — осторожно спросила Лиза.

— Ну, это тебе лучше знать, — пожал плечами отец. — Ведь это на ваше отделение была предпринята атака. Значит, кто-то из вас разгневал нашего мага, волшебника и, можно сказать, Дарта Вейдера… кстати, мне обещали пиратскую копию американского фильма «Империя наносит ответный удар» и даже с переводом! Надеюсь, ты слышала о «Звездных войнах».

— Слышала, — вздохнула Лиза. — Я понимаю, что ты решил обратить все в шутку, а это значит, что ты сам в этой ситуации разобраться пока не можешь, но считаешь ее очень серьезной. Хочешь меня развеселить, чтобы я не тревожилась. Но у меня такое ощущение, что наше отделение тут ни при чем.

— А кто при чем?

— Наша семья.

— Это пуркуа? — хлопнул глазами Александр Александрович.

— Пуртуа! — огрызнулась Лиза. — Пуртуа, что меня сегодня предостерегали против некоей опасности, исходящей невесть от кого!

— Во-первых, во французском языке нет слова «пуртуа» в том смысле, который ты в него вкладываешь, — сказал Александр Александрович. — Пур туа — это значит «для тебя». А во-вторых, кто именно тебя предостерегал?

— Извини, я учила только английский, — огрызнулась Лиза. — А предостерегал меня беглый псих. Человек в шлепанцах на босу ногу и с зелеными волосами. Сказал, что он — тополь, он царапал ветками мое окно, чтобы предупредить об опасности, но я не вняла предупреждению, и тогда он пророс на моем пути. Половина из его речений была какой-то тарабарщиной на непонятном языке, но из оставшейся половины можно было понять, что нам мстят, что мститель уже получил три жертвы, но хочет добраться и до оставшихся двух. Понимаешь, папа? — Голос Лизы задрожал. — Он уже получил три жертвы!

— Успокойся, — остро взглянул на нее Александр Александрович. — Фамилию его ты знаешь?

— Ну, ты даешь! — возмущенно крикнула Лиза. — Да если бы я знала, кто он, я бы его сразу задержала! Его этот псих назвал каким-то странным словом, да у меня из головы выскочило.

— Да нет, ты не поняла, — сердито мотнул головой отец. — Я не о мстителе. Я об этом психе с зелеными волосами. Фамилию его ты знаешь? А впрочем, дай-ка я попробую угадать. Он — тополь, значит, его фамилия — Тополев?

— Папочка, ты гений, — ехидно прошептала Лиза, но отец не обратил внимания на ее тон.

— Тополев, — повторил он с какой-то странной интонацией, и Лизе показалось, что он испуган! — Опять Тополев!

— Опять? — изумилась Лиза. — Ты что, уже слышал эту фамилию?

— Да.

— От кого?

Отец вздохнул и ответил с явной неохотой:

— Сначала от Вадима, потом от Жени.

У Лизы подкосились ноги, и она схватилась за край стола:

— Что?!

— Что слышала. Их тоже предупреждал тополь, который вырос под их окном и скребся ветками в стекло. В смысле, человек, который считал, что он тополь, предупреждал. Отлавливал где-то на улице и начинал бубнить, что мститель встал из могилы и алчет нас уничтожить — всех по одному.

— А маму? — хрипло спросила Лиза. — А маму он тоже предупреждал?

— Этого я не знаю, — отвернулся отец. — Она мне ничего не говорила.

— Папа, почему ты ее не любил? — неожиданно для себя самой спросила Лиза.

— Не знаю, — с безмерной печалью ответил отец. — Я пытался, но… Понимаешь, она была связана с одним очень тягостным эпизодом моей жизни, моей и Женькиной, потом я от нее, прости, натурально бегал, а она бегала за мной. Она была милая, она меня так обожала, я был измучен потерями… Ну и решил взять то, что само идет в руки. Она забеременела почти сразу после того, как я сдался. И я почувствовал, нет, я точно знал, что у нас родится дочь, что она станет самым большим счастьем моей жизни, что она сможет заменить мне то, что я потерял!

— Ты потерял женщину, которую любил? — прямо спросила Лиза.

Отец ответил не сразу, но потом все же сказал:

— Да. Я потерял женщину, которую любил больше всех на свете. Потом я ее снова нашел, но уже иначе… Все уже было иначе! Я знаю, что и она меня любила больше всех на свете, но… Черную карту бросила нам с ней судьба. А теперь ее уже нет в живых. Пожалуйста, не спрашивай больше! Это пока запретные темы.

— Хорошо, не буду спрашивать, — согласилась Лиза, с невольной жалостью глядя на седую голову отца.

Как он постарел за последние полтора года, после того, как один за другим погибли Вадим Петрович, мама и Женька! Как будто ему трижды нанесли страшные раны. Ему удалось выжить, но кровь не перестает литься, и раны эти никогда не заживут. Лиза тоже была тяжело ранена, но у нее — может быть, по младости лет, может быть, из-за того, что каждый день приносил все новые и новые заботы, которые не давали зацикливаться на собственных переживаниях — надо было о других людях заботиться! — раны заживали быстрее. А может быть, тут не обошлось без вмешательства отца. Всю жизнь у Лизы было ощущение — именно ощущение, а не знание! — что отец своей удивительной энергией, вернее, энергетикой поддерживал их всех: маму, ее саму, Женю и Вадима Петровича, создавая вокруг них как бы защитный купол, однако и они поддерживали его своей безоглядной любовью и безусловной преданностью. И с гибелью тех троих отец ослабел не только от горя, но и потому, что лишился особой энергетики их любви. Вот уж правда: выпала черная карта! Отец не скрывал, что утратил многие свои способности, которые любой досужий человек назвал бы сверхъестественными: утратил не столько по чьей-то злой воле, сколько из-за того, что их не для кого стало проявлять. Они не могли сосредоточиться на одной Лизе, потому что она и сама не могла ответить с той силой, которая исходила из трех любящих душ! В этом был какой-то прерванный круговорот энергии… Лиза это ощущала всей душой, однако говорить об этом с отцом и просить подтвердить свои догадки было невозможно. Можно было только сочувствовать, жалеть… И втихомолку обижаться, что отец по-прежнему считает ее недостойной знать нечто большее, отстраняет от того мира чудес, куда ее раньше пускала только Женька. А теперь все двери туда закрылись волею отца!

Лиза гнала от себя мысли о том, что отец просто боится за нее… Боится тех открытий, которые она сделает в мире нереального, а между тем это было именно так.

Однако и в мире реальном она все же может сделать нечто, чтобы хоть на шаг приблизиться к тайнам, которыми была опутана ее семья: она может и должна встретиться с Тополевым и его лечащим врачом! А если им является доктор Абрамова, Лиза заодно поговорит с ней и насчет тех, прошлых случаев, так и оставшихся странными, непонятными, необъясненными.

— Папа, ты, случайно, не знаком с доктором Абрамовой из психиатрической лечебницы? — спросила она, чтобы отвлечь отца от печальных размышлений, в которые тот погрузился настолько глубоко, что, как показалось Лизе, буквально на глазах еще больше постарел.

— Виделись мельком, — не сразу ответил отец. — Ею совершенно очарован преемник Эпштейна. По его словам, на этой Абрамовой теперь вся больница держится.

— Как интересно! — зло усмехнулась Лиза. — Мы пару дней назад тоже виделись. Нужно посоветоваться с ней кое о чем, а неохота. Очень уж тягостное впечатление осталось.

— А что, со мной ты не могла посоветоваться? — с ноткой обиды спросил Александр Александрович.

— Ну, во-первых, я вообще стараюсь тебя не перегружать своими делами, ты сам знаешь, — не сдержалась и съехидничала Лиза, на что отец, впрочем, только снисходительно усмехнулся, — а во-вторых, мне не консультация специалиста была нужна, а именно беседа с Абрамовой. Понимаешь, в психушку отчетливо ведут некоторые следы… Я хочу сказать, что люди, которых мы задерживали за некоторые странные дела, все до этого побывали в этой больнице — на знаменитой улице Серышева, дом тридцать три. И своим лечащим врачом они называли именно Абрамову!

— Вообще говоря, неудивительно, что люди, выйдя из психиатрической лечебницы, совершают странные поступки, — пожал плечами отец.

— В самом деле? — сделала большие глаза Лиза. — А мне казалось, что после выписки оттуда люди как раз должны перестать такие поступки совершать.

— Уж не собираешься ли ты поставить вопрос о профессиональной пригодности доктора Абрамовой? — насторожился отец. — Не советовал бы.

— А что так? — мигом вспыхнула Лиза. — Или ты, не дай бог, восхищен ее голубыми глазами?

— Вот именно — не дай бог, — согласился отец. — Глаза красивые, и сама она, конечно, чрезвычайно хороша собой, но знаешь, как говорят в народе? И змея, говорят, красива, да только зла.

— А она зла? — спросила Лиза как бы между прочим, стараясь не подать виду, как заинтересовала ее доктор Абрамова.

Эта Эмилия Марти…

— Не знаю, — пожал плечами отец. — Мы особо не общались, хотя она и проявляла некоторую настойчивость. Но рядом с ней мне более чем неуютно. Она из тех женщин, которые с первого взгляда очаровывают, а со второго…

— Разочаровывают? — подсказала Лиза.

— Хуже того — пугают. От нее надо держаться подальше. Это я чувствую поистине всем существом своим. Более того — кажется, что кто-то буквально нашептывает мне держаться от нее подальше! Так что будь с ней осторожна. Защищайся, как тебя учила Женя.

— Хорошо, — согласилась Лиза, умолчав, чтобы не волновать отца, о том, что уроки Жени ей уже не далее как вчера пришлось применить на практике, и именно против доктора Абрамовой. — Спасибо, что предупредил. Но мне все же придется с ней встретиться. И по старым делам, и по поводу этого самого Тополева, которого сегодня опять в психушку на «Скорой» отправили. Кстати, один врач с этой «Скорой» тебе привет передавал. Сергей Сергеев, помнишь такого?

— Он теперь на «Скорой»? — с ледяной интонацией поинтересовался отец. — А раньше вроде бы на Серышева работал.

— Да, он так и сказал, что сначала поработал в «дурке», а потом ушел, — кивнула Лиза, всматриваясь в лицо отца. — Что с ним не так, с этим Сергеевым, а, пап? Можно подумать, я тебе привет от какого-то законченного подлеца передала. А он говорил, что когда-то у тебя учился, даже кандидатскую собирался защищать.

— Это правда, — так же холодно ответил отец. — Так же правда и то, что Сергеев, с моей точки зрения, — законченный подлец.

— Почему? Что он сделал?

Александр Александрович помолчал, потом заговорил с явной неохотой:

— Ты меня недавно цитировала… Насчет чувства вины, которое вызывает болезнь. Мол, вина всегда ищет наказания, а наказание создает боль. Да, я утверждал, что хронические болезни развиваются от хронического чувства вины. Сергеев воспользовался моей теорией и воспользовался довольно подло. Не хочу вдаваться в подробности, но он ударил меня — не физически, конечно, однако очень больно. После этого, буквально на другой день, он неожиданно ушел из института, вернее, на заочное перевелся: ушел сам, но распустил слух, будто это я его выжил.

— Ничего себе! — ошеломленно протянула Лиза. — Вот уж не скажешь по нему… Симпатичный, компетентный…

— Не надо, ладно? — попросил отец. — Не могу тебе всего объяснить, но его выступление на той конференции мне так аукнулось… В общем, о нем даже вспоминать противно и очень тяжело. А ведь когда-то мы и в самом деле были в прекрасных отношениях: у меня в кабинете, на стене, даже фотография его висела.

— Да ладно! — недоверчиво ухмыльнулась Лиза. — Не было там никакой фотографии Сергеева! Или… погоди, поняла! Ты про ту стенгазету говорил? Которую тебе первокурсники сделали из своих еще школьных фотографий? Дескать, они с детства мечтали именно у тебя учиться? Помню, очень веселые были картинки. А ведь и правда, стенгазета давно уже исчезла… Ты ее после того случая с Сергеевым убрал? И где она теперь?

Александр Александрович пожал плечами:

— Да забросил куда-то. Потом, вскоре после той нашей ссоры, такие дела начались в нашей семье…

— Забросил? — пристально посмотрела на отца Лиза, изо всех сил стараясь отвести и его, и себя от воспоминаний о том, что же именно произошло в их семье за эти полтора года. Нет, эти воспоминания никогда не исчезнут, но лишний раз провоцировать их не стоит — надо срочно выруливать с опасной темы. — И не помнишь куда? А если поискать? Правда, охота посмотреть.

— Не надо искать! — улыбнулся отец, который, похоже, и сам был не прочь сменить тему. — На книжном шкафу лежит, в трубку свернута. Все хотел выкинуть, но других фотографий жалко. А сейчас, честно признаюсь, самому захотелось на них взглянуть.

— Пошли, пошли в кабинет! — поторопила Лиза, боясь, что отец передумает.

Едва войдя, она подставила стул к шкафу, сбросила тапки и вскочила на стул. В самом деле — за высоким резным бортиком лежал туго свернутый в трубку лист ватмана. Стопка каких-то медицинских газет. А под ними… это что за рентгеновский снимок с дыркой посредине? И на нем белыми буквами написано «Зиганшин-рок»!

— Папа, да ты только посмотри! — вскричала Лиза, спрыгивая со стула с рулоном в одной руке и с дырявым снимком в другой. — Посмотри, что я нашла! А я так искала эту пластинку! Это ведь Женькина любимая!

— Неужели «кости»? — оживился отец. — Ума не приложу, как она сюда попала! Наверное, случайно вместе с газетами взгромоздил. Бог ты мой… прямо юностью повеяло, честное слово! Как мы стипендию тратили на эти «кости»… Каждая запись стоила рубль — для студентов это огромные деньги! Вот уж воистину: «Ты готов был отдать душу за рок-н-ролл!» Правда, за каждый принесенный рентгеновский снимок, на обороте которого можно сделать запись, цену скашивали. У каждого продавца была своя скидка за кости и рёбра. Ну да, эти пластинки по-разному называли.

— То есть в шестидесятых был расцвет костлявой музыки? — хихикнула Лиза.

— Расцвет костлявых рок-н-ролла и буги-вуги, это точно, но вообще, говорят, еще с сороковых годов распространяли нелегальные записи на рентгеновских снимках — песни эмигрантов, цыганщину, танго да и советских популярных певцов, ведь пластинки Апрелевского завода не всем были по карману, да и спрос, так сказать, превышал предложение.

— А где можно было эти кости-рёбра купить?

Отец посмотрел на нее лукаво, потом рассмеялся:

— Ну, поскольку эта промышленность тихо умерла в начале семидесятых, когда чуть ли не у всех появились магнитофоны, и я не рискую никого заложить бдительному милицейскому старлею, открою тебе страшную тайну: купить их можно было на барахолке, но чаще в переулках и подъездах. Продавцы обычно ходили по двое: один предлагал запись и договаривался о цене, а другой топтался неподалеку с чемоданом, полным товара. Ну и заодно на стреме стоял.

Александр Александрович любовно оглядел пластинку, добытую со шкафа:

— Длительность записи была не больше трех с половиной минут. Качество иногда было отвратительным: музыку заглушали шумы… Но это, сколь я помню, нормальная запись! Если только ее не повредило такое зверское хранение и такое частое использование. Женька-то ее раздобыла еще году в шестьдесят третьем. Ты вообще в курсе, о чем там речь и кто вообще такой Зиганшин?

— Конечно, — рассеянно кивнула Лиза, включая проигрыватель и нетерпеливо делая знак отцу, чтобы скорей положил пластинку на диск. — Четверо советских моряков в тысяча девятьсот шестидесятом году были на барже унесены штормом — если не ошибаюсь, откуда-то с Курил, — и провели в море сорок девять дней практически без пищи и с какими-то каплями воды. Потом их американцы подобрали, уже чуть живых[6]. И они вернулись в Союз с великими почестями. Я песню Пахмутовой слышала про них, «Песню о четырех героях», вроде бы даже Высоцкий об этих ребятах написал песню и пел ее. Но эта мне больше нравится. Зажигательная такая! Неудивительно, что Женька ее так любила!

— А мне удивительно, — пробормотал отец. — Но Женька никак не могла этой своей ну буквально страсти к этой песне объяснить. Такое ощущение, будто она что-то забыла… как раньше мы забывали… — Он зажмурился, потом открыл глаза и улыбнулся: — Но это по-прежнему запретная тема, так что давай лучше музыку слушать.

Лиза опустила адаптер на пластинку. Послышался гитарный перебор, а потом хриплый, развязный голос неизвестного певца зачастил:

Как на Тихом океане Тонет баржа с чуваками, Чуваки не унывают, Рок на палубе кидают.

— Папа, подожди! — Лиза подняла адаптер. — А как ты думаешь, это не… ну, это не кощунственно? И сама эта песня, и то, что мы ее слушаем? Это же была такая трагедия, такой ужас…

Александр Александрович пожал плечами:

— Женька все это кощунством не считала. Но однажды я видел, как она плакала, слушая эту песню.

— Плакала?!

— Да. Я спросил почему. Она ответила: «Не знаю!» И я тоже не знал. Я о ней вообще очень многого не знал, к сожалению. Ну ладно, давай дальше послушаем.

Лиза кивнула и снова опустила адаптер на «кости».

Как на Тихом океане Тонет баржа с чуваками, Чуваки не унывают, Рок на палубе кидают. Зиганшин-рок, Зиганшин-буги, Зиганшин — парень из Калуги, Зиганшин-буги, Зиганшин-рок, Зиганшин съел чужой сапог. Поплавский-рок, Поплавский-буги, Поплавский съел письмо подруги. Пока Крючковский чистил зубы, Зиганшин съел второй сапог. Пока Зиганшин рок кидал, Гармонь Федотов доедал. Пока Поплавский зубы скалил, Зиганшин съел его сандалии… Москва, Калуга, Лос-Анжелос Объединились в один колхоз. Зиганшин-буги, Зиганшин-рок, Зиганшин скушал свой сапог!

Прослушали «кости» несколько раз, «кинули», как могли, рок (причем отец знал в этом деле толк даже больше, чем дочь!), потом Лиза, отдышавшись, принесла из своей комнаты Женькину любимую синюю косынку, обернула ею пластинку и положила на верхнюю полку книжного шкафа.

— Живи здесь, — нежно сказала она пластинке, а может быть, и Женьке, и повернулась к отцу: — А теперь давай посмотрим ту стенгазету.

Отец развернул ватман — и Лиза тихо ахнула. Александр Александрович что-то говорил, весело и ласково называл какие-то имена и фамилии, хвастался успехами своих учеников, но Лиза смотрела только на одну фотографию.

Сергеева она узнала сразу — хотя с того времени, когда он, десятиклассник, снимался рядом со своим другом, прошло немало лет. Они стояли, так сблизив головы, что отрезать одну, чтобы оставить только Сергеева, значило отрезать и ему часть головы. Поэтому он оставил и лицо друга. Вот на это лицо и смотрела, не веря своим глазам, Лиза, потому что это был не кто иной, как Тополев.

Да-да! Тот самый Тополев с его характерными, сильно выступающими скулами и большими серыми глазами! Вот только глаза эти были веселыми, а не бесконечно усталыми, и лицо было круглым, и не изможденным, а светлые волосы коротко подстрижены. Но Лиза не сомневалась, что это был он!

— Папа, а ведь это Тополев! — пробормотала она ошеломленно.

— Не Тополев, а Туполев, — поправил отец. — Помню, Сергеев говорил, что это его одноклассник, который тоже поступал в мед, но не прошел по конкурсу, но этому никто не удивился: Туполевым его называли не потому, что он однофамилец знаменитого авиаконструктора, а просто туповат. На самом же деле его фамилия…

Александр Александрович вдруг осекся и изумленно взглянул на дочь:

— Господи помилуй! Да ведь и правда! Его фамилия Тополев! Это что, тот самый Тополев?! Тот самый сумасшедший?

— Он, возможно, сумасшедший, но знает о нас очень многое. И если в самом деле предупреждал Вадима Петровича и Женьку, знает давно. Правда, эти его странные слова…

— Какие слова?

— Похожи на китайские или японские. Не помню…

— Помочь? — внимательно взглянул на нее отец.

— Ну нет, я сама вспомню, со своим склерозом надо бороться самостоятельно! — отмахнулась Лиза. — Сейчас меня гораздо больше волнует, почему Сергеев отнесся к нему как к чужому. А ведь это его одноклассник! Или ему было стыдно признаться, что знаком с психом? Но это довольно-таки бесчеловечно…

— Сергеева я вполне могу назвать бесчеловечным, — сказал отец. — Так что ничего странного.

— Погоди! Как я сразу внимания-то не обратила?! — вскричала вдруг Лиза. — Как я могла не заметить? Сергеев говорил, что после ухода из института сразу пошел работать в психиатрическую больницу. А потом назвал Тополева двухлетним «шурочкой». То есть тот находился на излечении, когда Сергеев работал в этой «дурке». И, даже несмотря на это, он говорил о Тополеве как о совершенно незнакомом человеке, которого видит в первый раз. Загадочно…

— Загадочно, хотя и не тянет на преступление, — кивнул отец. — Разве что в очередной раз характеризует Сергеева с моральной стороны.

— То есть ты намекаешь, что некоему милицейскому старлею до этого не должно быть дела? — сердито спросила Лиза. — Но лично мне до этого дело есть, особенно учитывая, что Тополев предупреждал об опасности и Вадима Петровича, и Женю. Поэтому я займусь этим не столько как старший лейтенант милиции, сколько как Елизавета Морозова. Но, папа, послушай, мне кажется, ты должен мне сказать, почему ты так рассердился на Сергеева, что даже порвал с ним?

Отец помолчал, потом отвернулся и глухо проговорил:

— Избавь меня от подробностей. Скажу только, что на одной конференции, посвященной психосоматике, он публично рассказал о том, почему заболел один мой старый друг, мой пациент. О том самом пресловутом чувстве вины, которое вызывает психосоматическое заболевание! Случайно узнал об этом, об этой врачебной тайне случайно узнал, и дал мне слово молчать. Однако не промолчал.

Хабаровск, 1983 год

Этот же самый запах краски Люсьена почувствовала, едва войдя в просторный вестибюль роскошного, с колоннами на высоком крыльце здания на площади Ленина, в котором размещался медицинский институт. Здесь было пусто — конференция уже началась, Люсьена чуть опоздала нарочно, чтобы не толкаться в гуще растерянной людской энергии, а войти в зал незаметно, именно во время доклада Морозова, и спокойно понаблюдать за человеком, которого ей предстоит уничтожить. По стенам вестибюля были развешаны листки бумаги со стрелочками и надписями «Конференц-зал», «Актовый зал», «Читальный зал», указывающими на те аудитории, в которых проходит конференция. Морозов должен был выступать в актовом зале, однако Люсьена пошла в другую сторону, чуть подергивая ноздрями и принюхиваясь к запаху краски, не в силах противиться той власти, которую вдруг получил над ней этот неприятный запах, и даже не он сам, а тот оттенок гниющей крови, который ощущался в нем все отчетливей, чем дальше шла она по коридорам и чем выше поднималась по боковой лестнице. Она знала по опыту, что мощная психическая атака, несущая задачу разрушительную, обычно вызывает у противника отвратительное чувство, будто рядом с ним разлагается труп или гниет пролитая кровь. Это серьезное предупреждение об опасности — разумеется, если противник обладает способностями к восприятию тончайших нюансов как положительной, так и отрицательной энергии.

Люсьена такими способностями, само собой, обладала, но сейчас не чувствовала опасности, несмотря на запах, а потому безбоязненно шла дальше по коридорам института, все отчетливей понимая, что этот запах возник не как агрессивная психическая атака против нее, а как некий сигнал, что он предназначен только ей, что это некое загадочное, более того, потустороннее средство привлечь ее, именно ее внимание, что, вполне возможно, этого запаха не чувствует даже Морозов, потому что то существо, которое источает запах, таится от Морозова и всех других, а если выдал себя именно сейчас, то сделал это именно ради Люсьены.

Она боялась даже самой себе признаться в том, какие догадки приходили ей сейчас в голову… А впрочем, она не углублялась в размышления — просто шла, спешила, почти бежала, и вот запах сделался особенно острым, он перекрыл собою весь мир — и Люсьена поняла, что достигла цели. Она стояла перед дверью с табличкой «Кабинет учебных пособий. Зав. кабинетом Эпштейн Н. И.», и это была та самая дверь, которую она недавно видела во сне.

Люсьена толкнула дверь, однако та оказалась заперта. Только сейчас она увидела листок бумаги, прикрепленный под табличкой кнопками. На листке было написано: «Закрыто до 16 часов. Сотрудники на конференции».

Впрочем, Люсьене это было только на руку.

Оглянулась. Коридор, в котором она стояла, был пуст. Она прижалась к двери лицом и всем телом, закрыла глаза и мысленно проникла сквозь запертую дверь.

Это был самый обычный кабинет учебных пособий медицинского института, заставленный банками и флаконами с заспиртованными человеческими органами, с высокими застекленными шкафами, на полках которых лежали муляжи этих же органов, черепа и разрозненные кости.

Люсьена скользнула по ним взглядом — и вдруг уставилась на одну из них. Это была кисть руки — человеческой левой руки, и при виде ее болезненно замерло сердце…

— Что вы здесь делаете? — послышался за спиной сердитый голос. — Написано же — кабинет закрыт!

Маленькая полная женщина с курчавыми седеющими волосами, в застегнутом синем рабочем халате, наброшенном на скромное темное платье, неприязненно смотрела на Люсьену.

Впрочем, взгляд ее тотчас стал озабоченным, тон изменился:

— Ой, какая вы бледная… Вам плохо? Ох, боже мой, да вы еле стоите!

Люсьена глубоко вздохнула, не без труда возвращаясь из-за запертой двери кабинета и усмиряя бешеный стук сердца, который, кажется, должен был отдаваться во всех углах этого здания. Однако женщина в синем халате его явно не слышала и суетилась вокруг Люсьены, как клуша вокруг цыпленка:

— Войдите, присядьте! Сейчас я вам нашатыря, водички…

Люсьена чувствовала себя такой обессиленной из-за того, что внезапно открылось ей, что даже не могла заставить женщину замолчать, и та, не переставая обеспокоенно ворковать, достала из кармана ключ, отперла дверь, подхватила Люсьену под руку и втащила ее в кабинет, помогла сесть на стул, налила в стакан воды из графина, стоявшего на письменном столике в углу кабинета, и, проворно выхватив из ящика этого стола склянку с нашатырем, приоткрыла ее и подсунула к носу Люсьены, в надежде, что незнакомка, которой внезапно стало дурно чуть ли не до обморока, придет в себя.

Люсьена едва нашла в себе силы оттолкнуть ее руку и отвернуться, и все же ненавистный запах нашатыря проник в ее ноздри и спазмом сжал горло.

Не было запаха ненавистней на свете, не было оружия сильней против ее силы, чем запах нашатыря! Ну что ж, у каждого мага есть своя точка уязвимости, своя ахиллесова пята! Очень часто именно запах может произвести обессиливающее воздействие, и горе тому магу, чей враг знает, какой именно запах может стать его орудием.

Люсьена почувствовала, что задыхается. Почти сверхъестественным усилием она оттолкнула женщину, вскочила и, едва держась на подламывающихся ногах, буквально вывалилась из кабинета.

— Да что вы? Да вы что? — неслось вслед перепуганное кудахтанье, однако Люсьена бежала по коридору, спотыкаясь и шатаясь от стены к стене, еле удерживаясь на ногах и хватая воздух открытым ртом.

О, как она ненавидела сейчас эту тетку в синем халате! Судя по расторопности, с которой та распоряжалась в кабинете, это была его хозяйка — та самая Эпштейн Н. И., имя которой значилось на табличке, и если бы Люсьена могла, она убила бы ее на месте… Вот именно: если бы могла! Однако сейчас она на некоторое время стала самым обычным человеком, лишенным какой бы то ни было магической силы, да и человеческой силы, если на то пошло.

Но с каждым мгновением, отдаляясь от кабинета и обретая способность дышать, Люсьена чувствовала себя все лучше и лучше, способность здраво мыслить вернулась к ней, и она подумала, что еще успеет расправиться с Эпштейн, но сначала эта курица может принести ей немалую пользу! Сломать ее личность, заставить сделать то, чего хочет Люсьена, а потом прикончить, заставив извиваться в муках, — это будет отличным наказанием за те страдания, которые причинил Люсьене нашатырь.

Однако фамилия Эпштейн ей что-то напоминала… Ах да, не далее как вчера главврач упоминал, что его предшественник, Илья Львович Эпштейн, непомерно восхищался Морозовым. Вполне возможно, что Эпштейн Н. И. — его жена, и она свое еще получит…

Размышляя о том, как именно будет наказана мерзавка Эпштейн, Люсьена повернула за угол и миновала высокую дверь с табличкой «Актовый зал». Дверь была приоткрыта, и донесся бархатистый голос, исполненный снисходительной иронии:

— Мой молодой коллега, стоящий на трибуне, донес до нас сведения о том, что в альтернативной медицине популярно мнение, будто вообще все болезни человеческие возникают из-за психологических несоответствий и расстройств, которые происходят в душе, в подсознании, в мыслях человека. Нам было также сообщено, что наиболее изучены психологические факторы появления бронхиальной астмы, раздражения толстой кишки, головной боли, вегетативных расстройств типа панических атак, фобий и некоторых других болезней. Также он призвал нас начинать с лечения не внешних проявлений даже самых тяжелых недомоганий, а исследовать душу человеческую — что и станет первейшим средством несомненного исцеления. Но вообразим себе такую ситуацию. Хотелось бы спросить товарища Сергеева, как он предлагает действовать врачу «Скорой помощи», вызванного к диабетику, у которого наблюдается такая выраженная картина: мидриаз, интенсивный тремор[7], налицо обильное потоотделение, аритмия, нарушена координация движений, дыхание затруднено, кожные покровы бледные. Вообразите, что именно вы этот доктор со «Скорой», товарищ Сергеев! Говорить больной не может, чтобы поведать вам, как он дошел до жизни такой и почему существует лишь благодаря инсулину. То есть возможности вдаваться в достоевщину от медицины у вас нет. А промедление с оказанием помощи смерти подобно! Что вы предпримете, товарищ Сергеев? Не придет ли вам в голову, что избыточное увлечение психосоматикой в случаях, подобных этому, может привести к смерти пациента?

Люсьена вспомнила, что о Сергееве главврач упоминал как о лучшем ученике Александра Морозова.

Если так, то ему, конечно, не составит труда ответить на столь нелепый вопрос, который вызвал в зале шум и даже легкий смех. Человек, его задавший, либо принадлежит к когорте почти вымерших ретроградов, начисто отрицающих само понятие психосоматики, либо нарочно провоцирует Сергеева на вспышку или на замешательство.

— Разумеется, для начала мы должны устранить угрожающие жизни симптомы, привести больного в нормальное состояние и только потом выяснить, что спровоцировало тот или иной приступ, — раздался уверенный молодой голос, очевидно, принадлежащий Сергееву. — Но в данном случае перед нами настолько очевидная картина гипогликемической комы, вызванной передозировкой инсулина, что и без исследования психических причин все ясно. Нужно немедленно повысить уровень сахара в крови, для чего дать больному раствор сахара или любое другое очень сладкое питье, но в случае бессознательного состояния питье давать нельзя, это может вызвать асфиксию. В такой ситуации следует разжать рот и всыпать под язык сахарный песок или положить мед. В вену необходимо ввести сорокапроцентный раствор глюкозы, но перед этим подкожно — витамин В₁ для профилактики локального спазма мышц. Ответил ли я на ваш вопрос, товарищ профессор?

Ответ Сергеева был настолько ученически-пространным, а тон — преувеличенно предупредительным тоном зануды-отличника, что его слова звучали почти издевательски, и по рядам слушателей снова пролетели смешки, на сей раз одобрительные.

Люсьена слегка приоткрыла дверь и попыталась заглянуть в зал — увидеть выступающих, однако дверь издала такой мерзкий скрип, что пришлось оставить эту затею. Не хотелось привлечь к себе внимание Морозова — а он, конечно, находился в зале, — таким неприятным и, можно сказать, пошлым образом. Окажись Люсьена здесь до того, как побывала около кабинета учебных пособий, где увидела то, что увидела, и где получила почти сокрушительный удар по своим возможностям, она проникла бы взором через любую запертую дверь, однако сейчас ей это не удалось. Оставалось стоять и слушать.

— Ну что же, спасибо и на том, — снисходительно усмехнулся оппонент Сергеева. — Вы, как и многие другие, находящиеся в этом зале, конечно, решили, что профессор Поливанов — замшелый ретроград, не желающий идти в ногу с современной наукой, оттого и задал такой нелепый на первый взгляд вопрос. Однако мне просто хотелось несколько оживить атмосферу, воцарившуюся в зале после вашего доклада. Унылую, я бы сказал, атмосферу! Ведь мы не узнали от вас, по большому счету, ничего нового. Вы убеждали нас в очевидном, смело щеголяя при этом научной терминологией. Я не случайно заострил внимание именно на сахарном диабете. Что и говорить, на мой вопрос вы ответили верно, но ведь и вопрос был простейшим! В своем докладе вы упомянули сахарный диабет среди других психосоматических заболеваний, однако не привели никаких примеров, подтверждающих ваши тезисы.

— Позволю не согласиться с вами, товарищ профессор! — запальчиво возразил Сергеев. — Я приводил примеры! Если угодно, могу бегло повторить. У больного М. диабет возник на фоне глубокого горя, вызванного гибелью его семьи. Жизнь потеряла смысл, он хотел покончить с собой, однако не решился и вместо этого принялся успокаивать себя естественными и самыми сильными транквилизаторами — едой, сладостями. Это притупляло ощущение потери, однако спустя год неумеренное потребление сладкого привело его к диабету. Я упоминал также больного Ч., алкоголика, который тоже перенес тяжелую утрату и, как говорят в народе, заливал горе вином…

— Дорогой коллега, — нетерпеливо перебил Поливанов, — я пока не страдаю склерозом. Я отлично помню все эти ваши высосанные из пальца примеры, все эти буквы алфавита, обозначающие подлинных или выдуманных вами людей, но эти случаи к психическим причинам возникновения диабета, то есть к теме нашей конференции, посвященной, напоминаю, психосоматике, не имеют никакого отношения! Это причины обжорства или алкоголизма, которые — и именно они, и только они! — и стали причинами диабета. Но с таким же успехом обжорство и алкоголизм могли оказаться причинами заворота кишок или цирроза печени. Тоже назовете эти патологические случаи психосоматическими? Молчите? Нечего сказать? Беда в том, что вы смешиваете главное и второстепенное, искусственно привязывая следствие к причине. Слышали такое выражение: «Все болезни от нервов»? Не обязательно готовиться защищать кандидатскую диссертацию по психосоматике: даже бабки, которые сидят на лавочках и болтают, дескать, измена какой-нибудь там Марьи Ивановны довела ее мужа до инсульта или гибель бедного Коленьки загнала в могилу его мать после тяжелейшего сердечного приступа, подразумевают в своих сплетнях именно психосоматические причины этих трагедий, хоть отродясь слова такого не слышали — психосоматика. И приступы бронхиальной астмы сплошь и рядом бывают вызваны эмоциональными причинами, а не только, скажем, аллергией на пыльцу или прикосновением к шелку… Нет, товарищ Сергеев! Приведите пример сахарного диабета, вызванного не обжорством или алкоголизмом, а конкретным психическим надломом, тогда я поверю, что вы понимаете, о чем говорите, а не просто привязываете факты к теме доклада! Странно, что товарищ Морозов, ваш научный руководитель, выпустил вас на публику, не проверив убедительность живых примеров. Набор общих слов, выписанных из научных статей, который вы нам представили, совершенно неубедителен и недотягивает по уровню даже до реферата первокурсника, что уж говорить о выступлении на краевой конференции!

В зале поднялся было шум, но почти тотчас утих, прерванный запальчивым мужским голосом, при звуке которого Люсьена насторожилась, напряглась, ибо узнала его мгновенно, хотя никогда не слышала раньше:

— Позволю себе напомнить, товарищ Поливанов, что мы с вами еще до начала конференции обсуждали тезисы доклада Сергеева и его весьма своеобразный взгляд на психосоматические причины возникновения сахарного диабета. Вы прекрасно знали, что я считаю его позицию весьма спорной. И все же мы с вами решили, что надо позволить студенту высказаться, тем более что приведенные им примеры вовсе не высосаны из пальца, как вы изволили выразиться, а подобраны путем его собственных кропотливых наблюдений. Мы с вами надеялись, что очевидная спорность некоторых тезисов доклада вызовет оживленную дискуссию среди студентов и профессионалов, в которую мы как руководители Сергеева договорились не вмешиваться. Поэтому я изумлен не только самим фактом вашего выступления, но и откровенно уничижительной его тональностью, которая не может не оказать влияния на последующие выступления.

— Да что вы, товарищ Морозов, выставляете тут Сергеева какой-то красной девицей, которая от любого нелицеприятного замечания готова в обморок хлопнуться! — насмешливо воскликнул Поливанов. — Я буду рад выслушать любые возражения моему мнению!

— Ага, конечно, — послышался за спиной Люсьены насмешливый шепоток. — Нашел дураков — с замом ректора по научной работе публично спорить! Разрешите пройти!

Люсьена посторонилась, и мимо нее проскользнули в зал два студента в белых халатах. Их ничуть не смутил навязчивый скрип двери, на который, впрочем, никто в зале не обратил внимания, такой там поднялся галдеж. Люсьена воспользовалась удачной минутой и тоже юркнула в дверь, спряталась за колонну у входа и с острым любопытством вгляделась в лица тех, кто находился на сцене.

На трибуне, растерянно перебирая листки, покрытые машинописным текстом, стоял высокий худой молодой человек со стоящими дыбом жесткими светлыми волосами. Это, конечно, был докладчик — Сергеев. Люсьена удивилась было его странной прическе, однако молодой человек вдруг вскинул руку и сильно взъерошил волосы. Снова начал перебирать листки — и снова взъерошил волосы… Да, он страшно нервничал, и взгляд его встревоженно сновал по лицам руководителей конференции, сидевших за длинным столом на сцене.

Люсьена так и впилась глазами в одного из них: несколько сутуловатого, с полуседыми волосами, отброшенными назад с высокого лба, с очень темными бровями, сошедшимися к переносице, с мрачными серыми глазами и твердым ртом.

Морозов! Конечно, он! Вспышка ненависти, смешанной с невольным восхищением зрелой, мужественной красотой этого человека, заставила Люсьену вздрогнуть. Потемнело в глазах, пришлось схватиться за колонну, чтобы удержаться на ногах.

Какая сила исходит от него! Тщательно контролируемая, привычно сдерживаемая сила! Возможно, это ощущают все сидящие в зале, но называют эту силу обаянием, а что такое обаяние человека, как не мощные энергетические излучения, неосознанно или сознательно посылаемые им к окружающим его людям? Обаяние Морозова было по природе неосознанным, но сознательно сдерживаемым. Люсьену так и пронзило завистью, ибо ей, при ее исключительной красоте, приходилось пускать в ход именно сознательное, насильственное обаяние, чтобы удержать то впечатление, которое она производила на мужчин с первого взгляда. Со второго, так сказать, они начинали инстинктивно ощущать некую опасность, исходящую от этой красавицы, и мечтали оказаться подальше от нее. Воплотить мечты в жизнь, впрочем, удавалось немногим — лишь самым сильным магам, которые успевали «включить» свое защитное поле, но Люсьена за жизнь так натренировала свои поражающие, обезоруживающие силы, что они мгновенно вступали в бой и успевали поразить цель прежде, чем та начинала понимать, что надо защищаться. С так называемыми обычными людьми она никогда не давала промаху и могла подчинить силе своего обаяния любого, однако сейчас поняла, что с Морозовым справиться так легко, как хотелось бы, не удастся. Покорение этого противника, уничтожение этого врага может оказаться для нее сверхсложной, а то и непосильной задачей!

Ощущение собственной эмоциональной слабости было для Люсьены таким непривычным и неприятным, что она даже испугалась было, однако тотчас успокоила себя: конечно же, на нее пока действует запах нашатыря. Ничего, эта проклятущая Эпштейн еще поплатится!.. Впрочем, подумала Люсьена, пожалуй, нет худа без добра. Не окажись она в момент встречи с Морозовым такой ослабевшей, она, наверное, не удержалась бы от искушения попытаться убить его на месте или подвергнуть физической муке, тем паче болезненной, что она возникала внезапно, без всякой на то причины. Однако среди такого количества народу, какое собралось в зале, излучение не смогло бы достигнуть нужной силы, оно рассеялось бы, и Люсьена выдала бы себя Морозову. А он должен узнать, кто мучает и убивает его, перед самой своей смертью!

— Хорошо! — прервал ее размышления почти истерический возглас, донесшийся с трибуны. — Если вы так настаиваете, товарищ Поливанов, я приведу пример сахарного диабета, вызванного чисто психологическими причинами!

— Давно бы так, — примирительно улыбнулся седоволосый, розовощекий, полный, отлично одетый человек. Это и был, судя по всему, Поливанов, и он куда больше походил на профессора, чем элегантно-небрежный, порывистый Морозов, ни в манерах, ни в облике которого не было и следа сознания собственной значимости, ореол которой так и окружал Поливанова.

— Извините, Александр Александрович, — повернулся к нему Сергеев, нервически ероша волосы. Лицо его пошло пятнами, глаза блестели, и Люсьена удивилась, почему Морозов не придет на помощь своему студенту, не отдаст ему мысленный приказ успокоиться. Но тут же поняла, что сдерживание своего дара, нежелание пользоваться им ради собственной пользы (а ведь успешное выступление студента Сергеева, конечно, пошло бы на пользу его профессору!) было для Морозова этическим законом, который он свято соблюдал.

Люсьена криво усмехнулась. Этика? Соблюдать ее законы — удел слабаков. Если Морозов и в самом деле настолько щепетилен, справиться с ним окажется не столь трудно, как ей показалось в первую минуту.

— Извините, Александр Александрович, — повторил Сергеев, — я не могу слышать, как вас упрекают за мои личные ошибки! Я не хотел приводить этого примера, потому что он отчасти касается вас, но… — Сергеев отчаянно махнул рукой и повернулся к залу: — Я хочу рассказать об одном милиционере, который однажды застрелил преступника.

Милиционер застрелил преступника?.. Люсьена насторожилась.

Сергеев умолк, странно шевеля губами. В зале нетерпеливо зашумели, а Люсьена всем существом своим ощутила взрыв возмущения, который в это мгновение потряс Морозова, ощутила его желание заставить Сергеева замолчать любой ценой, однако Морозова по-прежнему сковывали цепи щепетильности и он невероятным усилием воли усмирил себя, но встал из-за стола и ушел со сцены, скрылся за кулисами, а Сергеев, проводив его отчаянным взглядом и преодолев мгновенное онемение, которое показалось присутствующим не более чем проявлением волнения, продолжил:

— Этого человека, этого бывшего милиционера, зовут Вадим Григорьевич Скобликов. Он муж известной журналистки Евгении Васильевой, сестры профессора Морозова.

