Мне позвонили в тот самый момент, когда я убеждал конгрессмена, проигравшего накануне очередные выборы, заплатить по счету, а уж потом сжигать кредитную карточку «Америкэн экспресс». Конгрессмен задолжал нам 18 долларов 35 центов, крепко набрался и уже спалил кредитные карточки, полученные от «Карт бланш», «Стандард ойл» и «Диннерз клаб». Он сидел за стойкой, пил шотландское и чиркал спичку за спичкой, поджаривая кредитные карточки в пепельнице.

– Два голоса на избирательный округ, – наверное, в двенадцатый раз повторил он. – Два паршивых голоса на избирательный округ.

– Если вас назначат послом, вам не удастся обойтись без кредита, – говорил я ему, когда Карл протянул мне телефонную трубку.

Конгрессмен задумался над моими словами, нахмурился и покачал головой. Вновь помянул два голоса, стоившие ему победы, и поджег карточку «Америкэн экспресс».

– Слушаю, – бросил я в трубку.

– Маккоркл? – мужской голос.

– Да.

– Это Хардман, – голос басистый, с бульдожьим рокотом.

– Чем я могу вам помочь?

– Вас не затруднит оставить мне столик на ленч? Что-нибудь на час, минут пятнадцать второго.

– Вам заказ не обязателен.

– Я лишь хотел в этом убедиться.

– Лошади меня больше не интересуют. Я уже два дня не делал ставок.

– Мне передали. Вам что, не нужны деньги?

– Пока я больше проигрываю. Так чего вы звоните?

– Так вот, я ездил по делам в Балтимору, – он замолчал, и я приготовился ждать. Ждать и ждать. Детство и юность Хардмана прошли то ли в Алабаме, то ли в Миссисипи или Джорджии. Короче, в одном из тех южных штатов, где не привыкли спешить, так что до сути нам еще предстояло добраться.

– Вы ездили по делам в Балтимору, и вы хотите заказать столик на завтра, в час или четверть второго. Вас также интересует, почему я более не ставлю на лошадей. Что-нибудь еще?

– Мы собирались забрать кое-что с корабля, там, в Балтиморе, но приключилась небольшая заварушка и этого белого парня порезали. Как и Маша... вы знаете Маша?

Я ответил утвердительно.

– Маш сцепился с парой громил, и те крепко прижали его, но этот белый парень неожиданно помог ему выкрутиться... вы понимаете, что я имею в виду?

– Естественно.

– Что, что?

– Продолжайте, я слушаю.

– Так вот, один из этих громил достал перо и порезал белого, но лишь после того, как тот вступился за Маша.

– А почему вы звоните мне?

– Так ведь Маш привез его в Вашингтон. Он ударился головой, потерял много крови и отключился.

– И вам срочно потребовалась донорская кровь?

Хардман хохотнул, по достоинству оценив мою шутку.

– Ну вы и даете.

– Так почему вы позвонили мне?

– У этого белого парня ничего не было. Ни денег...

– Я не сомневаюсь, что Маш первым делом это проверил.

– Ни золота, ни удостоверения личности, ни бумажника. Ничего. Лишь смятый клочок бумаги с вашим адресом.

– Вы можете описать его, или все белые для вас на одно лицо?

– Ростом пять футов одиннадцать дюймов[1]. Может, даже все шесть. Коротко стриженные волосы. С сединой. Загорелый дочерна. Наверное, много времени провел на солнце. Примерно вашего возраста, только более тощий.

Я постарался ничем не выдать волнения.

– И куда вы засунули его?

– Сюда, к нам, на Фэамонт, – он назвал мне номер дома. – Я решил, что вы его знаете. Он все еще без сознания.

– Может, и знаю. Сейчас приеду. Вы вызвали доктора?

– Он уже перевязал его.

– Я поймаю такси – и сразу к вам.

– Так не забудьте насчет столика на завтра.

– Будет вам столик, не волнуйтесь, – и я положил трубку.