Вот это да… Люсьена схватилась бы за сердце, если бы не презирала такие обыденные — дешевые, как она это называла — проявления чувств.

Перед глазами снова полыхнуло пламя выстрела, которым более двадцати лет назад милицейский лейтенант Вадим Скобликов убил Павла Меца — ее отца.

Голос Сергеева долетал до нее словно сквозь вату:

— Товарищ Скобликов был судим за превышение пределов необходимой обороны, потому что из табельного оружия он стрелял в человека, вооруженного только безобидным перочинным ножичком.

«Безобидным перочинным ножичком? — чуть не вскрикнула Люсьена. — Да если бы ты только знал, сколько людей убил такими ножичками отец!»

— Показания Скобликова о том, что этот человек будто бы загипнотизировал Евгению Васильеву и заставил ее приближаться к себе, чтобы зарезать, не были восприняты следствием во внимание, а сочтены неумело выдуманным оправданием.

Сергеев хихикнул, как бы одобряя выводы следствия.

Вот только ни один человек в зале его не поддержал… И Люсьена понимала почему. Люди, обсуждающие проблемы психосоматики, не могли не относиться всерьез к таким вещам, как гипноз и его возможности! И если Сергеев видел в этом что-то смешное, значит, он был плохим учеником своего учителя Морозова. Или… или он не знал, кто такой Морозов, не подозревал о его силе?!

Трудно поверить, но, не исключено, Морозов чрезмерно скромен. А Сергеев, возможно, сейчас настолько озабочен тем, чтобы выставить себя в лучшем свете перед Поливановым, что готов предать огласке семейные тайны Морозова?

«Как бы то ни было, — подумала Люсьена, — к этому парню стоит присмотреться внимательней! Он может быть очень полезен…»

— Словом, — взволнованно продолжал Сергеев, — Скобликову грозило тюремное заключение, однако его спасло только то, что убитый оказался беглым преступником, на совести которого много невинных жертв. Скобликов был всего лишь уволен из рядов милиции, что явилось для него страшным ударом. Перед нами типичная картина случая самонаказания как причины психосоматического заболевания! Даже то, что Евгения Васильева в знак благодарности за спасение своей жизни вышла за Скобликова замуж, не утешило его.

Зал дружно ахнул.

— Заткнись, сплетник поганый! — выкрикнул кто-то возмущенно. — Пошел вон с трибуны!

— Ах ты подлец! Ну и сволочь ты, Сергеев! Уйди с трибуны! — поддержали другие голоса, однако председатель, удивительно худой человек, схватил стоявший перед ним колокольчик и принялся трезвонить в него, утихомиривая зал. Не скоро ему это удалось, однако некое подобие тишины в зале все же воцарилось.

Все это время Сергеев стоял, вцепившись в трибуну обеими руками, словно опасался, что его силой стащат отсюда, и даже волосы ерошить забывал.

— Продолжайте, Сергеев, — кивнул ему председатель, однако его костистое лицо было отнюдь не исполнено благожелательности, скорее наоборот. Остальные руководители конференции тоже смотрели на Сергеева с откровенной недоброжелательностью.

— Словом, я хочу сказать, что Скобликов на нервной почве заболел сахарным диабетом.

— У вас есть какие-то доводы, которые могли бы подтвердить ваши слова? — спросил Поливанов, и в голосе его неожиданно зазвучала растерянность. — Или это домыслы? Кстати, вообще, откуда вам известно об этой истории?

— Да мой покойный дядька рассказывал, а он тогда вместе со Скобликовым служил, с ним и с Евгенией Васильевной Васильевой был хорошо знаком, — пояснил Сергеев. — Ну, он мне про этот случай и сообщил.

«У Морозова и его сестры разные отцы, что ли?» — озадачилась было Люсьена, однако тут же снова начала внимательно слушать.

— Однако ваше утверждение, что диабет развился у этого человека на нервной почве, — не более чем смелая гипотеза, — проговорил Поливанов.

— Да ведь Морозов тоже так считает! — запальчиво выкрикнул Сергеев. — Я сам слышал его разговор по телефону с каким-то московским специалистом по диабету. Еще в прошлом году! Морозов говорил, что у Скобликова диабет психосоматический, на нервной почве развился из-за психологической травмы, которую тот получил двадцать лет назад, спасая сестру Александра Александровича. И психологическая травма была настолько глубока, что даже он, Морозов, не в силах справиться с лечением и вынужден просить созвать консилиум психиатров в Москве. Кажется, и этот консилиум не смог дать ответа, как лечить Скобликова. Что же делать, если он не может забыть о том, что сделал! Забыл бы — так выздоровел бы!

«Отец! — почти с молитвенным восторгом подумала Люсьена. — Ты сделал это! Даже смертью своей ты отомстил убийце! Однако Сергеев не дурак. Правильно сказал: если бы Скобликов забыл о том, что сделал, то выздоровел бы. Неужели это не приходит в голову Морозову? С его-то силой внушения он мог бы стереть этот эпизод памяти у мужа сестры! Или его силы не хватает?.. Надо это обдумать на досуге!»

— Товарищи, — внезапно поднялся со своего места Поливанов. Его розовощекое лицо побагровело. Он выглядел смущенным и раздосадованным. — Я должен извиниться перед вами. Желая, честно признаюсь, уколоть профессора Морозова, который непомерно гордился этим своим студентом и слишком щедро расхваливал заранее его доклад и проделанную им работу, я зашел слишком далеко. Но, даю честное слово, я даже не мог предположить, что, пытаясь произвести выгодное впечатление, студент Сергеев дойдет до семейных тайн своего научного руководителя! Предлагаю прекратить дальнейшее его выступление и пригласить другого докладчика.

— Согласен с вами, Михаил Петрович, совершенно согласен, — закивал председатель. — Можете идти, Сергеев. Следующим на очереди доклад Анны Акимовой «Психологические методы лечения панических атак».

На сцену взбежала кудрявая очень серьезная девушка, и Сергеев неохотно сошел с трибуны. Начал было спускаться в зал, однако из первого ряда кто-то швырнул ему в лицо тетрадь, и Сергеев отпрянул, взбежал снова на сцену и кинулся за кулисы.

Никакие доклады больше не интересовали Люсьену, и она выскользнула из зала — скрип двери ее теперь ничуть не волновал. Прикинув, где примерно может находиться боковой выход со сцены, она пошла в том направлении, однако встревожилась, что может столкнуться с Морозовым, и остановилась, размышляя, не лучше ли уйти, а встретиться с ним, когда наберется сил. Но в это мгновение из-за угла прямо на нее выскочил Сергеев — с красными пятнами на лице, взъерошенный, заплетаясь ногами, ничего не видя перед собой и не замечая, что из папки, которую он держит в руке, рассыпаются листки его доклада.

— Молодой человек, вы что-то уронили, — окликнула его Люсьена.

Сергеев нервно обернулся — и замер, встретившись с ней глазами.

Люсьена улыбнулась ему, и Сергеев вздрогнул, шагнул к ней.

Да, как сильно ни подействовал на нее нашатырь, завладеть мужчиной, которым ей хотелось завладеть, он не смог ей помешать! А завладеть Сергеевым ей сейчас не просто хотелось — это было для нее жизненно необходимо. Из него получится недурной враг Морозова.

Итак, война объявлена!

Хабаровск, 1985 год

— Ну что? — сочувственно спросил Афанасьич.

Лиза молчала, стоя у машины. Водитель посмотрел на ее бледное лицо, на дрожащие руки, которые комкали перчатки, и умолк, только вздохнул тихонько.

Может, кто и позлорадствовал бы, что самоуверенная Елизавета Морозова все же убедилась: и она бывает не права, надо умных людей слушать, а не только на свое воображение полагаться. Выдумала, тоже: дверь в развалинах Вороньего гнезда, да еще железная! А теперь ткнула сама себя носом и убедилась: нету двери!

Но Афанасьич смотрел на нее и жалел от всего сердца. И чувствовал, что для Лизы это не просто ошибка — это нечто большее. Но почему?

— Поехали? — спросил он, стараясь не сбивать на жалостливую интонацию. — Пока еще доберемся…

— Поехали, — кивнула Лиза. — Нет, подожди минуточку, Афанасьич. Выйди, пожалуйста. Я хочу что-то проверить.

«Неужели все-таки до сих пор не убедилась?» — озадачился Афанасьич, но послушался, выбрался из машины и закурил, уверенный, что сейчас Лиза заставит его тащиться в подвал и снова уверять ее, что там нет никакой двери, однако она уставилась на снег и спросила:

— Что ты там видишь, Афанасьич?

Водитель добросовестно наклонился и всмотрелся. Ну, на утоптанной тропке ничего, конечно, не было видно, тропка да тропка, а на снегу смешались две цепочки следов: одни были оставлены женскими сапожками на высоких каблуках — похожими на Лизины, однако совсем маленькими, наверное, тридцать пятого размера, а то и тридцать четвертого, а другие следы оказались козьими.

— Ну вот что это такое, можешь ты мне объяснить? Откуда здесь коза?!

— Да ты, Лизавета Алексанна, вокруг себя оглядись, — посоветовал Афанасьич, начиная раздражаться. — Там, под горой, поселок. Видишь, дымки над крышами стоят? Оттуда и забрела небось коза.

— Хорошо, — кивнула Лиза. — Пришла, побродила… а отсюда куда она делась?

И она ткнула пальцем в козий след, который шел себе по снегу, но вдруг оборвался, как будто коза взяла да и взлетела в воздух.

— Козы — они прыгучие, — авторитетно заявил Афанасьич. — Захотела — и порскнула вон туда, на тропку. Там утоптано, вот ее следов и не видно.

— Хорошо, — снова кивнула Лиза. — Она туда порскнула. А вот сюда кто и откуда порскнул?

Афанасьич посмотрел, куда показывала Лиза, и удивился: рядом с последним козьим следом находился отпечаток маленького женского сапожка. Только одного — левого. Откуда он там взялся и как его обладательница могла оказаться на снежной полосе, при этом — стоя на одной ноге, если для этого ей пришлось бы метра полтора преодолеть исключительно по воздуху?!

— Ёлы-палы, — пробормотал Афанасьич, роняя недокуренную «Приму». — Как же это так?!

— Вот и я про то же, — буркнула Лиза, не сводя глаз со странных отпечатков на снегу.

Афанасьич огляделся, зевнул… вдруг ему стало скучно до тоски. Он опять зевнул, да аж судорогой от этой зевоты зашелся:

— Может, все-таки поедем? Работа, она, конечно, не Алитет[8], в горы не уйдет, ну а вдруг? Чего тут стоять попусту? Чистого снега не видела, что ли?

Лиза посмотрела на него, потом на снег и спросила:

— Значит, чистого?

— Ну да, — кивнул Афанасьич, продолжая неудержимо зевать.

— А следы? — Голос Лизы звучал вкрадчиво.

— Какие следы? — раздраженно воскликнул Афанасьич. — Ну какие тут могут быть следы после вчерашней метелицы? Все занесло, не видишь, что ли?

— Вижу, — сказала Лиза, задумчиво разглядывая его. — Что это тебя в сон так вогнало?

— Да черт его знает! — сердито буркнул Афанасьич. — Прямо рот разрывается.

— Мы вообще живыми-здоровыми доедем? По пути не уснешь? — прищурилась Лиза. — Смотри, ямщик, не гони лошадей!

— Обидеть норовишь? — мигом взбодрился водитель. — В отделение?

— Сначала в десятую больницу, — сказала Лиза. — Там сейчас должен быть Комаров, мне с ним перекинуться парой слов надо.

— Раскаталась ты что-то сегодня!

Стоило Афанасьичу сесть в машину, как зевота у него прошла и настроение улучшилось, однако у «девочки Лизы», похоже, нет. Когда доехали — вполне благополучно, конечно! — до десятой больницы, сначала долго топталась у крыльца, разглядывая снег, словно не решалась войти в здание. Потом вошла, но вышла совсем уж унылой, велела ждать Комарова, сама села, против обыкновения, не на переднее, а на заднее сиденье и уткнулась в какие-то бумаги. Значит, занята я, не приставай, Афанасьич. Дай сосредоточиться!

Ну, он и не приставал, только изредка поглядывал на Лизу в зеркало заднего вида и вскоре пришел к выводу, что более растерянного выражения лица у нее никогда не видел!

Афанасьич не знал, а ведь ей было с чего растеряться!

День начался с того, что отец исполнил свое обещание и пришел-таки к кабинету учебных пособий. Лиза была рядом. Отец чувствовал себя совершенно спокойно. Постучал в дверь и вошел в кабинет, перекинулся парой слов с новой заведующей (судя по табличке на двери кабинета, ее фамилия была Фролова И. П.) и вернулся в превосходном настроении.

— Обстановочка, конечно, сугубо на любителя, все эти банки-склянки и шкелеты, но меня ничто не гнетет и никакая рука никакого Геца фон Берлихингена не мерещится.

— Значит, ее украли, — сделала вывод Лиза. — То есть, я хочу сказать, украли тот предмет, который тебя пугал. Спасибо, папочка. Дальше я сама. К Портнову за списком. В Центральное отделение!

— Думаешь, так прямо и дадут? — недоверчиво спросил Александр Александрович.

— А то! — задорно воскликнула Лиза.

У нее имелись все основания быть уверенной в себе. В УВД Центрального района она тоже, как и в УВД Индустриального, была в свое время на практике. И там остались друзья. Особенно Кирилл Портнов — опытный оперативник. Им не раз приходилось обмениваться информацией, помогать друг другу, и Лиза не сомневалась, что Кирилл не откажет посмотреть для нее в архиве список похищенного.

Так и вышло. Список оказался невелик, но прочитать его пока не удалось. Во-первых, Кирилл провожал ее до машины, ворча что-то о своих невостребованных годами чувствах, которые скоро покроются плесенью, а Лиза знай отхихикивалась. Продемонстрировать, что до этих самых чувств ей нет никакого дела, сразу уткнувшись в список, было бы невежливо, обижать Кирилла не хотелось. Поэтому список так и лежал, аккуратно свернутый, в кармане дубленки. А по пути к Вороньему гнезду Афанасьич спешил поделиться впечатлениями о том, как вчера возил оперативную группу на задержание.

Лиза слушала, восторгалась, искренне завидуя ребятам, которые заняты такими простыми, обычными, реальными делами, как ограбление ювелирного магазина. Про список она забыла. А потом прошла по Вороньему гнезду и безошибочно отыскала место, где Абрамова нашла девочек. Там все было пронизано страхом, нет, ужасом: это и правда оказался подвал в глубине лабиринта лестниц и переходов, и девочкам было чего испугаться! Но там и в самом деле не оказалось никакой двери. Лиза внимательно осмотрела стены, наивно надеясь, что дверь сняли с петель и увезли.

Ничего подобного! Никакого следа ни петель, ни каких-либо отверстий в стенах, без которых петли не прикрепишь и дверь не навесишь.

Ни железную, ни деревянную. А она ведь видела именно железную!

В этом подвале было что-то еще… Еще какое-то состояние, которому Лиза пока не могла найти определения, и все бродила, бродила по лабиринтам, разыскивая неизвестно что и рассеянно комкая в кармане список, полученный от Кирилла. Потом замерзла до дрожи и выбралась из подвалов — к радости Афанасьича, который начал уже беспокоиться о ней. Однако откровенное сочувствие на его лице расстроило Лизу еще больше.

И вот тут-то она и увидела козьи следы вперемешку со следами женских сапог.

Некоторое время их видел и Афанасьич. Потом следы исчезли, и Афанасьич про них забыл, словно их и не было вовсе…

Но исчезли только козьи следы, женские — аккуратные, изящные, остались, однако видела их только Лиза. Афанасьич же не видел ничего, кроме полоски чистого снега, и бормотал что-то про ночную метель.

Все это до боли напоминало ситуацию со следами тигриными, только агрессивной вонищи не было. Зато Лиза не забывала, что козьи следы мелькнули позавчера на полоске чистого снега около десятой больницы. Однако сегодня их уже не было. Вместо них остался аккуратненький отпечаток маленького женского сапожка на каблучке. Одного сапожка, как и около Вороньего гнезда. И что бы там ни рассказывал Афанасьич насчет вчерашней метели, не было никакой метели!

Как, впрочем, и железной двери.

Девочки, которые чувствовали себя уже совсем хорошо и рвались домой, в два голоса рассказывали, что они просто-напросто заблудились в лабиринте Вороньего гнезда, вдобавок Таня Сазонова ногу подвернула…

Никакой двери!

— Но там было страшно, так страшно! — вдруг пробормотала Наташа Симонова. — Наверное, там еще какие-то люди погибли, потому что я видела кости.

— Что?! — хором воскликнули Комаров и Лиза.

Причем ей сразу увиделась вчерашняя сцена: они с отцом слушают музыку «на костях»…

Наташа испугалась ее изменившегося лица:

— Может быть, мне показалось… Может быть, это палки были…

Не показалось! Вот оно, состояние! Состояние, которому Лиза никак не могла найти определения!

— Где примерно видела, не помнишь? — спросила взволнованно, почти не надеясь на толковый ответ, но Наташа, как ни странно, вспомнила:

— Там потолок весь развален, а в полу такой круглый люк. Рядом навалены камни, а из-под них торчала кость. И еще осколки какие-то…

Внезапно Наташу затрясло так, что она больше не смогла говорить.

— Да сколько можно?! — закричала ее мама, обнимая девочку. — Сколько можно детей мучить? Найти их сотрудники милиции не смогли, нашла их доктор Абрамова, спасибо ей огромное, а вы теперь вдруг развили бурную деятельность! Кому это надо? Только посмейте сказать, что вы девчонку снова в Воронье гнездо потащите. Эти кости искать! Померещилось ей! Померещилось. Понятно?

— Какие кости? — вдруг растерянно спросила Наташа. — Мама, ты о чем? Какие еще кости? Не пугай меня! Мне и так страшно!

Наташа зашлась в истерике. Примерно так же вела себя и ее мать.

Лиза и Леонтий Комаров переглянулись, понимая, что им отсюда придется вернуться к Вороньему гнезду, чтобы проверить слова Наташи. Показалось ей или нет, неизвестно, но пока остается вероятность, что девочки видели чьи-то останки, нужно все проверить. Возможно, и опергруппу придется вызвать, однако Лиза понимала, что должна оказаться на месте раньше остальных.

Она не стала напоминать разъяренной маме Наташи Симоновой, что именно некая сотрудница милиции догадалась о Вороньем гнезде и нашла бы девочек, если бы ее не опередила вездесущая доктор Абрамова, — спокойно поблагодарила Наташу, попрощалась, оставила Комарова дописывать протокол, пообещав подождать его в машине, и вышла из палаты.

В коридоре ее догнал тот самый врач, которого она уже видела в тот вечер, когда доктор Абрамова привезла сюда девочек.

— Слушайте, что это происходит? — спросил он жалобно. — Я же отлично помню, как девочки говорили про железную дверь! И ногти у них были сбиты именно от того, что дверь эту пытались открыть. А теперь отрицают это вовсю. И про кости, я вспомнил, они тоже говорили, ужасно напугались, когда нашли кость.

Лиза схватила его за руку:

— Вас как зовут?

— Доктор Коломийцев. Николай Иванович.

— Николай Иванович, вы можете написать мне все, что девочки говорили при первой встрече? Пожалуйста. Это очень важно! Понимаете, мне кажется, их кто-то запугал…

— А что, в самом деле дверь была? — хлопнул глазами Коломийцев. — А я-то был уверен, что там все растащили.

— Была, была, пишите скорей и про кости не забудьте, — Лиза выхватила из сумки блокнот и ручку, подтащила Коломийцева к подоконнику и подумала, что эта его запись будет, конечно, как мертвому припарка. Вот если бы тогда, тем же вечером, с пальцев девочек были взяты пробы тканей и крови, там могли оказаться микрочастицы металла.

Какие, к черту, микрочастицы, если двери не было и ты сама ее не нашла?! А галлюцинация микрочастиц не оставляет.

Ну вот, слово названо… И опять все мысли об одном: кто обладает такой силой внушения, что оно дошло даже до Лизы? Впрочем, нет, ей про дверь внушено не было — она увидела дверь потому, что всем существом своим почувствовала страх, ужас Наташи Симоновой, когда держала в руках ее учебник. А вот бедняжкам Наташе с Таней было внушено, что дверь — есть, а потом — что ее не было.

Зачем? Кому это было нужно? Кто мог это сделать?

Отец — мог бы, но он не делал. Больше Лиза не знает ни одного человека, обладающего такими же способностями. Ей, во всяком случае, такое не под силу!

Ну ладно, не лукавь сама с собой! Известен тебе еще один человек, который умеет подавлять человеческую личность и, возможно, создавать галлюцинации чуть ли не более реальные, чем сама реальность. Дважды, когда этот человек оказывался поблизости, Лиза становилась жертвой психической атаки… Ладно, не жертвой, но все же объектом атаки!

В отделении вчера побывала доктор Абрамова. Тигриные следы и все прочее. Позавчера Лиза встретилась с доктором Абрамовой, и той была предпринята попытка подавления ее личности. Козьи следы!

Но если допустить, что девочкам про железную дверь внушила, а потом заставила это забыть доктор Абрамова, значит, она сознательно «заперла» их в Вороньем гнезде. Зачем? Зачем «заперла» и почему «открыла дверь» именно в то время, когда туда ринулась догадливая Лиза Морозова? Или связи между двумя этими событиями нет? Или это случайное совпадение?

— Извините, товарищ лейтенант, я написал, — раздался голос, и Лиза не без усилия вынырнула из своих размышлений.

Взяла у Коломийцева листок, быстро проглядела:

— Да, спасибо вам большое. Если понадобится, сможете все это повторить в отделении?

— Конечно, — кивнул решительный доктор Коломийцев. — А сейчас, вы уж простите, я должен идти к больным.

— Да, спасибо вам еще раз пребольшое!

Доктор ушел. Лиза задумчиво смотрела ему вслед. Показания в письменном виде у нее, конечно, есть, но не факт, что Коломийцев через несколько минут или часов забудет и о том, что говорили девочки, и о том, что записал их слова по просьбе старшего лейтенанта Морозовой, а не по ее приказу и не под ее диктовку…

Похоже, сейчас нельзя исключить даже самых сюрреалистических поворотов сюжета!

Лиза вышла на крыльцо, спустилась по ступенькам и еще раз посмотрела на полоску снега.

След маленькой ножки исчез.

Она усмехнулась. Можно не сомневаться, что и около Вороньего гнезда больше не осталось следов. Если идти по формальным признакам, их вполне могла оставить миниатюрная доктор Абрамова…

А почему бы их ей не оставить? Она ведь была и около Вороньего гнезда, и здесь. Хотя почему с ними смешались козьи следы и почему вообще все следы исчезли?

Об этом можно думать бесконечно и додуматься невесть до чего…

Лиза села в машину, предупредила, что надо ждать Комарова, и, пытаясь отвязаться от неизбежных вопросов Афанасьича, развернула наконец список экспонатов, похищенных из кабинета учебных пособий.

Список был отпечатан на машинке в нескольких экземплярах, Лизе достался практически последний, да еще отпечатанный почему-то не с черной, а синей копиркой, так что ей пришлось нешуточно напрячь зрение, чтобы прочесть список. Латинские названия пропавших частей скелета и органов оказались вообще неразборчивыми, но она успокоила себя тем, что эти названия можно с помощью отца восстановить и позже. Еще при каждом названии в скобочках значились сокращения «подл.» или «мул.», и Лизе пришлось напрячь все свои аналитические способности, чтобы разгадать их значение: «подлинник» и «муляж». Сокращение «зсп.» угадалось легче: заспиртовано. То есть орган был помещен в банку и законсервирован.

Список состоял из 13 пунктов и сводился к следующему:

1. Голень левая (подл.).

2. Кисть левой руки (запястье и ладонь, подл.).

3. Сердце (подл., зсп.).

4. Череп чел. (подл.).

5. Бедренная кость прав. (подл.).

6. Глаз (зсп.).

7. Ключица левая (подл.).

8. Желудок (мул.).

9. Мышца плечелучевая (мул.).

10. Трахея (мул.).

11. Ухо прав. (засп.).

12. Верхняя треть прав. голени (подл.).

13. Стопа прав. (подл.).

«Кисть левой руки (запястье и ладонь, подл.)». Значит, рука все-таки была… Та самая «рука Геца фон Берлихингена», которая мерещилась отцу! Похоже, именно этого экспоната он боялся, а именно после его пропажи из кабинета бояться перестал.

«Бред?» — растерянно подумала Лиза.

Она не успела ответить себе на этот вопрос: дверца открылась, Комаров уселся и сразу увидел список:

— Что это у тебя?

Лиза передала листок ему и тронула за плечо водителя:

— Афанасьич, пожалуйста, поехали снова в Воронье гнездо.

Тот обернулся с озадаченным выражением, однако Комаров несколько раз кинул, подтверждая Лизины слова, и Афанасьич безропотно встал на заданный курс.

— Это список похищенного? Откуда? — спросив Комаров, пробежав по листку глазами.

— Из кабинета учебных пособий мединститута.

— Что это вора так разобрало вдруг заняться анатомией, да непременно на краденых экспонатах? — изумился Комаров. — И почему украдены именно эти кости? Кстати, что в них подлого? Видишь, написано — «подл.». И при чем тут желудок и трахея мула? И что там еще? — Он заглянул в список снова: — Мышца плечелучевая?!

— Ты дурак или притворяешься? — сердито глянула на него Лиза, и Комаров рассмеялся:

— Просто хотел тебя повеселить.

— Спасибо, тебе почти удалось. А теперь я тебя повеселю. Эти экспонаты были украдены из кабинета полтора года назад, как раз во время поминок по заведующей, умершей или, по мнению ее мужа, погибшей за три дня до кражи… Фамилия этой женщины была Эпштейн. Именно ее муж умер вчера в нашем отделении. Помнишь отчего?

— Помню, от сердечного приступа, — пробормотал Комаров, и Лиза вдруг так и вздрогнула: они с отцом называли проделки неизвестного гипнотизера неудачными шутками, но смерть Эпштейна шуткой не была! И хоть Абрамовой, конечно, не под силу убивать человека на расстоянии, все равно: такая страшная имитация смерти от удара ножом — вещь довольно подлая, беспринципная и опасная.

Неужели и впрямь в этом замешана Абрамова, вся вина которой перед Лизой пока состоит только в том, что она слишком назойливо вмешивалась в ее сознание?..

Да нет, этого не может быть!

— Ты что, думаешь, что эти события как-то связаны? — покосился на нее Комаров. — Смерть Эпштейн и ограбление?

— Пока не знаю, — вздохнула Лиза. — Но у меня такое ощущение, что в этом списке есть что-то случайное!

— А у вас, товарищи менты, нет ощущения, что мы уже на месте назначения? — раздался ехидный голос Афанасьича, и Лиза с Комаровым, одновременно посмотрев каждый в свое окно, убедились, что водитель прав.

— Дай свой фонарик, Афанасьич, — попросила Лиза. — Дай, пожалуйста.

— Что, при дневном свете дверь свою не нашла, так решила при электрическом поискать? — поддел Афанасьич, который, пользуясь правами ветерана УВД, иногда позволял себе вредничать с «молодняком».

Комаров вытаращил глаза, а Афанасьич прикусил язык, поняв, что «девочка Лиза» свои заблуждения не афишировала, а он ее подставил?!

— Ты о чем, Афанасьич? — изумленно спросил Комаров, но водитель, ругательски ругая свой длинный язык, полез в «пятую дверь», через задний борт, в ящик, где он держал инструменты и фонарь.

— Я не понял, о чем там Афанасьич стрекотал? — спросил было Комаров, когда они начали спускаться по лестницам, и тут Лиза вдруг поскользнулась и чуть не поехала вниз по ступенькам.

Комаров еле успел подхватить ее, не без тревоги глядя в провалы разломанной лестницы. Он в первый раз оказался в этих развалинах, о которых в городе ходили легенды.

Рассказывали, что здесь когда-то, еще в тридцатых, после того, как строительство башни секретного назначения было законсервировано, расстреляли ее архитектора. Зачем, почему — не объясняли, но от этого было еще страшней. Тело его якобы замуровали там же. С тех пор дух несчастного бродил по развалинам, пугая всех, кто решался сюда зайти. Погиб здесь не только архитектор, но и некоторые любопытные, оттого, говорили, по ночам в Вороньем гнезде можно увидеть озлобленных призраков погибших, которые даже могут столкнуть с лестницы прямо на торчащую из стен арматуру. Ну и прочие такие же ужасы. Неудивительно, что девчонки, заблудившиеся в таком жутком месте, до сих пор в постоянной истерике. Хотя Комарову казалось не вполне нормальным, что они за двое суток не могли выбраться из подвалов, какие бы лабиринты там ни были настроены.

— Да осторожней ты! — вскричал Комаров, когда Лиза поскользнулась снова. — Куда несешься? Ходи тише!

Но она не могла остановиться. Иногда хватаясь за стены, чтобы удержаться на ногах, она влетела в комнату с провалившимся потолком и с трудом затормозила, поскользнувшись на осколке стекла, который валялся рядом с ямой, зиявшей посреди неровно забетонированного пола. Рядом была навалена куча битого кирпича и кусков цемента, из-под которой торчала… заиндевелая человеческая кость. Рядом валялись осколки стекла.

— «Бедренная кость прав., подл.», — процитировала Лиза. — Пункт пятый списка.

— Ты о чем? — озадаченно покосился на нее Комаров, освещая фонарем кость, которая, впрочем, и без того была хорошо видна благодаря пролому в потолке. И вдруг понял, вытаращился на Лизу: — Неужели?.. Фантастика!

Она не отвечая присела на корточки и принялась расшвыривать обломки, ойкнув, когда нечаянно схватилась за осколок стекла.

— Держи-ка фонарь, — буркнул Комаров, — а то от твоих перчаточек ничего не останется. Мои покрепче.

Он работал споро и через несколько минут разогнулся, держа залубенелый дерюжный мешок с дыркой на боку.

— Вот отсюда косточка и выпала, — удовлетворенно сказала Лиза. — Развяжем? Сверим список похищенного со списком найденного?

— Фантастика! — почти простонал Комаров, не без усилия развязывая смерзшийся узел на мешке. — Ну, пиши тогда.

Лиза достала из сумки блокнот, ручку и начала писать:

— Итак, пункт первый в иске найденного — бедренная кость левая, подл. Пункт второй?

— Череп, — продемонстрировал Комаров, и Лиза записала, вслух диктуя себе:

— Череп чел., подл.

Через несколько минут новый список был готов. Кости сохранились довольно хорошо, резиновые муляжи превратились в почти бесформенные, но все же вполне опознаваемые комки, так же, как и содержимое разбитых лабораторных банок, из которых вытек спирт. Этот список почти полностью совпадал со старым — отсутствовал только один предмет, который в перечне похищенного значился как «кисть левой руки (запястье и ладонь, подл.)».

— Значит, им была нужна именно рука Геца фон Берлихингена, — пробормотала Лиза, и Комаров в очередной раз вытаращился на нее:

— Что?!

— Да ничего особенного, дорогой Леонтий, — задумчиво сказала Лиза, — просто пришла пора платить по долгам!

Хабаровск, 1983 год

Сергеев оказался на высоте: молод, пылок, силен и неутомим. Быстро кончал, но и восстанавливался быстро. Такие мужчины особенно откровенно открываются в моменты оргазмов, и теперь Люсьена знала о Морозове все, что знал о нем его ученик. Правда, сначала его воспоминания расплывались: их прерывали картины жизни самого Сергея Сергеева, а это не слишком-то интересовало Люсьену. Ей мешало постоянное мелькание нервного, испуганного лица какого-то мальчишки лет семи, худого, бледного, в поношенном пальтеце, который помогал невзрачному, неряшливо одетому мужчине спускаться по скользким, обмерзшим ступенькам от двери с табличкой «Городской морг». Мужчина трясся и всхлипывал, что-то бормоча, а Сергей — тоже семилетка, притаившийся за сугробом и следивший за бледным мальчишкой, чтобы за что-то набить ему морду, — вслушивался в его слова и дрожал от ужаса. Но сейчас Люсьене было мало дела до детских страхов Сергея: она, как пчела мед, высасывала из него сведения о Морозове.

Сергей знал, что тот не любит свою жену: впрочем, все студенты это понимали и называли Антонину «какая-то тюха». А вот о дочери его они имели самое высокое мнение! Она была красавица, училась в Школе милиции и заочно — на юридическом факультете. Люсьена восприняла эту информацию с презрением и насмешкой, однако ее уязвила робкая нежность, с которой Сергей вспоминал об этой девушке. Ее звали Елизаветой, Лизой, и Люсьена вспомнила, что это имя часто встречалось ей в воспоминаниях отца и почему-то много значило для него — так же, как слово «гроза». Вряд ли это была та самая Лиза, ибо дочь Морозова родилась после смерти Павла Меца. Ничего, рано или поздно она узнает и тайну этого имени! Углубляться в детали отношения Сергеева к Лизе Морозовой Люсьена не собиралась, так же, как в его детские воспоминания: она не сомневалась, что сможет одолеть любую, самую сильную страсть, не просто юношеское увлечение какой-то девчонкой, — однако сейчас ей нужен был отец этой девчонки, ей нужно было как можно ближе подобраться к Морозову — хотя бы тропами чужих воспоминаний.

Люсьена страстно желала этого не только затем, чтобы как можно больше узнать о человеке, которого собиралась убить со всей изощренной жестокостью. Она любила разнообразие в постели и хотела сейчас на месте Сергея вообразить Александра Морозова, хотела мысленно и чувственно слиться с этим человеком, зная, что в момент ее оргазма он должен будет испытать сильнейшее сексуальное возбуждение и даже увидеть ее образ в своих распаленных страстью грезах. Люсьена хотела стать женщиной его мечты — тогда, встретившись с ней наяву, Морозов сдастся с тем большей легкостью, чем сильнее будет возбуждено его либидо! Ей не раз приходилось проделывать такое с мужчинами, техника была отработана до мелочей, однако, к своему изумлению, Люсьена не смогла вообразить даже лица Морозова, не только его самого — в своих объятиях! При попытке проникнуть в его чувственность через чувственность Сергея словно бы непроницаемая стена встала перед ней, а перед этой стеной, охраняя ее от «бомбардировки» нервными импульсами, которую попыталась предпринять Люсьена, вдруг возникли призрачные образы молодых мужчины и женщины. Мужчина очень напоминал Морозова своими нахмуренными бровями; женщина была тонкая, русоволосая, зеленоглазая, с родинкой в уголке рта.

Эти два призрака смотрели на Люсьену с такой ненавистью, что она ощутила страшный удар по нервам. Все тело ее словно бы опутала раскаленная колючая проволока. Она почти лишилась сознания от страха и боли, ее били судороги, которые самонадеянный любовник принял за сокрушительный оргазм. А Люсьена поняла, что Морозов защищен неведомыми силами настолько надежно, что через эту защиту ей не пробиться. Отчего-то показалось, что эти двое — хмурый мужчина и зеленоглазая женщина — ненавидели не только ее, но и ее отца и имели какое-то отношение к его смерти. Уж не их ли разглядела она, когда с болью наблюдала сцену его убийства?..

Призраки бледнеют и исчезают, если их не вспоминать. Но, судя по четко очерченным образам этих двоих, их вспоминают часто! Их вспоминает Морозов, их, конечно, вспоминает его сестра, их, возможно, вспоминает дочь Морозова, а она, эта Лиза, не может быть такой простушкой, как его мать, ведь она — дочь своего отца! Люсьена поняла, что ей ни в коем случае нельзя встречаться с ними в открытой схватке, как она намерена была поступить раньше. Нет, она сама — она лично, непосредственно! — не должна приложить свои силы к их убийству. Это сделают другие — под ее влиянием. А если она случайно встретится с кем-то — самим Морозовым, Евгенией или Лизой, — пока нужно закрываться от них изо всех сил, изо всех своих возможностей. Для нее пока доступны только Антонина и Вадим — но для начала этого достаточно!

А впрочем, несколько приободрилась Люсьена, если ей удастся завладеть тем, что она видела в кабинете учебных пособий, очень может быть, что силы ее умножатся, и тогда…

Поглощенная обдумыванием своих планов и грядущих действий, Люсьена ловила энергию для просветления мыслей в плотском наслаждении. Она была ненасытна, однако Сергей уже изнемог. Но ей нужно, ей необходимо было его сознание! Люсьена продолжала ласкать любовника так изощренно, что даже его измученное, почти бесчувственное тело судорожно реагировало на эти ласки, высвобождая сознание, по запутанным тропам которого алчно металась Люсьена. Она не единожды в жизни практиковала тантрический[9] секс, хотя из всех его тонкостей следовала только одному правилу: восприятию секса как медитации. Ее умение проникать своими мыслями в чужие воспоминания во время слияния и взаимодействия двух тел возрастало в разы, достигая почти запредельной высоты в момент ее, именно ее оргазма, однако не всякому партнеру удавалось ее удовлетворять, а тратить свои магические силы на то, чтобы придать партнеру особую сексуальную мощь, Люсьена не хотела, считая это расточительством. Поняв, что ничего нового о Морозове Сергей сообщить ей не может, более того — этим путем идти опасно, она решила поглубже проникнуть в сознание своего нового любовника и понять, способен ли он еще оказаться ей полезным — или его можно выбросить как отработанный материал, стерев память об их встрече или даже вообще о знакомстве.

Стереть память!.. Сергей говорил об этом как о средстве лечения Вадима Скобликова! Услышав об этом, Люсьена, помнится, удивилась, почему Морозов не прибегнул к этому способу, и даже пренебрежительно подумала, что у него, возможно, не хватает для этого магических сил. Но сейчас она поняла, что Морозов просто опасался возможных негативных результатов такого «лечения».

Именно эти негативные результаты и были нужны, поняла сейчас Люсьена! Сделать так, чтобы Вадим забыл все, что с ним происходило после момента убийства Павла Меца! Изгнать из его памяти все, что придавало его жизни радость, помогало переносить жестокое самонаказание, которому он себя подвергал! Любовь, дружба — исчезнут. Останется только воспоминание об убийстве безоружного человека, о позорном судилище, о тех муках, которые он испытывал, когда к нему начал являться призрак убитого, — а Люсьена не сомневалась, что призрак отца уже не раз тревожил по ночам воображение Вадима! Дневная суета рассеивала страх, приятные хлопоты, на которые щедра жизнь, помогали пережить ночные мучения, однако надо постараться, чтобы для Вадима эти мелкие дневные радости, эти гомеопатические средства счастья перестали иметь какое-либо значение. Он должен целиком сосредоточиться на мучениях, которые станут невыносимыми и заставят его искать смерти, мечтать о ней как о спасении…

Упоенная этими планами, Люсьена вдруг смутно ощутила присутствие чего-то важного в воспоминаниях Сергея, среди которых она продолжала бродить почти безотчетно, подобно тому, как человек, явившись в лес по грибы, задумавшись, теряет тропу и начинает блуждать среди деревьев. Сосредоточившись, Люсьена увидела сначала черноглазого мужчину, похожего по типу на итальянца. Он был настолько хорош собой, таким живым огнем горели его глаза, что Люсьена с удовольствием полюбовалась бы им подольше, если бы пред ней снова не появился тот же самый бледный мальчишка в потертом пальтишке, который уже мелькал в воспоминаниях Сергея. Он по-прежнему поддерживал на скользких ступеньках сгорбленного, опустившегося, хотя и не старого еще мужчину с сизым от постоянного пьянства носом, который еле удерживался на трясущихся ногах и проклинал — до Сергея, спрятавшегося за сугробом, долетало каждое слово! — свою работу:

— Да пропади оно все пропадом! Ты говоришь, Ванька, чтобы я не пил. А как тут не пить?! Тут не просто выпьешь — тут запьешь! Сроду у меня такого беспокойного покойника не было… Сам патологоанатом чуть в обморок не упал, а он уж всякого навидался. Вскрывают его, значит, а он визжит громче пилы! А у него уже мозг из черепушки вынули! А он визжит и ревет! Говорю, даже у Всеславского нервы сдали! Хватит с меня, уйду, пускай в морг другого сторожа ищут!

Люсьена ощутила ужас, который испытал услышавший этот разговор Сергей — ужас, который сохранился в его памяти на всю жизнь, оттого так настойчиво являлась в его памяти эта сцена! — и вполне насладилась им, смакуя, впитывая в свое сознание как драгоценный дижестив, который завершал пиршество ее плоти и сознания. Потом она вывела своего обессиленного любовника из почти коматозного состояния, в котором тот находился, и заставила рассказать об этих двоих. Выяснилось, мальчишку звали Ванька Тополев, это был друг детства и одноклассник Сергея Сергеева, а его отец, Иван Ильич Тополев, в 1960 году работал сторожем хабаровского морга.

Но ведь именно в этом году был убит Павел Мец!

Хабаровск, 1985 год

Вопросов возникло гораздо больше, чем даже приблизительных ответов на них. Самой Лизе задавать некоторые из них было неудобно, поэтому она решила поручить это Леонтию Комарову. Разумеется, ему далеко не все можно было объяснить. Хоть он и восклицал «Фантастика!» по поводу и без повода, однако был человеком трезвомыслящим, и Лиза давно усвоила, что такие понятия, как «агрессивная психическая атака», «подавление личности», «попытки проникновения в сознание», были для него сущей чепухой, не имеющей отношения к работе милиции. Он уже забыл о тигриных следах, о каких-то разодравшихся собаках точно так же, как Афанасьич забыл о козьих следах. Но при всем при том Леонтий был отличный оперативник, сыскной пес, как он сам себя гордо называл, которого надо было только правильно вывести на след. И, хоть Комаров любил цитировать Марка Твена, некогда сказавшего: «След не вздернешь на виселицу вместо преступника!», но по четко очерченному, вполне реальному следу он шел неотступно.

К тому же Комаров понимал, что долги платить и впрямь нужно. Долг заключался в том, что Лиза и ее отец вернули мир и покой в семью Леонтия Комарова. Два года назад он женился, и первое, с чего его семейная жизнь началась, были жуткие сцены ревности, которые ему закатывала юная жена. Стоило ей увидеть Лизу на многочисленных фотографиях, которые хранил муж (в счет не шло, что это были снимки времен их совместной учебы в Школе милиции и практик в разных отделениях УВД), как Неля Комарова буквально заболела и покоя мужу не давала, то проверяя, на работе он или «где-то шляется с этой Морозовой», то требуя, чтобы ушел из Кировского отделения, а то и вообще из милиции.

Но Леонтий, милиционер в третьем поколении, ни места службы, ни ее саму менять не имел ни малейшего желания. Его дед и отец погибли при исполнении служебных обязанностей, и он еще мог бы понять жену, которая усмотрела бы именно в этом некую опасную для жизни любимого мужа закономерность, но требовать, чтобы он сломал себе жизнь и карьеру из-за откровенной глупости, он не мог допустить. Как и почти все друзья Лизы, он являлся откровенным поклонником ее красоты и ума, но искренне был влюблен в свою жену и не хотел ее терять. Однажды Лиза, которой Неля закатила жуткий скандал по телефону, сказала Леонтию, что у его жены типичный синдром Отелло и ее надо показать врачу. Например, ее отцу. Комаров сначала обиделся, а потом вспомнил, что отец Лизы преподает в институте на кафедре психиатрии и вообще славится как отличный психотерапевт. Он-то готов был обратиться за помощью к Александру Александровичу, но Неля?! Да она в жизни не простит, что муж читает ее сумасшедшей (в ее понимании к психотерапевту обращались только исключительно психи).

Тогда Леонтий и Лиза, максимально подкрепив многочисленными серьезными алиби свое одновременное отсутствие на службе, вместе пришли к Морозову и попросили помощи. Леонтий побаивался, что Александр Александрович начнет подшучивать или вообще поднимет его с Нелей на смех, однако тот отнесся к проблемам Комарова очень серьезно.

— Синдром Отелло — само собой, — сказал он озабоченно. — Однако это нервное заболевание может погубить вашу жену.

— Вы имеете в виду, что она с собой покончит? — прохрипел испуганный Леонтий.

— Она просто не успеет, — качнул головой Морозов. — Ее унесет болезнь.

— Сердечная?!

— Сердце тоже пострадает, однако я говорю о полиомиелите. Люди, которые, подобно мне, занимаются психосоматикой, называют следствием парализующей ревности.

Леонтий хоть и не шарахнулся от него как черт от ладана, но прицепился к другому слову:

— Полиомиелит? Фантастика! Это когда вот так ходят? — Он скособочился и сделал несколько припадающих шагов. — Но он же в детстве начинается, это ж детский паралич, а Неле уже двадцать три года! И вообще, даже я знаю, что это вирусное заболевание!

— Скажите, а не было у вашей жены таких случаев, когда внезапно поднимается температура, начинается головная боль, рвота, она чувствует и слабость в мышцах, и напряженность мышц шеи и спины? Припоминаете, что ей при этом трудно глотать? Температура держится дня три, но другие перечисленные признаки остаются в течение двух-трех недель, а потом как бы сами по себе проходят?

— Ничего себе — сами по себе! Фантастика! Да она знаете сколько антибиотиков выпила?! Пачек пять! — возопил Комаров.

— То есть симптомы я правильно перечислил? — уточнил Александр Александрович.

— Ну да, — неохотно согласился Леонтий. — Но это какой-то вирус был!

— Безусловно, полиомиелит — вирусное заболевание, — кивнул Александр Александрович. — Однако скажите, такая хворь у вашей жены один раз возникла? Или несколько?

— За год она трижды болела, — угрюмо признался Леонтий.

— Трижды?! — так и вскинулся Морозов. — Какого черта вы ко мне раньше не пришли?!

— Да я бы и теперь не пришел, Лиза буквально заставила, — вздохнул Леонтий.

— Скажите ей спасибо, — гневно проговорил Морозов. — Та картина, о которой мы говорим, — это так называемый полиомиелит без развития параличей. А скажите, ваша жена, случайно, не стала с некоторых пор прихрамывать? Или, к примеру, у нее неожиданно разболелась рука?

Леонтий вытаращил глаза:

— Прихрамывать начала, да. Каблуки высокие перестала носить. Говорит, это из-за каблуков…

— Какие, к черту, каблуки! — рассердился Морозов. — Помните, что я говорил о парализующей ревности? Человек настолько желает кого-то остановить, что это желание калечит его нервную систему, что обезножеть вполне может: он сам в буквальном смысле остановится! У нее начинается паралич нижних конечностей!

— Да нет, не может быть… — пролепетал Комаров. — Фантастика… Что вы такое говорите?!

— Я говорю о паралитической форме поражения центральной нервной системы, когда боли в конечностях и спине сменяются параличами отдельных мышц туловища, конечностей, шеи, то есть их нарастающей слабостью и неспособностью к произвольному движению. Обычно страдает только часть одной из конечностей, сейчас как раз такая картина наблюдается у вашей жены, но иногда паралич распространяется в восходящем направлении на мышцы, иннервируемые продолговатым мозгом[10]. Ваша жена может погибнуть от паралича дыхательных мышц или мышц глотки.

— Может?! — пролепетал Леонтий. — Или это точно?!

— Успокою вас: более чем у половины больных постепенно происходит полное восстановление функции мышц. Однако около четверти перенесших паралитическую форму полиомиелита остаются инвалидами. Желаете испытать судьбу?

Леонтий так побледнел, что Лизе жалко его стало. Нервно зашарил руками, то расстегивая, то застегивая китель:

— Я попрошу меня в другое отделение перевести! Я уйду со службы!

— Это не поможет, — хладнокровно изрек Александр Александрович. — Лиза-то никуда из Хабаровска не денется!

— Мы уедем… — чуть ли не всхлипнул Леонтий. — Во Владивосток.

— Подумаешь, ночь на поезде, — фыркнул Морозов. — Даже если вы сбежите в Москву, это вашу Нелю не успокоит. Она будет контролировать ваши звонки, читать ваши письма, спрашивать, о чем вы думаете, она будет следить за каждым вашим шагом… Пока ее окончательно не парализует. И даже если бы Лиза, Господи помилуй, погибла бы, она ревновала бы вас к ее памяти так же неистово, как ревнует к ней живой.

— Что же нам, на Луну улететь, что ли?! — чуть ли не всхлипнул Комаров. — Фантастика…

— Не надо никуда уезжать, уплывать, улетать, сбегать, — усмехнулся Морозов. — Надо провести с вашей женой небольшой сеанс гипноза, в процессе которого ей будет сделано некое внушение. Причем совершенно необязательно, чтобы она об этом знала. Достаточно, если она будет находиться в поле моего зрения.

— Гипноз? — напрягся Леонтий. — Внушение? А что вы ей собираетесь внушить?

— То, что Лиза вам совершенно не нравится как женщина. Надеюсь, этого будет достаточно. Конечно, возможно, ревность Нели имеет более глобальные формы и это вообще патологическая ревность, то есть вскоре найдется новый объект, но тогда лечение вашей жены без ее ведома провести будет невозможно.

— Фантастика… — прошептал Комаров. — А эти параличи у нее после вашего внушения пройдут?

— Конечно.

— Вы уверены?

— Абсолютно! — сказал Морозов так легко и весело, что Леонтий не слишком поверил в успех. Однако после того, как Александр Александрович и семейство Комаровых «случайно» встретились в драмтеатре на премьере пьесы «Калёнов Яр», поставленной по роману хабаровского писателя и драматурга Владимира Русскова, и Морозов некоторое время прогулялся по фойе под ручку с Нелей, а потом посидел с ней в буфете, жизнь Комаровых изменилась как по волшебству, и Леонтий, переживая новый медовый месяц (теперь эти месяцы, свободные от недоверия, упреков и скандалов, плавно перетекали в годы), заявил, что он у Лизы и Александра Александровича в долгу. Так что Лиза била без промаха, когда все же напомнила, что долги надо отдавать!

— Ставь задачу, — героически потребовал Комаров, и Лиза ее немедленно поставила.

— Надо выяснить кое-что о докторе со «Скорой помощи» Сергее Сергеевиче Сергееве, — велела она, рассказав о приезде «Скорой» на улицу Калинина, к сбежавшему из психиатрической лечебницы человеку по фамилии Тополев, который, оказывается, был школьным другом Сергеева, однако тот почему-то вел себя с ним как с чужим.

— А это что, уже расценивается как уголовное преступление? Фантастика! — фыркнул Комаров. — Или он должен был кричать: «Брат Вася, узнаешь брата Колю?» В смысле, узнаешь друга Сережу? Может, ему стыдно, что у него такой друг — буйный псих?

— Всякое бывает, — уклончиво ответила Лиза. — Хотя Тополев, по-моему, не буйный. Но ты просто позадавай вопросы о том, что он за человек, разговори кого надо… как ты умеешь.

— Лиза, ты знаешь мои таланты, я только немого не разговорю, но все же скажи честно, почему ты к этим друзьям детства так прицепилась? — спросил Леонтий. — Конечно, если это очень секретно, можешь не рассказывать, но мне не очень охота быть, так сказать, слепым оружием, кроме того, если буду побольше знать, то лучше в ситуации сориентируюсь, какие-то наводящие вопросы смогу позадавать…

Лиза подумала — и рассказала Леонтию почти все, описала сцену, происшедшую на улице Калинина, практически досконально — умолчала только об гнилостной вонище, криках «Тигр!» и лае собак.

Незачем отягощать картину мистикой. То есть для Лизы-то никакой мистики в случившемся нет, но Комаров — сугубый реалист!

Предупреждение Тополева произвело на Леонтия, который знал о несчастьях в семье Морозовых, сильное впечатление, и больше вопросов он не задавал и помчался на подстанцию «Скорой помощи» Кировского района. Он всегда предпочитал личные беседы — говорил, что по телефону его таланты «разговорильщика» не действуют.

Спустя час Леонтий вернулся с очень интересным известием. Оказывается, доктор Сергей Сергеевич Сергеев на Кировской подстанции никогда не работал. Не было доктора с таким именем, отчеством и фамилией и на других подстанциях — это помогла выяснить дежурная, которую успешно «разговорил» Леонтий. Вызова на улицу Калинина в тот день и в то время, которое назвала Лиза, не было тоже.

— Вот так та-ак… — пробормотала Лиза.

— Похоже, ты его-то в этом роде и ждала? — спросил Комаров.

— Наверное.

— Почему? Из-за того, что этот Сергеев своего друга детства не признал?

— Может быть…

— Кстати, ты, случайно, не разглядела номер этой «Скорой»? — спросил Комаров. — Мелькнула одна удачная мыслишка.

— Разглядела, — сказала Лиза. — 03–20 ХБА.

— Фантастика! — обрадовался Комаров. — Тогда пусти меня к телефону.

Никакой фантастики в том, что Лиза запомнила эти цифры, не было. Наоборот, было бы странно, если бы они не задержались в ее памяти. В доме три на Амурском бульваре жили Вадим Петрович и Женька. Номер их квартиры был двадцать. Когда отец Вадима был военным, Скобликовы обитали в знаменитой пятиэтажке, где до сих пор находились магазины «Военная книга» и «Охотник», но, выйдя в отставку, Петр Петрович получил другую квартиру — обычную двухкомнатную хрущевку на Амурском бульваре. Туда Вадим и привел Женьку, когда они поженились в 1961 году. Потом старшие Скобликовы один за другим умерли, и молодые супруги остались вдвоем. Детей у них не было. Какое-то несчастье давным-давно случилось с Женей, вот в чем причина, — это все, что знала Лиза.

— Ты все равно что моя дочь, Люлька, — однажды сказала ей Женя. — Я когда-то очень хотела дочку, которую могла бы так называть. Не сбылось, но теперь я об этом не жалею, потому что Люлька у меня все-таки есть. Это ты. Я тебя больше жизни люблю. Даже если бы ты в самом деле была моя, а не Антонины, и то, наверное, я не могла бы любить тебя сильнее!

Но однажды Лиза случайно услышала, как Вадим Петрович угрюмо сказал ее отцу:

— Не поверишь, Саша, но Женька мне никогда в жизни не сказала: «Я тебя люблю!» Спрашиваю: «Ты меня любишь?» Отвечает: «Да, конечно!» И все.

— Моя жена могла бы сказать тебе то же самое обо мне, — невесело усмехнулся Александр Александрович. — Наверное, это у нас семейное. Мы, может быть, боимся этого слова!

Но говорить это слово Лизе Женька не боялась. И называла ее Люлькой — правда, когда ее матери не было поблизости. Антонина это имя ненавидела. И, кажется, Женю тоже ненавидела — тайно, скрытно. Может быть, именно поэтому она сделала то, что сделала?..

— Лиза, ты спишь? Фантастика! Никогда не видел, чтобы человек спал с открытыми глазами, — ворвался в мысли чей-то голос, и Лиза даже не сразу поняла, что это голос Леонтия Комарова.

— Не видел, потому что люди не спят с открытыми глазами, — вздохнула она, жалея, что вынуждена оторваться от дорогих сердцу воспоминаний. — С чего ты вообще взял, что я сплю?

— Да я тебе уже трижды кое-что сказал, а ты не реагируешь, хотя это еще та информация!

— Ну давай, удиви меня, — вздохнула Лиза, — или лучше я тебя удивлю? Ты ведь номер этой «Скорой» пробивал? И оказалось, что ни одной подстанции эта машина не принадлежит? Не делай большие глаза, это нормальный логический вывод.

Лицо Комарова так вытянулось, что Лиза умолкла, давая ему возможность все-таки произвести эффект… хотя она уже знала, что он собирается сообщить, и подсказала ей это все та же элементарная логика.

— Так вот: машина с такими номерами значится в списке автотранспорта Хабаровской краевой психиатрической больницы! А если машина из психушки, то, значит, и доктор Сергеев оттуда же, — заявил Комаров.

Лиза сделала изумленные глаза:

— Лёнька, ты молодец!

— Ага, — кивнул Комаров. — Но что нам теперь со всем этим делать?

— Подожди! — спохватилась Лиза. — А ты можешь позвонить в диспетчерскую «Скорой» и спросить, был ли в такое-то время вызов на угол улиц Калинина и Яшина?

Ей вспомнились черные глаза, смотревшие на нее с таким странным, не то обиженным, не то насмешливым выражением. Тот мужчина в меховой куртке, чем-то похожий на летчика, — вызывал он «Скорую» или нет?

— Кстати, я это тоже проверил — просто на всякий случай, — сказал Леонтий. — Вызов был, но его вскоре отменили. И вот что интересно. Ты знаешь, что в диспетчерской «Скорой» положено спрашивать, кто звонит? Имя и фамилию записывают? Так вот, — Комаров заглянул в свой блокнот: — Первый звонок — с вызовом — был от Вячеслава Васильевича Всеславского. Второй — от гражданки Алевтины Чернышовой. Почему-то отчества она не назвала.

Значит, его зовут Вячеслав…

Вячеслав Всеславский? Да уж, постарались родители выбрать имя для такой фамилии, ведь значение то же самое!

И тут Лиза вспомнила, откуда знает этого парня, а также поняла, почему он смотрел на нее с таким странным выражением!

И только вздохнула. Нет смысла вспоминать эти черные глаза. Нет никакого смысла!

— Интересно, кто такая эта самая Алевтина Чернышова? — пробормотала Лиза, сама удивляясь той печали, в которую ее повергло воспоминание о ее первой встрече с Вячеславом Всеславским. — И что заставило ее отменить вызов?

— Да просто добросовестная гражданка, которая увидела, что психа увезли, и решила предупредить «Скорую», — предположил Комаров, гадая, отчего это такая тень прошла по лицу Лизы, когда прозвучало имя Вячеслава Васильевича Всеславского. Ему это имя было отлично известно. Он хотел было спросить: «Ты что, не помнишь этого типа?», но что-то заставило его промолчать. Вот если бы Всеславский был тем, кто вызов отменил, тогда да, стоило бы к нему прицепиться, а так-то не за что… — Ну а какая нам вообще разница, кто она такая?

К его радости, Лиза вдруг оживилась:

— Алевтина Чернышова? Я вспомнила: Сергеев называл свою фельдшерицу Алевтиной Федоровной. Совпадение или?..

— Можно, конечно, проверить, работает ли в психушке фельдшерица Чернышова, — перебил Комаров. — Но даже если это она и даже если она сделала это по приказу Сергеева, в чем все же проблемы? Да, Сергеев тебе соврал. Но, может быть, он просто хотел ситуацию смягчить? Предположим, они гонялись за этим Тополевым по всему городу и вдруг наткнулись на него. Кругом толпа. Вот Сергеев и решил пощадить психику народную. Логично?

— Логично, — кивнула Лиза. — И все-таки… Все-таки я сотрудник милиции или кто? Имел место быть не только обман группы граждан, но и сотрудника милиции. Сергеев мне сам сказал — я его ни о чем не спрашивала, — что из «дурки» ушел и теперь с «цветомузыкой» ездит, то есть работает в «Скорой».

— Образно, — одобрил Комаров. — И что? Это повод для открытия уголовного дела? Ты хочешь посадить Сергеева за обман старшего лейтенанта Морозовой?

— Это повод для похода в психушку, — сказала Лиза. — Я хочу понять, почему вокруг этого несчастного Тополева была устроена такая дымовая завеса.

— Погоди, ты же все равно собиралась с доктором Абрамовой встретиться, зачем еще повод искать? — удивился Леонтий.

— В том-то и дело, что я хочу в больнице побывать, когда ее там не будет. Мне надо повидаться с Тополевым, поговорить с ним. А при этой даме ничего не получится: она будет над душой стоять. Так что звони, Леонтий, в психушку, и узнавай, когда Абрамовой точно не будет.

Через пять минут Комаров сообщил, что доктора Абрамовой «точно не будет» именно сегодня: она со вчерашнего дня на больничном, а главврач уехал в крайздравотдел на совещание, которое продлится до вечера. Зато Сергеев на работе.

— Отлично, тогда я поехала, — и Лиза начала надевать дубленку, слегка улыбаясь от удовольствия, что Абрамова на больничном. Негуманно, да, стыдно, да, однако это ее откровенно порадовало. Еще больше она обрадовалась бы, если бы Абрамова занедужила после неудачи ее вчерашнего нападения на Лизу, однако настолько самонадеянной старший лейтенант Морозова не была.

— Машин нет, — сообщил Комаров, глянув в окно.

— Да велика ли проблема на автобусе одну остановку проехать и еще немного пешком пройти? — удивилась Лиза. — Сегодня всего пятнадцать градусов, погода вполне прогулочная.

— Ладно, только я с тобой, — неожиданно заявил Комаров.

— Это еще зачем? Тебе что, заняться нечем? Надо оформить закрытие дела о пропавших девочках, да мало ли? Посмотри, сколько бумаг! — Лиза кивнула на свой и Комарова столы, стоявшие рядом.

— Я собирался заняться бумажными делами, но ты меня отвлекла, — сообщил Комаров с наглым видом. — Отбила у меня, можно сказать, охоту этим заниматься. Поэтому я вернусь к бумагам с утра пораньше. А сейчас пойду с тобой. Вернее, поеду, — с довольным видом посмотрел он в окно. — Вот как раз машина вернулась. Фантастика! Как по заказу!

— Зачем? Из спортивного интереса, что ли? Экскурсия в дом скорби? — буркнула Лиза.

— Господи помилуй! Да век бы там не бывать! — неумело перекрестился Комаров и покосился на Лизу: — Ты не будешь смеяться?

— Нет, а что?

— Читала такую книжку — «Голова профессора Доуэля»?

— Фантастика? — хихикнула Лиза. — Конечно, читала. В далеком детстве.

— Я тоже давно читал, — кивнул Комаров. — Но знаешь, что на меня произвело самое странное впечатление? Даже не опыты с пересаживанием голов — это я именно как фантастику воспринял. А до кошмаров перепугала меня история про психушку, где злобный доктор Ровино держал невинных людей, которые слишком много знали, и куда чуть не угодил сын профессора Доуэля.

— Ты хочешь сказать, что Тополева держат в психушке, потому что он слишком много знает? — вскинула брови Лиза. — Успокойся, он самый типичный псих. Ты его не видел, а я видела.

— Но все-таки он и в самом деле знает слишком много, согласись, — упрямо нахмурился Леонтий. — Например, ему известно о трагедиях в твоей семье… Хотя я другое имел в виду. Пойдешь туда одна, а там тебя сцапает этот Сергеев! Может, он тебе наврал потому, что за ним какие-нибудь темные дела числятся. Что, скажешь, фантастика?

— Нет, я лучше промолчу, — вздохнула Лиза. — Насчет темных дел не знаю, но Сергеев и в самом деле не слишком порядочный человек, как мне недавно стало известно. Бояться мне, конечно, нечего, но ты прав: психушка — не то место, куда хочется прийти в одиночестве. Так что спасибо тебе большое за компанию. Пошли?

— Поехали! — улыбнулся Комаров. — И то, что в машине нас будет ждать водила, подкрепляет мою уверенность в том, что мы выйдем из психушки живыми и здоровыми.

«Фантастика!» — чуть не засмеялась Лиза.

При водителе, которого знали мало и с которым не было таких доверительных отношений, как с Афанасьичем, Лиза и Комаров молчали, и к ней подкрались воспоминания о том, как Лиза увидела Всеславского впервые.

В студенческие годы они с Леонтием были на практике в УВД Центрального района, потом их распределили в Кировский райотдел, но связи с Кириллом Портновым они не теряли и как-то раз вместе зашли к нему на работу повидаться. И тот рассказал им о деле, которым начал было заниматься, да оно раскрылось само собой.

Некий инженер некоего проектного института захотел новые джинсы. Не индийские, не самопальные, а фирменные. «Левайс», к примеру. Один его знакомый сказал, что знакомый его знакомого знает выход на фарцовщика, который знает выход на парня, у которого такие джинсы есть, причем не одни. Короче, спекулирует партиями. Поскольку приятели инженера тоже хотели носить американские джинсы, поэтому партия собралась. Ему вручили требуемую сумму, чтобы сходил, купил и осчастливил товарищей по работе.

Связник, то есть знакомый, бывший, в свою очередь, знакомым еще одного знакомого, привел его в обшарпанный двухэтажный дом близ Орлова поля. Дверь открылась, на площадку вышел парень интеллигентного вида в халате, пижамных штанах и тапочках. Он постоянно кхекал, горло было обвязано шерстяным платком. Войти не пригласил, объяснив, что вся семья простыла, неохота заразить добрых людей. Вынес пару джинсов для демонстрации. Все было на месте: ткань должной грубости и голубизны, молнии, болты, лейбл… У инженера радостно забилось сердце.

— Давайте деньги, — сказал хозяин. — Пошли, заберешь товар, — велел знакомому знакомых. — Я больше на холод выходить не хочу. А вы подождите, — предупредил клиента.

Оба скрылись за дверью, инженер ждал… сначала терпеливо, потом нетерпеливо, потом деликатно толкнул дверь.

Она открылась.

Перед инженером открылся выход на черную лестницу, которая, в свою очередь, вела в проходной двор.

Конечно, он отнес заявление к милицию. Конечно, было открыто дело. Кирилл Портнов начал было распутывать сложную цепочку «знакомых знакомых», как вдруг буквально на другой день явился гражданин Всеславский Вячеслав Васильевич и заявил, что хочет признаться в своей противоправной деятельности. Он дал показания, и стало ясно, что это и был тот самый кхекающий интеллигент в халате, который нагрел инженера и его коллег на немаленькую сумму. Всеславский был словно не в себе — его била дрожь, язык заплетался, словно от страха, а лицо и тело было покрыто ожогами. Его отвели в КПЗ, где он скорчился в углу, нервно дергаясь, когда кто-то входил.

Его-то довольнехонький Кирилл и решил показать Лизе и Леонтию.

Но при виде Лизы — она, конечно, была в форме — Всеславский вдруг пришел в ярость. Схватился за решетку и, глядя на девушку с ненавистью, крикнул: «Еще одна ведьма! Все бабы мечтают мужиков загнобить!» — и свалился без сознания.

Конечно, Лиза была тогда в шоке. Ведьма?! Почему?!

Она постаралась поскорей забыть этот неприятный случай. Однако даже в ту пугающую минуту ее поразили черные глаза этого лохматого, небритого, какого-то замурзанного «обличителя». Она не спрашивала о его дальнейшей судьбе у Сергея, ничего не знала о нем до тех пор, пока не столкнулась с ним лицом к лицу на улице Калинина. Но иногда думала: кто она, та женщина, которая заставила его так возненавидеть всех остальных? Что она ему сделала?!

— Прибыли, — сообщил Комаров. — Ты не передумала?

Лиза покачала головой.

— Тогда пошли, — вздохнул Леонтий и открыл дверцу «уазика», который стоял около зеленого забора краевой «дурки».

Хабаровск, 1983 год

«Да пропади оно все пропадом! Ты говоришь, Ванька, чтобы я не пил. А как тут не пить?! Тут не просто выпьешь — тут запьешь! Сроду у меня такого беспокойного покойника не было… Сам патологоанатом чуть в обморок не упал, а он уж всякого навидался. Вскрывают его, значит, а он визжит громче пилы! А у него уже мозг из черепушки вынули! А он визжит и ревет! Говорю, даже у Всеславского нервы сдали! Хватит с меня, уйду, пускай в морг другого сторожа ищут!»

Люсьена снова и снова воскрешала в памяти эти слова, ужасаясь им, восторгаясь ими, упиваясь каждым из них, словно хмельным напитком. Да, отец и после смерти был способен повергнуть в ужас кого угодно! И этот ужас был таков, что запечатлелся даже в памяти постороннего человека, Сергея Сергеева, который не мог забыть жутких детских впечатлений.

Отец! Люсьена любила его мертвым даже больше, чем живого. Ныне он был близок ей как никогда. Теперь она знала, что не ошиблась там, около кабинета учебных пособий! Ах, как ей хотелось как можно скорей, немедленно раздобыть то, что она там увидела! Ведь это была кисть левой руки ее отца!

Глупцы и слепцы, называемые обычными людьми, конечно, считали, что это только какая-то там кость, но для Люсьены это был артефакт огромного значения, который она хотела раздобыть во что бы то ни стало! Она готова была отдать этому все свои силы, даже рискуя лишиться многих из них, потому что понимала, какие новые возможности могут открыться для нее, заполучи она в свои руки эту бесценную «кость»… Однако присутствие в мединституте Морозова пугало ее. Правда, казалось странным, что он не чувствует опасности, которая таится в этом кабинете. Или Александр Морозов не так уж страшен Люсьене Абрамец, как ей показалось при первой встрече? Хотя, возможно, проникающая, устрашающая сила руки усиливается только в присутствии человека, с которой у этой руки связь на уровне ДНК, то есть в присутствии Люсьены? Это было вероятнее всего, поэтому она решила раздобыть артефакт, когда будет уверена в своей безопасности.

Однако что стало с остальными частями тела отца? На какие учебные пособия они пошли? Где находятся теперь? Ах, если бы удалось добраться до его черепа! Тогда способности Люсьены стали бы и в самом деле безграничными. То же произошло бы, если бы она смогла добраться до его сердца или мозга, пусть даже заспиртованных. Но их в кабинете учебных пособий не было — Люсьена видела только руку своего отца.

Как узнать, где они находятся? Люсьена знала как. Пробраться в воспоминания патологоанатома, как его там… Всеславского!

Она начала расспрашивать Сергеева. Он был уже так выдрессирован Люсьеной, что вопрос «почему ты меня спрашиваешь?» ему даже в голову не мог прийти. Он стал наркоманом плотских наслаждений, он был зависим от Люсьены духовно и физически, но также и интеллектуально, ибо когда она допускала его в свои замыслы… О, совсем чуть-чуть, слегка, позволив заглянуть в них, так сказать, в щелку, одним глазком, Сергеев приходил в неистовый восторг. Известие о том, что Люсьена собирается отомстить за него (как бы не так, за него!) ненавистному Морозову, приводила Сергеева в восторг. Он даже не задавался вопросом, за что следует мстить его бывшему научному руководителю и предмету преклонения. Морозов не сказал ему ни одного слова упрека за то выступление на конференции. Мысль, что Морозов оклеветал его перед всем институтом, была внушена ему Люсьеной в первую же их ночь. Ей не было бы толку от Сергеева, который находился бы под одновременным влиянием ее и Морозова! Сергеев был нужен ей весь, от мыслей и сердца до тела. Однако его молодая, неутомимая, да еще и постоянно взбадриваемая ею плоть разожгла, сделала Люсьену ненасытной, и она все чаще думала о том, что ей нужен был бы кто-то еще — еще один мужчина, не столь покорный ее внушениям, как Сергеев, который, кажется, безропотно стерпел бы, если бы она на его глазах отдавалась хоть целой роте солдат, лишь бы и он участвовал в этой неутомимой любовной схватке. Нет, Люсьене нужен был другой мужчина — враз покорный и строптивый, который, по ее воле, мог бы соучаствовать в сексе с ней и Сергеевым, а получив свободу, бешено ревновал бы, дрался бы за нее, а может быть, избил бы ее. Эта женщина, страстно стремившаяся к абсолютной власти над людьми, была бы не прочь рабски подчиняться какому-нибудь мужчине, даже пресмыкаться перед ним… Разумеется, если бы могла через минуту возобладать над ним и швырнуть к своим ногам.

А может быть, она обходилась бы с ним почтительней, если бы ей удалось от него забеременеть. Вернее, если бы ей захотелось родить от него ребенка.

Когда-то ей приходилось читать о культе Великой Матери-Богини, которого придерживались жители некоторых городов Древней Эллады — в частности Элевсина. В этом городе правила женщина-царица, а в мужья она брала мужчину, который первым в такой-то день или час входил в город. Он наслаждался счастьем «засевать поле» (так называлась возможность совокупляться с царицей) целый год, он не знал ни в чем отказа и укора, но через год должен был драться за свою жизнь с новым пришельцем… И, как правило, погибал, так и не узнав, удалось ли ему засеять пресловутое поле, будет ли жатва, то есть останется ли после него ребенок. Царица сама выбирала, от которого из мужчин она будет рожать!

Эта история очень понравилась Люсьене. Она всегда взирала на своих любовников испытующе: достоин ли он засеять ее поле и увидеть плоды жатвы?.. Но пока такой человек ей не попадался. Приходилось довольствоваться Сергеевым — и как любовником, и как источником информации, ну а насчет отца ее ребенка — это вряд ли.

Однако он не знал никакого Всеславского, краем детской памяти помнил эту фамилию — не более того. Подходы к патологоанатому, кромсавшему тело Павла Меца, надо было искать через сторожа морга, но и тут Люсьену ждала неудача. Спившийся сторож — кошмары, в которых ему являлся орущий от боли и гнева труп, усугубили его состояние! — умер лет пятнадцать тому назад, оставив сына-студента сиротой. Теперь Тополев работал скромным лаборантом, был одинок, замкнут и даже со своим прежним приятелем Сергеевым почти не виделся.

Однако Сергееву было внушено, что он обязательно должен привести Тополева к Люсьене, и тот покорно отправился к бывшему однокласснику — звать его в гости.

Люсьена незаметно — на расстоянии, конечно, глазами Сергеева — следила за ними обоими.

Она с интересом присматривалась к Тополеву. Сразу стало понятно, что это не тот мужчина, которого она жаждет заполучить в свои сети, однако в нем было что-то настораживающее… Что-то особенное! Во внешности его не было ничего типичного для медиума, какими их представляют люди недалекие: непременные черные глаза, черные волосы, отрешенный вид, мертвенная бледность… Впрочем, Тополев был в самом деле бледен — и он побледнел еще больше, когда Сергеев сообщил, что хочет познакомить его с одной интересной женщиной. Сергеев рассказывал о Люсьене в таких выражениях, которые растрогали бы кого угодно, только не ее саму, а ее заставили презрительно усмехнуться: она презирала сентиментальных мужчин.

— Она напоминает лунный свет! — блеял восторженный Сергеев. — Да, столь же нежная и поэтично-бледная…

— О нет, — резко возразил Тополев, — она яростно-красная — таков на самом деле и лунный свет, яростный, гораздо более красный, чем солнечный свет!

— Что ты несешь? — изумился Сергеев.

— Это правда. Луна в шестьсот раз бледнее солнца, поэтому и кажется нам бледной, голубоватой, нежной, но если взглянуть на нее поближе, она кого угодно приведет в ужас своей яркостью. Это оптический обман. Так и эта женщина… Она страшна!

Люсьена была потрясена. Астрономические сравнения оставили ее равнодушной, однако проницательность этого худосочного, бледного «рыбовода-рыболова», как она презрительно окрестила Тополева, поразила ее. И это при том, что он даже не видел никогда Людмилу Абрамову, он впервые услышал о ней от Сергеева…

Люсьене стало ясно, что Тополев к ней не пойдет. Ни за что. Ну что же… Если не гора к Магомету, то Магомет к горе!

Люсьене было весело. Она ничуть не сомневалась, что завладеет этим человеком. Хотелось поиграть, позабавиться! Но при этом и промахнуться не хотелось. Поэтому она решила «пойти на дело» ночью. Конечно, существовал риск, что Тополев видит вещие сны, однако Люсьена надеялась на свою удачу. Бесценный артефакт — рука отца! — уже начал помогать ей: похоже, он так же стремился к Люсьене, как и она к нему.

Тополев жил в сборно-щитовом — на редкость уродливом — доме на улице Истомина, чуть пониже военного госпиталя и краевой больницы и чуть повыше городского морга. Понятно: когда-то папаша-сторож получил квартиру рядом с работой, и после его смерти сын остался там же.

Сергеев постучал. За дверью раздались шаги — сначала решительные, потом чуть слышные, осторожные, которые вдруг и вовсе затихли. Видимо, Тополев со сна пошел было открывать, но почувствовал опасность и теперь замер — стоит насторожившись.

Люсьена сделала знак Сергееву, и тот заговорил:

— Ванька, открой! У меня срочное дело! Надо поговорить. Это для твоей же пользы.

— Чего надо? — негромко отозвался Тополев.

— Прошу, открой. Надо поговорить о твоем отце. Это важно!

Тополев возился за дверью, однако к замкам не прикасался. Люсьена чувствовала, что он торопливо одевается, чтобы сбежать. Она махнула Сергееву, чтобы продолжал бессмысленные уговоры, которые должны были отвлечь Тополева, а сама осторожно вышла из подъезда и встала под окном.

Существовала, конечно, опасность, что Тополев почувствует ее присутствие, однако где этому случайному медиуму, который не обучен обращаться со своим даром, было пробить защиту, которую выставила Люсьена Абрамец! Так и получилось. Тополев открыл окно, выглянул… Было искушение тотчас ударить его излучением внушения, однако Люсьена чувствовала, что с Тополевым легким внушением не обойдешься, разговор будет шумным, а потому хотела бы провести его не в этом домишке с картонными стенками, а в больнице, где к безумным крикам пациентов персонал да и другие пациенты привычны. Поэтому Люсьена подождала, пока Тополев перебрался через подоконник и спрыгнул на землю, и вышла из-за дерева, за которым скрывалась, только сейчас заметив, что это старый разлапистый тополь. Тополь, ну надо же!

Ей стало смешно, и первое, что услышал неудачливый беглец, был серебристый женский смех, от которого у него волосы стали дыбом, а потом приказ:

— Стой! — И рядом с его глазами оказались голубые глаза, которые, показалось ему, вдруг начали искриться, и эти искры впились в его душу и тело, вынуждая к полному повиновению.

Да, тело его стало покорным, однако душа рвалась на волю, и даже если его удалось совершенно спокойно на «жигуленке» Сергеева (Люсьена подумала, что и ей пора купить машину, но, конечно, не такое куцее уродство, или, не дай бог, «Москвич», а просторную «Волгу»!) доставить в больницу и даже не привлекая внимания сторожа и дежурного санитара (тратить силы еще и на их «убеждение» Люсьене сейчас было бы ни к чему), то, чтобы проникнуть в его сознание, в его воспоминания, пришлось в буквальном смысле попотеть. Тополев закрывался пусть неумело, но яростно, однако и Люсьена не собиралась сдаваться. Прежде всего, конечно, потому, что через Тополева-младшего она могла проникнуть в детские воспоминания и узнать о судьбе тела своего отца, а главное — удовольствие сломать сопротивляющуюся личность. Поэтому она пустила в ход такие средства, которые не расслабляли Тополева, а заставляли его испытывать боль.

Руки и ноги его дергались самопроизвольно, как на шарнирах, по всему телу шли мощные судороги, от которых он сначала упал на живот, а потом перекатился на спину так, что голова соединилась с пятками. Он катался по полу, вываливая язык, черный и распухший от того, что Тополев то и дело прикусывал его… Галлюцинации терзали его — самые страшные воспоминания прошлого: Люсьена умело направляла их к моргу, к его страшным постояльцам, однако Тополев снова поразил ее силой духа — он внезапно вырвался из страшных наваждений, уставился в глаза Люсьены выкачанными, полными страдания глазами и крикнул:

— За что? Что ты со мной делаешь? За что?!

Люсьене захотелось сказать ему, что все могло бы обойтись «малой кровью», если бы он не заартачился с самого начала, встретился бы с ней и открыл то, что ей было нужно, однако ей захотелось поиздеваться над ним еще сильней, поэтому она крикнула:

— Ты меня вполне можешь убить, вот я и спешу убить тебя! Ты червяк бессмысленный, твой удел — терпеть и страдать!

— Кто ты? — с ненавистью прохрипел Тополев.

— Я твоя смерть и мучение! — торжествующе расхохоталась Люсьена, понимая, что одержала победу.

Тополев потерял сознание. Теперь она могла делать с ним все, что угодно, поэтому она прошла путем его детских воспоминаний, но все, до чего добралась, это до образа перепуганного сторожа морга, который на крыльце рассказывает сыну уже известное Люсьене:

«Да пропади оно все пропадом! Ты говоришь, Ванька, чтобы я не пил. А как тут не пить?! Тут не просто выпьешь — тут запьешь! Сроду у меня такого беспокойного покойника не было…» И так далее.

Однако при фамилии Всеславского вдруг всплыло еще одно тайное, вовсе уж спрятанное в глубины памяти Тополева воспоминание о том, как Всеславский и Тополев-старший пьянствовали в морге — уже позднее, не меньше чем с десяток лет спустя после того, как туда попал труп Павла Меца. При этом Люсьена смогла увидеть лицо патологоанатома Василия Николаевича Всеславского. Оно хранило следы давнего и беспробудного пьянства, однако, как ни странно, черты этого лица сохранили прежнюю четкость и безупречность, и все еще прекрасны были черные, пусть и утонувшие в распухших веках глаза, так что Люсьена невольно подумала: да, вот этого мужчину, окажись он лет на четверть века моложе да не спейся так безнадежно, она не прочь была бы прибрать к рукам и даже сделать из него не раба своего, а господина… Пусть и не надолго, пусть это был бы калиф на час, однако ему она могла бы повиноваться! Однако она попыталась вслушаться в то, что говорил Всеславский, и вот что узнала: Всеславский был не только патологоанатомом, но и подготовлял бесхозные (то есть тех покойников, которых не забирали родственники) скелеты к сборке. Все начиналось с мацерации, то есть вымачивания частей тела. В особом подвале, где царила еще более удушливая вонь, чем в анатомическом театре, лежали на отдельных скамьях мертвые тела, а рядом стояли высокие чаны. В них подолгу, года по полтора, мокли части человеческих тел. Когда мясо отделялось от костей, его сжигали, а потом специалисты, в числе которых был и Всеславский, выбеливали кости хлором. Для того чтобы окончательно уничтожить запах, их сушили на солнце и только потом собирали скелет — для того, чтобы отправить его или по кабинетам ученых пособий в Хабаровский медицинский институт или в педагогический, где имелся химико-биологический факультет, или в школы медсестер, которые были не только в Хабаровске, но и в райцентрах края.

— Сам знаешь, Иван Кузьмич, ведь не всякий скелет в дело идет, — бубнил Всеславский, еле ворочая языком. — Я обычно молодые выбираю, а старых на кладбище отправляю. У молодых кость крепче. Да и невесть какие чудеса бывают. Помнишь, может, того покойника, который орал под ножом?

— Как забыть? — содрогнулся Тополев. — Раньше что ни ночь являлся. Теперь пореже снится, однако нет-нет да и подскочу, как увижу его рожу да крик его услышу!

— Ну, сунули его в чан, как положено, потом гляжу — все сгнило! Одна левая рука только и плавает, и то не вся, а только кисть. Да крепкая такая! Само собой, ошметки все, что не растворились в хлоре, сожгли, а руку отдали в мединститут: у них как раз пособий верхних конечностей нехватка была. Однако, Иван Кузьмич, хочешь верь, хочешь не верь, а я с тех пор по этим улицам, на которые мед выходит, по Карла Маркса, по Пушкина и этой, как ее, которая с другой стороны меда проходит… ах да, Гоголя… короче, по ним я больше не ходок! С тех пор, как, мимо идучи вечерком, глянул на окошки невзначай, а по ним эта рука костлявая ползает! Сморгнул — нет ничего. Ну, думаю, допился ты, Василий, до окончательности, уже и косточки кровавые в глазах! Потом опять шел — теперь среди бела дня, покосился — опять ручища эта мне машет! А иной раз кажется, что в дверь мою скребется. Должно быть, скоро помру!

Люсьена почувствовала всем телом, как мучительно выдирается Тополев из этих жутких воспоминаний, однако ушел он от них недалеко: перед Люсьеной появился могильный свежий холм с пирамидкой, увенчанной звездочкой, с фотографией Всеславского: помоложе, не изуродованного пьянством и такого красивого, что у Люсьены задрожало сердце… Вернее сказать, учащенно забился тот орган, который разгонял кровь по ее телу, ибо сердца не в смысле физиологическом, а духовном у нее, само собой разумеется, не было, чем она немало гордилась. Какие-то люди толпились у могилы, был среди них и Иван Кузьмич Тополев — окончательно сникший и очень постаревший, с трясущимися руками, с тоскливым выражением лица, но тоска эта, как безошибочно угадала Люсьена, была вызвана не только смертью старинного приятеля, сколько тем, что похоронная церемония затянулась, до поминок было еще ждать и ждать.

Тут она увидела и Тополева-младшего, который стоял рядом с высоким черноволосым парнем. Тот повернулся — и Люсьене показалось, что фотография на памятнике ожила! Но нет — это был другой человек, как две капли воды похожий на Василия Всеславского, однако моложе, красивее, трезвый, сильный и с поистине чарующими черными глазами.

Конечно, это был его сын. Капризные складки, уже залегшие у рта, выдавали в нем любителя удовольствий и любимца женщин, и ей-богу, Люсьена прекрасно понимала тех, кто пал жертвой этих черных глаз!

Вот он. Вот тот, кого она хотела, лишь слабо представляя его себе! Этот человек оказался перед ней, и Люсьена принялась напряженно ловить отголоски тихих разговоров, надеясь услышать его имя.

Наконец провожающие покойника в последний путь начали расходиться, но сын Всеславского по-прежнему стоял у могилы, рассеянно поглаживая памятник.

Вдруг кто-то окликнул его:

— Вячеслав! Пойдем!

Вячеслав. Значит, его зовут Вячеслав…

Хабаровск, 1985 год

— А что, я должен был кричать: «Друг Ваня, узнаешь друга Серегу?» — вызывающе спросил Сергеев. От его прежней любезности, с которой он всего лишь вчера ворковал с Лизой, и следа не осталось. — А потом паковать его в смирительную рубашку, чтоб народ перепугать?

Комаров закашлялся. Лиза понимала, что он едва скрывает смех. Было смешно и в самом деле. Создавалось такое впечатление, что Сергеев, совершенно как известный царь Салтан, «во все время разговора стоял позади забора», только разговор вели не три девицы, которые пряли поздно вечерком, а они — Леонтий и Лиза — какой-то час назад. Теперь Сергеев, как по писаному, приводил все те же доводы в свое оправдание, которые — в его оправдание! — приводил недавно и Комаров.

— К тому же Тополев меня начисто забыл! — добавил Сергеев. — Он ведь был совершенно не в себе. Слышали, какую он лабуду нес? Амба, нгало аманги…

— Амба — в смысле, тигр по-нанайски, или в смысле — капут по-тюремному? — насмешливо уточнил Комаров.

— Видимо, тигр, потому что потом Тополев и в самом деле начал кричать про тигра, — сказала Лиза. — А я и забыла, что это тигр по-нанайски… А эти слова — нгало аманги, — они что значат, Сергей Сергеевич?

— Мне откуда знать? — буркнул тот, совершенно не скрывая: он просто мечтает, чтобы незваные гости поскорей ушли. — Небось тоже что-нибудь нанайское, а я по-нанайски ни бельмеса.

— А откуда Тополеву знать нанайский язык? — спросила Лиза. — Он родом из Нанайского рай- она?

— Да бес его ведает, — нервно дернул плечом Сергеев.

— Погодите, но ведь вы вместе в школе учились, дружили, — напомнила Лиза. — Как же не знаете, откуда Тополев?

— Неужели я должен был знать, откуда родом мои одноклассники?! — проворчал Сергеев.

— А эта школа где, в Хабаровске?

— А что, Александр Александрович вам не сообщил, где учился его бывший любимый ученик? — выкрикнул Сергеев с такой откровенной злобой, что Комаров предостерегающе приподнялся на стуле.

— Хорошо, я спрошу отца, — спокойно ответила Лиза.

— Да в Николаевске та школа, в Николаевске-на-Амуре, — внезапно остывая, пробормотал Сергеев. — Но откуда Ванька родом, я, честное слово, не знаю.

— А вы давно дружили? Или только в школе познакомились? — спросила Лиза.

— С чего вдруг такое внимание к моим школьным годам? — снова разозлился Сергеев.

— Видите ли, я бы хотела встретиться с Тополевым, и мне будет легче с ним общаться, если я хоть что-то буду о нем знать, — объяснила Лиза.

Сергеев растерянно уставился на нее, потом забормотал, явно чем-то озабоченный:

— Мы с ним дружили, еще когда в Хабаровске жили по соседству, потом он с отцом куда-то уехал, я не знал куда, а вскоре моего отца, он военный был, перевели в Николаевск, мы там с Ванькой снова встретились и заканчивали школу вместе. Потом оба в Хабаровск вернулись, учебу продолжать: я в мед поступил, он на химбиофак в педагогический…

— С первого раза поступил? — удивилась Лиза.

— Да, а что?

— А почему вы тогда называли его Туполевым? Почему говорили моему отцу, что он тупой?

— Да так, шутил просто, — пожал плечами Сергеев. — Но вы извините, меня больные ждут. Если что по делу еще нужно, так спрашивайте, но побыстрее, пожалуйста.

— Хорошо, не будем вас задерживать, — Лиза поднялась со стула. — Проводите нас к Тополеву в палату.

Комаров тоже встал, а Сергеев продолжал сидеть, нерешительно переводя взгляд с одной на другого.

— Ну? — нетерпеливо подняла брови Лиза.

— Понимаете, — промямлил Сергеев, — я этого не могу сделать. На это нужна санкция главврача. Вы завтра приходите…

— Фантастика! С каких это пор сотруднику милиции для выяснения обстоятельств дела нужна санкция главврача? — угрожающе шагнул вперед Комаров.

— Ну какое-то разрешение все же нужно, — пожал плечами Сергеев.

— Разрешение на обыск — да, нужно, однако мы не собираемся проводить обыск, а для беседы с кем бы то ни было нам достаточно предъявлять вот это, — объяснил Комаров с нотками нетерпения и развернул свое служебное удостоверение. — Лиза, покажи свои корочки.

Она тоже достала из внутреннего кармана удостоверение. Сергеев взял оба, внимательно прочел, потом вернул, вздохнул — и вдруг сообщил, понурив голову:

— Вы меня извините, но увидеть Тополева вам не удастся. Он снова сбежал.

— Как? — воскликнул Комаров.

— А что, приглашая нас завтра встретиться с главврачом, вы надеялись, что беглец вернется? — не удержалась от ехидства Лиза и повернулась к Комарову: — Вот уж никогда не думала, что из психушки так легко сбежать! А ты «Голову профессора Доуэля» вспоминал!

Однако Комаров шутку не поддержал, тем паче что Сергеев смерил обоих незваных гостей таким лютым взглядом, что Лиза поняла: он тоже читал эту книгу и понял, о чем идет речь, однако при этом, очень возможно, пожалел, что нельзя воспользоваться методами злобного доктора Равино!

Ну, насчет доктора Равино она, пожалуй, зря, вряд ли такое могло произойти в действительности, хотя ведь подумалось об этом почему-то?..

— В самом деле, что за фантастика?! — воскликнул Леонтий. — Мы ваш забор видели, да и санитары, извините, по коридорам ходят вполне мужественные, на нежных гимназисток мало похожие! Объясните, как Тополеву удалось сбежать?!

У Сергеева было странное выражение лица. На нем откровенно смешались стыд за случившееся и ярость оттого, что скрыть ситуацию невозможно, и он вынужден объясняться.

— Пойдемте, — буркнул он, поднимаясь. — Я вам покажу.

— Извините, — сказал вдруг Комаров. — Можно позвонить от вас?

Сергеев молча кивнул на телефон.

Комаров набрал номер:

— Алло, дежурный? Старший лейтенант Комаров говорит. Мы с товарищем Морозовой берем показания у доктора Сергеева на Серышева, 33, дежурная машина нас ждет. Ничего срочного пока нет? Машина не нужна? Хорошо, думаю, мы скоро вернемся.

Не то чтобы у Комарова не было привычки постоянно держать дежурных в курсе своих передвижений по городу, однако сейчас, почувствовала Лиза, он явно обезопасил ее и себя. То ли тень доктора Равино продолжает реять в его воображении, то ли давит на него, так же, как и на нее, вся атмосфера этого места. Но главное, настораживала такая откровенная недоброжелательность доктора Сергеева, который — Лиза ощущала это совершенно безошибочно! — поедом себя ест за то, что вчера зачем-то поздоровался с Елизаветой Морозовой. Не подставился бы, возможно, и этого докучного визита не было бы. А еще Лиза чувствовала, что Сергеев чего-то очень боится. Вернее, кого-то!

Но кого? Главврача? Или женщины, образ которой словно бы маячит за его спиной? Видела Лиза, видела какую-то неясную тень… Абрамова? Или она теперь на каждом углу будет Лизе мерещиться?

— Вы знаете Вячеслава Всеславского? — вдруг, неожиданно для себя самой, спросила она.

Комаров покосился на нее изумленно, а Сергеев так сцепил зубы, что у него даже челюсть вперед выступила, и процедил:

— Среди наших больных такого не значится. Прошу! — и распахнул перед Лизой дверь в коридор.

Пока Сергеев запирал кабинет на ключ, Комаров вопросительно уставился на Лизу, и та слегка пожала плечами. Если перевести этот невербальный диалог на обычный русский язык, он звучал бы так: «А этот спекулянт Всеславский тут при чем?!» — «Сама не знаю!»

Они прошли по коридору и остановились перед дверью, из-за которой доносился слишком, увы, характерный запах, чтобы нельзя было догадаться о назначении помещения, которое эта дверь прикрывала. Около нее, перекрывая вход, стоял стул, а на нем сидел один из тех мужественных санитаров, на которых обратил внимание Леонтий.

Нескольких пациентов в пижамах переминались с ноги на ногу с мученическим видом, явно мечтая войти в туалет.

— Сергей Сергеич, когда ж дверь запрут? — воскликнул жалобно санитар. — Сколько я еще тут караулить буду? Может, просто дверь забить, если замка нету?

— Гаврилов, пропусти нас, пожалуйста, — приказал Сергеев.

— Вы милицию вызвали, Сергей Сергеевич?! — спросил санитар, настолько очевидно этим изумленный, что не встал со стула, а подвинулся вместе с ним в сторону, освобождая подступ к двери.

— Нас никто не вызвал, — вступилась Лиза за Сергеева. — Мы тут случайно оказались.

— Мимо шли да и заглянули на огонек, — поддакнул Комаров, слегка сдвигая стул с санитаром в сторону, чтобы в дверь можно было войти, а не протиснуться.

Люди в пижамах, немедленно просветлев лицами, ринулись было к двери, однако Сергеев остановил их усталым жестом:

— Туалет на втором этаже работает, товарищи. Всем было объявлено!

— Там женский, — стыдливо прошептал один из больных, малорослый и тщедушный, как мальчик, но со старческим морщинистым лицом.

— Да какая разница? — пожал могучими плечами Гаврилов. — У нас все равны.

— Лихо! — проворчал Комаров, входя в туалет, сразу зажимая нос и гундосо вопрошая: — Противогазы имеются? Ох, напущу я на вас санэпидстанцию!

Сергеев снова лязгнул зубами, а Лиза подумала, что Комаров, конечно, прав. Чтобы в больнице стояла такая вонища-грязища?!

— Позовите Чернышову, пусть уберется, если у самого соображения не хватает, — рявкнул Сергеев. — Прекрасно знаете, что уборка должна производиться дважды или даже трижды в день!

«Чернышову!» — мысленно отметила Лиза и перехватила быстрый взгляд Комарова. В самом деле, вызов отменила та самая фельдшер, которая приезжала за Тополевым с Сергеевым. Хотя это неважно, конечно.

— Так Алевтину отправила по каким-то делам Людмила Павловна, а все прочие при делах: полдник развозят, — объяснил Гаврилов.

«Уже пять, — спохватилась Лиза. — День прошел — даже не заметила!»

Очередной быстрый взгляд Комарова напомнил ей, что они совершенно забыли про обед, не то что про полдник, а ее быстрый взгляд напомнил, что она его с собой вообще-то не звала и к никаким жертвам не принуждала. Потом достала из кармана платок, хранивший аромат польских духов «Быть может», любимых еще с институтских времен, и уткнула в него нос.

Вошла в туалет и сразу увидела в углу, противоположном замызганным писсуарам, несколько досок, наваленных одна на другую.

— Вот, — с отвращением проговорил Сергеев. — Там прогнили и провалились доски. Этого никто не заметил, кроме Тополева. Он ночью расширил проем, спустился в старый заброшенный подвал и сбежал еще до подъема.

— Как же он на улицу попал, у вас же забор вон какой… — изумился Комаров.

— Представления не имею, подозреваю, где-то под этим забором пролез, но мы пока не нашли где.

— Похоже, не больно-то искали, — проворчал себе под нос Комаров.

— Таким образом сбежал Тополев в первый раз? — уточнила Лиза.

— В первый, — мрачно кивнул Сергеев.

— А во второй как? Неужели пол не починили?

— Починили, но, оказывается, некачественно. Тополев оторвал доски и снова выбрался тем же путем.

— Ну вы даете, ребята, — простонал Комаров, выскакивая из вонючего туалета и волоча Лизу за собой. — Фантастика! В самом деле, хотя бы забейте двери, пока все пациенты не разбежались!

— Вот и я говорю, — поддержал Гаврилов, но на него никто не обратил внимания.

Лиза, Комаров, Сергеев отошли в другой конец коридора и немного отдышались. В свой кабинет Сергеев их больше не приглашал.

— Приедет главный — пусть сам распорядится, — буркнул Сергеев. — А то он терпеть не может инициативы. Называет ее самоуправством.

— Насколько мне известно, ваш главврач появится только завтра, а сегодня он до вечера на конференции, — усмехнулся Комаров. — Вы санитара ночевать под дверью заставите или своим телом будете амбразуру закрывать?

— Что вы себе позволяете?! — взвился Сергеев.

— Зато вы себе вообще ничего не позволяете, — спокойно парировал Комаров. — Например, работать как положено. Если вы думаете, что я на вас не только санэпидстанцию не напущу, но и пару-тройку других комиссий, чтобы вас как следует прищучили за халатность и наплевательское отношение к работе, то вы идеалист. Понятно?

— Еще надо уточнить, сколько народу у вас до Тополева сбежало тем же путем! — подхватила Лиза.

— Никому и в голову не приходило подгнившие доски приподнять! Ему первому! — огрызнулся Сергеев.

— Да, в очередной раз убеждаюсь, что зря вы его тупым считали! — снова не удержалась, чтобы не съехидничать, Лиза.

— Это кто тупой? Тополев? — закричал со своего стула Гаврилов, который, видимо, обладал исключительным слухом. — Вы что, с ума сошли? Он хоть и псих, а по мозгам — сущий Вольф Мессинг. Бывало, только подумаешь, что спина болит, а он уж говорит: попроси, Гаврилов, у Алевтины Федоровны шерстяной платок, он у нее из собачьей шерсти связан, сразу полегчает! Или только задумаешься, как заначку от жены спрятать, а Тополев тут как тут: в бардачке пластырем кверху прикрепи да устрой там не бардачок, а сущий бардак.

Лиза, Комаров и Сергеев слушали санитара буквально с открытыми ртами.

— Это даже не фантастика, это какой-то психдом! — пробормотал Комаров, и они с Лизой вдруг начали хохотать.

Гаврилов тоже захихикал было, но, перехватив бешеный взгляд Сергеева, мигом заткнулся.

— Рад, что доставил вам столько приятных минут, — процедил Сергеев. — Вы закончили свой осмотр? Тогда, извините, я займусь больными.

— Насколько я понимаю, у них сейчас полдник, — успокоила Лиза. — А у меня осталось всего несколько вопросов. Известны ли вам какие-то родственники Тополева? Его домашний адрес, адрес прописки?

— Отец его умер, вот все, что я знаю, — ответил Сергеев. — Адрес должен быть в истории болезни.

— Принесите, пожалуйста, — попросила Лиза.

— Подождите, — нехотя сказал Сергеев и пошел куда-то по коридору. Минуя Гаврилова, что-то ему шепнул. Тот встал, взял стул и сунул его ножку в ручку двери. Потом подошел к Комарову и Лизе и уставился на них во все глаза.

— Видать, начальник велел за нами приглядывать, — сказал Комаров. — Фантастика!

— Все это было бы смешно, — пробормотала Лиза. — Интересно, чего он боялся? Что мы взломаем его кабинет или исследуем пути отхода Тополева эмпирическим путем?

— Кстати, не вредно было бы, — хихикнул Комаров. — Даже если теперь вдруг возникнет сюжет с доктором Равино, мы знаем, как бежать!

Они только начали хохотать снова, как из-за угла вывернулся Сергеев с папкой в руках.

— Сразу предупреждаю, если захотите ее изъять, вам понадобится письменное разрешение! — заявил он, взмахом снимая Гаврилова с «поста». Тот вернулся к туалету, вытащил ножку стула из дверной ручки и снова на него уселся.

— Спасибо за подсказку, — кивнула Лиза, — но пока меня интересует только место рождения и адрес Тополева.

Оказывается, Тополев Иван Иванович родился в 1958 году в Николаевске-на-Амуре, прописан был по адресу: Хабаровск, улица Истомина, 94, квартира 2.

— Известное местечко! — воскликнул Комаров. — В позапрошлом летом — ты тогда в отпуске была, Лиза, — там в сарае сгорел один дембель. Напился вусмерть и заснул с папироской в сарае. Он умудрился привезти с собой изрядный запас патронов. Фейерверк устроил такой, что народ решил — война началась. В соседней пятиэтажке стекла сыпались, что говорить об этой деревянной халабуде? Пожарные еле-еле от огня ее отстояли. Я тогда работал с соседями дембеля, может быть, и этого Тополева допрашивал? — Комаров взглянул на черно-белый снимок, прикрепленный к истории болезни. — Похоже, да… такая скуластая физиономия… Если он и правда по-нанайски говорил, возможно, в нем есть нанайская кровь.

— Если вы меня спрашиваете, то я не знаю, — буркнул Сергеев. — И, кстати, мы вчера настигли Тополева, как раз когда он ушел из дому, чтобы встать на улице Калинина…

«Он отсиживался дома и вышел нарочно, чтобы меня предупредить, — подумала вдруг Лиза. — Ведь он встал на пути именно того автобуса, в котором ехала я! Как я раньше об этом не подумала?! Это случайность? Или правда говорил санитар, что он „сущий Вольф Мессинг“? Не зря считается, что шизофрения граничит с гениальностью!»

— Но сегодня съездили туда напрасно, — продолжал Сергеев. — Опоздали! Соседка его видела. Сказала, что зашел в свою квартиру буквально на пять минут, выскочил, уже переодевшись в нормальную одежду, чего почему-то не сделал вчера, потом зашел в свой сарай, который кое-как подлатал после пожара, выбежал оттуда — и скрылся.

— Так… — пробормотала Лиза. — Ну, пожалуй, на сегодня хватит.

— Слава богу, — демонстративно вздохнул Сергеев и сделал галантный жест в сторону двери: — Вам сюда!

— Ну и тип! — протянул Комаров, когда они с Лизой забрались в машину.

— Да уж! — согласилась Лиза.

— В отделение? — спросил водитель.

— Нет, заедем сначала по адресу прописки Тополеваа.

Водитель со вздохом повиновался. Афанасьич предупреждал: если попадешься в когти старлею Морозовой, скоро не выберешься!

— Правильно, доверяй, но проверяй! — ухмыльнулся Комаров. — Мало ли что мог наболтать этот Сергеев!

Впрочем, выяснилось, что Сергеев ничего не наболтал. Тополев действительно заскочил домой, переоделся и исчез, соседка это подтвердила. Добавила только одно: на плече у Тополева, когда он уходил, висел рюкзак.

— Куда он мог пойти, как вы думаете? — с надеждой спросила Лиза, но соседка пожала плечами:

— Да кто знает, что в его больную голову могло взбрести!

— А как он в квартиру попал? — удивилась Лиза. — Ведь ключ у него вместе с одеждой в больнице наверняка забрали?

— У меня хранился его ключик, — призналась соседка. — Ваня был такой растяпа, ужас просто. Терял ключи, замки менял, а потом просто начал ключ у меня оставлять. Мне не трудно, чего особенного?

— А у вас запасного ключа, случайно, нет? — с надеждой спросила Лиза, но соседка только руками развела.

Простились и ушли. На всякий случай Лиза толкнула дверь, обитую рваной, побуревшей от времени клеенкой, из-под которой лезли клочки желтой ваты. На клеенке зеленой масляной краской, кое-где уже полопавшейся и обвалившейся, была намалевана большая цифра 2. Но дверь оказалась заперта.

На улице Лиза попыталась было заглянуть в окна, однако они были завешаны изнутри пожелтевшими газетами.

— Надо завтра сделать копию той фотографии из его истории болезни и дать ориентировку, — сказала она, снова садясь в машину. — По вокзалам, в аэропорту… Мы узнаем, куда он подевался.

— В отделение? — с надеждой спросил водитель и широко улыбнулся, когда Лиза кивнула.

— Вернем дежурную машину по назначению и прогуляемся по домам пешком, надо хоть воздухом подышать, — сказал Комаров.

До отделения езды было буквально пять минут, поэтому через десять минут они уже вышли на Амурский бульвар и повернули направо.

Миновав желтое приземистое здание бани на углу улицы Запарина, Лиза вдруг сказала:

— Я почему-то эту баню всегда терпеть не могла, хотя ни разу там не была. У нас на Театральной в старом доме была колонка в ванной, но чаще всего я мылась у Вадима Петровича с Женькой: у них была роскошная ванная в пятиэтажке, да и в другом доме тоже горячая вода шла.

— Слушай, неужели ты всерьез намерена искать Тополева? — озадаченно спросил Комаров. — У нас ведь даже заявления о его пропаже нет.

— Заявление будет, — кивнула Лиза. — Завтра же ты сходишь к главврачу и потребуешь от него такое заявление. Сделаешь копию фотографии и разошлешь ориентировки куда надо.

— Потребую? — изумился Леонтий.

— Ну да. Нам ведь точно известно, что он пропал. Сбежал пациент психиатрической лечебницы, сбежал до выписки, а ведь полтора года назад рядом с его домом был пожар. Кто его знает, Тополева, может, это он сарай поджег. Может быть, он пироман!

— Ты сама в это веришь? — ухмыльнулся Леонтий.

— Нет, конечно. Но я сумею убедить начальство в том, что его надо искать и что мне архинеобходима командировка в Николаевск-на-Амуре.

— О да! — хохотнул Комаров. — Ты сумеешь убедить кого угодно и в чем угодно! Перед тобой никто не устоит. Но все же — почему я должен требовать заявление о розыске Тополева? Ты же намерена его искать? Тебе и заявление, так сказать, в руки.

— Завтра на работе может оказаться Абрамова, а я с ней встречаться не хочу. Только вспомню, как она к моему медальону тянулась… — Лиза зябко передернулась и осеклась.

— Когда она к твоему медальону тянулась?! — вытаращил глаза Комаров.

— Вчера, — буркнула Лиза.

— То есть ты боишься, что она его отберет, — констатировал Комаров. — От вас, женщин, всякого можно ждать! Но скажи, как быть с теми вопросами, которые ты намеревалась ей задать про разные случаи из твоей копилки странностей?

— Вот вернусь из командировки — и задам, — весело сказала Лиза. — А ты с ней не общайся, очень тебя прошу. Говори только с главным, понял?

— Нет, ну ладно, послушаюсь тебя. Кстати, до меня мы уже дошли, — Леонтий кивнул на дом, протянувшийся на целый квартал между улицами Волочаевской и Шеронова. В нем помещался большой продуктовый магазин. — Может, тебя проводить? Уже совсем темно.

— Да бог с тобой, тут же два шага!

Лиза кивком указала на противоположную сторону улицы, где за углом дома, в котором помещалась Детская библиотека, начиналась Театральная улица. Морозовы по-прежнему жили на Театральной, хотя и в другом, новом доме, который стоял практически на том же месте, где когда-то находился старый. Теперь остались только воспоминания о его высоком крыльце с просторной верандой, об остроугольной, причудливой, словно бы пряничной крыше, о просторном дворе с продавленным тракторным сиденьем в углу, о саде: через его ограду свешивались на улицу ветви яблонь-дичков, отягощенные весной буйным белым цветом, летом и осенью меленькими плодами, сначала зелеными, а потом кроваво-красными, которые всю зиму расклевывало птичье племя, о клумбах, на которых пышно цвели космеи, астры и, словно пики, торчали оранжевые и бледно-сиреневые гладиолусы… На часть клумб падала тень яблонь, и гладиолусы там вырастали причудливо изогнутыми, такие Лиза любила больше всего! Она ставила их в высокие узкие вазы и любовалась их удивительными тенями на обоях…

Зябко поежилась: от голода Лиза всегда мерзла, а сегодня в желудок удалось положить только торопливый завтрак. Зато день выдался очень урожайный. Даже удивительно, что «семена» этого урожая были посеяны только вчера, когда зеленоволосый человек возник на ее пути и сказал: «Я тополь из Хонко Амбани».

— Хонко Амбани! — воскликнула Лиза, от волнения изо всех сил дернув Комарова за рукав. — Как я могла забыть?! Тополев сказал, что он родом из Хонко Амбани. Это, наверное, название какого-то нанайского села. Вот куда мне надо ехать, а не в Николаевск! Я почти уверена, что Тополев именно туда подался. Об этом селе явно никто не знает… Может быть, кроме меня!

— Интересно, как ты туда добираться будешь? — озадачился Леонтий. — Даже наша малая авиация не во все пункты лётает. Если деревушка маленькая, замучаешься с машинами и вездеходами. Надо на карте посмотреть. Если село это самое, как его там, на берегу, тебе лучше с лёдчиками поехать.

— С кем? — растерянно моргнула Лиза.

— С лёдчиками. Они водят аэросани, которые отправляет наш филиал ТИНРО[11] для исследования зимней жизни фауны Амура. Если повезет на такие санки попасть, это будет незабываемо! Впечатления, поверь, тебя ждут ошеломляющие!

— Спасибо, но я все же надеюсь на лётчиков, а не на лёдчиков! — усмехнулась Лиза, быстро чмокнула Леонтия в холодную щеку и побежала через Амурский бульвар, чуть оскальзываясь на высоких каблуках.

Хабаровск, 1983 год

Добраться до Вячеслава Всеславского оказалось не столь уж сложно. Сергеев был знаком с ним — как, впрочем, и очень многие студенты — и мединститута, и других хабаровских вузов. Правда, этого знакомства никто не афишировал — информацией о «контакте» делились только с проверенными людьми. Всеславский-младший был одним из самых известных в студенческой среде спекулянтов, и с его помощью те, которые жили не на одну стипендию, а либо прирабатывали, либо получали деньги от родителей, могли достать модные шмотки: фирменные джинсы — «тёртые», «бананы» или «варёнки» (впрочем, «сварить» джинсы, юбки и даже полотняные пиджаки с широкими, подложенными плечами можно было и самостоятельно!), кожаные куртки-«косухи», кожаные перчатки с заклепками, но с обрезанными «пальцами», белые носки, мокасины, джинсовые костюмы «Levi’s-International», кеды «Два мяча», высокие кроссовки «Sunshine», спортивные майки с яркими надписями, дезодорант «Corsair», одеколон «Eau Jeune», большие значки с изображением рок- и поп-групп… Да что угодно, потребное крутому моднику, которому в хабаровские «Универмаг» или «Дом одежды» нос сунуть противно, а шляться по барахолке на Судоверфи некогда. Девушки, занимавшиеся только что вошедшей в моду аэробикой, могли через Вячеслава раздобыть полосатые шерстяные гетры, эластичные купальники, лосины, финские или японские сапоги и югославские туфли, французскую косметику, соблазнительное белье и колготки, джинсовые или кожаные курточки до талии, широкие ремни, чтобы носить на бедрах, туфли-лодочки, кружевные перчатки, короткие или по локоть, с «пальцами» или митенки, пластмассовые серьги-«гроздья» и яркие браслеты, как пластмассовые, так и резиновые.

Еще у Всеславского можно было достать импортные пластинки, видеокассеты и дорогущие видеопроигрыватели! Причем особой ценностью эти кассеты обладали потому, что на них уже был записан перевод, — правда, производимый странно-гнусавым голосом. Сведущие люди уверяли, что переводчики надевали на носы прищепки, чтобы «компетентные органы» не распознали их голоса.

Ходили слухи, что Вячеслав мог достать даже контактные линзы — несбыточную мечту множества очкариков, — но это, конечно, было уж какой-то запредельной фантастикой! А впрочем, кто его знает…

При всем при том этот обаятельный фарцовщик был сослуживцем Тополева и работал в ТИНРО.

Заманить его на встречу тоже труда не составило! Сергеев, который не раз и не два покупал у Вячеслава разнообразные вещички и пользовался его доверием, пригласил его к «одной своей знакомой», которая якобы привезла из Франции несколько наборов для макияжа фирмы «Lancôme» и десяток флаконов духов «Climat», которые пользовались просто бешеным, нечеловеческим спросом, превосходя даже «Magie noire», «Opium» и «Chanel № 5». Необразованные совковые тетки, не знавшие тонкостей французского, произносили «Climat» как «Климат», однако Сергеев, подкованный Люсьеной, назвал их правильно: «Клима́», чтобы Вячеслав сразу понял, что поставщица — человек сведущий. Был брошен также намек на то, то у дамы есть запасы импортных алкоголей, а гостей она принимает весьма щедро.

Само собой, Вячеслав вытаращил глаза, увидев Люсьену, облаченную в лосины и длинную полупрозрачную блузу. Само собой, от рюмочки «Curaçao» он не отказался… На свою беду, потому что Люсьена «поколдовала» над бутылкой, понимая, что качество сексуального убеждения возрастет от порции алкоголя в смеси со спермой тибетской овчарки. Это вещество считалось одним из самых сильных возбуждающих препаратов.

Покорный Сергеев был отправлен восвояси, и Люсьена смело села на колени к одурманенному гостю, впилась в его губы, забралась в ширинку, начала ласкать и уже приготовилась пустить в ход свой многоопытный рот, как вдруг Вячеслав оттолкнул ее и согнулся в приступе жесточайшей тошноты.

Люсьена воззрилась на него в полном недоумении.

Неужели на него так сильно подействовал афродизиак?! Надо бы дать ему чего-нибудь еще выпить, но не станет ли еще хуже?..

— Расслабься, — ласково сказала она, фиксируя его взглядом, и подумала, что если Вячеслав откажет ей, она пустит в ход ту информацию, которую получила от Сергеева. Похоть, которую она возбудит, страх, который она вызовет, подстегнут его, сделают его покорным рабом, сломают всякое его сопротивление. Этот коктейль окажется покрепче, чем смесь кюрасао со спермой тибетской собаки!

Руки ее снова скользнули к нему на бедра, а глаза жадно смотрели в его черные глаза, которые манили и возбуждали ее необычайно! Чего бы она только не дала, чтобы увидеть их обезумевшими от бурного оргазма, подобного которому он в жизни не испытывал, который испытает только с ней и будет стремиться испытывать его снова и снова! Вячеслав должен стать зависимым от ее ласк, как наркоман от дозы! Люсьена так желала завладеть его телом, похотью и сознанием, подчинить его себе, что от нетерпения перестала владеть собой.

То, что он не испытывал желания, уже не имело никакого значения!

Она отдала приказ такой силы, что Вячеслав, как автомат, механически шевеля руками, начал стаскивать с себя одежду. Увидев, что он готов к совокуплению, Люсьена не смогла больше ждать! Она выскользнула из блузы, содрала лосины и, оставшись обнаженной, оплела Вячеслава руками и ногами. В то же мгновение она почувствовала, как накатывает наслаждение, и потянулась к губам Вячеслава, впилась в них, всем существом своим чувствуя, как содрогается он и изливается в нее.

И все мысли его, все мечты промелькнули перед ней, словно стая птиц! Здесь были жалкие воробьишки, и вороватые сороки, и злобные, завистливые вороны, и суетливые ласточки, и хищные коршуны, и высоко парящие орлы, равнодушные к той суете, которой жила прочая стая… Открылась ей противоречивая душа Вячеслава, то обуреваемая мелкой жадностью, заставлявшей его спекулировать импортными шмотками, то мечтающая о подвигах и свершениях, которые показались Люсьене столь же мелкими… Ну что ей было, в самом деле, до его страстного желания стать пилотом каких-то там аэросаней, мотающихся по льду Амура! Но она поняла, что может воззвать к самому худшему, что было в нем, чего он и сам стыдился, и этим заставить его выполнять все ее желания, подобно тому, как это делал Сергеев, причем не только сексуальные. Сергеев помогал ей ломать людей, издеваться над больными, превращая их в законченных сумасшедших, причем настроенных человеконенавистнически, агрессивно, ну а Вячеслав будет помогать ей обогащаться. И в воображении ее возникла сцена: вот они с Вячеславом заходят в магазин, где кассир готовится сдавать выручку… Она внушает кассиру, что перед ним инкассатор, и тот передает все деньги Вячеславу, а потом Люсьена заставляет кассира забыть о случившемся… Она увидела Вячеслава, стоящего перед ней на коленях, она сидит обнаженная, и он осыпает ее денежными купюрами, и ему уже не требуется внушение, чтобы желать ее, чтобы принадлежать ей душой и телом!

Люсьена закричала от наслаждения, ставшего почти невыносимым, и в тот же миг Вячеслава вырвало прямо ей в лицо!

Задохнувшись, ослепнув, Люсьена оттолкнула Вячеслава, свалилась на пол, смахивая зловонную массу с лица, а ее столь вожделенный любовник вскочил и, шатаясь, ринулся в коридор, сдавленно выкрикнув:

— Ведьма! Да пропади ты пропадом!

Кажется, так изумлена Люсьена не была никогда в жизни. Буквально разинув рот, она слушала, как Вячеслав сорвал с вешалки куртку, сунул ноги в кроссовки, рванул дверь и бросился бежать.

Люсьена тупо смотрела на его белье, носки, пуловер и джинсы, раскиданные по полу. Потом взвизгнула, вскочила, собрала вещи в кучу и бросилась в ванную. Вернулась на кухню, выхватила из шкафа бутылку спирта, облила одежду и, чиркнув несколькими спичками сразу, швырнула их на одежду, выкрикнув заклинание.

И злорадно расхохоталась, представив себе, как сейчас кричит и мечется Вячеслав, чувствуя жгучую боль от ожогов.

Умылась над раковиной — от холодной воды полегчало, мысли просветлели, и Люсьена поспешно открыла кран над ванной, заливая огонь и браня себя за то, что поддалась эмоциям. Опаленная чистым огнем одежда сделалась недоступной не только психометрии, то есть Люсьена теперь не могла заглянуть в прошлое, настоящее и будущее Вячеслава, но и для воздействия на него на расстоянии. Это была серьезная стратегическая ошибка! А еще Люсьена пожалела, что не смогла справиться с собой и попыталась завоевать Вячеслава, не завладев предварительно рукой отца. Вот тогда бы этот парень, силу сопротивления которого она, увы, недооценила, от нее не вырвался бы! Но, черт побери, неужели в куче этой одежды так и не осталось ничего не обожженного, не очищенного пламенем, ничего, что помогло бы ей подобраться к Вячеславу?

Нет, не нашлось! Люсьена злобно взвыла, заметалась по квартире, отчаянно мечтая отыскать хоть что-то, хоть какую-то мелочь, взвизгнула от бессильной ярости… И вздохнула с облегчением, увидев кожаную перчатку, валявшуюся у порога. Наверное, она выпала из кармана куртки Вячеслава во время его поспешного бегства.

Люсьена расхохоталась, представив, как он несется по улице, полуголый, только в куртке и кроссовках… И ахнула от восторга, сообразив, что и перчатка Вячеслава левая, и рука отца в кабинете учебных пособий — левая! Какое многозначительное совпадение! Да, в нужную минуту она до него доберется без особого труда и заставит сделать то, что ей нужно.

Странно она себя вдруг почувствовала! То ли это было счастье свершившегося, то ли счастье предчувствия… Пока Люсьена не могла понять, чем это вызвано, однако воодушевление было так велико, что перешло в неистовое плотское возбуждение. Не в силах справиться с собой, она отправила Сергееву мысленный приказ немедленно явиться. Он жил неподалеку — около кинотеатра «Октябрь», в десяти минутах ходьбы от улицы Знаменщикова. У Люсьены как раз хватило времени прибраться в ванной, однако в комнату, где она соблазняла Вячеслава, Сергеева не провела: он не должен был увидеть следы отвращения другого мужчины к той женщине, которой он рабски поклонялся!

Но не Сергеев был ей нужен, и, совокупляясь с ним на диване в комнате, которая служила ей кухней и столовой, она вообразила себе Вячеслава, который шептал ей слова любви, — вообразила с такой силой, с такой отчетливостью, что почти поверила, будто это он сжимает ее в объятиях и неустанно трудится ради ее удовлетворенных стонов.

В это мгновение Сергеев случайно поднял голову и увидел себя отраженным в зеркале, висевшем напротив дивана. Это было его тело, но лицо… Лицо его было лицом Вячеслава Всеславского! Через мгновение Сергеев снова различил свои черты в зеркале, однако его потряс такой приступ ненависти к Вячеславу и к этой женщине, которая сейчас извивалась под ним, а представляла себя в объятиях другого, что он с силой хлестнул Люсьену по ее искаженному страстью лицу.

К его изумлению, она впилась в него руками и зубами еще крепче, завопив:

— Еще, еще! — и обоих сотряс оргазм такой силы, что Сергеев лишился сознания от наслаждения и ненависти.

А Люсьена, отдышавшись, поднялась, подошла к зеркалу и встала перед ним, разглядывая свой живот.

Двое мужчин излили в нее свое семя почти одновременно, и она знала, что семя это прорастет. А чье оно, кто засеял ее ниву, — этого Люсьена пока не понимала, но не сомневалась, что вскоре поймет!

На Амуре, 1985 год

Честно говоря, слово такое — «аэросани» — Лиза впервые услышала от Леонтия Комарова несколько дней назад и сразу вспомнила новогоднюю открытку: Дед Мороз на роскошных санях, запряженных тройкой белогривых лошадей, летит над ночным зимним городом, а сани нагружены нарядными мешками с подарками. Однако реальные, а не сказочные аэросани оказались довольно мощным и основательным сооружением, напоминающим вагон на четырех лапах. Сзади к вагону был прикреплен огромный винт с четырьмя лопастями. Он ревел на всю округу! Мимо проносились амурские заснеженные берега, однако наблюдать пейзажи могли только пилот (то есть водитель аэросаней) и его сменщик: надменные, исполненные чувства собственного достоинства, очень эффектные в летчицких куртках, унтах, косматых лисьих шапках… Для пассажиров (Лизы и двух сотрудников Хабаровского филиала ТИНРО, Толика и Грини — так они представились) предназначался темноватый салончик, который был завален лыжами, домкратами, рюкзаками.

Лиза скорчилась в углу, положила голову на рюкзак, закрыла глаза, чтобы вздремнуть (грузиться в амурском затоне начали в пять утра, в шесть уже выехали), а главное, чтобы не таращиться на сменщика пилота, который сидел напротив и буквально сверлил взглядом пассажирку.

Поскольку аэросани были в некотором роде судном (оно шло как-никак по реке!), можно было ожидать, что оно свернет в протоки, однако не тут-то было: ехать аэросани могли только по накатанному зимнику, никуда не сворачивая… Опять же в отличие от саней Деда Мороза.

Миновало часа два пути. Внезапно остановка! Вагончик начал дергаться туда-сюда. Сведущий в таких делах Гриня, не раз совершавший подобные рейсы, пояснил:

— Наверное, помешала наледь: лыжи пробили верхний слой и прилипли к влажному льду.

Сменщик пилота угрюмо буркнул что-то, означающее согласие, вскочил и пошел в кабину; Лиза облегченно перевела дух, перестав чувствовать его неотвязный, тяжелый взгляд.

— Может, подтолкнуть? — нерешительно предложила она.

Лаборанты зашлись смехом:

— А ничего, что винт сразу распополамит?

— Как думаете, это надолго?

— Неведомо, — пожал плечами Толик. — Бывало, что и до ночи стояли!

— Ладно каркать, — неприветливо буркнул сменщик, спускаясь в салон и хватаясь за домкрат. — Помогите лучше.

Мужчины ушли; посидев немного, выбралась на лед и Лиза.

По счастью, до ночи было еще очень и очень далеко! День сиял. На голубом небе ни облачка. Мотор был заглушен, не ревел, винт не вращался, пилоты задумчиво разглядывали наледь; вокруг царила особая — морозная, хрупкая, как тоненькая сосулька, — тишина. Лишь изредка ее нарушал сухой треск.

Лиза удивленно огляделась.

— Лед оседает. Вода на убыль пошла, — авторитетно пояснил Гриня.

— А мы не ухнем под лед? — испугалась Лиза.

— Кто знает?.. — рисуясь, загадочно протянул Гриня, однако сменщик, стоявший поблизости, проворчал:

— Не морочь голову. Здесь почти везде лед метровой толщины.

— Вот именно — почти везде! — запальчиво начал было Гриня, однако сменщик ожег его неприветливым взглядом и буркнул:

— Вагу тащи.

С помощью ваг и домкратов сани приподняли, а потом лёдчики начали отвинчивать и очищать от льда каждую лыжину.

Ветер усилился: теперь по Амуру пуржило очень чувствительно.

Лиза забралась в салон, снова закрыла глаза, пытаясь задремать, но не смогла: томило беспокойство и досада на эту остановку. И сколько еще таких может быть! Она-то надеялась, что к ночи доберется до Малой Земли! Такое название с конца семидесятых годов (когда вышла одноименная книга бывшего генсека, товарища Леонида Ильича Брежнева) было дано селу Скалистому, названному так потому, что оно размещалось и впрямь на высоком скалистом берегу Амура. А прежде это село именовалось Хонко Амбани: Скала Тигра.

Об этом Лизе рассказал накануне отец, когда она его просто приперла к стенке. Оказывается, еще в 1960 году, когда он работал в Бикинском районе, был у него один пациент, который перебрался в более южное село Аянка из Скалистого: он и поведал доктору Морозову о старинном названии села. В былые времена здесь вовсю хаживали тигры.

— А еще какие-то нанайские слова ты знаешь? — спросила Лиза.

— Ты, я вижу, вспомнила, что именно говорил твой Тополев? — насторожился отец.

Лиза кивнула и медленно, с трудом — ее пугало каждое слово, которое теперь уже не казалось шуткой безумца! — проговорила: «Я тополь из Хонко Амбани. Я вырос на могиле отца. Он рассказывает мне о темных, злобных замыслах буйкин, которые готовы обратиться против живых людей. Я не раз своими ветвями царапал твое окно, чтобы ты выглянула, чтобы я смог рассказать о том злодействе, которое готовится против тебя, но ты не обращала на меня внимания. И вот я пророс здесь, на твоем пути, чтобы ты наконец заметила меня и выслушала. Так слушай же! Валиаха поселилась в твоем доме, валиаха грозит тебе. Байгоан дотянулся до вас из ада, где мучается его душа. Он злобен и мстителен, он хочет, чтобы вы страдали… Чтобы вы страшно настрадались перед тем, как погибнуть! Три жертвы он уже получил, теперь ему нужны и четвертая, и пятая!»

— Это все? — спросил Александр Александрович.

— Потом он еще крикнул: «Амба!», но это понятно: тигр, а позднее пробормотал что-то вроде «эктэни» и «нгало аманги».

Александр Александрович вскинул голову, и Лизе показалось, что в его глазах мелькнул страх.

— Ну, начнем сначала, — заговорил он, и голос его дрогнул так, что пришлось несколько секунд помолчать, чтобы с ним справиться. — Буйкин — мертвец. Значит, у мертвеца какие-то злобные замыслы. Валиаха — беда. Беда поселилась в нашем доме. Байоган — враг.

— Значит, я угадала, — пробормотала Лиза. — Ничего себе. И в самом деле — мертвечиной запахло. А эктэни — что такое?

— Женщина.

— Кто мог встать из могилы? — внезапно осипшим голосом спросила Лиза. — Какой враг?! И при чем тут женщина? И как все это связано с какой-то скалой тигра?!

Александр Александрович вздохнул:

— Не хотел рассказывать, но, кажется, придется. Скала тигра… В моей жизни тоже была скала тигра.

…Так, значит, это был тигр! Тигр, а не изюбрь! То-то Саше показалось странным, что раздается его рев, но не слышно ни треска веток, сломанных рогами, ни тяжелых шагов зверя.

Они с Данилой шли задумавшись, когда невдалеке послышался мягкое и в то же время пронзительное:

— Йя-яаа-у-у! Йя-яаа-у-у!

Данила и Саша переглянулись.

— Орон! — выдохнул Данила. — Изюбрь! Панты!

Этот рев возбуждал необычайно, он вскружил им головы! Саша отдернул накомарник; оба охотника сорвали с плеч ружья.

Рыжая шкура на миг мелькнула в зарослях аралии, и Данила выстрелил. Почти сразу выпалил и Саша. Оба промахнулись: через мгновение рыжая шкура появилась гораздо правее, и они ударили из вторых стволов, даже не задумавшись о том, что громоздкий изюбрь никак не мог бесшумно переместиться на такое расстояние.

А между тем это был не изюбрь. Это оказался тигр — великий мастер вкрадчиво изображать рев изюбря, подманивая зверя… или человека. Тигр заморочил головы неопытным охотникам и подкрался к ним незаметно, на мягких лапах!

Судя по неподвижности Данилы, он тоже был ошарашен внезапным появлением амбани[12]. Саша понимал: ни он, ни Данила просто не успеют перезарядить ружья — тигр прыгнет раньше!

Он прыгнул — нет, грянул, как гром, с высоты камня, на котором таился. На фоне сочной таежной августовской зелени, еще не расцвеченной осенним буйством красок, возникло вдруг ярко-рыжее, сильное, стремительное тело.

Саша смотрел на зверя, летящего на него, и секунда растягивалась в бесконечность…

Выронил бесполезное ружье и, словно пытаясь сдержать прыжок огромного зверя, в отчаянии выставил руки вперед. Все в нем воззвало, вскричало, взрыдало, взмолилось о помощи, но кого звал, кого молил, он и сам не мог бы сказать. Только мелькнуло в памяти лицо Жени, искаженное горем…

Саша ощутил болезненный жар в кончиках пальцев, напряженно вытянутых к тигру, — и случилось невероятное.

Какая-то сила словно бы остановила стремительный полет тигра — и этого мига хватило, чтобы Саша отшатнулся в сторону, вломился в колючие заросли элеутерококка, а тигр, продолжая свой прерванный прыжок, упал на тропу в каком-то метре от него.

Внезапно рядом грянул выстрел.

Раздался вой, исполненный лютой боли; тигр снова взвился в прыжке, однако сейчас его взметнула не жажда наживы, а боль — и ненависть к человеку, который выпалил в него из зарослей.

В следующее мгновение тигр рухнул туда всей массой.

Раздался грохот камнепада, и Саша понял, что неизвестный охотник таился на крохотном выступе скалы, который не выдержал тяжести тигра и обвалился.

Треск сломанного подлеска, перестук раскатившихся каменных обломков — все это скоро стихло, и больше Саша не слышал ни звука.

Наконец удалось разлепить спекшиеся губы:

— Надо посмотреть, что там. Может быть, он жив!

Человек, который спас ему жизнь…

Данила начал спускаться в обрыв, и Саша последовал за ним, но далеко не столь быстро и ловко.

— Мертвые! — раздался голос Данилы. — Они оба мертвые!

Саша выпустил лиану, за которую держался, завалился на спину — да так и съехал по каменистой осыпи, остановившись только на дне расщелины, около ярко-рыжего, расписанного чернью, тела тигра, накрывшего собой и придавившего своей тяжестью чье-то тело.

Морда тигра уткнулась в лицо человека.

Пахло зверем и кровью…

Кажется, единственный выстрел неизвестного охотника оказался смертельным. Тигр, не то в последнем усилии жизни, не то в сильнейшей судороге агонии, сбил противника с ног — и тотчас издох, придавив того, кто его убил.

Неужели задавил насмерть?!

Саша вскочил на ноги, отшвырнул ружье, вещмешок и попытался стащить мертвого тигра с человека. Но все, что ему удалось, это сдвинуть голову зверя.

Правый глаз тигра оказался прострелен.

Ничего себе! Или незнакомец был незаурядным стрелком, или ему помогла невероятная случайность!

Зрелище, впрочем, открылось страшное: лицо охотника превратилось в кровавое месиво, один глаз, похоже, был вырван.

Как у тигра…

Стиснув зубы, Саша продолжал сталкивать многопудового зверя, еще больше отяжелевшего после смерти, с человеческого тела, но это ему оказалось не под силу.

— Помоги, Данила! — прохрипел Саша. — Может быть, этот охотник еще жив! Но, если мы не уберем с него тигра, он задохнется.

Наконец им удалось своротить мертвого зверюгу на сторону. Саша, полив на платок воды из фляги, принялся осторожно очищать залитое кровью лицо неподвижного охотника, пытаясь понять, жив он еще или нет. Оказалось, что с ним не всё так ужасно. Оба глаза все-таки целы, нос не сломан, вот только раны от звериных когтей пугали. Останутся шрамы, страшные шрамы, если вовремя эти раны не обработать и не наложить швы…

А ведь можно это сделать прямо сейчас. У Саши постоянно были при себе самые необходимые хирургические инструменты и спирт. В тайге всякое может случиться!

Саша потянулся к вещмешку, в котором лежала отличная кожаная шкатулка с инструментами, однако Данила одним пинком отшвырнул вещмешок подальше.

— Ты что? — удивился Саша. — Я хочу взять инструменты и помочь ему.

— Нет! — прохрипел Данила, загораживая мешок. — Не делай этого! Это не человек! Это бусиэ! Злой дух! У него разные глаза!

Саша тупо моргнул. Только сейчас до него дошло, что ненависть Данилы к незнакомцу не с неба свалилась. Похоже, он встречался с этим человеком раньше и знал его не с лучшей стороны. В самом ли деле это был какой-то злодей (в тайге, неподалеку от стройки, где работали заключенные, кого только не встретишь!) или он заслужил звание бусиэ, злого духа, только потому, что во внешности его имелась некая странность? А странностей нанайцы опасались… Например, калек, спасенных утопленников и рыжих боялись как огня. Легко угадать, какие чувства мог у них вызвать человек с разными глазами!

— Ну, всякие люди живут на свете, — пожал плечами Саша. — А мешок ты мне все же по…

И осекся, услышав тихий стон.

Резко обернулся.

Неподвижно простертый на земле охотник чуть приоткрыл спекшиеся губы и провел по ним языком, слизывая покрывавшую их кровь. И Саша с изумлением обнаружил, что оставшиеся не вытертыми ее потеки уже исчезли со щек и лба, словно впитались в кожу.

Лицо его сейчас не было смертельно бледным: оно медленно наливалось румянцем и — удивительное дело! — казалось помолодевшим. Морщины разгладились, и если несколько минут назад это было лицо измученного старика, то теперь незнакомцу никак нельзя было дать больше сорока. А его раны, его страшные рваные раны больше не кровоточили — они зарубцевались! И даже эти рубцы исчезали буквально на глазах!..

— Этого не может быть, — выдохнула Лиза.

— Не может, но было, — подтвердил отец. — И я видел это своими глазами. Это был страшный и странный человек. Он хотел убить меня и Данилу не только потому, что ему нужен был собранный нами женьшень, но и из лютой ненависти ко мне, хотя я видел его в первый и последний раз. Его ненависть и страстное желание убить я чувствовал! Ему помешала случайность: появился родственник Данилы. Он назвал этого человека Андреем, фамилия его была Мольченко, однако незнакомец заявил, что его зовут Ромашов. Именно так и сказал. Потом, спустя какое-то время, в меня стрелял шаман Кира Самар. Я был ранен в живот, упал… Но Кира хотел добить меня. И знаешь, что я услышал, когда он перезаряжал ружье? Странный голос, напоминающий рычание тигра:

— Достаточно. Оставь его мне.

Тогда Кира зашептал торжествующе:

— Ромашов, я сделал это! Я всё сделал!

И упал мертвым. Я не знаю почему. Но мне показалось, что он стрелял в меня по приказу Ромашова.

— Ничего не понимаю! — воскликнула Лиза. — Если ты этого Ромашова увидел первый раз, за что он мог возненавидеть тебя?

— Не знаю, я же сказал! — резко бросил отец. — Но он ненавидел не только меня. Так же неистово он ненавидел и Женю. Ведь в тот момент, когда Кира Самар «рапортовал о достигнутом», Ромашов находился в Хабаровске, куда он приехал, чтобы убить ее. И это ему почти удалось… Между нами с Женькой всегда существовала особенная связь. Она прерывалась, потом снова возникала… И вдруг буквально вспыхнула в тот момент, когда я, раненный, забинтованный, недвижимый, лежал в районной больнице, но вдруг увидел Женьку около дома, в котором мы жили раньше — на Запарина, сто двенадцать, около пятьдесят седьмой школы. Женька была буквально опутана сетью, которую накинул на нее Ромашов! Может быть, ты скажешь, как твой Комаров: «Фантастика!» — но я видел эту черную сеть! Женя безвольно, покорно шла к Ромашову, а Вадька, Вадим Скобликов, стоял неподвижно, как заколдованный. И еще я видел в тот миг… Я видел тех людей, которых убил Ромашов! Видел их призраки! И я понимал, что он сейчас убьет Женьку. Тогда я закричал: «Нет, Ромашов! Не трогай ее! Женя, стой!» Я потерял сознание и не видел, что случилось потом, но Женя рассказала, что от моего крика очнулся Вадим и увидел, что этот человек с разными глазами занес метательный нож, чтобы бросить в Женю. Вадим выстрелил в этого человека и убил его. Именно за это он был уволен из милиции.

— Уволен?! — ахнула Лиза.

— Да. Его судили, потому что никто не верил ему и Жене. Говорили, что он убил безоружного, подумаешь, какой-то перочинный ножичек… И что за нелепые разговоры про какую-то сеть? Возможно, Вадим угодил бы в тюрьму за убийство, но выяснилось, что настоящее имя Ромашова — Павел Мец, и на нем висит много преступлений. Так Вадим отделался только увольнением… Если это можно назвать таким словом: отделался. Это стало трагедией его жизни.

— Почему мне об этом никогда не рассказывали?! — закричала Лиза.

— Потому что Вадим запретил. Он считал эту историю позором для себя. Он и сам поверил, что убил безоружного. Он был сломлен, он даже не верил, что Женя вышла за него по любви. Считал, что просто долг отдавала. Просто из благодарности.

— А на самом деле? — перебила Лиза.

Отец пожал плечами.

— Может быть, она любила другого? — тихо спросила Лиза.

Александр Александрович отвел глаза:

— Что я могу сказать? Может быть! Раньше мы были так близки, что буквально видели друг друга насквозь. А потом закрылись друг от друга, и тот миг, когда Ромашов чуть не убил ее, был последним мгновением такого видения. Не проси рассказать о причине, по которой мы отдалились: это слишком тяжело для меня — вспоминать прошлое. Только твое рождение вновь сблизило нас, ведь Женя очень любила тебя.

— Я знаю, — чуть слышно шепнула Лиза.

— И все же прежняя наша близость осталась в прошлом, связь прервалась, и когда Женя погибла, я помню, чувствовал только страшную тоску, но не видел этой картины и не мог ничем помочь, и помешать ничему не мог. Но я помню, как Женя описывала тот страшный случай, ее встречу с Ромашовым… Женя угадала, что он убил женщину, которая нас воспитала, и чувствовала, что ему не терпится прикончить и ее не только из этой непонятной ненависти, но еще и потому, что он спешит увидеть дочь.

— У него была дочь? — изумилась Лиза. — Неужели у таких людей могут быть дети?!

— Видимо, могут. Да, Женя чувствовала, что у него была дочь, и даже вроде бы видела ее в тот миг… Но потом эта сцена стерлась из ее памяти. Она утратила все те силы, которые у нее когда-то были, но не помнила, как и почему это произошло.

— Где же теперь дочь Ромашова или как его там? Что с ней?

— Не знаю, — раздраженно ответил отец. — Как я мог узнать?! Да и жутко было. Этот человек, скажу правду, он был необыкновенно, чудовищно страшен. Смертельно страшен! Но теперь он мертв.

— Мертвец восстал из могилы, чтобы нам отомстить, — ты помнишь, что говорил Тополев? И в этом замешана женщина — эктэни!

— Не верю я в воскресение из мертвых, — решительно сказал Александр Александрович. — И в то, что дух Ромашова мог вселиться в какую-то женщину — не верю! Фантастика!

— Ты уже второй раз вспоминаешь Комарова, — тихо сказала Лиза. — А теперь вспомни покойного Илью Львовича Эпштейна! Помнишь его слова? Мужчина, который убил его жену, на его глазах превратился в женщину!

— Бедный Илья сошел с ума, — упрямо сказал Морозов.

— Ладно, — вздохнула Лиза. — А два последних слова?

— Какие? — остро взглянул на нее Александр Александрович.

— Как это там… нгало аманги. Это что значит? Переведи.

Наступило молчание.

— Рука отца, — словно через силу произнес наконец Александр Александрович.

— Чьего отца?! — ахнула Лиза.

— Да кто же знает, — пожал плечами Александр Александрович. — Может быть, этого твоего Тополева.

— Но при чем тут женщина?! Что это значит?!

— Это ничего не значит! — вдруг закричал Морозов. — То есть это значит, что ты слепо доверяешь словам безумца, который чуть ли не два года пробыл в психиатрической лечебнице!

— А вот это очень странно, — пробормотала Лиза. — Обычно там по столько времени людей не держат. Я бы сказала, что тамошние доктора выписывают своих пациентов преждевременно… Если только не хотят их задержать насильно.

— У Беляева есть такой роман… — начал было отец.

— «Голова профессора Доуэля», знаю, знаю! — вскричала Лиза. — Комаров завис над нами, как летающая тарелка!

— Что? — растерялся Александр Александрович.

— Да ничего! Ничего, кроме того, что ты не желаешь видеть очевидного! Теперь я точно знаю: если мы хоть что-то собираемся понять, мне обязательно надо найти Тополева. Чем я и собираюсь заняться.

— Лиза, остановись… — пробормотал Александр Александрович.

— Почему? Разве ты не хочешь знать правду? Разве ты не хочешь знать, кто погубил Вадима, маму, Женю?

Он вскинул глаза — страдающие, больные:

— А ты думаешь, их кто-то погубил?!

И Лиза снова подумала о том, как постарел отец. В приступе жалости она поняла, что не должна взваливать на него не только свои сомнения, но и то, что уже казалось ей почти очевидным. Он не сможет помочь. Он слишком слаб. Да, теперь надо надеяться только на себя. Но как же ей далеко до того, каким был отец! Ах, если бы хоть что-то он передал ей! Если бы не берег ее так от своих тайн, которыми теперь и сам не владеет! И даже если что-то осталось, он это по-прежнему скрывает от нее, потому что ему страшно, но боится он не за себя, а за нее!

Несколько лет назад, когда Лизе выдали табельное оружие, отец сказал, что она не должна носить его с собой, когда не находится на работе или не едет на опасное задержание. Потому что оружие само по себе провоцирует нападение. И вот сейчас он не хочет дать ей в руки свое тайное оружие, потому что боится, что оно спровоцирует нападение…

Нападение их неизвестного врага, обладающего силой, которую утратил отец…

Лиза подошла к Александру Александровичу и села рядом. Сплела его пальцы со своими. Сжала изо всех сил:

— Слушай… Не бойся за меня! Ведь у меня тоже есть рука отца!

— Береги себя, — тихо сказал Морозов. — Я понимаю, что не могу тебя остановить, но береги себя!

И отвернулся, скрывая внезапные слезы.

Хабаровск, 1983 год

В тех снах Люсьены, которые касались ее отца, многое таяло в каком-то неразличимом мраке, но многое виделось ярко, отчетливо, и тогда она не только улавливала один лишь образ отца, но могла наблюдать целые эпизоды, участником которых он был. К сожалению, случалось это нечасто. Однако когда Люсьена задалась целью добыть его руку и стала думать, как это осуществить, приснился ей сон поистине судьбоносный!

В этом сне Павел Мец был еще юношей — лет шестнадцати, не больше: невысокий, кряжистый, с удивительно синими, словно бы эмалевыми глазами, с черными, плотно облегающими голову волосами. Он был откровенно некрасив, однако показался Люсьене куда привлекательней худого мрачного сероглазого юнца со сросшимися на переносице бровями, который показался ей чем-то знакомым. Она определенно видела его в воспоминаниях отца, но не могла вспомнить, с чем они были связаны, а напрягать память не решалась, опасаясь отвлечься и утратить связь с отцом. На этого парня исподтишка влюбленно поглядывала девушка, которая тоже, кажется, уже появлялась раньше в зыбких видениях Люсьены. Девушка была тонкая, зеленоглазая, русоволосая, с родинкой в уголке рта. Все трое сидели в просторной комнате, уставленной высокими книжными шкафами, около большого круглого стола, внимательно глядя на высокого седого человека, который говорил хмурому парню:

— Найти punctum saliens[13] своего противника и ударить точно туда! При этом одного достаточно напугать, другого — подчинить своей власти, а третьего просто убедить. Добиться этого тебе поможет элементал. Он сделает за тебя все самое трудное.

— Кто такой элементал? — спросил парень.

Павел Мец пренебрежительно фыркнул. Люсьена понимала, что он знает о сверхъестественном куда больше, чем этот парень, и явно кичится своими знаниями.

— Двенадцать лет тому назад, — проговорил седой, — я был на лекциях великого мага, гипнотизера, телепата и ученого — доктора Папюса. Настоящее его имя — Жерар Анкосс, но весь оккультный мир знает его под именем Папюса. Я специально съездил в Петербург, чтобы послушать его! Нечего и говорить, что его произведения входят в число моих настольных книг. Его руководство по практической магии — бесценное сокровище для всех, кто хочет развить и отточить свои сверхъестественные способности. Папюс пишет…

Седой на миг задумался, а потом процитировал по памяти:

— Делая внушение на срок, мы закладываем в импульсивный центр субъекта зерно некоего динамического существа. Это динамическое существо будет действовать изнутри наружу, следовательно, оно не чувство, ибо существенной особенностью чувства является действие снаружи внутрь. Это идея, которую воля гипнотизера одаряет специальным динамизмом и в виде зародыша вкладывает в импульсивное существо субъекта, чтобы она активно проявила заключенную в ней духовную силу, приведя в действие соответствующий центр. Оккультисты и маги называют эти эфемерные динамические существа, создаваемые человеческой волей, — элементарными существами или элементалами…

Трое молодых людей слушали его звучный голос с почтением и восхищением.

— Таким образом, — продолжал седой, — элементал — это часть жизненной силы, которая выходит из гипнотизера и действует на расстоянии. Элементал — это твой шпион, это работник, который исполняет твои приказания, работает вместо тебя. Когда ты научишься посылать его к человеку с определенным заданием, ты вполне овладеешь техникой гипноза, безопасного для тебя — и неодолимого для твоих объектов. Причем это касается не только внушения на срок, но и исполнения мгновенного задания: к примеру, напугать.

— А что такое внушение на срок? — спросил парень с нахмуренными бровями.

— Это значит, что ты даешь задание своему элементалу начать действовать в определенное время, — пояснил учитель.

— А как он будет знать, что это время наступило?

— Для этого существуют особые сигнальные слова. Ты внушаешь, например, что человек должен на определенный срок забыть некую тайну — совершенно забыть, начисто! — но все вспомнить, услышав слово… Ну, к примеру, слово «петух». Если твое внушение подействовало, ты можешь как угодно выведывать эту тайну, хоть, условно говоря, огнем этого беднягу жечь! — и это ему не помешает. Но стоит кому-то чуть слышно шепнуть: «Петух!» — и он откроет глаза.

— А если кто-то другой случайно скажет: «Петух!», что будет? — не унимался хмурый парень.

— Это зависит от воли гипнотизера. Он может отправить элементала, который послушается только его, а может и такого, которому важен сам смысл сигнального слова. Понимаешь? Тогда тайна откроется любому.

— Какая это власть… Какая сила! — пробормотал ошеломленный и восхищенный парень.

— Великая власть, великая сила, но… — Седой предостерегающе погрозил пальцем: — Но нельзя использовать ее во вред! Можно совершить страшный грех. Величайшие оккультисты прошлого, которых люди несведущие называли магами, колдунами и волшебниками, умели делать внушение на отсроченную смерть. Элементал, этот spiritus-sicarius, дух-убийца, мог дремать в сознании обреченного сколь угодно долгий срок, однако в один прекрасный, вернее, ужасный миг произносилось сигнальное слово — и обреченный или умирал на месте, или совершал самоубийство. Это запретное могущество!

Лица сделались неразличимы, голос седого человека стих, всю картину как бы затянуло серым туманом — и Люсьена проснулась, хохоча от восторга.

Помнится, после того как, с помощью Антонины Морозовой, Люсьена наблюдала смерть отца, она сокрушалась, что больше не увидит его во сне. Но вот увидела — и какой же это был сон!

Отец точно так же стремился к дочери, как она к нему. Он уже начал помогать Люсьене, подсказав, как убить разом двух зайцев: и отомстить этой мерзкой тетке по фамилии Эпштейн, и открыть себе доступ в кабинет учебных пособий. Запретное могущество, говорил седой? Но какой же смысл в могуществе, если оно запретно?

Разумеется, Люсьене и прежде приходилось наводить порчу на смерть врага. В ход шли и восковые куклы, сердце которых протыкалось раскаленной иглой, и чаши со свиной кровью, на которую нашептывался смертный заговор (потом этой кровью пропитывалась фотография или одежда жертвы, и этот предмет хоронился в лесу под елью). Случалось и закопать фото или вещь человека, которого надо было погубить, между двумя скрипучими деревьями, стволы которых сходились крест-накрест, разумеется, сопровождая это заговором, магическим заклинанием.

Однако Люсьене никого еще не удавалось доводить до смерти и приходилось довольствоваться расхожим выражением магов-неудачников: «Убить не убил, но жизнь попортил!» Сейчас же Люсьене этого было мало. Эпштейн предстояло умереть, и чем скорей, тем лучше. Когда это случится, коллектив мединститута, конечно, устроит по ней поминки. В это время, когда институт практически опустеет, Сергеев со своим студенческим билетом пройдет мимо вахтера, взломает замок кабинета и вынесет оттуда все, что велит ему Люсьена. Никто, в том числе сам Сергеев, не должен знать, что именно интересует ее там! Конечно, Люсьена заставит и своего любовника, и вахтера, мимо которого Сергеев пронесет увесистую сумку, забыть о случившемся. Однако список похищенного все равно попадет в милицию, так пусть же это будет именно список из нескольких предметов, а не одного. Конечно, вряд ли кому-то может прийти в голову, что кисть руки неведомого, давно умершего человека имеет для кого-то особое значение! А потом Люсьена возьмет себе то, что нужно, а «декоративные элементы» велит Сергееву спрятать где-нибудь в безлюдном месте, где они никогда не могут быть найдены.

Конечно, получив только подсказку общего характера, она не смогла бы провести столь блестяще операцию по устранению Эпштейн. Пришлось сначала потренироваться. Благо немалое количество «подопытных кроликов» — то есть пациентов психиатрической лечебницы — были к ее услугам. Самые случайные слова — первые, которые приходили Люсьене в голову! — становились для них спусковыми крючками. Сначала она просто проверяла, как действует отсроченное внушение, и очень веселилась, когда от самого незначительного слова ее пациенты вдруг в буквальном смысле слова начинали лезть на стенку, или мочились под себя, или становились необыкновенно агрессивны. Потом перешла к более сложным опытам. Эпштейн должна была умереть, значит, придется пожертвовать парочкой идиотов. Но, само собой, Люсьене было немного жаль бедолаг, поэтому она не заставляла их взрезать вены или лезть в петлю. Кончина их была, в общем-то, не более болезненна, чем обычная смерть от сердечного спазма. Когда-то давно Люсьене приходилось читать о практиках, применяемых южноамериканскими шаманами по мгновенному устранению человека. Это называлось «убить пальцем». Суть его состояла в том, что колдун концентрирует всю свою энергию в кончике указательного пальца, и человек, на которого этот палец направлен, должен умереть немедленно от того, что в быту называется разрывом сердца. При этом человек гибнет даже не от боли, а от страха, потому что видит некое существо, которое кажется ему настолько страшным и зловещим, что сердце не выдерживает.

На словах-то это казалось легким, но на деле оказалось почти мучительным. Причем психи, с их-то искаженным восприятием действительности, умирали почти охотно, однако свидетели внезапных смертей, находившиеся поблизости, впадали в натуральную истерику, потому что им чудилось, будто жертв убивает страшный мужчина с разными глазами: одним синим, другим — не то белесым, не то зеленоватым.

Люсьена была потрясена, услышав такое. Ведь это описание ее отца! Таким он стал после тех тяжких испытаний, которые ему пришлось перенести. Однако как же глубоко его образ пронизывает все помыслы дочери! И это вселяло в Люсьену бодрость. Она не одна. Они действуют вместе! Именно поэтому ей так везет, что отец помогает. Он был великим человеком, но его величию не дали развернуться враги. Однако когда дочь отомстит за него, все ее силы, унаследованные от отца, станут поистине безграничными.

Конечно, Люсьена волновалась, когда приступила к ликвидации Эпштейн. Однако все прошло без сучка без задоринки. На Эпштейн образ человека с разными глазами, который протянул руку и ткнул ее невероятно длинным, нечеловечески длинным пальцем в сердце, произвел поистине убийственное впечатление. И сколько ни пытался поднять ее на ноги и сделать ей искусственное дыхание какой-то седой толстяк, как ни рыдал он над неподвижным телом, с хранительницей учебных пособий все было кончено, и «Скорая» не помогла, да и не смогла бы помочь, окажись на месте не через четверть часа, а находись там с самого начала.

Не сразу до Люсьены дошло, что это, пожалуй, тот самый Эпштейн, которого упоминал главврач психиатрической лечебницы, тот самый Эпштейн, который считает Александра Морозова таким-сяким-немазанным и диагностом, и психотерапевтом. Ну что ж, он получил по заслугам — хотя бы за то, что восхищался врагом отца Люсьены. Его черед тоже придет — рано или поздно. Главное, что теперь путь к руке отца был открыт.

И дальше все случилось именно так, как хотелось Люсьене! Сергеев, неся за спиной объемистый рюкзак — с книгами, сказал он вахтеру, хотя на самом деле там были скомканные газеты и куски фанеры, — беспрепятственно проник в осиротевший кабинет учебных пособий, по пути опустошив свой рюкзак в урны, которые были заботливо расставлены по всем углам на каждом этаже, взломал дверь кабинета и первым делом положил в этот вещмешок руку Павла Меца. Все прочее было собрано по списку, составленному Люсьеной по принципу что в голову взбредет. И ей было совершенно безразлично, куда Сергеев денет то, что для нее не имело никакой ценности: какой-то череп, какие-то резиновые кишки, какие-то склянки с заспиртованными органами… Конечно, Люсьена предпочла бы, чтобы Сергеев бросил все это в какую-нибудь промоину на уже начавшем замерзать Амуре, однако только пожала плечами, когда узнала, что Сергеев спрятал это барахло в Вороньем гнезде — развалинах на окраине города. Эх, если бы она тогда знала, как ей это аукнется, — вынудит ее встать лицом к лицу с Елизаветой Морозовой, уяснить, на что способна эта долговязая зеленоглазая и довольно бесцветная девка, которую Люсьена раньше видела только издалека — на похоронах ее родственника-мента и ее матери… И слабые места Елизаветы Морозовой Люсьена вычислит при этой встрече безошибочно, и поймет, как уменьшить ее несомненную силу… Ну да, правильно, через тот китайский медальон!

Она тогда надолго разозлилась на Сергеева. Ведь эта его страсть к Вороньему гнезду, где он играл мальчишкой, добавила Люсьене немало хлопот. Конечно, это зловещее место ей тоже понравилось. Это было настоящее обиталище колдунов, и Люсьена иногда мечтала заполучить его в собственность. Разумеется, это было невозможно — во всяком случае, пока. Однако она полюбила гулять в Вороньем гнезде, забавляясь тем, что иногда оставляла на снегу козьи следы рядом со своими, человеческими. Она сама не знала, почему так получалось… Объяснить это пыталась тем, что все-таки ее природа была отчасти ведьмовская, но почему это происходило только зимой, понять было невозможно. Самое странное, что никакая обувь не могла помешать оставлять такие следы. Валенки, лыжные ботинки, сапоги на высоком каблуке внезапно словно бы обращались в козьи копытца! Правда, Люсьена следила за тем, чтобы люди их не видели (ненужных слухов она старалась избегать), всегда ходила только по протоптанным дорожкам — потом приходилось тратить слишком много сил на такие пустяки, как стирание элементов памяти у заметивших этот след. Гораздо проще стирать память целыми блоками — в этом она убедилась, «работая» с Вадимом Скобликовым.

Но однажды в Воронье гнездо забрели две глупые девчонки. Решив немного позабавиться, Люсьена внушила им, что они заперты за железной дверью. Сила ее внушения была такова, что эту дверь — проникнув в воображение девчонок! — смогла увидеть Елизавета Морозова и ринулась их спасать. Люсьена почувствовала опасность. Пришлось подсуетиться и выступить в роли спасительницы: «найти» и вывезти этих глупышек из Вороньего гнезда. Очень не хотелось, чтобы Морозова случайно наткнулась на похищенные из кабинета учебных пособий вещи! Наверняка в милиции имелся список, и Елизавета, сунь она в этот список свой любопытный нос (а Люсьена почти не сомневалась, что так и случится!), могла бы сообразить, что все экспонаты брошены — кроме одного! — ради которого, очевидно, и совершено было похищение. Ну нет, конечно, она не могла догадаться об этом…

Но это все случится потом. А тогда, сразу после расправы с Эпштейн, заполучив руку отца, Люсьена наконец прижала родную кость к себе — и тотчас закричала от боли, когда к ней метнулись, больно раня, все монеты, которые лежали в ее кошельке и в карманах, все ее украшения из шкатулки, все серебряные вилки и ножи (первым делом в Хабаровске Люсьена наведалась в ломбарды, скупки и комиссионки и продолжала эти визиты чуть ли не ежедневно, скупая все подряд столовое серебро, ибо, во-первых, слишком любила себя, чтобы есть с пошлого алюминия, не менее пошлого мельхиора, а во-вторых, прекрасно понимала, что поразить ее насмерть может только серебряная пуля, а значит, того, из чего может она быть отлита, должно остаться в широком доступе как можно меньше). Да, отец наделил ее удивительным даром притягивать металлы… Однако она сразу распознала жадность и мелочность Павла Меца, который так долго отказывал себе в предметах роскоши, да и в самом необходимом, пока находился в тюрьме, что теперь его воскрешенная к жизни рука хваталась за все, что поистине плохо лежит!

Позднее, освоившись с характером руки отца, Люсьена смастерила для руки особый изолирующий футляр из оловянной фольги, а со своим организмом ей пришлось серьезно поработать, чтобы научиться «включать» и «выключать» эту совершенно ненужную и даже опасную способность. Ведь так же, как вилки и ножи, она могла бы притянуть и пулю! Однако вскоре притягивать металл Люсьена могла только по желанию, а «нежелание», если так можно назвать ее способность «отключать» притяжение, создавало своего рода защитный экран, который стал бы помехой для пули. Разумеется, это Люсьена знала чисто теоретически: как-то не было у нее особой охоты проводить опыт по стрельбе на поражение самой себя, — однако не сомневалась, что, случись что, сможет себя прикрыть и от пули, и от холодного оружия.

Носить с собой руку, конечно, стало не слишком удобно — в футляре-то! — но иногда Люсьена отпускала-таки ее на свободу: в тех же, к примеру, ювелирных магазинах, куда ей так и не удалось завлечь Вячеслава Всеславского, — однако прежде всего его интересовали поистине убийственные свойства этой руки, ее всемогущество, до которого сама Люсьена, как ни тянулась, дотянуться без отцовской помощи не смогла бы.

Ее утешало, впрочем, то, что без помощи дочери отец всемогущества тоже не достиг бы: рука так и оставалась бы в кабинете учебных пособий в виде безжизненной кости. Но та пара, которой они стали, их тандем — о да, он был способен на многое.

И вот теперь-то настало время отомстить врагам!

На Амуре, 1985 год

— Лиза! — окликнул ее чей-то голос. — Лиза! Вы спите?

Она вскинулась, оглянулась. Лаборант Толик стоял рядом, отвинчивая крышку термоса. Гриня тоже что-то доставал из рюкзака.

— Самое время поесть на дорожку! — радостно сообщил он. — Усилия наших доблестных лёдчиков увенчались успехом. Слышите — гудит? Вы так крепко спали, что ничего не замечали, а мы уж полчаса в пути.

Лиза не стала его разубеждать, что не спала, а задумалась. Еще спросит, о чем… Правду не сказать, а врать неохота.

И правда — винт работал, мотор ревел, аэросани нетерпеливо сотрясались, готовые продолжать движение, хоть его вряд ли можно было назвать полетом.

— Угощайтесь! — щедро предложил Гриня. — У меня невероятное копченое сало. Теща делает — с ума сойти.

В салон вошел пилот — первый, не его сменщик, и Лиза вздохнула — не то разочарованно, не то с облегчением.

— А у меня балычок домашнего копчения, — похвалился он. — И хлеб, который пекут только в поселке Уссурийский. Знаете, какой там хлеб? Ого!

Толик заявил, что у него имеется чай с лимонником и дикий таежный мед, который ему привозят аж с Буреи.

— Там же ГЭС строят, — недоверчиво сказал пилот. — Неужели еще не всю тайгу подчистили?

— Что ты! — возмутился Толик. — Там мой брат работает с первого колышка, он такие места знает! Сам соты диких пчел ломает. А еще он научил мою жену мелкую зеленую смородину сахаром засыпать. Помять ее слегка, на месяц оставить, но не варить — это что-то невероятное получается! Жаль, кончилась уже, мало запасли. Вы даже не представляете, Лиза, что это такое.

— Представляю, — тихо ответила она. — Меня угощали.

Женька писала цикл очерков о Бурейской ГЭС и привозила фирменное лакомство многих гидростроителей: зеленую смородину в сахаре. Это было и правда невероятно вкусно, но когда Лиза попробовала сама приготовить смородину таким образом, ничего не получилось. Кислятина обыкновенная, хотя сахару она не пожалела.

— Наверное, нужна только бурейская смородина, — сказала Женька, отчаянно борясь с оскоминой и смешно гримасничая. — Ничего, вот съезжу туда летом — привезу.

Но летом ее послали куда-то еще, а потом… А потом она уехала и не вернулась. Она утонула, и даже тела ее не нашли!

Лиза вздохнула и развязала свой рюкзак. У нее с собой были отличные котлеты по китайскому рецепту. Когда-то мама научила делать их так, как ее хозяйка китаянка, у которой она работала в юности. Котлеты были свиные — с тыквой и пророщенной соей, залитые густой подливкой. После смерти матери Лиза их долго не делала… Она тогда старалась вообще о маме не думать, а тут вдруг наготовила множество котлет, чтобы отцу было что есть во время ее отсутствия, да и с собой взяла полную махотку, а не только скучные бутерброды с копченой колбасой.

Что-то вдруг навалились воспоминания о тех, кого больше нет… Но привычная боль не вонзается в сердце острым когтем. Или правду говорят, что все проходит, а прошлое надо оставлять в прошлом?

Нет, ведь она едет искать Тополева именно затем, чтобы заглянуть в прошлое! Но почему сейчас такое ощущение, будто она стоит на пороге будущего?..

— Ух ты! — восхитился пилот. — Вот это, я вам скажу, стол!

— А что же сменщик ваш? — с самым равнодушным видом спросила Лиза. — Он когда есть будет?

— Вот именно! — поддержал Гриня. — Мы же все это сейчас сметем!

— Да, в самом деле, можно ненадолго притормозить, — согласился пилот и пошел в кабину за сменщиком: при работающем моторе было не докричаться.

Аэросани встали. Пилот вернулся со сменщиком, и они принялись за еду. Лиза скоро пожалела, что упомянула о нем: сменщик ел, почти не видя, что, но упорно смотрел на нее.

Впрочем, аппетита у нее и так не было. Съела котлету, кусок ноздреватого вкуснющего хлеба, который пекли только в поселке Уссурийский, запила чаем с лимонником — и выбралась из аэросаней.

Лиза вышла на средину реки, застывшей меж высоких сопок. Весной они покрыты нежной зеленоватой дымкой, сквозь которую то там, то тут вспыхивают розово-лиловые костры багульника. Летом мощная зелень подступает к самой воде, словно пытаясь отразиться в амурских волнах, однако они, не меняя цвета, бегут и бегут себе, всегда серые, всегда свинцовые, мощные, неудержимые. Осенью на сопках сияет такое буйство красок, что сердце сжимается от щедрости этой красоты и сожаления о ее недолговечности. Зима… Черные голые стволы лиственниц, суровая зелень елей, скрежет ржавых дубовых листьев, которые до самой весны остаются на ветвях…

Река здесь суживалась, и носившиеся по ней ветры сметали снег, открывая черные пустоты чистого, словно отполированного льда. Их было чуть ли не больше, чем заснеженной поверхности. Да и снег лежал ровно — отполированный и до такой степени отвердевший, что казалось, будто он не провалится, даже если наступить на него.

Лиза опустилась на колени, всматриваясь в лед, который оказался прозрачным. Кое-где виднелись трещины в многослойных наледях, но они уходили не до самой глубины, не до воды: под ними был тоже лед — иногда в два или даже три этажа.

— Коленки отморозите, — раздался неприветливый голос, и она увидела сменщика, который стоял рядом, держа в охапке два тулупа. Бросил их на лед, потом, прищурясь, поглядел и чуть передвинул. Велел: — Ложитесь и смотрите, тут угол особый важен, чтобы ледяные чудеса увидеть.

Он плюхнулся на один тулуп, Лиза улеглась на другой, всмотрелась — и в солнечном сиянии, которое проникало под лед, словно бы взрезая его, разглядела, что блоки уходят в глубину ступенями, и каждый обладал своим цветом, от беловатого до ясно-зеленого и нежно-голубого, и каждый по-своему светился. Можно было увидеть, как рядом с ними шевелятся водоросли, мелькают рыбки.

— Между прочим, если опустить датчик, он покажет наличие кислорода, — раздался голос Грини. — Водоросли фотосинтезируют. Солнечные лучи проникают через лед, водоросли принимают их и выдают пузырьки кислорода. Я даже и сам чувствую, как рыбам легко дышится. Только холодно на льду! Поделитесь тулупчиком, а?

— Подвиньтесь чуточку, пожалуйста, — попросил сменщик и перебрался на Лизин тулуп, оказавшись лежащим вплотную к ней.

— Это кислородные зоны солнечных прожекторов! — тарахтел Гриня, плюхаясь на освободившийся тулуп. — Их влияние можно проследить во всех таких местах, где лед не укрыт снегом!

Лиза не слышала. Да и не видела больше ничего. Нет, не потому, что, когда она подвинулась, сместился угол зрения и теперь перед глазами был просто темный лед. Но все ее органы чувств как бы сосредоточились сейчас там, где к ней прижимался сменщик. То, что оба были тепло одеты, ничего не меняло. Лиза так же остро чувствовала его, как если бы они были обнажены.

Почему-то вдруг вспомнилась китайская легенда, которую рассказывала мама — она вообще очень любила китайские сказки и легенды, которых во множестве наслушалась от женщины, у которой в юности работала. Легенда называлась «Стрела любви» и в ней шла речь о княжеской дочери по имени Ван Сань-цзе, к которой сватались первые красавцы, щедрые богачи и самые доблестные воины, однако она всем отказывала. «Или ты сделаешь выбор, или я заточу тебя в башню, откуда ты никогда не выйдешь!» — воскликнул разгневанный отец. И тогда Ван Сань-цзе, испугавшись, схватила рисовый колобок, взбежала на галерею ворот, ограждавших дворец, и бросила колобок в толпу, которая собралась у ворот, чтобы узнать, кого же выберет в мужья красавица.

— Кто поймал колобок, тот станет мужем прекрасной Ван Сань-цзе, — объявил князь во всеуслышание, и из толпы выбрался какой-то бедняк, вдобавок пьяный, еле стоящий на ногах, и улыбнулся красавице.

Князь перепугался и готов был взять свое слово назад, однако Ван Сань-цзе схватилась за сердце, которое внезапно пронзила стрела любви. Она с радостью вышла замуж за бедняка и была счастлива с ним всю жизнь, несмотря на то, что он так и не взялся за ум и остался таким же забулдыгой, как был. Но ей было все равно, потому что сердце ее было пронзено стрелой любви.

Ван Сань-цзе отличалась от Лизы Морозовой тем, что сразу поняла: она влюбилась с первого взгляда и ей все равно, плох или хорош тот человек, который станет ее мужем. Для нее он был самый лучший. Лизе понадобилось гораздо больше времени, чтобы понять: как только она увидела в КПЗ милиции Центрального района черноглазого фарцовщика и спекулянта по имени Вячеслав Всеславский, ее сердце было пронзено стрелой любви. Кто знает, может быть, она бы поняла это сразу, если бы он ей улыбнулся, а не начал выкрикивать какие-то страшные оскорбления.

— Вы меня не помните? — спросил он. — Нет, вряд ли… Но я хотел извиниться.

— Хорошо, — сказала Лиза, не понимая, что говорит, не понимая, что с ней творится. Спокойная, уравновешенная, отнюдь не озабоченная сексуально, она совершенно не впечатлилась своим первым (и последним) постельным опытом, проведенным еще в институтские годы. Впрочем, тогда она была влюблена и даже тайно мечтала о замужестве. Однако любовь как рукой сняло, когда герой ее романа сказал: «Если ты забеременеешь, я на тебе женюсь, не волнуйся!» — «А если нет?» — спросила Лиза. Последовал ответ: «А какой смысл? … можно и так». Лиза даже не поняла, что ее больше возмутило: матерное слово или то, что она для этого человека ничего не значит, несмотря на то, что он был у нее первым мужчиной. «Если „можно и так“, то продолжай без меня!» — сказала она и сбежала и из постели, и из жизни этого человека. Потом — прав был Мищенко! — предложения, приличного или нет, ей не делал только ленивый. Но «колобок» уже поймал, хотел он или нет, другой, стрела любви болезненно дрогнула в ее сердце, и ничего ей сейчас так не хотелось, как оказаться с этим человеком рядом — и в постели, и в жизни, везде, навсегда!

А он молчал, только смотрел на нее своими черными глазами — смотрел серьезно, испытующе, без улыбки, как будто пытался понять, что скрывается за ее кратким «хорошо», за ее молчанием, за ее напряженным взглядом, и Лиза сама не знала, хочет или нет, чтобы он это понял.

— Славка, ты что, ко льду примерз? Трогаться давно пора! — раздался сердитый голос, и Вячеслав пружинисто вскочил.

Лиза повернулась на бок. Сверху на нее насмешливо взирал пилот:

— Помнится, кто-то хотел засветло в Малую Землю попасть?

— В самом деле, надо двигать, — подал голос один из лаборантов, у Лизы зашумело в ушах от смущения, и она даже не узнала, Толик это был или Гриня.

Поднялась, только теперь почувствовав, как озябла. Но ее затрясло еще сильнее, когда она увидела Вячеслава, который почти бежал к аэросаням и даже со спины выглядел виновато — ну совсем как школьник, которого директор застал, когда тот целовался с девочкой из параллельного класса!

Но ведь никаких поцелуев не было. Ничего не было, кроме Лизиных мечтаний. Ее собственных бессмысленных, глупейших мечтаний!

— Славка, тулуп забыл! — насмешливо крикнул пилот, но Вячеслав даже не оглянулся.

— По местам! — скомандовал пилот, подбирая тулуп и отводя от Лизы смущенные глаза.

— Далеко еще до Малой Земли? — спросила она со всей доступной надменностью.

— Часа три, — пробормотал пилот, по-прежнему не глядя на нее. Точно так же старательно смотрели в стороны Гриня и Толик, и Лиза поняла, что им стыдно.

Хотя им-то почему?!

— От винта! — раздался голос Вячеслава, и мотор взревел.

Пилот и пассажиры спешно забрались в салон, и аэросани рванули с места с невиданной прежде легкостью.

«Может, он подумал, что я так и лежу на льду, и улепетывает, чтобы не догнала? — подумала Лиза. — Кажется, в моей жизни что-то подобное уже было. „Я на тебе женюсь, если ты забеременеешь…“

Сцепила зубы и закрыла глаза, сделав вид, что дремлет, а потом и в самом деле забылась сном… и каким же странным!

Привиделась ей китаянка — вся в черном, словно во тьму одетая: и волосы ее были тьмой, и длинные, словно черные стрелы, глаза, и только на груди у нее сиял и сверкал медальон — хризантема и свившийся с ней дракон. Китаянка смотрела на Лизу так жалобно, что девушка чуть не заплакала от сочувствия к ней. Потом китаянка прикрыла левой рукой медальон — у нее были необычайно длинные, наверное, накладные, ногти, а когда отняла руку, медальона на шее не было, он исчез, а вместо него на ладони китаянки появился… рисовый колобок. Она протянула его Лизе и улыбнулась так светло и счастливо, словно вручала ей залог счастья. А потом тьма сошлась, словно черный бархатный занавес, мгновение непроглядно колыхалась перед глазами Лизы, но вдруг разошлась, словно занавес раздернули, и вместо китаянки выглянула из этой тьмы полосатая тигриная морда. Уставилась на Лизу жаркими желтыми глазами — и исчезла в окончательно сгустившейся тьме.

Все. Больше черного занавеса никто не открывал, и Лиза, встревоженная, проснулась.

Тихо было. Тихо и пусто. В салоне никого. Аэросани стояли.

„Неужели приехали?“ — подумала она, вскакивая, схватила рюкзак и выбралась наружу.

Давно перевалило за полдень, до настоящих сумерек оставалось еще часа два, однако солнце померкло, утратило яркость и словно бы принакрыло округу мягкой, шелковой, золотистой пеленой, в которой особенно мрачно казался высокий скалистый берег, так не похожий на плавный рисунок далеких сопок. На его вершине можно было разглядеть дома небольшой деревни.

Пилот и его сменщик, а также оба лаборанта стояли, низко нагнувшись надо льдом, и что-то внимательно разглядывали.

— И вы знаете, кто эта сволочь? — тонким от гнева голосом вскричал Гриня.

— Знаем, — с тяжелым вздохом ответил пилот.

Сменщик внезапно покосился в сторону, увидел Лизу, побагровел и резко отвернулся.

— Что случилось? — спросила Лиза холодно. — Мы приехали? Это вон там Малая Земля? — „Хонко Амбани“, — уточнила мысленно, чтобы напомнить себе об истинной цели этого путешествия, в которое она отправилась по наущению Леонтия Комарова.

Он уверял: „Это будет незабываемо! Впечатления, поверь, тебя ждут ошеломляющие!“

Вот уж правда что!..

— Да, деревня ваша наверху. Но причаливаем мы обычно через пять километров, вон там, за поворотом реки, — махнул рукой пилот. — По горе, напрямик, тут всего-то километра два, а по реке крюк изрядный. Но придется остановиться здесь. И заночевать на льду.

— Почему?! — ошеломленно вскричала Лиза.

— А вот посмотрите.

Мужчины посторонились, и Лиза увидела, что лед впереди, далеко, куда хватало глаз, покрыт странными холмиками.

— Что это? — спросила удивленно.

— Там сети, — с отвращением сказал Толик. — Браконьерская снасть. Народ здесь отчаянный… Но и рыбка хороша. Тут даже калуга[14] встречается, да такая, что с одной ведро икры берут.

— Почти уверен, что это Кузьмич опять за старое взялся, — вздохнул пилот. — Не ждал, конечно, что мы тут окажемся. Обнаглел, гад. Видно, давно на него рыбинспекторы не налетали. Ничего, мы их сейчас вызовем, а сами тут останемся — сети стеречь. А то Кузьмич мужик соображучий и лихой! Если мы к причалу подойдем, сразу поймет, что его сети видели. А видели — значит, жди от нас подлянки: непременно в рыбоохрану стукнем. Спустится, сети вытащит, спрячет да и в своем сарае с гарпунами да крюками шмон наведет. Опять старая сказка будет сказываться: не пойман — не вор. А если мы тут затаимся, вор именно что будет пойман! Славка, пойди наладь связь.

Вячеслав побрел к лодке, обойдя Лизу так старательно, что это показалось бы ей очень смешным… Когда бы не было так грустно!

— Но я не могу ждать до утра, — воскликнула Лиза, искательно заглядывая в глаза пилоту. — У меня срочное задание!

— Ничего не можем поделать, — развел руками пилот. — У нас договор с рыбинспекцией. Мы не только должны докладывать обо всех таких сетях, но и помогать задержать браконьеров. Думаю, раньше чем завтра к полудню Сапожков, это рыбинспектор, сюда не доберется, но мы должны ждать. По этому Тополеву давно нары плачут!

Лиза чуть не ахнула:

— Тополев? Это фамилия браконьера, что ли?

— Ну да, Михаил Кузьмич Тополев. Ему уже под шестьдесят, но он любому молодому фору даст. Виталя Сапожков рассказывал: летом уже догнал в одной протоке лодку Кузьмича, зацепил багром, а Кузьмич навел двустволку. Сапожков нацелился ракетницей. Кузьмич за дроссель, но Сапожков тоже успел двигатель включить. И началась битва моторов! Сильнее оказался браконьерский… Кузьмич приказал: „Отпускай!“ Пришлось отпустить.

— Сети — это еще ничего, — угрюмо сказал Гриня. — Бывает, протоку перегораживают веревкой с крюками на поплавках, даже без наживки. Крючки специально выкованы, в продаже их не найдешь. Калуга наткнется на крюк, шарахнется от него — и натыкается на соседний. А еще мы видели так называемые „приемники“ для калуги — страшно загнутые гарпуны. Для кита небось гарпуны и то меньше! Наверняка у Кузьмича целый арсенал живодерский по тайникам захован.

— Да, Амур вздохнет свободней, если Тополева с поличным возьмут, — согласился Толик.

„Тополев… ему под шестьдесят, — взволнованно размышляла Лиза. — Михаил Кузьмич — это не отец того Тополева, которого я ищу: его, судя по истории болезни, зовут Иван Иванович, значит, отца звали Иваном. Кузьмич ему дядя? Еще какой-то родственник? Неважно, главное, теперь понятно, к кому подался мой Тополев! Но если завтра я появлюсь там в компании рыбинспекторов, если буду присутствовать при аресте Кузьмича, Тополев никогда не будет мне доверять. И ничего мне не расскажет. Я должна встретиться с ним раньше. Во что бы то ни стало!“

— Вы говорите, напрямик до деревни километра два? — спросила она, закидывая голову. — То есть за полчаса я дойду, если пешком?

— За полчаса?! — изумленно уставился на нее пилот. — Ничего себе, какая быстрая! Часа полтора бери. Это тебе не в Хабаровске по улице Карла Маркса фланировать, зевая по сторонам! Тут тайга, берег скалистый. Тропа хорошая, нахоженная, но смотреть надо в оба глаза. И ногами быстро шевелить: через два часа стемнеет, тогда шаг вправо, шаг влево — оскользнешься, оступишься, костей не соберешь! Так что лучше подумайте, барышня…

— Я вам не барышня, а старший лейтенант милиции, — заносчиво бросила Лиза.

— Лиза, это может быть опасно, — сказал Гриня серьезно. — Мы могли бы вас проводить, но наше появление в деревне спугнет Кузьмича. А вы там к кому так спешите?

— У меня дело к одному свидетелю преступления. Взять показания надо, — сказала практически правду Лиза, от души порадовавшись, что раньше не упомянула фамилию Тополева, и краем глаза следя за аэросанями: не появится ли Вячеслав? А что, если появится и начнет ее уговаривать?

Если начнет уговаривать, Лиза останется! Останется, по-дурацки мечтая о том, как они будут лежать рядом в тесном салоне аэросаней и, когда все уснут, он возьмет ее за руку… а потом… Нет, ничего такого они не смогут себе позволить среди посторонних, но, может быть, поцелуй? Хотя бы один поцелуй!

Но из аэросаней никто не появился.

„Стрела любви! — горько усмехнулась Лиза. — Да он просто мечтает, чтобы я оказалась подальше! Извинился — вот и все, больше ему ничего не нужно, а я навоображала себе невесть что!“

— Спасибо вам всем, что беспокоитесь, но со мной ничего не случится, уверяю вас. Я отлично понимаю, что никто из вас не может появиться в деревне. Но мне нужно идти. Всего наилучшего! До встречи завтра!

И, подавив нелепое желание бросить пилоту напоследок: „Привет сменщику!“ — она быстро пошла по твердому снежному насту к берегу.

Хабаровск, 1984 год

На кладбище Люсьена приехала на такси. Сергеев порывался отвезти ее, то ли стремясь услужить „возлюбленной госпоже“, как он называл Люсьену, то ли опасаясь оставить ее одну. После случая с Вячеславом Всеславским он сходил с ума от ревности, однако вне постели, где Люсьене очень нравились оскорбления и побои, проявлять эту ревность не решался. Как-то раз он имел неосторожность рассказать Люсьене, что, по слухам, Всеславский сам пришел с повинной в отделение, был арестован, судим, но, поскольку сразу начал сотрудничать со следствием и сдал все свои контакты, срок получил условно и скорее восстановился на работе в ТИНРО. Однако при упоминании Всеславского Люсьена так оживилась, ее глаза стали такими мечтательными, что Сергеев устроил бурную сцену. Однако после нескольких громогласных упреков Люсьена бросила на него такой взгляд, что он остолбенел, лишился дара речи и пребывал в этом состоянии не меньше пяти минут, испытывая при этом приступы жесткого удушья. Это научило его покорности, и, когда Люсьена отказалась ехать на кладбище с ним и вообще запретила ему там появляться, он не спорил.

Впрочем, Люсьена отлично понимала, что рвется Сергеев на кладбище не только из-за „высоких чувств“, а прежде всего потому, что ему хочется увидеть Морозова — чтобы полюбоваться его страданиями. Ведь бывший учитель Сергеева только что пережил две ужасные потери. Погиб его старый друг, муж сестры. А еще он хоронил сегодня свою жену-самоубийцу… Однако если смерть Скобликова для тех, кто не знал деталей, выглядела „прилично“: ну, ввели диабетику гигантскую дозу инсулина, спровоцировав гипогликемию, а когда он начал загибаться, помощи ему не оказали, вот он и умер, — то ведь жена Морозова покончила с собой именно из-за того, что это она убила Скобликова! Да, она сначала сделала больному сразу несколько инъекций инсулина, а потом безучастно наблюдала, как он впал в гипогликемическую кому и мучительно умирал.

Евгения Васильева, жена Скобликова, почувствовала неладное и прибежала домой, но только для того, чтобы увидеть, как муж испустил последний вздох. Не желая в это верить, она немедленно вызвала „Скорую“, позвонила брату, надеясь на его помощь, однако было поздно. Все это время Антонина безучастно стояла в углу комнаты, а когда одновременно появились Морозов и „Скорая“, она спокойно показала пустые ампулы из-под инсулина, при виде которых врач „Скорой“ воззрился на нее так, словно не мог поверить своим глазам. У него не укладывалось в голове, как опытная медсестра могла совершить такую ошибку. Он не мог поверить в то, что Антонина сделала это сознательно! Однако Морозов, взглянув в ее пустые глаза, сразу догадался, что Антонина находится под воздействием сильнейшего психического нападения. О его мощности свидетельствовало также то, что она с утра — а ведь еще этим утром она подавала мужу завтрак, его любимую жареную ветчинно-рубленую колбасу с ноздреватым белым хлебом, наливала чай, склонялась над ним, касаясь его плеча сдобной рукой, и вся она была совсем другой, пышненькой, округлой, как всегда, — а теперь словно бы в одночасье исхудала почти до неузнаваемости!

— Тоня, — тихо сказал он, устремляя взгляд в ее голубые глаза, которые всегда, сколько он помнил, смотрели на него или с любовью, или — в последнее время все чаще! — с упреком, ревниво, даже с ненавистью, но никогда — равнодушно. Сейчас это взгляд не просто человека — это был взгляд не человека, пустой оболочки! Он давно не пускал в ход те силы, которые некогда достались ему в наследство и которые он когда-то почти полностью израсходовал на то, чтобы из больницы, где лежал раненный в живот, докричаться до Хабаровска, до занесенной снегом улицы Запарина, где страшный разноглазый человек собирался убить Женю, а Вадим стоял оцепенело, забыв, что у него на ремне висит кобура с пистолетом. Свои оставшиеся силы Морозов щедро тратил на то, чтобы Вадим жил, почти не ощущая страданий от своей болезни. Он готов был отдать ему все силы, всю жизнь, и этого было бы мало, чтобы выразить Вадиму благодарность за спасение любимой сестры — единственной женщины, которую он любил до тех пор, пока на свет не родилась Лиза. Потом их стало двое… А теперь он собирал по крохам все остатки своих сил, чтобы докричаться до Антонины, но мог только шептать: — Что ты наделала, Тоня? Зачем ты это сделала?

В глазах мелькнуло недоумение. Антонина напряженно вглядывалась в глаза мужа, на ее лице появилось жалобное, умоляющее выражение, она словно бы хотела что-то вспомнить, но не могла и просила Александра помочь.

Он взял ее за руку, надеясь прикосновением пробудить в ней воспоминания и доверие, однако Антонина вдруг оттолкнула его, взглянула враждебно.

— Мое ожерелье, — простонала она. — Ты даже не заметил, что она его забрала.

— Кто? — растерянно спросил Морозов. — Лиза? Ты отдала его Лизе?

— При чем тут Лиза?! — вскрикнула Антонина зло. — Вечно у тебя только Лиза, Лиза да Женя! А я? Я стала ничем! Ничтожней пыли! Ты меня не замечал! Я сделала это для того, чтобы ты вспомнил обо мне, обратил на меня внимание, чтобы ты снова полюбил меня!

Морозов смотрел на нее с ужасом, с трудом подавляя желание выкрикнуть: „Да я тебя никогда не любил! А сейчас? Неужели ты думаешь, что я могу полюбить убийцу?“

— Тоня, что ты наделала? — простонала Женя, которая стояла на коленях над сведенным судорогой телом Вадима, не сводя глаз с его неузнаваемо изменившегося лица. — Как же ты теперь будешь жить? Тебя ведь совесть замучает!

Антонина вздрогнула. Глаза ее снова стали безжизненны.

— Совесть замучает, — повторила она тихо. — Совесть замучает…

И прежде чем кто-то понял, что она собирается делать, Антонина метнулась к окну, с силой рванула заклеенные на зиму рамы так, что не только с треском порвалась пожелтевшая бумага и полетели клочья ваты, но и отвалились шпингалеты, перегнулась через подоконник — и вывалилась наружу.

Морозов бросился к окну и замер, закрыв лицо руками. Женя и потрясенный врач „Скорой помощи“ тоже не могли сдвинуться с места. Откуда-то издалека долетел мстительный женский хохоток, однако все трое, конечно, решили, что это им почудилось.

А между тем не почудилось, нет, не почудилось! Люсьена наблюдала эту сцену с помощью ожерелья, которое Антонина некогда уронила к ее ногам в школьном дворе, злорадно засмеялась, когда все было кончено. Однако в то же мгновение „изображение“ померкло, исчезло, и наконец Люсьена обнаружила, что жемчужное ожерелье почернело и превратилось в кучку крошечных угольков.

В то же мгновение рука Павла Меца, лежавшая на столе перед ней (Люсьена надеялась, что отец тоже видел смерть своего убийцы и служанки той поганой китаянки, которая отчасти тоже стала причиной его гибели), вдруг издала пронзительный звук, и как ни была Люсьена крепка нервами, она взвизгнула от ужаса, вспомнив при этом стонущий голос Тополева-старшего: „Сроду у меня такого беспокойного покойника не было… Сам патологоанатом чуть в обморок не упал, а он уж всякого навидался. Вскрывают его, значит, а он визжит громче пилы! А у него уже мозг из черепушки вынули! А он визжит и ревет!“

Но что могло так поразить останки Павла Меца? Почему он кричал, словно от невыносимой боли?

Люсьена взглянула на руку… Два пальца ее были черны до самого запястья, словно бы опалены! От них исходила та мерзкая вонь, которая обычно сопровождает сожжение костей. Эти пальцы были уже мертвы и ни на что не способны, поняла Люсьена и закричала от злости и ненависти к людям, которые, даже погибнув, лишили ее той удивительной силы, которую она было обрела.

„Ничего, — подумала Люсьена, — пусть у меня осталось только три пальца — но и их осталось тоже только трое! Морозов, его дочь и эта проклятая Женька! С нее я и начну!“

И вот она стояла на кладбище в сторонке, с помощью незамысловатой маскировки изменив облик, и наблюдала за своими врагами. Люсьена все еще жалела, что хоть ей и удалось стереть часть памяти Вадима, чтобы в ней осталось только воспоминание о том, как он застрелил невинного человека, и мучительные угрызения совести по этому поводу, но все же не получилось вытравить любовь к Евгении. Люсьена делала все, что могла, лишь бы превратить в ад ее жизнь с мужем, который мало того, что тяжело болен, да еще и испытывает к ней нарастающее с каждым днем отвращение. Венцом ее стараний должна была стать вспышка похоти между Вадимом и Антониной, которая страдала от пренебрежения мужа. Евгении предстояло застать их в самой непристойной ситуации, но… Но все старания оказались напрасны. Пришлось прибегнуть к помощи элементала, сделать (благодаря ожерелью, конечно!) внушение на отсроченную смерть, и „спусковым крючком“ для элементала должны были стать слова: „Совесть замучает!“ Рано или поздно кто-нибудь непременно произнес бы их… Судьбе было угодно, чтобы их произнесла Евгения. И вот брат и сестра — дети Грозы, дети проклятого Грозы! — стоят перед двумя гробами…

Да, благодаря руке отца Люсьена узнала значение слова „гроза“! Это было прозвище человека, ставшего вечным смертельным врагом Павла Меца. Теперь и его ненависть, и ненависть его дочери наполнились особым смыслом. Люсьена поняла природу неумирающей мстительности отца. И природу алчности его руки она тоже поняла. Павел Мец всегда завидовал Грозе неутолимой бешеной завистью вечного неудачника, отвергнутого той единственной женщиной, которую он любил. Жизнь его была изуродована Грозой — ведь даже после его смерти Павел Мец, или Ромашов, должен был искать его детей, с помощью которых надеялся обрести особое могущество. Однако дети Грозы, эти брат и сестра, Александр Морозов и Евгения Васильева, погубили Павла Меца, но теперь он с помощью своей дочери получил возможность расквитаться с ними, удовлетворить свою алчность и утихомирить свою зависть.

Люсьена смотрела в мрачное, постаревшее лицо Евгении Васильевой и уже не находила никакого сходства между ней и той зеленоглазой девушкой, Лизой Трапезниковой, своей матерью, на которую была, оказывается, сильно похожа и которую любил Павел Мец. Лиза испытывала к Павлу отвращение, потому что любила Грозу. Морозов сохранил куда большее сходство со своим отцом, и даже странно, что Люсьена не догадалась об этом, когда увидела тот сон об элементале. А вот Евгения изменилась… Теперь ее племянница Лиза куда больше похожа на свою юную бабушку. Конечно, ее способности по сравнению с даром, которым обладала Лиза Трапезникова, ничтожны! Но они все-таки есть. А вот у Евгении не осталось почти ничего.

Рука отца поведала Люсьене, почему это произошло, на что растратила себя Евгения. Оказывается, еще в 1960 году она оказалась в командировке на гидрографической станции на побережье Татарского пролива, который находится между материком и островом Сахалин: в стране ветров, вьюг, туманов, столпившихся у берега многолетних льдов и внезапно нападающих морозов. И здесь ей открылось, что полтора месяца тому назад от Курильских островов унесло штормом баржу с четырьмя советскими моряками.

Гидрографу, у которого гостила Евгения, пришлось добираться до погасшего маяка, который должен был посылать сигналы кораблям, стоявшим у входа в пролив. Женька увязалась с ним. Однако на полпути катер, шедший к маяку, застрял в ледовом плену. И тогда гидрограф решил пройти к берегу по плотно лежащим льдинам, а потом двинуться напрямик по горам. Женька отправилась с ним, потому что ее не оставляло страшное видение — умирающие на барже от голода и жажды молодые солдаты. Она не могла спасти их сама, но в том районе, где терпела бедствие баржа, находился корабль — огромный, похожий на серую скалу: это был американский авианосец, несущий на себе самолеты и вертолеты. Он назывался „Кирсардж“.

Женька внушила своему гидрографу полное подчинение, чтобы тот не смог вернуть ее, чтобы не мешал расспросами, не отнимал драгоценных минут, вместе с которым из тех четырех несчастных уходила жизнь. В Евгении все было подчинено одной цели: цели спасения.

И вот они достигли маяка.

…Женя вышла на смотровую площадку и поглядела на восток, где кипела тьма. На верхушке башни вспыхнул огонек и начали чередоваться вспышки. Гидрограф сделал свое дело, теперь ее очередь…

Она повернулась к маяку, поймала взглядом вспышку и даже для надежности поднесла ладони к лицу, удерживая луч. Ведя его глазами и руками, словно прочерчивая огненную черту, она закинула голову к небу и увела свет в темноту. Под ее взглядом небеса начали проясняться, светлеть. И ей показалось, что она смотрит на мир сверху, с неизмеримой, непредставимой высоты, откуда было ясно видно авианосец „Кирсардж“. А еще видно баржу, на палубе которой лежали четверо обессиленных людей…

В эту минуту над авианосцем вдруг заиграли разноцветные пятна, вызывающие восхищение и ужас одновременно.

Первая мысль капитана была, что их накрыло ядерное излучение. Неужели русские применили страшное оружие?! Кто-то из команды решил, что это северное сияние… Однако оно откуда могло взяться почти рядом с Гавайскими островами, где находился „Кирсардж“?

А сияние, покрывшее почти полнеба, собиралось в одну точку, из которой ударил невыносимо яркий луч, коснувшийся глади волн почти на горизонте. В том месте, где соприкоснулись упавший свет и волна, образовалась словно бы сферическая линза, в которой, как в увеличительном стекле, возникли очертания одинокой баржи. А там, откуда падал этот луч, на миг появилось женское лицо, отчетливо различимое до самых мельчайших подробностей, от цвета зеленых глаз до родинки в углу рта.

Миг — и все погасло, в небе воцарилось прежнее светлое спокойствие, а море на горизонте заиграло множеством радужных огней.

Капитан огляделся. Судя по выражению лиц тех, кто находился рядом, они тоже всё видели. Это не было его галлюцинацией!

Капитан отдал приказ поднять в воздух разведывательный самолет.

Спустя некоторое время пилот доложил, что видит полуразбитую баржу, на которой находятся люди. И это русская баржа!

Самолет сбросил на воду сигнальные ракеты, пометил район. Вслед за ним капитан отправил два вертолета. Они спустились так низко над баржей, что вращение их лопастей сбило с ног четверых изможденных людей, поддерживающих друг друга…

Ну а гидрограф, который в это время уже спустился с маяка на берег, в эти же мгновения видел в темной вышине бледное пятно. Оно быстро росло, удлинялось — и вдруг бледно-зеленые полосы — одна, другая, третья! — перепоясали небосклон. Розовые прожилки побежали по зелени, а затем, все ускоряя этот бег, брызнули колеблющимися пучками холодные лучи. Скалы и море тускло заблестели под этим небесным светом.

„Северное сияние! — подумал он ошеломленно, созерцая игру сполохов. — Но как же так?! Его не может быть здесь! Оно появляется только в приполярных широтах!“

Внезапно маяк погас.

„Что за черт?! — рассердился гидрограф. — Неужели бракованный баллон попался? Надо поскорей заменить!“

И он снова начал подниматься на башню, продолжая оглядываться на небесное сияние и поражаться его красоте.

Пока дошел до смотровой площадки, свет в небесах померк, только отдельные слабые сполохи еще играли в зените. Но их было достаточно, чтобы гидрограф смог разглядеть Женю, которая лежала около перил без сознания…

…Да, поняла Люсьена, после такой самоотдачи, после такого самопожертвования ни у одного мага, будь он самим Вергилием, больше не осталось бы сил! Понятно, что Женя опустошена, что ей нечем было защититься, когда Павел Мец накинул на нее черную сеть своего могущества!

Ну что же, тем легче будет с ней справиться. И Люсьена с наслаждением начала мечтать, как именно уничтожит Женю, но при этом изо всех сил, хотя и безуспешно, пыталась отогнать от себя зависть — алчную, безудержную зависть, подобную той, которая некогда снедала Павла Меца. Только он завидовал могуществу Грозы, которое превосходило его могущество, а его дочь… Казалось, ну чему ей было завидовать, если ее силы превосходили силы Морозовых и Евгении Васильевой, вместе взятых?!

Люсьена не знала… Она не могла объяснить себе этого! И потому зависть ее становилась и вовсе неодолимой, и еще сильней хотелось как можно скорей расправиться со своими врагами!

Не дожидаясь окончания похоронной церемонии, Люсьена незаметно выбралась из толпы милиционеров, преподавателей мединститута и журналистов: сослуживцев Лизы, самого Морозова и Евгении, собравшихся вокруг могил, — и пошла по дороге, ведущей к воротам. Здесь она остановилась у невзрачного здания кладбищенской конторы, оглядываясь по сторонам.

Неподалеку столпились местные люмпены, которых на Дальнем Востоке называли бичами: одетые с бору по сосенке, порой в совершеннейшие отрепья, жадно мечтавшие о выпивке. Они поджидали родственников только что погребенных покойников. Родственники эти обязательно подавали нищей братии: отказать в такую минуту просящему было бы немыслимо, позорно.

Люсьена скользила по этим людишкам взглядом, выбирая подходящего кандидата. Подходящий — значит, с самой ослабленной энергетической защитой, спившийся, оголодавший, лишенный какого бы то ни было уважения не только к другим людям, но даже к самому себе, легко поддающийся влиянию всякого человека, который посулит ему выпивку. За бутылку он пойдет даже на убийство! Люсьене был нужен именно такой человек. Он должен быть слабым, чтобы ей не пришлось тратить слишком много времени на превращение его в убийцу-робота, в зомби, который покорно повинуется всем приказам колдуна, не задавая вопросов, не в силах ослушаться. А ей, найдя такого исполнителя, предстояло опять вернуться к могиле, чтобы запастись орудием убийства. Этим орудием должна была стать могильная земля.

Люсьене приходилось слышать об этом опасном ритуале — наведении смертельной порчи через могильную землю, однако сама она им никогда не пользовалась. Честно говоря, не слишком верила в непременную губительную силу этого ритуала, что бы ни болтали „знатоки“. Слишком многим обстоятельствам предстояло сойтись, чтобы порча сработала! Во-первых, конечно, это должна быть не абы какая земля, а земля с могилы человека, близкого будущей жертве, желательно члена ее семьи. Во-вторых, человек должен был умереть не от старости, а от тяжелой болезни. В-третьих, покойник должен быть глубоко несчастен и мечтать о смерти как об избавлении. В-четвертых, должно было пройти не менее семи лет, чтобы могильная земля приобрела поистине губительные свойства.

Сейчас сходились три обстоятельства, которые могли бы сделать могильную землю действенным средством для смертельной порчи, но четвертое не сходилось никак: похороны мужа Евгении только совершались, у Люсьены не было в запасе семи лет! Зато у нее имелась рука отца: та самая „мертвая рука“, которая у магов всех времен и народов всегда особенно ценилась, потому что обладала необычайными магическими свойствами. В числе прочих было прикосновение этой руки к могильной земле, что наделяло даже свежую землю поистине губительной силой — в том, разумеется, случае, если на ту будет наложено еще и сильное проклятие. Ну уж об этом Люсьена позаботится, за этим дело не станет!

Но сейчас необходимо было набрать земли с могилы. Для этого ей и понадобился зомби.

Наконец подходящий персонаж появился. Это был крошечный человечек, обросший такими неопрятными космами и бородищей, что они слиплись грязными сосульками и торчали в разные стороны. От него воняло, словно обитал он в уличной уборной, где никогда не появлялся ассенизатор. Однако психика его была разрушена непомерным потреблением алкоголя, а поэтому Люсьене достаточно было минуты, чтобы полностью подчинить это ничтожество своей власти. Ему ничего не потребовалось объяснять — достало стремительного мысленного приказа, чтобы он перестал переминаться с ноги на ногу, принял от Люсьены загодя приготовленный ею черный шелковый узелок с морской солью (на этот лоскут и соль было загодя наговорено проклятие) и побрел к могилам, которые уже начали засыпать землей равнодушные, но проворные могильщики.

Родственники молча смотрели, как на гробы падают первые промерзлые комья.

Наконец оба холмика выровняли, на них поставили пирамидки, и собравшиеся потянулись к выходу с кладбища. Евгения не хотела уходить, все стояла на коленях у могилы мужа, но Морозов и его дочь силой подняли ее, взяли под руки, повели…

В эту минуту бич, выбранный Люсьеной, скользнул к могиле Вадима Скобликова, набрал с нее три горсти земли и завернул в черный шелк, стараясь не рассыпать соль, а потом заспешил к Люсьене, которая ожидала его неподалеку, прислонившись к памятнику на чьей-то могиле. Передав ей узелок с землей, бич замер под каким-то деревом, закрыв глаза в ожидании нового приказа.

Люсьена открыла сумку, в которой, тоже завернутая в черный наговоренный шелк, лежала рука отца, освободила ее и прикоснулась ею к могильной земле.

Три оставшиеся неповрежденными пальца алчно зашевелились, сгребая землю, разминая ее, растирая в прах, потом вновь сделались неподвижными. Итак, рука пронизала землю своей ненавистью, своей губительной силой!

Люсьена убрала руку, снова завернула землю в черный лоскут и мысленно позвала своего зомби.

Он немедленно встрепенулся и кинулся к ней. Принял узелок с черной землей и почти побежал по дороге, ведущей к кладбищенским воротам. Люсьена снова прильнула к памятнику, мысленно наблюдая за тем, как выполняется ее приказ.

А между тем бичара-зомби догнал Женю и, выкрикивая:

— Ситром! Ситром! — швырнул в нее могильной землей, смешанной с морской солью, стараясь попасть в лицо.

Это ему удалось.

Женя принялась рассеянно отряхиваться, слишком погруженная в себя, чтобы испугаться. Отец и дочь Морозовы ошеломленно смотрели вслед бичу, который, подскакивая и громко хохоча, несся меж могил и вскоре затерялся среди памятников, крестов и деревьев.

Люсьена мысленно ловила реплики, которыми обменивались люди:

— Сумасшедший какой-то.

— Что он там кричал? Какое-то ситро?

— Я же говорю — сумасшедший!

— Товарищи, давайте поторопимся. Автобусы давно ждут. Да и в столовой все готово, там уже беспокоятся, наверное, что нас так долго нет.

— Женечка, милая, не огорчайся! У одной моей знакомой бабуля такая, знаешь, из знахарок, так она уверяет, что могильной землей даже порчу снимают!

— Давно пора с кладбища всех этих бичей гнать, людям и так тяжело, да они еще бесятся, издеваются!

Женя молча кивала. Лицо у нее было окаменевшее. Даже если она и не поняла смысла слов, которые выкрикивал „сумасшедший“, ей все равно стало жутко.

Чего, впрочем, и добивалась Люсьена!

Люди начали грузиться в автобусы. Морозовых и Женю увезли на черной „Волге“, и Люсьена в очередной раз подумала, что пора ей заняться покупкой машины.

Она направилась в ту сторону, куда побежал ее зомби.

А вот и он, лежит мертвый меж могил…

Люсьена нагнулась, подобрала валявшийся рядом с трупом черный шелк, к которому кое-где примерзли крошки могильной земли, скомкала его, брезгливо нажала двумя пальцами одной руки на грязные, заросшие щеки, и впихнула в открывшийся рот бича скомканный лоскут — и торопливо пошла прочь, стаскивая перчатки. Дошла до мусорного ящика, загроможденного вылинявшими венками и пожелтевшими еловыми ветками, и сунула туда свои перчатки. Старательно оттерла руки снегом.

Они, конечно, замерзли, но ничего, можно немного потерпеть, чем снова оставаться в перчатках, касавшихся смерти. Теперь скорей в кладбищенскую часовенку — поставить для Жени заупокойную свечку концом вверх. И вскоре можно ждать результата. Произойдет это, как только Евгения Васильева отправится в очередную командировку куда-нибудь на море. Для этого и нужна была морская соль — чтобы проклятие вышло более точным.

Ну а слово „ситром“ было перевертышем латинского „mortis“ — смерть.

Женя умрет. И Люсьена внезапно поняла, как именно та умрет. И яростно взвизгнула, злясь на себя, на свою дурость, на руку отца, которая вовремя не остановила ее. Зачем, зачем она связалась с морской солью?! Надо было добавить в землю навоз, дерьмо, куриный помет! Пусть бы смерть этой поганки стала гнусной и унизительной, а не такой, какую накликала на нее Люсьена!

Но теперь поделать уже ничего было нельзя.

Оставалось утешаться только тем, что смерть ей все же не изменит.

На Амуре, 1985 год

Если бы недавно выпал снег, найти эту тропинку можно было бы только по свежим следам. Например, по следам того же Кузьмича, вышедшего проверить сети. Однако снега не выпадало почти с начала января, только по низине реки изредка несло поземку, а здесь перед Лизой открылась чистая каменистая тропа, по которой она довольно споро начала подниматься. Вилась тропа весьма прихотливо, так что буквально через пять минут, не выдержав и обернувшись, Лиза увидела только нагроможденье голых камней, закрывших от нее и реку, и аэросани, и людей.

„Ну и хорошо!“ — подумала она, сердито отгоняя ненужные мысли и слезы, которые были еще более ненужными, прежде всего потому, что мешали различать тропу. А та становилась все более скользкой, и Лизе все чаще приходилось цепляться за камни, лежащие по бокам тропы. Оставалось только удивляться, как по этой, иногда почти вертикальной, тропке спускался, да еще с грузом сетей, этот браконьер! А может быть, для сетей у него был оборудован тайник где-то в скалах, ближе к берегу. И уж наверняка у него имелась более подходящая для лазанья по камням обувь, чем Лизины замшевые полусапожки. К тому же ветер внезапно переменился, и небо, только недавно сияющее солнцем, начало затягиваться облачной пеленой, сначала белесой, но все быстрее приобретавшей мрачноватый сизый сумеречный оттенок.

Да, сумерки надвинулись как-то совсем уж внезапно, а конца прихотливым извивам тропы, которая делалась все более крутой, не было видно, хотя Лиза шла уже не меньше получаса.

Взглянула на часы — оказывается, сорок минут. Ну, если верить опытным попутчикам, оставалось недолго!

— Сделать нам, друзья, предстоит меньше, чем сделано! — ободряя себя, пропела Лиза — и вдруг замерла, глядя на высокий камень, преградивший тропу. Он порос с обеих сторон кустами и сухой, истерзанной ветрами травой, так что мелькнувшее было предположение, что этим камнем завалил тропу коварный Кузьмич, чтобы затруднить путь излишне любопытному народу, было Лизой враз отметено. Вдобавок путь и без того был такой… не для слабонервных, мягко говоря, и вряд ли браконьер взялся бы перекрывать его: это помешало бы прежде всего ему самому. К тому же за камнем не продолжалась тропа, а виднелось темное отверстие: наверное, какая-то выемка в скалах, пещерка, полузаваленная сухими ветками, наметенными сюда ветром, который во время бурь безжалостно ломал кустарник, росший на скалах. Этот камень лежал здесь давным-давно, черт знает сколько лет или десятилетий, и он мог означать только одно: Лиза где-то сбилась с дороги. Она вспомнила, что минут десять назад от основной тропы ответвилась другая, однако она была запорошена снегом, и Лиза по ней не пошла. Но, кажется, зря… Вот только этот снег, запорошивший ее, выглядел, как Лиза сейчас вспомнила, подозрительно свежим, рыхлым, а не слежавшимся, как видневшиеся окрест белые пласты, иногда низко нависавшие над тропой, как бы норовя сползти со скал.

И вдруг Лизу осенило, что снегу совершенно неоткуда было взяться там, на тропе, кроме как сорваться — под собственной тяжестью или слишком сильным порывом ветра — с одного из каменных нагромождений. Правильно она заметила, что снег выглядел слишком уж рыхлым, вот только сделать из этого правильный вывод она не смогла. Именно в ту сторону надо было идти, а она пошла в другую, и если беспокоилась о том, что тропа стала гораздо круче, то и это ее не насторожило! К тому же ветер дул в спину и словно бы подгонял, ну а Ван Сань-цзе с ее дурацкой стрелой любви по-прежнему не шла из головы, мешая соображать. И даже голос, любимый голос мерещился ей в посвисте ветра, и она начинала мечтать, что это он, он, Вячеслав, ищет ее среди скал…

— Следовательница! Интуитивистка! — почти простонала Лиза. — Идиотка ты, а не интуитивистка! Дура влюбленная! И что теперь делать?

Ну понятно, что делать было совершенно нечего, кроме как поворачивать обратно и возвращаться к тому предательскому сугробу, форсировать его и спешить в деревню, причем со всех ног, потому что смеркалось стремительно.

Она повернулась — и тотчас резко посвежевший ветер начал бить в лицо. Ну да, все нормально, этого и следовало ожидать, успокаивала себя Лиза, смахивая слезы и уже не слишком разбираясь в том, выбил их ветер или… или страх, потому что она каждую минуту рисковала упасть и покатиться по каменистой наледи. Ее сапожки на низком каблуке, которые считались самыми теплыми и нескользкими из всей ее зимней обуви, здесь вдруг уподобились хорошо смазанным лыжам.

Темнело, темнело, и Лиза вдруг поняла, что запросто может миновать развилку, не заметив того рыхлого сугроба.

А может быть, оно и к лучшему? Тогда она в конце концов спустится туда же, откуда начала путь, — на амурский лед, к аэросаням, где ее встретят дружескими насмешками, смешанными с сочувственными возгласами, которые, конечно, уязвят ее профессиональное самолюбие, но это переживаемо… А вот какое выражение появится в черных глазах сменщика, Лиза даже представить боялась. Насмешливую жалость Грини, Толика и даже другого пилота она восприняла бы спокойно, однако если так взглянет на нее Вячеслав… Или, что еще хуже, в его глазах появится вдруг презрение, а то и отвращение: „Опять явилась! Думал, что отвязался, а она тут как тут!“

— Перестань себя накручивать, — зло приказала самой себе Лиза, смахивая слезы, которые на сей раз не имели никакого отношения к ветру. — Еще сорвешься, вот тогда он и правда взглянет на твои жалкие останки с презрением!

— Стой! — раздался вдруг крик, который заставил ее замереть, причем заставил не внезапностью, не категоричностью приказа, а тем, что она узнала этот голос…

Его голос!

Ноги от неожиданности подкосились, Лиза плюхнулась на пятую точку и проскользила несколько метров по камням, напрасно пытаясь остановиться, свалила несколько глыб и кое-как ухитрилась замереть на самом краю небольшого обрыва… можно сказать, обрывчика, однако, сорвавшись с него, Лиза угодила бы на осыпь, по которой совсем неостановимо понеслась бы в сторону обрыва уже очень немалого, с которого, как легко было угадать, свалилась бы на такие камни, что встать с них в целости и сохранности ей вряд ли удалось бы.

Однако в ту самую минуту, как она уже видела себя валяющейся на скалах без сознания с переломанными руками и ногами, какая-то сила вздернула ее и поставила на ноги — хоть и дрожащие, но пока вполне целые.

Потом та же сила вдруг сковала все ее движения и прижала к чему-то высокому, громоздкому, теплому.

— Как же ты меня напугала! — раздался задыхающийся голос, и Лиза, которой что-то мешало заговорить, с трудом поняла, что сила, поднявшая ее, была руками Вячеслава Всеславского, теплая глыба, к которой она прижата, это он сам в своей лёдчицкой куртке, а говорить ей не дают его губы.

Ну да, он целовал ее, да так, как не виделось, не грезилось, не мечталось, не снилось… Ноги у Лизы снова начали подкашиваться, и Вячеслав с явной неохотой оторвался от ее губ, но продолжал прижимать ее к себе, и Лиза чувствовала, как тяжело он дышит, захлебываясь словами, похожими на бред человека, который совершенно не владеет собой:

— Сумасшедшая! Куда тебя понесло? Я чуть ли не до деревни добежал, пока не сообразил, что ты сбилась с дороги. Я чуть не умер от страха! Темнеет, тебя нет… Ты что, не слышала, как я кричал?!

Лиза слегка повозила головой по его куртке. Шапка ее слетела от этого движения, и он, вместо того чтобы поднять эту шапку, закрыл ее голову одной рукой, а другой продолжал неистово прижимать к себе Лизу. Она не собиралась объяснять, что непрестанно думала о нем, а потому принимала его голос за резкий свист ветра. Это было так же глупо, как тоска, обида на него, горечь, которые она сама на себя нагоняла, но сейчас все было унесено вихрем неистового счастья, и Лиза только и могла, что блаженно молчать.

И Вячеслав перестал ее допрашивать — просто обнимал, иногда вздыхал и касался губами ее волос. А потом резко отстранил от себя, нагнулся, подхватил шапку и нахлобучил Лизе на голову. Шапка показалась ей такой ледяной, что она запищала протестующе, и Вячеслав снова сорвал ее с Лизиной головы, а вместо нее надел на нее свою огромную ушанку. Сам он накинул капюшон куртки, а Лизину шапку спрятал за пазуху.

— Пошли, если не хотим тут заночевать, в камнях, — скомандовал он, оглядываясь, и в это мгновение оба поняли, что счастливое объятие их длилось слишком долго, что вечер стремительно скатывается в ночь, а им, если они решатся спускаться по камням, грозит так же стремительно скатиться по ним и разбиться.

— Попали… — растерянно проговорил Вячеслав, выхватывая из кармана фонарик и подсвечивая им тропу. — Шансов мало. Давай так: я пойду впереди, а ты за мной. Если упадешь, я тебя удержу. Так что не бойся. Пошли.

— Хорошо, — хрипло вымолвила Лиза, и Вячеслав вдруг расхохотался:

— А еще какие-нибудь слова ты знаешь? Я от тебя сегодня только два слова слышал, и оба раза вот это самое „хорошо“!

И они вдруг начали хохотать так же неудержимо, как только что целовались, — хохотать счастливо, освобожденно, и Лиза поняла, что минувший день так же истомил Вячеслава, как и ее, что он сейчас думает о том же, о чем думает и она: о том, как невыносимо будет им вернуться к людям! Им жизненно необходимо остаться наедине и прикоснуться друг к другу так, как этого жаждали их тела, которые сейчас не подчинялись рассудку, и даже страх был бессилен перед этим неистовым зовом!

— Сейчас бы пещеру найти, что ли, — выдохнул Вячеслав в ухо Лизе, и этот жаркий выдох окончательно лишил ее рассудка.

— Там, выше, откуда я спускалась, за камнем есть какая-то выемка, — прошептала Лиза и поразилась тому, как хрипло, страстно звучит ее шепот, как бесстыдно то, что она говорит… Но еще более поразительным оказалось то, что ей совершенно не было стыдно! Страсть одолевала ее, затмевала рассудок.

— Пошли, — сказал Вячеслав, подавая ей руку и начиная подниматься в гору, подсвечивая себе фонарем.

Лиза бездумно следовала за ним.

Буквально через несколько минут Вячеслав остановился. Лиза ткнулась лицом в его спину и выглянула из-за нее. Луч осветил камень и вонзился в темный провал за ним. Это был вход в пещеру.

— Стой здесь, жди меня, — приказал Вячеслав. — Я полезу посмотрю, что там. Или лучше сядь на тропу, а то вдруг голова закружится в темноте от ветра — такое бывает, еще сорвешься.

У Лизы голова и так шла кругом, только не от ветра, но она сказала только:

— Хорошо, — и послушно плюхнулась на тропу.

Вячеслав засмеялся, погладил ее по голове, вернее, по своей косматой шапке, и полез на камень.

Лиза сдвинула шапку на затылок, приподнялась и стала следить за лучом фонаря, метавшимся по камням, потом провалившимся в темное отверстие на несколько томительных минут, которые ее воспаленное воображение населило сценами из некогда любимых книжек „Борьба за огонь“ и „Пещерный лев“. Ну, львы тут, в скалистых отрогах Сихотэ-Алиня, вряд ли откуда-то взялись бы, а вот медведи или тигры… да, тигры вполне могли вернуться на ту самую скалу, которая была названа в их честь Хонко Амбани!

Лиза как раз дошла в своих страхах почти до точки кипения ужаса, как вдруг сверху грянул возбужденный голос Вячеслава:

— Интересная пещерка! Похоже, я нашел что-то вроде зимовья — подозреваю, что это схорон Кузьмича. Пещера уходит глубже в скалу, камень отсекает к ней подход, а вход нарочно сушняком завален. Там есть растопка для костра, даже старые одеяла валяются. Наверное, Кузьмич или кто-то другой из местных браконьеров в ней пережидал ночь, если надо было выйти на реку как можно раньше или от погони укрыться. Впрочем, шут ее знает, для чего он ее использовал, с этим тоже рыбинспекторы пусть разбираются, утром расскажу им о ней. Осторожно вставай и перебирайся через камень.

Первым делом Вячеслав развел костер на аккуратно обложенном камнями кострище, выдававшем, что люди тут и раньше бывали и даже грелись и кашеварили. Расположено оно было безупречно: дым вытягивало наружу, а тепло шло внутрь. Потом Вячеслав вынес из глубины пещеры какой-то огромный темный ком, развернул — это оказалось три толстых ватных одеяла. Придвинул их ближе к огню:

— Пусть просохнут и согреются, а то ледяные, как камни, на них простудиться можно.

Сбросил капюшон, потом куртку, смахнул пот со лба:

— Жарко стало, даже пить захотелось. У тебя воды нет, случайно? А то я помчался за тобой, обо всем на свете забыв.

— И попить есть, и поесть есть, — улыбнулась Лиза, открывая рюкзак. — Самое время поужинать!

Она и в самом деле проголодалась. А еще больше хотела продлить время ожидания того чуда, которое должно вскоре свершиться между ней и Вячеславом. Лиза не сомневалась, что это произойдет, она это твердо знала, но… известно, что ожидание счастья доставляет не меньшее наслаждение, чем его достижение. И таким ожиданием счастья стал этот совместный ужин у костра, когда они разогревали над огнем замерзшие бутерброды, надев их на сухие ветки, хохоча, когда хлеб или колбаса срывались в костер, и вытаскивая их оттуда щепками, потом пили из одного стаканчика чай, который сохранил в термосе свое тепло, потом просто сидели, глядя на огонь, который нервно взметывал языки пламени, и Вячеслав тихо говорил:

— Мне кажется, что у каждого костра свой характер, своя речь. Один что-то едва слышно шепчет, тихо играя огнем, задумчиво рассыпая искры. Другой ворчит, как старикашка, особенно если разведен под дождиком. Третий буркнет что-то — и умолкнет, замолчит, погаснет, и ничем его не воскресишь. А бывает костер — как вот этот. Полыхает, словно стремится куда-то, страстно, неудержимо, безрассудно. Как я стремлюсь к тебе.

Он резко встал, поднял с бревна Лизу и на руках перенес ее на одеяла, расстеленные у костра. Одеяла согрелись, и все равно, совсем раздеваться мужчина и женщина, обуреваемые любовным нетерпением, не стали. Они расстегнули все, что могли, — и слились с таким жаром, что оба не смогли сдержать крика счастья только оттого, что наконец-то встретились их тела, долго и тайно стремившиеся друг к другу.

Мгновения счастья этого взаимного обладания были настолько полными, что они даже не стремились ускорить миг завершения, однако тела добивались своего помимо их воли. Лиза совершенно обессилела под властью этих новых ощущений, так непохожих на все, что испытывала ранее, и даже на все, о чем она мечтала, и вот оно, вот, свершается во взаимном, разделенном на двоих, только им доступном блаженстве…

Как вдруг…

Вдруг Вячеслав резко отвернулся, оттолкнул ее с криком:

— Ведьма! Оставь меня! Нет! Не хочу, нет!

Перед глазами Лизы мелькнуло изящное нагое женское тело, а потом и лицо этой женщины… Нет, это было мужское лицо — уродливое, с оскаленным ртом, с вытаращенными глазами: один был синий, другой какого-то мерзкого болотного света, и Вячеслава увидела она, тоже обнаженного, с силой вырвавшегося из кольца рук и железной хватки ног этого прекрасного и пугающего тела и кричавшего с ужасом:

— Ведьма! Оставь меня! Нет! Не хочу, нет!

Лиза привстала, чувствуя, как замирает от страха и горя сердце. Вячеслав стоял перед ней, шатаясь, неловкими, трясущимися руками поправляя на себе одежду. Потом вдруг нагнулся к Лизе, одной рукой вцепился в ворот ее свитера, рванул так, что обнажилась шея, свободной рукой дернул за цепочку с медальоном — хризантема, дракон, подарок матери! — и выбежал из пещеры. Треск веток в костре заглушил его шаги.

Несколько минут она сидела, потирая шею, чувствуя, как саднит содранную кожу, и эта боль заглушала все прочие чувства, и Лиза, даже не отдавая себе в этом отчета, была ей благодарна. Потом кое-как поднялась, долго приводила в порядок свою одежду, взяла рюкзак и выбралась из пещеры.

Ночь лежала вокруг — огромная, всесильная, невозмутимая ночь, и тишину ее нарушал только дальний шелест — сухой и как бы жестяной. Это ветер перебирал ржавые листья дубняка, притаившегося где-то неподалеку. Шагов Вячеслава, который где-то спускался по тропе или поднимался по ней, не было слышно — как будто, выскочив из пещеры, он растворился где-то в ночи, как растворился бы призрак, и Лиза в самом деле подумала, что все происшедшее между ними было слишком прекрасным — и в то же время слишком ужасным, чтобы происходить в реальности. Потом она снова ощутила боль там, где была сорвана нежная кожа на шее, коснулась того места, где привыкла ощущать прикосновение китайского медальона, и тихо заплакала, стараясь не всхлипывать, чтобы Вячеслав — если вдруг он не убежал, а притаился где-то поблизости — не услышал ее рыданий и не подумал, что она плачет для того, чтобы разжалобить и вернуть его.

Гордость возмутилась так бурно, что Лиза зажала рот рукой, вернулась в пещеру почти не дыша и только тут дала волю рыданиям. Ей хотелось бы оказаться отсюда как можно дальше, где угодно, только бы подальше! — но было полным безумием идти в темноте по тропе, по которой и при свете-то дня она рисковала сломать шею. „Лучше бы сломала!“ — мрачно подумала Лиза, но внезапно вспомнила, что не одна на свете, что есть отец, которому ее смертью была бы нанесена последняя рана, что у нее остался невыполненный долг — долг перед Женькой, Вадимом Петровичем, мамой и, к ее изумлению, долг перед той китаянкой, подарок которой так коварно сорвал с ее шеи Вячеслав, ну и долг перед Тополевым, которого Лиза должна спасти не только для того, чтобы узнать у него тайну его предвидения, тайну загадочных слов о враге, восставшем из могилы, о женщине и „руке отца“…

„Ничего страшного не произошло, — твердила она себе, — ты дождешься утра в пещере, здесь тепло, можно подкладывать дрова в костер, ничего с тобой не случится, а когда рассветет, ты найдешь тропу в деревню и встретишься с Тополевым, который, конечно, нашел приют у своего дядюшки-браконьера. И ты узнаешь тайну, которая окутывала смерть твоих близких, узнаешь, что такое эта „рука отца“…“

Догадки, пугающие догадки снова закружились в голове, болезненные подозрения, которые начали обуревать ее после того, как она узнала перевод нанайских слов, нахлынули с новой силой, и Лиза была рада этому, как ни были они тяжелы и безнадежны, потому что эти размышления хоть и слабо, но все же помогали заглушить сердечную боль, уводили от мыслей о жестокости Вячеслава. Но нет, стоило вспомнить его имя, как закружились воспоминания о нем, в которые она изо всех сил пыталась вбить клинья тех недоумений и загадок, которые ее заботили на работе и ради которых она и собиралась встретиться с Абрамовой. Все эти люди, которые побывали на лечении в психиатрической лечебнице и были из нее выписаны вроде бы здоровыми, но неузнаваемо изменившимися чисто психологически, ставшие человеконенавистниками, которые изощренно и необычайно хитроумно начинали издеваться над случайными, посторонними, никакого вреда им не причинившими, порою даже совершенно незнакомыми людьми, прикрывая свою гнусную пакость, а то и жестокость справками из психиатрической лечебницы. Причем это происходило без всякого повода! Казалось, их провоцировало к нападению случайно произнесенное слово! И на всех этих справках о полном выздоровлении этих садистов, на справках, защищавших их от уголовной ответственности, стояла подпись доктора Людмилы Павловны Абрамовой…

И вдруг Лизу так и ударило мыслью: а что, если Вячеслав просто ненормален? Ведь иного объяснения его беспричинной жестокости нет, невозможно найти ей объяснение! Типичный поступок безумца.

„Тогда ты тоже ненормальная, — сурово сказала себе Лиза. — Ничем иным невозможно объяснить то жуткое видение, которое посетило тебя! Или это Вячеслав заразил тебя своим безумием, как смертельной болезнью?“

И что?! Получалось, что Вячеславу был нужен только медальон? Он действовал только ради обладания медальоном? Ради этого спас Лизу на опасной тропе? Ради медальона целовал ее, ради медальона нахлобучил на нее свою шапку, которая до сих пор валяется где-то в пещере? Ради медальона сливался с Лизой всем существом своим так, что…

Что она поверила, будто Вячеслав любит ее! Но любила только она… А он?!

Голова болела от злых мыслей, от ревности, от любви.

Медальон.

Медальон!

Вспомнилось, как алчно тянулась Абрамова к медальону. Нет, не может быть, при чем тут Вячеслав? Но та женщина, которая возникла в воображении Лизы, та женщина, от которой он вырвался, как вырвался и от Лизы, была мала ростом, как Абрамова, изящна… Нет, Абрамова, когда Лиза встретилась с ней, была полной, и лицо, это было не точеное лицо Абрамовой, Эмили Марти, — это было лицо разноглазого мужика!

О разноглазом мужике говорил Эпштейн. Мужчина с разными глазами убил его жену, а потом превратился в женщину…

Что же это за чудовищный гермафродит?!

Как с ним связан Вячеслав?..

Лиза с силой прижала руки к лицу, пытаясь остановить слезы, но уже невозможно было никакими средствами удержаться от рыданий, вспоминая, как все было прекрасно, волшебно — и как чудовищно кончилось!

И вдруг она почти испуганно поняла — нет, не кончилось! Безумец или в здравом рассудке, жестокий или милосердный, принадлежащий только ей или отдающий себя другой и даже другим, надежный или опасный, словно каменистая скользкая тропа — ей был нужен только Вячеслав, он один. И она будет бороться за него, добиваться его, врачевать его всей силой своей любви… И если надо, попросит помощи у отца, потому что Вячеслав — это единственный мужчина, с которым ей хотелось связать жизнь, и единственный человек, ради которого она готова была воспользоваться всеми доступными и недоступными средствами, пусть они даже покажутся кому-то преступными.

Наверное, что-то подобное приходило в голову китайской Ван Сань-цзе…

Лиза вспомнила черные глаза, в которых было столько любви, что от нее можно было опьянеть, вспомнила губы, которые жгли ее огнем, плоть мужскую, соединенную с ее плотью, вспомнила — и вдруг почувствовала, как отходит боль и горечь. Нахлобучила его шапку, упиваясь воспоминаниями и тихо всхлипывая, улеглась поудобнее около трепещущего костра, который что-то ласково нашептывал ей, смежила веки, выдохнула любимое имя — и вдруг заснула крепко-накрепко, а во сне явился ей Вячеслав, не то выдуманный и приукрашенный ее любовью, не то подлинный, и сказал, подойдя так близко, что жаркое дыхание согревало ее губы: „Я люблю тебя, но меня держит рука, какая-то костлявая рука. Я не могу противиться этому чудовищу!“

…Лиза вскинулась, глядя на серый пепел костра, на серую рассветную мглу, которая уже реяла на выходе из пещеры.

Ночь прошла. Но не о ночи думала она!

Опять рука! Костлявая рука… кость…

Кости, которые были украдены из кабинета учебных пособий мединститута.

„Рука отца“, — говорил Тополев.

Его отца? Или…

„Он не может больше ждать, потому что хочет увидеть дочь!“ — объясняет Женька…

Нет, пока все то, что приходит Лизе в голову, — только клочки, разрозненные клочки общей картины, пока все это только догадки, у которых нет никаких объяснений, это подозрения, для которых нет оснований.

Надо думать, надо искать.

Ах, если бы те прозрения, которые иногда ее посещали, происходили по заказу! Если бы можно было нажать некую кнопку, которая запустила бы механизм ответов, пусть даже самых невероятных, на все вопросы… тоже невероятные! Но нет, ничего не получится. Как это говорила Женька? „Если у человека есть некая особая сила, она не является по первому зову, а тем более не подчиняется приказам. Не человек владеет силой, а она владеет им. И она не простит, если ее пришпоривать. Стерпит раз, два, но потом придет в ярость, и тогда…“ „Что — тогда?“ — спросила с любопытством Лиза, а Женька ответила: „Не знаю. Может быть, пойдут клочки по закоулочкам!“

Может быть, Лиза и пришпорила бы сейчас свою силу, если бы знала, как это сделать. Но нет. Остается надеяться, что сила пришпорит ее!

Лиза допила чай из термоса и доела последний бутерброд. Высунувшись из пещеры, набрала в горсть снега и кое-как умылась. Потом взяла рюкзак и вышла на тропу.

Огляделась…

Серые, грубо изрезанные скалы в заплатах белого снега. Рыжий дубняк на склонах, темная зелень елей… И домики, над которыми стоят клубы белого дыма, кажущиеся на фоне морозного неба прочными, будто гипсовыми. Домики совсем недалеко, на взгорье, а туда ведет недлинная и очень удобная тропа, которая начиналась от пещеры, от того камня, который, как показалось вчера Лизе, тропу преграждал.

Это была другая дорога, известная, видимо, только Кузьмичу, если в самом деле пещера была обжита именно им, но Лиза двинулась по ней без колебаний и не более чем через полчаса уже вошла в деревню.

Охотское море, 1983 год

Старпом Панфилов с палубы сейнера „Медуза“ внимательно вглядывался в береговую черту. Справа на траверзе виднелся маяк, перемигивались огни поселка. Стоявшую на якоре „Медузу“ изрядно швыряло уже целый час, однако Панфилову показалось, что якорь сорвало.

„Неужели дрейфуем?“

Он зацепился взглядом за два створных огня[15] на берегу. Огни слегка подвинулись вправо.

„Дрейфуем!“ Да, тяжелый якорь и вся вытравленная якорная цепь не смогли удержать сейнер под напором внезапно разыгравшегося ветра.

Появился капитан Бугров. За ним из рубки вышла высокая женщина, одетая так же, как прочие рыбаки: в робу поверх толстого свитера. Капюшон был откинут, и ветер трепал полуседые волосы: женщина была немолода.

— Голову накройте, Евгения Васильевна, — сказал капитан. — Простынете, вот ветрила какой. Вас, вижу, не укачивает? На том спасибо.

Панфилов нахмурился. Вот уж правда что — на том спасибо! Принесло же эту корреспондентшу! Капитан хотел побеседовать с ней на берегу — рассказать, что называется, о трудовых буднях, то-сё, но она в море настояла пойти. И вот! Пошли! Не зря говорят: баба на борту к беде.

Ну, насчет беды пока ничего страшного. Если бы не разбушевался ветер, ничего бы не случилось, конечно. А теперь как-то неловко. Вроде бы они тут, на „Медузе“, ну такие салаги-доходяги, что даже шторму, находясь у самого берега, противостоять не могут. А между тем шторм у берега и есть самый опасный! Надо в порт возвращаться. Намекнуть разве капитану, чтобы запросил? Или на внутренний рейд лучше отойти.

— Знаю, да, сорвало нас, — кивнул капитан старпому, начавшему докладывать, и приказал выбрать бесполезный теперь якорь. — Остается одно — дрейфовать.

Сейнер медленно развернулся и пошел противоположным курсом. Выйдя на траверз мыса, он снова лег в дрейф, но не прошло и часа, как снова оказался на траверзе маяка. Теперь ветер гнал судно с заметно возросшей скоростью. Сделали еще один заход и снова начали дрейф.

Так и мотались туда-сюда всю ночь.

— Прилягте, Евгения Васильевна, — сказал капитан, указывая на узкий диванчик в рубке. — Поспите. До утра вряд ли вернемся в порт.

— Я не усну, — сказала она, глядя в иллюминатор, на который одна за одной накатывались волны. — Жалко время терять.

Капитан покосился на портативный магнитофон, лежавший на столе. Рядом покоился небольшой микрофон. Магнитофон назывался „Репортер“. Неужели опять заставит что-нибудь рассказывать? Одну кассету уже намотали, сколько же ей нужно?

— Вы отдохните, — сказала Евгения Васильевна. — Я вас мучить не буду. Ага, что это? Кажется, ветер стихает?

Показалось, или правда в ее голосе прозвучало легкое разочарование? Ишь ты, любительница острых ощущений! Он помнил ее репортажи в „ТОЗе“[16] и „Молодом дальневосточнике“. И на китобойной флотилии „Украина“ она ходила в последний рейс, и с вулканологами в кратер опускалась, и по льдинам переходила замерзший пролив, когда писала о гидрографах, и в котлован Бурейской ГЭС лазила вместе с первостроителями, на Курилах, в Крабозаводске, была вместе со студенческими путинными отрядами… Ну а на таких обычных сейнерах вроде „Медузы“ вообще, можно сказать, дневала и ночевала!

А ветер и вправду стих, однако лишь на несколько мгновений. Вскоре накатил новый шквал, да какой силы! Над морем сплошной стеной встал снег. Берег моментально скрылся из виду. Идти теперь можно было только по счислению.

— Дело труба, — сказал Бугров, выходя на палубу. Корреспондентша, как тень, маячила позади. — Радист, запроси „добро“ на заход в порт.

„Добро“ было получено, но оказалось, что уже поздно. Ветер усилился до семи баллов. Сейнер то высоко подкидывало на гребень волны, то роняло словно в пропасть, и тогда кругом поднимались белые пенные стены воды. При такой погоде выходить на внутренний рейд порта было рискованно. Судно легко могло нанести на брекватер[17] или выбросить на рифы.

— Будем пережидать шторм в открытом море. Капитан распорядился закрепить все на палубе по-походному. А вы, Евгения Васильевна, ради бога, коли в него веруете, из каюты не выходите, — попросил он.

Корреспондентша слабо улыбнулась. Даже в неярком свете лампочки, которая моталась под потолком в рубке, было видно, как она бледна.

„Наверное, все-таки страдает морской болезнью, — подумал Бугров. — Или с перепугу побледнела так? Нет, глаза спокойные, непохоже, что ей страшно…“

Матросы спешно крепили бухты троса, „кошелек“[18], стрелу. Старпом и боцман, ловя ногами скачущую палубу, крепили шлюпку.

Буров взглянул на морскую карту и приказал штурвальному:

— Держать на норд!

— Есть держать на норд!

Ветер крепчал. Ночь прошла. К середине следующего дня волны стали походить на горы. Одиннадцатибалльный северняк смешивал водяные брызги с мокрым снегом и кидал их в лицо рыбакам. Стало заливать шлюпку. Матрос Костя Кочкин, прячась за надстройки, время от времени пробирался к ней и, держась за леера и тросы, черпаком вычерпывал воду. Но со следующим ударом волны шлюпка опять наполнялась до краев, и матрос опять пытался вычерпать воду, но не успевал.

Вдруг рядом появилась корреспондентша, которая вчера не только у капитана, но и у матросов выпытывала все об этих самых „морских трудовых буднях“. Улыбнулась Кочкину и помахала вторым черпаком:

— Я помогу!

— Простынете! — завопил он, чувствуя, как сам леденеет.

— Ничего, — отмахнулась она черпаком, едва не зашибив Кочкина, и зашла с другого борта шлюпки.

Ничего не скажешь: в два черпака дело пошло куда веселей! Но все же новые и новые волны не унимались, и все реже становились минуты, когда черпальщики могли уйти в каюту отдохнуть и хоть немного согреться.

— Знаете, Костя, — вдруг сказала корреспондентша, — у меня недавно умер муж.

Кочкин посмотрел на нее испуганно:

— Ой, Евгения Васильевна…

— Да, это было так страшно, — пробормотала она. — Причем он тяжело болел. Много лет болел… из-за меня. Однажды он спас мне жизнь и после этого заболел. Он меня очень любил.

— Он ранен был? — сочувственно спросил Кочкин.

— Да, — ответила Евгения Васильевна глухо. — Ранен, вот именно. А потом его убили. Из-за меня! Однажды он мне сказал: „Я тебе жизнь отдам!“, а я ответила: „У меня своя есть!“ И потом жила этой своей жизнью, не пуская туда его, моего мужа. А теперь он умер — и у меня не осталось ничего. И жизни тоже. И сил моих больше нет, они потеряны и не вернуть их…

Кочкин хлопнул глазами, не понимая, что надо сказать, и не зная, что нужно говорить в таких случаях. А может, лучше молчать?.. И он почти обрадовался, когда ударила новая волна и надо было идти отчерпывать воду. Хотел попросить корреспондентшу, чтобы осталась, но потом подумал, что ей, наверное, легче, когда она чем-то занята, и промолчал.

Между тем сейнер шел средним ходом и почти не слушался руля. Капитан решил посмотреть, как держится невод. Вышел на палубу, и в этот миг на „Медузу“ накатился огромный вал.

Судно резко накренилось и легло на правый бок. Кошельковый невод, словно живой, пополз с площадки, своим весом еще больше креня сейнер.

Несколько мгновений судно почти лежало на боку.

„Всё!“ — подумал капитан, и руки его мертвой хваткой вцепились в леер.

Вода схлынула, и судно выровнялось.

Бугров взглянул на неводную площадку и ахнул: „кошелька“ там уже не было. Затем он увидел мокрого Кочкина, который цеплялся за трос, что-то отчаянно крича и указывая туда, где только что был невод.

Капитан понял, что Кочкин каким-то образом отцепил „кошелек“ и этим спас не только судно, но и всю команду. Но как он смог?..

Новая волна хлестнула по палубе, сбив Кочкина с ног, но тут капитан кинулся ему на помощь.

Кочкин, судя по всему, был без сознания, потому что тело его безвольно перекатывалось по палубе.

Упершись ногами в фальшборт, капитан что было силы потянул матроса на себя. Подоспел и старпом.

Когда схлынула волна, они подняли матроса и потащили его с палубы.

— Ко мне в каюту! — крикнул капитан.

Ходовая рубка была смята ударом волны, стекла выбиты, тумба рулевого управления разлетелась на куски. Со спардека снесло в море ящик с продуктами. Был сорван спасательный плотик.

Капитан, оставив Кочкина на попечение старпома, бросился в радиорубку:

— Сигнал бедствия!

Но рация не работала. Радист, преодолевая бешеную качку, разбирал передатчик, пытаясь найти поломку.

Тем временем лишенное управления судно несло на берег. До скал оставалось не более трех миль.

Начали закреплять лаглинем разбитую рулевую тумбу к леерным стойкам. Рулевой с трудом поворачивал штурвал. Наконец „Медузе“ удалось пересечь линию ветра. Сейнер еще раз взобрался на высокую волну и начал медленно удаляться от берега.

Капитан пошел проведать матроса. Тот уже пришел в себя, но вид у него был совершенно измученный.

— Ну ты молодец, Кочкин! — сказал Бугров. — Если бы не ты, петь бы нам песни вместе с русалками! Молодец, что отцепил невод. Как ты вообще умудрился? Или у тебя нож был?

Кочкин не ответил. Капитан всмотрелся — и не поверил своим глазам: тот плакал. У стоявшего рядом старпома было бледное помертвевшее лицо.

— Что еще? — спросил Бугров, чувствуя, как сквозь промокшую одежду его пробрало холодом.

Кочкин попытался что-то сказать, но не смог.

И вдруг капитана как ударило.

— А где Евгения Васильевна?! — воскликнул он, охрипнув на последнем слове.

Старпом прикусил губу и ничего не сказал.

— Это она отцепила невод, — пробормотал Кочкин. — Я не знаю как! Я ей крикнул, чтобы держалась крепче, когда накатила волна. Думал, мы сейчас перевернемся. А она вдруг крикнула: „Вернулось! Ко мне все вернулось! Снова море! Спасибо, море!“ — и бросилась к „кошельку“. Тронула тросы, которые его удерживали, — и они… они порвались! Как ниточки! „Кошель“ повело сразу за борт, „Медуза“ выровнялась, но… ее больше не было, не было больше.

Кочкин хотел сказать, что видел в бешено взметнувшейся над бортом волне ее улыбку, но…

Но не решился. Побоялся, что ему не поверят. А между тем это было правдой — как и то, что тросы крепления невода в самом деле имели такой вид, будто были порваны сильным рывком.

Хонко Амбани, 1985 год

Здесь, на вершине, ветра, как ни странно, не было совсем, оттого и стояли непоколебимо дымные столбы. И солнце, несмотря на ранний час, сияло ослепительно, грело, с некоторых крыш уже капало. В шапке Вячеслава стало жарко, но Лиза не снимала ее: свою шапку в пещере она не нашла, может быть, ее унес Вячеслав, Лизе очень хотелось, чтобы было именно так! Хоть что-то на память о ней у него осталось бы…

Впрочем, у него еще остался медальон, хотя о том, зачем он Вячеславу понадобился, можно было только гадать. Догадки были настолько мрачны, что Лиза старалась пока в них не углубляться.

В деревне уже ничего не напоминало о том, что здесь некогда было нанайское стойбище. Она была по-русски основательна: деревянные высокие заборы, бревенчатые избы, потемневшие от времени, крытые тесом, наличники с ажурной резьбой, небольшие окна с крепкими ставнями. Амбары и сараи тоже выглядели солидно, прочно. Ни одной неказистой развалюшки; все свидетельствовало о зажиточности местного населения. Очень возможно, что здесь был не один браконьер, да и тайга давала возможность заработать: вон какой кедрач невдалеке! Широкая улица была пуста, и Лиза на мгновение растерялась, где искать Кузьмича: спросить-то некого, не стучать же во все ворота подряд! — но тут же сообразила, что именно та калитка, к которой ведет тропа из скал, и будет калиткой Кузьмича.

Она вернулась на тропу, прошла по ней до самого конца — и в самом деле, в конце концов уперлась в неказистую, на первый взгляд незаметную калиточку в высоком заборе. Лиза подтянулась на носках и посмотрела поверх заостренных досок. Она увидела огород с торчащими из снега будыльями, перекрещенный двумя хорошо протоптанными тропками: одна вела от калитки к приземистому сараю, другая — от сарая к крыльцу.

Лиза стукнула в калитку раз, другой — сперва деликатно, потом посильнее. На второй стук из-под крыльца вырвался огроменный косматый пес неведомой породы, очень может быть, что смесь дворняжки с медведем, со злыми желтыми глазами и желтыми пятнами над ними. Таких собак называют двоеглазками и приписывают им умение видеть нечистую силу.

Пес уперся лапами в снег, нагнул голову, наморщил кожу на лбу, разинул пасть, готовясь залаять и наброситься, но Лиза взглянула ему в глаза, насмешливо подняла брови и спросила:

— Ты это серьезно?

Пес смутился, распустил грозные складки на лбу и, не издав ни звука, полез под крыльцо. Однако когда Лиза, уже безбоязненно просунув руку в дырку в заборе и открыв запертую изнутри на щеколду калитку, подошла ближе, из-под ступенек высунулась собачья лапа. Лиза усмехнулась, присела на корточки и пожала ее. В ответ раздались частые звуки ударов. Понятно: пес вилял хвостом так старательно, что нечаянно задевал доски.

„Собаки — те же люди“, — говорила Женька. Правильно говорила! Она умела любую псину остановить одним удивленным взглядом и научила этому Лизу. Правда, мелкие шавки ее почти не слушались, а вот такие зверюги замирали еще даже на полувзгляде. Однако Лиза пожалела, что на людей ее взгляд не действовал так же категорично, когда, войдя в сени, чуть ли не лицом к лицу столкнулась с широкоплечим мужиком лет шестидесяти в ватных штанах, валенках, байковой темной рубахе и меховой безрукавке. Был он лыс, с седыми висками, седой бородой и морщинистым лицом, покрытым темным зимним загаром, однако Лиза поостереглась бы назвать его стариком, таким решительным был весь его вид, такими широкими плечи и такими мощными руки, сжимавшие увесистый колун.

— Чего надо? — рявкнул хозяин, меряя Лизу взглядом, который никак нельзя было назвать приветливым.

— Вы Тополев? — спросила она.

— Ну?

— Михаил Кузьмич?

— Ну? А ты кто такая и какого лешего здесь шукаешь?

— Я ищу Ивана Тополева, — выпалила Лиза.

Мужик нахмурил кустистые седые брови и прищурился:

— А ты ему кто?

— Знакомая.

— Повезло тебе, — хмыкнул он. — А я вот с ним не знаком.

— Странно, — пожала плечами Лиза. — А почему же вы записаны в его истории болезни как ближайший родственник?

Конечно, это было откровенное вранье, но и оно Михаила Кузьмича ничуть не смутило:

— А кто это в его истории записал?

— Да он же сам!

— Эва, нашли кому верить! — хохотнул Кузьмич. — Ванька же недавно из психушки второй раз подряд ноги сделал, он небось там такого о своей родне наговорил, что хоть святых выноси!

Так… Похоже, извилины у Кузьмича были не столь мощными, как мускулы! Осознав свою оплошность, он даже замер с открытым ртом, как бы надеясь, что незваная гостья ничего не заметила, однако надеялся, конечно, зря: Лиза мгновенно его оговоркой воспользовалась:

— А вы об этом откуда знаете, если незнакомы с ним?

Тут Кузьмич вовсе помрачнел и покрепче стиснул колун:

— Чего тебе от парня надо? Что ты в него впилась, как пиявица? Говорил он о тебе, твари поганой, врачихе-змеище, гробокопательнице, которая его силком в психушку заперла из-за Ивана, брата моего…

Теперь настал черед Лизы замереть с открытым ртом. Потом она выхватила из внутреннего кармана полушубка служебное удостоверение и резким движением развернула его перед разъяренной физиономией Кузьмича:

— Читать умеете? Вы меня с кем-то спутали! Я не врач, я сотрудник милиции!

— Ага, не в психушку, так в каталажку хочешь бедолагу упечь? — взревел Кузьмич, вздымая колун с самым решительным видом. — Да я тебя сейчас…

Лизе захотелось броситься наутек, однако она только подняла брови и насмешливо спросила:

— Что, серьезно?

Кузьмич растерянно моргнул, попятился:

— Еще одна шаманка! Ишь, развелась сила нечистая!

— Еще одна? — насторожилась Лиза. — Что это значит?

— Да то, что Ванька ту врачиху называл шаманкой, колдовкой. Теперь ты будешь из него кровь сосать, а еще и за решетку сунешь. За что?

— Совершенно не за что, — кивнула Лиза. — И в мыслях у меня ничего такого не было. Я приехала, чтобы с ним поговорить. Только поговорить. И не собираюсь его никуда забирать и запирать. Более того — никто от меня не узнает, где он находится.

— Конечно, не узнают! — воскликнул Кузьмич. — Я тебе ничего не скажу, потому что и сам не знаю, где он. Нет, врать не стану: пару дней назад объявился. Приехал через Комсомольск, сюда добрался какой-то случайной попуткой — сам едва живой, замерзший, холодный да голодный. Попарился в баньке, поел, взял мой полушубок, шапку потеплее, валенки надел вместо своих ботиночек на картонной подошве, вещмешок я ему собрал — он и ушел. „Куда, говорю, ты, Ванька, наладился в такую морозяку? Замерзнешь в тайге!“ А он мне: „Лучше в тайге замерзнуть, чем опять в лапы к этой шаманке попасть! И тебе, говорит, дядя Миша, я ничего не скажу, чтоб ты греха на душу не брал, когда будешь врать!“

— Душевно, — усмехнулась Лиза. — Только нимба над головой не хватает! Но вы все же врете, а сейчас вам придется сказать правду.

— Брось оттачивать на мне свои милицейские когти! — рявкнул Кузьмич. — С чего ты взяла, что я тебе все скажу?

— Да с того, что на Амуре, как раз под каменной тропой, которая ведет от вашей калитки на берег, минуя некую пещерку, — так вот, на Амуре стоят аэросани, которые наткнулись на холмики подо льдом. Поняли, о чем речь?..

Кузьмич молчал, только прищурился, но он, конечно, все понял! Поэтому Лиза продолжала:

— Я вам расскажу, что было предпринято и что вас ждет. Если вы расскажете мне, куда ушел Иван Тополев. Перестаньте размахивать колуном и втемяшьте в свою голову, что я не собираюсь причинить ему зло. Мне надо задать ему несколько вопросов, которые касаются даже не его самого, а моей семьи! Погибли три человека, и только Иван знает, кто в этом виноват.

Кузьмич помолчал, переминаясь с ноги на ногу, потом поставил колун в угол, тяжело вздохнул и сел на перевернутое ведро, стоявшее в сенях.

— Что, лёдчики Сапожкова вызвали? — спросил угрюмо.

Лиза чуть не спросила, кто такой Сапожков, но вовремя вспомнила рассказ пилота о „войне моторов“ на амурских волнах.

— Его.

— Его… — повторил Кузьмич с ненавистью. — Уж он мне спуску не даст. У нас с ним ого-го какие счеты!

— У вас есть время, — сказала Лиза. — Часа два точно есть, чтобы все спрятать. И подумать о будущем! Вам повезло, что мне нужен Иван настолько, что ради этого я фактически иду на должностное преступление. Но в следующий раз вам так может не повезти. Вы, Михаил Кузьмич, конечно, обнаглели до невозможности! Или в самом деле не ждали аэросаней?

— Не ждал, — буркнул Кузьмич. — Сдурил, конечно… Век, думал, буду непойманным вором ходить, а сколь веревочке ни виться, найдется, кому на ней удавиться! Побожись, что не врешь про Сапожкова.

— Ей-богу, — послушно сказала Лиза.

— Побожись, что Ваньке зла не желаешь!

— Ей-богу, — повторила она.

— Да тебе небось побожиться — раз плюнуть, не верю я тебе, — прохрипел Кузьмич.

— Клянусь отцом, — сказала Лиза. — Жизнью его клянусь. Клянусь памятью мамы, Женьки и Вадима Петровича — это мои близкие, тайну гибели которых знает Иван.

— Шут с тобой, — неохотно проворчал Кузьмич. — Ванька в зимовье моем, это километрах в пяти на восток, через Бегунок — речку таежную. Но одна ты не дойдешь. Я тебя проведу. Только подожди, пока добро сволоку в тайник. А, черт… пещерку только ты видела или кто еще?

— Еще один человек, — опустила глаза Лиза. — Он ушел вниз.

— Как думаешь, заложит? — встревоженно спросил Кузьмич.

— Не знаю, — пожала плечами Лиза.

— А чего ты вдруг накуксилась? — внимательно поглядел на нее Кузьмич. — Он тебя обидел или как?

— Или как, — вздохнула Лиза. — Я за него ручаться не могу. Поэтому вы лучше другой тайник поищите. На всякий случай.

— Аж ты едрен-патефон, — выдохнул Кузьмич. — Ладно, иди в избу, — велел он Лизе, вскакивая с ведра и нахлобучивая такую же мохнатую лисью шапку, какая была на голове Лизы. — Поешь-попей, там картоха на плите да чайник. Мед на столе в чеплашке. Жди, управлюсь и сведу тебя куда надо.

Он выскочил было на крыльцо, но тотчас снова приоткрыл дверь и впустил в дом „двоеглазку“. Видимо, предполагалось, что зверюга будет стеречь гостью и напугает ее, если та будет проявлять ненужное любопытство, но псина как зачарованная таскалась за Лизой по всем комнатам избы Кузьмича, так и норовя приткнуться устрашающей мордой к ее колену или протянуть лапу для пожатия.

Ну а Лиза и впрямь не постеснялась проявить любопытство, однако ничего не обнаружила интересного, кроме двух снимков. На первом был Иван Тополев — такой же, каким Лиза его видела на школьной фотографии рядом с Сергеем Сергеевым. Однако на этом снимке Иван был запечатлен вместе с одетым в белый замызганный халат мужчиной лет сорока — с таким измученным, исстрадавшимся лицом, такими печальными глазами, словно он смотрел не в объектив фотоаппарата, а в глаза внезапно появившейся перед ним Смерти. На эту мысль наводило и здание за спиной. Это двухэтажное здание (первый этаж каменный, второй деревянный) находилось в Хабаровске на улице Истомина, пониже 301-го госпиталя и краевой больницы, и было хорошо известно Лизе, потому что там находился городской танатологический отдел, а проще говоря — городской морг, где ей по долгу службы приходилось-таки бывать.

Второе фото было снято, видимо, скорее после первого, потому что Иван Тополев почти не изменился, а вот Кузьмич, стоявший с ним рядом, выглядел немного моложе. Одетые в неуклюжие темные костюмы, они стояли у свежей могилы, на которой был воздвигнут крест, а сверху сеяла золотые листья покляпая березка. Видимо, отец Тополева-младшего все же взглянул в лицо смерти, и брат и сын стояли над его могилой.

Докторша-гробокопательница… О ком говорил Тополев?! Она же — шаманка. Его лечащим врачом была Абрамова. Неужели ее он называл гробокопательницей, но почему, за что?!

Почему Тополев и его отец выбрали для снимка такой странный, мягко говоря, отталкивающе-мрачный фон, как морг? Старший Тополев стоит в белом халате. Наверное, он там работал?

Лиза долго разглядывала эти две фотографии, борясь с искушением забрать первую, однако не решилась (если Кузьмич вздумает обойти избу и заметит исчезновение снимка, может выйти неприятный разговор!) и вернулась на кухню, где, как во всех деревенских кухнях, пахло смолкой на дровах, сваленных у печки, и золой, недавно собранной из загнетка в ведро, свежей известкой, которой печка была побелена, березовыми прутьями, из которых был связан веник, стоявший в углу, — и в самом деле поела „картохи“ в мундире, выпила чаю с медом, который напомнил ей „дикий“ мед кого-то из лаборантов, а потом напомнил и все прочее, что последовало за тем обедом: как они лежали рядом с Вячеславом на одном тулупе и она мечтала о том, чтобы между ними произошло то, что потом произошло, но…

Слезы навернулись на глаза, и, чтобы прогнать их, Лиза пошла мыть посуду, раздраженно дергая за носик прибитого к стенке умывальника и натирая металлическую миску и эмалированную кружку вехоткой, намыленной бруском почти черного хозяйственного мыла. Мыло, видимо, обладало чародейными свойствами, потому что даже холодной водой посуда отмылась до блеска.

Она как раз вытирала руки застиранным вафельным полотенцем, когда вдруг что-то словно толкнуло ее взглянуть в окно. И полотенце вывалилось из рук, потому что Лиза увидела… о господи, увидела почти прижатую к стеклу морду тигра, который всматривался в человеческое жилье желтыми глазами с черными кругами расширенных зрачков!

Она завизжала так, что придремнувший было, положив голову на носок ее сапожка, двоеглазка подскочил и всполошенно залаял. Лиза мельком глянула на него, потом в окно — и помотала головой: никакого тигра там не было. Пес снова улегся, снова уткнулся в ее сапог, и это его ленивое спокойствие подсказало Лизе, что тигр ей, конечно, померещился. Уж конечно, пес поднял бы такой шум, что вся деревня услышала бы.

Лиза подошла к окну, выходившему на огород, и всмотрелась. Никаких следов!

Ладно, это уже было несколько дней назад в Хабаровске, правда, наоборот: следы она видела, а тигра — нет. Теперь же все наоборот: тигра видела, а следы — нет.

Значит, все же ей померещилось.

И все же странно…

Тогда в отделении была доктор Абрамова. Теперь Кузьмич намекнул на нее, определенно на нее, говоря о докторше, которая держала Ивана в психушке! Кроме нее, в психиатрической больнице все врачи — мужчины. Итак, именно на Абрамову намекнул Кузьмич… И появился тигр!

У Лизы только-только начало что-то укладываться в голове, когда вернулся хозяин, взопревший до того, что все остальные запахи на кухне сделались неразличимы. Налил остывшего чаю, схватил холодную картофелину и, жадно кусая и глотая, довольно ухмылялся:

— Ну, теперь нам никакая вертушка не страшна. Летите, голуби, ищите, авось чего отыщете! Спасибо тебе, милиционерша! Знать, и среди мусоров люди есть. Ничего, когда с Ванькой повидаешься да начнешь собираться домой, я тебе добрый кус калужатины отжалею, а икры черной наворочу столько, сколько унесешь, хоть ведро!

— Спасибо, не надо мне ничего, лучше пойдем поскорей, — сказала Лиза, только сейчас сообразив, что представления не имеет, как будет возвращаться. Сначала думала узнать у лёдчиков, когда они отправятся назад, но, во-первых, забыла, а во-вторых, снова увидеться с Вячеславом сразу после вчерашнего кошмара она еще не была готова. Еще больше настроение испортилось именно при словах о ведре черной икры, которую Кузьмич начерпал из калуги, добытой самым подлым и зверским браконьерским образом. А она, Елизавета Морозова, старший лейтенант милиции, помогла ему избежать наказания, причем совершенно заслуженного! Где ее профессиональная совесть?!

Впрочем, совесть ее, профессиональная или какая-нибудь еще, даже не рыпнулась, чтобы напомнить о себе. Молчала, как убитая! Может, потому, что она, так же как и Лиза, знала, что сколь веревочке ни виться, а конец один, и Кузьмич рано или поздно попадется — если не Сапожкову, так кому-то другому — и огребет себе неприятностей в таком количестве, что на долгие годы хватит расхлебывать.

Когда они вышли из дому и двинулись к околице, сразу за которой поднимался кедрач, пес, забравшийся под крыльцо, оплакивал расставание с Лизой тоскливым воем, который заставил Кузьмича оглядываться и задумчиво морщить лоб, бормоча:

— Эк его разбирает! Ты, милиционерша, мне собаку никак сглазила! А может, ты голову мне задурила и никакая ты не милиционерша, а та самая докторша-шаманка? С того и пес воет, что нечисть чует?

— А он не с того воет, что тигра чует? — огрызнулась Лиза, неприметно озираясь и, к своему облегчению, не видя по-прежнему тигриных следов на снегу. — Как-никак село раньше называлось Хонко Амбани!

— Да это же сто или больше лет назад было, — отмахнулся Кузьмич. — Откуда знаешь?

— Мне Иван сказал, — ответила Лиза чистую правду.

— И впрямь, раньше, говорят, были дела: тут тигры озоровали, собак таскали почем зря, — проговорил Кузьмич с самым безмятежным выражением лица. — Однажды какой-то амбани за месяц уничтожил десятка два псов. Перепрыгнет через забор, схватит собаку, которая деваться никуда не может, потому что на цепи, а только мечется, бедолага, — придавит да и снесет в ближайшую рощицу, где от Полкана или Шарика только клочки шерсти останутся.

— А как вашего пса зовут? — спросила Лиза, чтобы разогнать непонятный страх, который заставлял ее то и дело вздрагивать и озираться.

— Двоеглазка, — сообщил Кузьмич, и Лиза нервно хохотнула:

— Ну надо же!

Однако не стала уточнять, что догадалась об этом и сама. Еще опять назовет колдовкой да замкнется в недоверии!

— Люди знали, что если куда-то начинает слетаться воронье, значит, там пирует тигр, — продолжал Кузьмич, покровительственно поглядывая на Лизу и, видимо, откровенно довольный тем, что „милиционерше“ откровенно страшно. — Приятель мой рассказывал: заметил как-то, что кто-то повадился таскать его дрова из поленницы. Решил подстеречь вора. Заслышав шорох, внезапно подскочил к поленнице и включил электрический фонарь. Луч света уперся в усатую тигриную морду…

— Сто лет назад электрических фонарей не было, — заявила Лиза сердито. — Так что тигры появлялись здесь не столь давно, верно?

— Ну, не сто лет назад, но полсотни прошло, как о них забыли, — успокоил Кузьмич. — Не тушуйся, ходи веселей!

Дальше шли молча по узкой утоптанной тропе среди кедрачей. Ветер напевал и посвистывал в вершинах, шелестел по низам, ярко зеленели ветви, нарядно блестела на солнце красная кора… Тишина, покой, красота, но откуда это странное ощущение чьего-то недоброго взгляда — то сзади, то сбоку, то вроде бы даже со всех сторон?

Оглянется Лиза — ничего и никого, а тревога нарастает. Но делать нечего, надо идти и идти вперед!

Миновало примерно полчаса, когда Кузьмич, идущий впереди, начал часто оборачиваться через плечо, сдвигая в сторону вещмешок с „харчишками для Ваньки“ и одноствольную „тулку“. Лиза подумала, он проверяет, не отстает ли „милиционерша“, однако Кузьмич вдруг потянул с плеча ружье.

— Вдруг померещилось, будто кто-то за нами тащится, — пробормотал он.

— Мне это уже давно кажется, — шепнула Лиза.

— А чего ты молчала? — рассердился Кузьмич.

— А чего бояться, если вы говорите, что тигров тут нет? — ответила Лиза и не узнала своего голоса, так он был тонок… словно слабая струна! — и дрожал точно так же.

— Конечно нет, — ответил Кузьмич, приободрившись. И вдруг побледнел, борода его задрожала, и Лиза скорее угадала, чем услышала шепот помертвелых губ:

— Тигр!

Лиза резко оглянулась и увидела, как заколыхались кусты, окаймлявшие тропинку, и тотчас мелькнуло в них что-то рыжее. Мелькнуло — и вдруг могучее рыже-черное тело взвилось в воздух, ломая ветви, и приземлилось рядом с людьми. Желтые глаза, круглые черные зрачки, усы встопорщены…

Раздался грохот — это Кузьмич выстрелил, но промазал. Зверь прянул в заросли, послышался жесткий хруст снега и треск подлеска.

— Вот те на! — выдохнул Кузьмич через несколько минут. Он и Лиза так и замерли, глядя друг на друга остановившимися глазами.

— Надо уходить, — наконец выдохнул Кузьмич. — Возвращаться надо!

— Но ведь он остался за спиной, — прошелестела Лиза. — Лучше вперед! Будем надеяться, он был один и не вернется.

Сорвала шапку, вытерла вспотевший лоб. Повлажневший затылок мигом замерз, и она снова надела шапку.

Хотелось сказать, что видела тигра около избы, заглянувшим в окно, но вспомнила, что не было следов.

Нет, лучше промолчать. От этих воспоминаний еще страшней, не надо этот страх еще и на Кузьмича нагонять!

Пошли. Было тихо. Тигр словно приснился… Кузьмич по-прежнему оглядывался, но лицо его стало уже спокойней, а вот у Лизы по-прежнему колотилось сердце и перехватывало дыхание от ужаса.

Вскоре тропа повела вниз, послышался шум бегущей воды, однако она словно бы бежала в трубе — шумело глухо. Меж сугробов открылась речка — ширины небольшой, метра в три, но покрытая лишь тонким ледком, а местами вырывающаяся из-под него и как бы кипящая на морозе. Вот почему шумело глухо.

— Это и есть Бегунок, — сказал Кузьмич. — Нрав бешеный, оттого и льдом никогда, считай, не схватывается.

— Нам надо ее перейти? Но как? — беспомощно взглянула Лиза на лед, покрытый промоинами и полыньями.

— Да по залому, — Кузьмич указал на скопление древесных стволов, перегородивших русло реки в самом узком месте. Их много лет наносило сюда течением, размывало в половодье, снова наносило, когда выпадало засушливое время… Стволы гнили, делали речку мельче именно в этом месте, но все же вода прорывалась сквозь залом, а то, в дождливые годы, и поверху, однако это сужение реки так и оставалось местом постоянного залома. На малых таежных реках такие заломы могут существовать годами!

Сейчас, прихваченный морозцем, залом выглядел вполне надежным мостом, и Кузьмич уже ступил на него. Однако Лиза вспомнила, как скользили ее сапожки по каменистой тропе, а потому решила поискать какую-нибудь длинную палку, чтобы опираться на нее. Она огляделась, увидела хорошую, потянулась за ней — да так и осталась стоять согнувшись, заметив тигра, который вдруг прянул из чащи на том берегу, куда направлялись путники, и одним прыжком оказался у залома.

Кузьмич рванул с плеча ружье и выпалил, казалось, прямо в усатую оскаленную морду! Лиза видела, видела, как полыхнул пламень, тигра должно было как минимум ослепить, однако он небрежно махнул лапой перед носом, словно отгонял докучливого паута[19], невесть откуда налетевшего на него среди зимы, и шагнул вперед, словно и не видел стоящего перед ним Кузьмича. Лиза встретилась с тигром глазами и поняла, что ему не нужен Кузьмич.

Тигру нужна она!

Именно поэтому он новым небрежным взмахом скинул Кузьмича с залома, и тот ухнул на лед, вмиг пробив его своей тяжестью и оказавшись в ледяной воде. Краем глаза Лиза успела увидеть, что Кузьмич упал на мелководье и сразу нашел опору ногам, поднялся, выловил упавшее в воду ружье и вскинул его к плечу, однако выстрела не последовало: то ли вода попала в ствол, то ли патрон перекосило.

Тигр прыгнул, качнулся на бревне, торчащем из залома, но не упал — и как-то вдруг оказался почти вплотную к Лизе — настолько близко, что она ощутила запах его дыхания: мерзкий, отвратный, гнилостный запах, как если бы тигр только что жрал мертвечину. Мелькнула мысль, что если она повернется и побежит, он вцепится ей в шею сзади, и это показалось так жутко и невыносимо, что Лиза не нашла ничего лучшего, как сорвать с головы шапку и швырнуть в оскаленную морду.

Желтые глаза, устремленные на нее, выразили почти человеческую растерянность. Шапка упала на одно из бревен, зацепилась было за сук, но сорвалась в реку… И тигр прыгнул за ней, оказавшись почти рядом с Кузьмичом, который пронзительно взвизгнул, но тотчас умолк, словно подавился изумлением. И было от чего!

Он-то, Кузьмич, проломил лед и стоял чуть не по пояс в воде, а тигр, бывший намного тяжелее его, спрыгнул на узкую полоску темного, промытого изнутри водой льда, но при этом не проломил его! Он вцепился в рыжую шапку и принялся рвать ее так ожесточенно, словно это был его первейший враг.

В эту минуту грянул выстрел. Лиза резко обернулась и увидела высокого мужчину с длинными, разметавшимися светлыми волосами, в незастегнутой телогрейке и валенках. В руках у него была двустволка.

Он выстрелил снова. Тигр, живехонек, перескочил со льда на берег и исчез в чаще.

Человек пробежал по залому, ловко удерживая равновесие, и протянул ружье Кузьмичу, пытаясь помочь ему выбраться.

Лиза стояла как вкопанная, глядя в ту сторону, куда исчез тигр. Воздух снова пахнул морозной свежестью, ни следа не осталось от гнилостной вони.

Лиза согнулась, прижала ладони к лицу.

— Пойдемте, — произнес рядом чей-то голос. — Все кончилось. Я вам помогу пройти по залому.

Она открыла глаза.

Перед ней стоял Иван Тополев — те же высокие скулы, светлые глаза, измученное лицо, такой же, каким она впервые увидела на перекрестке в Хабаровске, только одет был иначе и безумие ушло из глаз — он смотрел на Лизу с жалостью.

Кузьмич был уже на противоположном берегу: ковылял по тропинке, оставляя мокрые следы, пытался бежать, но вмиг оледеневшие на морозе валенки разъезжались на снегу, Кузьмич падал, вскакивал, снова пытался бежать…

Тополев протянул Лизе руку и провел ее по скользким бревнам на ту сторону реки. Когда она оказалась на берегу, Тополев подобрал длинную ветку и подцепил что-то рыжее, валявшееся на льду. Подтащил это к берегу и бросил Лизе.

Она машинально поймала мохнатый комок, но тут же, взвизгнув, отшвырнула его: это была шапка Вячеслава, которую несколько минут назад зверски трепал тигр.

Она была совершенно целая, словно Лиза только что сняла ее с головы. И на льду, где когтями и зубами рвал ее зверь, не было ни клочка вырванной шерсти. И, хотя она должна быть перепачкана зловонной слюной зверя, пахла она обычно: мехом, теплом человеческой головы…

Тополев потащил шапку веткой до полыньи и принялся топить ее.

„Что вы делаете?“ — чуть не крикнула испуганная Лиза — и вдруг поняла, что он делает и почему. Тигр, который уже готов был растерзать ее, вдруг, словно глупый котенок, бросился за шапкой Вячеслава, словно был на нее натаскан.

Эту шапку Вячеслав сам надел ей на голову.

Вячеслав!

А потом сорвал с нее медальон, который ее защищал…

— Что это, что? — выдохнула Лиза. — Что это, Иван, вы понимаете?!

— Рука отца, — хмуро ответил Тополев. — Рука ее отца!

И вдруг, схватившись за сердце, повалился на снег.

Хабаровск, 1985 год

Одной из самых своих больших удач в Хабаровске Люсьена считала ту преданность, которую она сумела вызвать у Алевтины Федоровны Чернышовой — санитарки психиатрической лечебницы. Среди прочих санитаров, иногда таких же бестолковых и даже неуправляемых, как пациенты, она выделялась своей рассудительностью и хваткостью. Воистину, порядок в больнице во многом держался именно на ней, а не на медлительном и глуповатом главвраче и вороватом завхозе. Она была каждой бочке затычка, ее звали всегда, когда возникала малейшая проблема: разбито окно, протекла труба, пациент оторвал рукава от своей пижамы, другой надел тарелку с горячим супом на голову своему соседу по столу, а пострадавший нипочем не хочет умываться… При этом по штатному расписанию она оставалась простой санитаркой. Внешне Алевтина Федоровна казалась застенчивой и даже туповатой, однако Люсьена сразу смогла заглянуть в глубину ее натуры, способной на безоглядную, удивительную преданность человеку, которому она будет считать себя обязанной.

У Чернышовой были в жизни две беды: ее недооценивали на работе и она вынуждена была жить у племянницы, которую люто ненавидела. Ну, проблему с работой Люсьена решила мгновенно, убедив главврача в том, что такими людьми, как Чернышова, бросаться нельзя, ведь она сможет так наладить хозяйственную сторону больничной деятельности, что главврачу не придется себя ничем утруждать.

Больше всего на свете он ненавидел именно утруждать себя даже самой малостью. Зато любил председательствовать на различных собраниях, посещать всевозможные конференции. Но не выступать на них, поскольку этому должна была предшествовать какая-никакая научная работа, то есть опять-таки затруднение себя, но он обожал подавать с места скептические реплики и этим стяжал себе у одних, кто был поумнее, нелестную репутацию критикана, а у других, поглупее, славу человека, который предпочитает до всего доходить своим умом. Главврач с радостью ухватился за возможность сбросить со своих плеч самые неприятные обязанности, и вскоре Чернышова была назначена сестрой-хозяйкой, временно исполняющей также обязанности уволенного завхоза, а значит, получавшей и его зарплату. Она по-прежнему оставалась той же затычкой во всякой больничной дырке, однако теперь получала за это достойные деньги и имела право носить накрахмаленный докторский халат с пуговицами спереди, а не затрапезный халатишко санитарки с вечно обрывающимися завязками на спине.

Что ж до ее племянницы Эльки, то расправляться с ней, чего, видимо, ждала Чернышова, Люсьена не спешила. Тут сошлось очень уж много обстоятельств… благоприятных или неблагоприятных, это зависело от того, с какой стороны взглянуть.

Элька была самой обычной хорошенькой девчонкой, учившейся в школе медсестер, но после скоропостижной смерти родителей, разом отравившихся грибами (у Люсьены были свои соображения насчет сего отравления, и эти соображения она решила когда-нибудь непременно довести до Чернышовой, если та вдруг начнет заноситься или вздумает ослушаться Люсьены, которой ее беспрекословное послушание было необходимо!), она стала ответственной квартиросъемщицей квартиры, которую страстно хотела заполучить Чернышова, прописанная там добросердечной племянницей исключительно из жалости. Грибов Элька и раньше терпеть не могла, а после внезапной смерти родителей и вовсе их невзлюбила. Кроме того, Чернышова прекрасно понимала, что гибель всех ее родственников одного за другим только у ленивого не вызовет подозрений!

Проникнув в мелочную (возможно, именно этим объяснялась столь скрупулезная хозяйственность Чернышовой!) душу новоиспеченной сестры-хозяйки, Люсьена пообещала ей избавить ее от племянницы, если Алевтина Федоровна выполнит ее просьбу и поможет разрешить некое житейское затруднение. Чтобы затруднение разрешалось с максимальным комфортом, Люсьена сняла квартиру на улице Ленинградской, неподалеку от единственной хабаровской церкви. Хоть она по сути своей была, конечно, сущей дьяволицей (и этим даже гордилась!), все же помощь светлых небесных сил была совсем не лишней — ибо именно этим силам Люсьена собиралась вручить на попечение душу своего будущего ребенка. Во всяком случае, пока он остается невинным младенцем, а там будет видно, кому она заставит его присягнуть, свету или тьме!

Да, затруднение состояло в том, что Люсьена была беременна уже третий месяц, но никому об этом объявлять не собиралась. Во-первых, она до сих пор не была уверена, кто из двух мужчин, которым она отдавалась в ту ночь, зачал ребенка: Сергей Сергеев или Вячеслав Всеславский. Собственно, это особой разницы не имело, поскольку замуж ни за того, ни за другого она не собиралась. Да, чувства ее к Вячеславу остыли так же быстро, как и вспыхнули, и теперь он должен был всего лишь послужить ей орудием мести Морозовым. Правда, Люсьена еще не знала, как именно свершится месть…

Ее настроение относительно ребенка постоянно менялось. То она высокомерно сравнивала себя с царицей Элевсина, то у нее мелькала мысль избавиться от ребенка… Однако постепенно она склонилась к решению родить. В своих туманных сновидениях Люсьена иногда наблюдала не только картины прошлого, но и провидела будущее, а потому надеялась, что ее дитя преуспеет там, где, быть может, оплошает она.

Поэтому она и намеревалась держать рождение ребенка в тайне. Беременность переносила легко, ела мало, очень следила за собой, да и весьма ловко отводила глаза тем, кто слишком внимательно присматривался к ее очень как-то чересчур округлившейся фигуре. Ну, располнела всегда такая изящная Людмила Павловна Абрамова, ну, всякое в жизни бывает!

Сергееву, чтобы не приставал и не распознал невзначай тайну, Люсьена дала такую обидную, даже оскорбительную отставку, что ее несчастный любовник едва не начал помышлять об увольнении из больницы, однако это было не в интересах Люсьены. Чтобы он утешился, она науськала Чернышову свести с Сергеевым Эльку. Но, конечно, освободившись от Люсьены телесно, он продолжал оставаться зависимым от нее духовно. Никому, кроме Сергеева, не могла она доверить надзор за Тополевым, который стал постоянным пациентом клиники и содержался в особой палате. Люсьена ругательски ругала себя за то, что слишком рано посчитала его сломленным теми пытками, которым она подвергла его, чтобы проникнуть в сознание. Он был отпущен домой… И первое, что сделал, это попытался предупредить об опасности Вадима Скобликова и его жену!

Да, Тополев и в самом деле был очень непрост! Он оказался настолько великолепным медиумом, что смог проникнуть в самые тайные замыслы Люсьены, в самые мелкие их детали! Конечно, она обезопасила себя насколько могла: Тополев был закодирован так, что не мог толком объяснить, в чем состоит опасность. На таких словах, как „враг“, „страна мертвых“, „рука отца“, „женщина“ и прочих более или менее точных указаниях на опасность его охватывала немота.

Однако Тополев оказался хитер! Его мать была наполовину нанайка, и он знал немало слов на этом языке. Ими и выражал запретные понятия. Беда его была лишь в том, что слов этих никто не понимал… И Вадим, и Евгения Васильева отнеслись к его болтовне если не насмешливо, то равнодушно. И поэтому, когда „предсказатель“ направился к Морозову-старшему, его все же перехватил Сергеев. После этого Иван Тополев на год стал постоянным пациентом психбольницы. Чернышова помогала Люсьене и Сергееву морочить голову и главврачу, и прочим санитарам относительно пациента, который, будучи относительно нормальным, так надолго „залежался“ в больнице, хотя сплошь и рядом выписывали откровенных психопатов.

О да, Тополев был очень опасен! И уже совсем недавно дважды умудрился сбежать из лечебницы, воспользовавшись тем, что Чернышова с некоторых пор постоянно отвлекалась на особые поручения Люсьены. Она сначала обеспечила Люсьене тайные роды, а потом выкрала у Эльки документы и зарегистрировала младенца на ее имя… в графе „Отец“ стоял прочерк. Вскоре после этого она нашла надежную няньку, которая и поселилась с ребенком в квартире на Ленинградской, и каждый день бегала туда, проверяя, как дела. Нянька была уверена, что Чернышова печется о ребенке своей непутевой племянницы. Элька, понятное дело, о „своем“ ребенке знать не знала! Люсьена же там не появлялась никогда.

Чернышова была занята ее делами куда больше, чем делами больницы, впрочем, получая за это неизмеримо бо́льшие деньги, чем в больнице!

Сергеев же, которому предписано было следить за Тополевым (именно поэтому Люсьена и задержала его на работе и пока оставляла в живых), по-прежнему считал бывшего одноклассника самым настоящим Туполевым и оценивал его не слишком высоко. Ну из-за этого и он просчитался этой зимой, причем жестоко, ибо если первый раз Тополева все же удалось изловить, то во второй раз он исчез бесследно.

Когда Люсьена узнала об этом, участь Сергеева была решена окончательно. Она убила бы его немедленно, однако, поразмыслив, поняла, что он еще может быть полезен… для того, чтобы прикрыть своей смертью ее отход.

Да, с некоторых пор Люсьена все чаще задумывалась о том, что ей скоро придется покинуть Хабаровск. Конечно, месть Морозовым должна свершиться! Два пальца, оставшиеся на руке отца, алчно пошевеливались и прищелкивали, ожидая своего часа, ну остальные три стали только мертвыми, словно бы обугленными костяшками после того, как были уничтожены Вадим Скобликов, Антонина и Евгения. Люсьена привыкла полагаться на руку отца, рассчитывать на ее подсказки и помощь, и иногда с ужасом поглядывала в будущее: как же она будет обходиться без этого бесценного артефакта?

Впрочем, Люсьена успокоилась довольно быстро! Жила ведь она как-то без этой руки раньше! Да, рука поможет ей свершить месть за отца, то есть фактически поможет сама себе.

А потом? Что будет с рукой, лишенной магической силы? Чего она потребует от Люсьены? Или вовсе утратит свои свойства и обратится в прах? А не начнет ли выкачивать силу из дочери, чтобы продолжать жить?

От этой путаницы мыслей иногда становилось дурно.

Люсьена привыкла считать, что добывала руку для того, чтобы та помогала ей.

Но то, что рука отца живет самостоятельной жизнью, постепенно становилось все более явным. Мало того! Люсьена постепенно осознала, что она сама всего лишь воплощает в жизнь замыслы отца. То есть она — всего лишь орудие в руке (в буквальном смысле слова — в руке!) того, что привыкла считать своим орудием.

А ведь и в самом деле! Среди множества городов страны для своего спасения полтора года назад она выбрала именно Хабаровск, потому что этот город указал ей отец. И дальше она жила, повинуясь его указаниям, считая месть за него неким священным долгом… Но ведь этому долгу, этой мести она подчинила всю свою жизнь! Люсьена Абрамец стала как бы женской ипостасью Павла Меца. Недаром же те больные, на которых она проводила испытания убийства пальцем, видели мужчину, то есть Павла Меца!

Последний случай „явления отца“ глубоко потряс Люсьену. Это произошло как раз в тот день, когда Тополев сбежал из больницы и встал на пути Лизы Морозовой со своими невнятными предупреждениями, среди которых были и пугающие слова „нгало аманги“ — рука отца…

Люсьена в тот день не хотела идти на работу. Она шла на встречу с Чернышовой, чтобы узнать, как здоровье ребенка. Рука была у нее с собой. Люсьена ощущала ее недовольство, когда оставляла ее одну дома. Даже побаивалась — невесть что она там натворит! Да и как-то жалко становилось отца, который теперь весь воплотился в этой несчастной, вываренной в хлорке, полуобгорелой кости. Наверное, ему хоть иногда хочется воскресить подлинные человеческие ощущения?

В тот день Люсьена в этом убедилась. Ей (вернее, им с отцом!) встретился Илья Львович Эпштейн. И надо же было такому случиться, что произошло это как раз в тот момент, когда утомленный заточением образ Павла Меца вырвался из кости и мелькнул среди людей!

Эпштейн сразу узнал убийцу своей жены и бросился на него, однако Павел Мец исчез, оставив вместо себя дочь отвечать за свои фокусы. Эпштейн набросился на нее, и Люсьене пришлось звать на помощь прохожих, пришлось сказать, что она врач из психиатрической лечебницы… Но все же ситуацию еще можно было уладить, если бы не продавщица „Хабаровск-книги“, которая подняла эту дурацкую тревогу и вызвала милицию. Люсьена вынуждена была делать хорошую мину при плохой игре, ехать в отделение, всех успокаивать… Но вот там-то рука отца разошлась вовсю! Видимо, Павлу Мецу в свое время настолько насолили милиционеры, что он решил поиздеваться над ними от всей души… или что там у него было, вернее, у его руки? Тигриные следы на свежем снегу, какие-то дерущиеся собаки… Но самое опасное в этом было — запах разлагающейся крови, который воленс-ноленс характеризует для всякого сведущего человека агрессивную психическую атаку — и это было тем более опасно, что на запах и прочие забытые всеми остальными свидетелями странности обратила внимание Лиза Морозова, которая уже сверх всякой меры насторожилась после встречи с Тополевым.

Но и это было не самое страшное! Рука отца, видимо, решила, что и Люсьена попала на заметку милиции, когда Эпштейн начал кричать, что мужчина, убивший его жену, превратился в женщину. В отделении Эпштейн умер от сердечного спазма, который, конечно, вызвал у него указательный палец руки… Немедленно после этого обгоревший, обуглившийся и утративший всю свою силу.

Так что теперь у Люсьены оставался только один палец-убийца. А врагов — двое: старший Морозов и его дочь. Приходилось выбирать.

Разумеется, выбор пал на Лизу. Морозов-старший еще одну смерть, к тому же смерть любимой дочери, и сам не переживет!

Когда Люсьена приступила к делу, Лизы в Хабаровске не оказалось. Почувствовать это было несложно, но вот узнать, куда она пропала… Люсьена отправилась в УВД Кировского района и дождалась старшего лейтенанта Леонтия Комарова. Она помнила, какое благоприятное впечатление произвела на него, когда вынуждена была приехать в отделение вместе с „сумасшедшим“ Эпштейном. От него Люсьена надеялась узнать, где теперь Лиза. Однако теперь ее словно бы током ударило, стоило ей взглянуть на Комарова! Здороваясь с ним, она подала руку и через его неприязненное пожатие поняла, что отношение к ней изменилось. Более того! Люсьена увидела то, что скрыл от нее Сергеев. То ли из страха, то ли по глупости или самонадеянности. Оказывается, Лиза Морозова и этот ее приятель Комаров побывали в психбольнице буквально на другой день после того, как Тополев предупредил Лизу об опасности, и узнали о его новом побеге! Более того — Лиза решила его разыскать. И Комаров невольно выдал Люсьене, где и каким образом она намерена это сделать.

Лиза узнала от отца, который некогда работал с нанайцами и знал язык, что значат слова „Хонко Амбани“, как теперь называется это место, — и отправилась туда, подозревая, что именно там нашел себе приют Тополев. Однако сам Комаров, который подозревал, что у Лизы появился романтический интерес к Вячеславу Всеславскому, помог ей попасть на рейс аэросаней, которые Хабаровское отделение ТИНРО отправляло на Нижний Амур. Одним из пилотов аэросаней был Вячеслав.

Ну наконец-то повезло, подумала Люсьена! Она отыскала тщательно припрятанную перчатку Вячеслава и начала нащупывать почти угасшую связь между ними. И вскоре обнаружила ее следы. Она могла контролировать поступки Вячеслава!

Однако вскоре Люсьена поняла, что оказалась слишком самонадеянна. Всего, чего она добилась, это чтобы Вячеслав, которого неудержимо тянуло к Лизе, начинал вдруг буквально шарахаться от нее, как мальчишка шарахается от девочки, которая ему понравилась, чтобы не выдать своих чувств, которых и сам стыдится. А когда Лиза ушла одна в деревню на ночь глядя, Люсьена подумала, что все потеряно.

Нет, она не разуверилась в своих силах. Она вспомнила, что Лизу охраняет медальон „китайской ведьмы“! Вот если бы Вячеслав отнял у нее этот медальон, тогда с ней можно было бы расправиться со всей изысканностью фантазии и изощренностью жестокости! Но только через перчатку добиться этого оказалось невозможно.

Значит, нужно соединить две силы: перчатку Вячеслава и руку отца, поняла Люсьена.

Однако для этого потребовалось немалое время. И Люсьена в очередной раз убедилась, что эта „связка костей“, как она ее назвала в гневе, рассердившись на бессмысленное буйство Ильи Эпштейна, чем дальше, тем больше живет собственной жизнью и проявляет свой характер. Как ни парадоксально это звучало, рука Павла Меца тоже рассердилась на дочь и не желала больше ей помогать, словно забыв, что Люсьена мстит именно за его смерть! Между отцом и дочерью даже ослабла прежняя потусторонняя связь, и Люсьене пришлось убеждать руку словесно, вразумлять ее, словно капризного ребенка. Или рука и впрямь „глупела“, теряя пальцы?..

Только среди ночи эта „воспитательная работа“ завершилась наконец победой Люсьены, и рука отца позволила надеть на себя перчатку.

И Люсьена зашлась злорадным, восторженным хохотом, увидев, как Вячеслав, только что слившийся с Лизой в любовном объятии, вдруг оттолкнул ее, выкрикнув: „Ведьма! Оставь меня!“, сорвал с ее шеи медальон и бросился бежать из пещеры, каждую минуту рискуя сломать шею на неразличимой во тьме каменистой тропе.

Впрочем, Люсьену мало волновала его дальнейшая судьба. Она даже хотела бы, чтобы Вячеслав свалился в пропасть, а вместе с ним и медальон, но проклятый китайский медальон, который недавно охранял Лизу, теперь охранял Вячеслава и пронес его невредимым по тропе до самого Амура!

Ладно, пришлось довольствоваться хотя бы тем, что Лиза теперь осталась без охраны.

— Убей ее наконец! — потребовала Люсьена от руки отца, однако результата не последовало. Не сразу до Люсьены дошло, что руке мешает перчатка Вячеслава. Рука „задыхалась“ в ней.

Словом, пришлось утихомирить свое непременное желание прикончить Лизу еще в этой пещере в горах. Пришлось подождать утра. И вот наконец-то можно было начинать! Люсьена решила предоставить руке отца полную свободу. Ведь, очевидно, последний ее палец будет уничтожен и рука потеряет возможность не только участвовать в событиях, но и контролировать их. Так пусть же порезвится напоследок, душу, так сказать, отведет!

Она ожидала, что без тигров не обойдется и здесь, и в самом деле — не обошлось! Это была великолепная картина, однако тигр-людоед, воплощение Павла Меца, почему-то шарахнулся от пули, которую в него выпустил этот браконьер, сопровождавший Лизу. Но ведь пули не могут повредить призракам, если, конечно, не были отлиты из серебра… Не сразу поняла Люсьена, что не призраку тигра повредила пуля! Это сработала память Павла Меца о той пуле, которую некогда выпустил в него Вадим Скобликов! Итак, человеческая суть фантома пересилила натуру зверя!

Но ничего. У тигра оставалось еще время преодолеть страх, повторить нападение. И он его повторил, но… Но теперь звериная суть пересилила человеческую жажду мести. Тигр почуял запах лисы, из которой была сделана шапка Вячеслава, которая осталась у Лизы. Неведомо, чем во времена иные досадила тигру какая-то жалкая лиса, однако он вдруг бросился на эту шапку, совершенно забыв о людях. И тут появился Тополев с ружьем. Выстрел!

Тигр исчез, и Люсьена гневно уставилась на руку отца.

— Вернись! Добей их! — вскричала она гневно — и онемела, увидев, что последний палец руки начал багроветь, потом налился чернотой — и вдруг сделался обугленным, жалким, как и все остальные. Более того — чернота охватила и кисть, потом рука стала серой, начала распадаться на глазах Люсьены… И рассыпалась прахом, который на ее глазах исчез, и она уже не смогла найти ни самой крохотной крошки, как ни ощупывала стол, как ни вглядывалась в него.

Если бы она имела дело с человеком, она бы сказала, что тот умер от разрыва сердца, не в силах пережить унижение или неудачу, из-за которой рухнуло все, чему он посвятил жизнь. Похоже, нечто подобное произошло и с рукой Павла Меца, с рукой ее отца.

Да, это звучало парадоксально, да, это было необъяснимо! А впрочем, которое из своих свойств, которую из своих удач или неудач Люсьена могла бы объяснить с точки зрения нормальной логики? Сверхъестественное алогично само по себе, оно потому и называется сверхъестественным, что не подчиняется естественной, привычной, обыденной логике!

Но через миг, вглядываясь в картины происходящего там, в тайге, на берегу стремительной таежной речушки, в эти картины, тускнеющие с каждым мгновением, Люсьена увидела, что Тополев безжизненно рухнул на снег. Он был уже мертв или умирал… Так вот почему перестала существовать рука отца! Павел Мец убил не того! Он промахнулся! Вместо того чтобы поразить Лизу, он истратил свою силу на ничтожного сумасшедшего!

Люсьену била такая дрожь, что ноги перестали ее держать и она рухнула на пол, почти не дыша от страха и безнадежности. Ей казалось, что она умирает — так же, как умер Павел Мец, так же, как умирает Тополев. Но, полежав некоторое время и сконцентрировав наконец всю свою энергию, Люсьена смогла начать связно мыслить — и поняла, что время ее всемогущества в этом городе иссякает. И если она не хочет погибнуть, настало время бежать. Да, бежать, так и не совершив месть за отца! Впрочем, теперь, со „смертью“ руки, это ее больше не волновало. Да, у нее оставались счеты кое к кому в этом городе, и она их сведет — с кем-то раньше, с кем-то позже, но сведет обязательно! В этом Люсьена не сомневалась. Время? Что такое время?! Его боятся только те, кто не властен над ним, кто боится постареть, боится умереть. Она не постареет никогда, ее красота всегда будет при ней, а умереть… о нет, еще не отлита для нее серебряная пуля, та единственная пуля, которая может убить ведьму. А сейчас надо бежать самой и увозить своего ребенка.

Впрочем, почему она употребляет это унизительное слово? Нет, она не бежит от врагов, а заманивает их в ту ловушку, которую Люсьене помогут создать свобода и время!

Она уже видела эту ловушку и смогла наконец растянуть в улыбке свои закаменевшие от страха и ярости губы.

Стало легче дышать.

Она сможет изменить внешность, остались и „чистые“ документы. Только надо замести следы, как следует замести следы…

Хонко Амбани, 1985 год

— Ванька! — ошеломленно позвал Кузьмич. — Чего это с тобой? Чего это с ним, а?! — повернулся он к Лизе.

А та, упав коленями в снег, отчаянно пыталась нащупать у Тополева пульс. Да, пульс был, но — словно тоненькая ниточка, которая вот-вот оборвется. И губы его уже посинели.

— Чего это с ним?! — снова воскликнул Кузьмич, и голос его задрожал, в нем послышались слезы.

Понятно, ведь Иван был его единственным родным человеком, и теперь он умирал на его глазах. „Рука отца!“ — выкрикнул он — и упал замертво, как если бы его поразила эта самая „рука отца“. Чьего?! Узнает Лиза об этом когда-нибудь?

Но сейчас это было неважно. Сейчас для нее существовал на всем свете только один человек — вот этот, спасший ей жизнь, но умирающий на ее глазах. Человек, который знал так много, человек, чей рассказ мог помочь не только Лизе, но и другим людям!

Она уже и сама догадывалась о том, кто — воплощение зла, погубившее столь многих. Но Тополев мог бы придать ее догадкам достоверность фактов.

И вот он умирает…

„Массаж сердца! — внезапно сообразила Лиза. — Я должна сделать ему массаж сердца!“ Но для этого нужны сильные руки и умение. Я не смогу!»

— Сможешь, — шепнул кто-то рядом. — Я тебе помогу.

Шепот был знакомым. Она уже слышала его раньше, однако не оглянулась посмотреть, кто это пришел на помощь. Было некогда!

Она положила ладонь на грудь Тополева, накрыла одну свою руку другой, собрав ладони в «замок», нажала, чувствуя, как грудная клетка слегка смещается к позвоночнику, нажала раз, другой, третий… Тридцать раз, потом приникла ко рту Тополева, выдувая в его легкие воздух, опять начала делать массаж, изумляясь своей силе, своей уверенности, своему знанию того, как и что нужно делать. Откуда взялись в ней эта сила и эта уверенность?! Они были всегда или кто-то пришел вдруг на помощь, кто-то передал ей свою силу, которая сейчас словно бы струилась по ее рукам, вливаясь в грудь Тополева и заставляя биться его остановившееся было сердце?..

Да, при очередном нажатии Лиза вдруг ощутила, что грудь Тополева приподнялась! Он начал дышать. Покосившись на его лицо, Лиза увидела, что губы утратили жуткий синюшный оттенок, кожа чуть порозовела, дрогнули веки…

— Живой Ванька! Живой! — простонал обрадованный Кузьмич.

— Ему надо в больницу, срочно в больницу, с его сердцем шутки плохи, — сказала Лиза, не оборачиваясь, и у нее вдруг возникло ощущение, что она повторяет слова, подсказанные ей кем-то.

И, кажется, она поняла, чьи это слова, поняла, кто помогал ей спасти Тополева. Наверное, этому надо было удивляться, но Лиза почему-то не удивилась.

— Главное, что он живой! — взревел Кузьмич, и крик его вдруг стал таким громким, что у Лизы волосы встали дыбом, ее чуть не свалило порывом ветра…

Через мгновение, впрочем, она поняла, что этот ветер подняло вращение винта вертолета, который завис над полянкой и начал снижаться, а ревет его мотор.

Кузьмич вскочил, сорвал шапку и принялся яростно махать ею, показывая на широкую полянку, вполне пригодную для того, чтобы вертолет мог сесть. При этом он радостно кричал что-то, обернувшись к Лизе, но, конечно, она не слышала ни слова, могла только по движению губ понять, что Кузьмич вопит:

— Сапожков! Давай сюда! Сапожков, родимый, Бог тебя послал! Все сети сдам, весь улов, все деньги, только Ваньку в больницу отвези!

«Как же вертолет сможет сесть? — испуганно подумала Лиза. — Он ведь провалится в снег!»

Что-то слабо коснулось руки Лизы. Она повернула голову. Тополев смотрел на нее еще затуманенными глазами, пытался слабо улыбнуться.

— Тише, — сказала Лиза, но, поняв, что он не может ее слышать, приложила палец к губам.

Ветер сделался вовсе нестерпимым, и Лиза низко наклонилась над Тополевым, прикрывая его собой.

Ветер стихал, устанавливалась тишина.

Лиза разогнулась, поднялась, отряхивая снег с колен.

Синий вертолет, у которого вместо обычных шасси оказались огромные лыжи, спокойно стоял на снегу, никуда не проваливаясь. Винт замедлял вращение, вокруг него причудливо вихрился сметенный с кедровых ветвей снег.

Дверца открылась, какой-то человек в тяжелой теплой куртке начал выдвигать трапик, но другой человек оттолкнул его, спрыгнул в снег и, разбрасывая его в сторону, бросился к Лизе. Капюшон его куртки был откинут, черные волосы были взлохмачены ветром…

— Ох, — тихо сказала Лиза и вдруг села в сугроб, зажмурилась, потому что этого не могло быть, не могло…

Чьи-то руки схватили ее, вздернули, затормошили, она слышала рядом чье-то взволнованное сбивчивое дыхание, потом одна рука, державшая ее, разжалась, и Лиза почувствовала, что на ее шею под теплый воротник надето что-то тяжелое, захолодившее металлическим прикосновением горячую кожу.

Она осторожно приоткрыла глаза и посмотрела на китайский медальон. Хризантема, дракон… Снова посмотреть на человека, который стоял напротив, она боялась.

— Лиза, прости меня, — раздался голос, который она уже и не надеялась услышать. — Лиза, пожалуйста, будь…

— Хорошо, — ответила она, не дослушав.

Вячеслав счастливо рассмеялся, прижал ее к себе, и из-за его плеча Лиза увидела, как Кузьмич трясет руку какого-то мужчины в синей форменной куртке с трафаретом «Рыбоохрана» на спине.

— Жив Ванька! — кричал Кузьмич. — Вот она его спасла!

Он показал на Лизу, утонувшую в объятиях Вячеслава.

Не в силах отстраниться, она повозила головой по его куртке и прошептала:

— Это не я. Это мой отец.

— Что? — спросил Вячеслав. — Что ты говоришь?

Лиза только улыбнулась. Она точно знала, что отец-то ее услышал!

… — Мы тебе помогли, — прошептал Александр Александрович, слабо улыбаясь и глядя в темноту, сгустившуюся там, где только что видел две едва различимые тени: мужчина со сросшимися, словно бы всегда нахмуренными бровями, и зеленоглазая женщина с родинкой в уголке рта. Ее лицо было очень похоже на лицо Женьки, какой она была когда-то, ее лицо было очень похоже на лицо Лизы, какой она стала сейчас. Да, эти дорогие призраки помогли ему и Лизе, но он должен был отплатить им добром за добро, рассказав наконец Лизе о том, что так долго скрывал от нее. Рассказать о себе и Женьке, о Тамаре, Викторе Панкратове и Ольге Васильевой, рассказать о любви и ревности, о благородстве и подлости, о счастье и страдании… Но главное — он должен рассказать о Грозе![20]