Карл, бармен, которого я привез из Германии, беседовал с конгрессменом. Знаком я подозвал его к другому концу стойки.

– Позаботься о нашем уважаемом госте. Вызови такси, позвони в ту компанию, что специализируется на пьяных. Если у него не будет денег, пусть подпишет счет, а мы отправим его почтой.

– Завтра в девять утра у него заседание комитета в Рейберн-Билдинг, – просветил меня Карл, – Насчет восстановления лесов. Речь пойдет о секвойях. Я собирался послушать, так что завтра заеду за ним и доставлю на заседание в целости и сохранности.

Некоторым нравится тереться у коридоров власти. Карл терся у конгресса. В Штатах он прожил меньше года, но уже мог перечислить по памяти фамилии ста сенаторов и четырехсот тридцати пяти конгрессменов в алфавитном порядке. Он знал, как они голосовали по любому вопросу. Знал, где и когда и по какому поводу заседают те или иные комитеты и будут ли слушания открытыми или закрытыми. Мог сказать, в какой стадии находится любой законопроект, как в сенате, так и в палате представителей, и с вероятностью от девяноста до девяноста пяти процентов определял его шансы на прохождение через конгресс. Он работал и в моем салуне в Бонне, но бундестаг не вызывал у него ни малейшего интереса. Конгресс же притягивал Карла, как магнит – железную стружку.

– Главное, чтобы он попал домой. Мне представляется, что он вот-вот свалится со стула, – конгрессмен уже уткнулся носом в бокал.

Карл оценивающе глянул на конгрессмена.

– Он примет еще пару стопок, а потом я сварю ему кофе. Не волнуйтесь, ночевать он будет дома, а не в канаве.

Я оставил его за старшего, попрощался с несколькими завсегдатаями и двумя официантами, вышел из бара, а попав на Коннектикут-авеню, повернул направо, к отелю «Мэйфлауэр». У отеля поймал такси, сел за заднее сиденье и назвал водителю адрес. Тот повернулся ко мне.

– Я не поеду туда ночью.

– Об этом вам лучше говорить не мне, а муниципальному инспектору, который ведает вашей братией.

– Моя жизнь стоит дороже восьмидесяти центов.

– Я готов заплатить целый доллар.

По пути к Фэамонт-стрит меня практически убедили, что следующим президентом должен стать Джордж Уоллес. Наконец такси остановилось у нужного мне дома, относительно нового, если сравнивать с соседними, построенными никак не меньше пятидесяти лет тому назад. Я расплатился с водителем и сказал, что ждать меня не надо. Он кивнул, быстро заблокировал двери и рванул с места. Я же зашел в подъезд, поднялся по лестнице, нажал кнопку звонка указанной мне квартиры. Дверь открыл Хардман.

– Заходите. Будьте как дома.

Не успел я переступить порог, как из глубины квартиры донесся женский голос: «Скажи ему, пусть снимет ботинки».

Я посмотрел под ноги. Пол устилал белоснежный ковер с длинным ворсом.

– Она не хочет, чтобы пачкали ее ковер, – Хардман стоял в носках.

Я присел и снял ботинки. А когда поднялся, Хардман протянул мне полный бокал.

– Шотландское с водой. Сойдет?

– Спасибо, – я оглядел гостиную.

L-образной формы диван, обитый оранжевой материей, кожаные кресла, обеденный стол из тика, разбросанные тут и там яркие подушки, призванные создать атмосферу уюта. Яркие эстампы по стенам. Чувствовалась рука опытного дизайнера.

В комнату вошла высокая темнокожая девушка в красных слаксах, на ходу стряхивая термометр.

– Вы знакомы с Бетти? – спросил меня Хардман.

– Нет, – я мотнул головой. – Добрый вечер, Бетти.

– Вы – Маккоркл, – она кивнула. – Тот парень болен, и сейчас говорить с ним смысла нет. Он придет в себя только через час. Так сказал доктор Ламберт. Еще он сказал, что его можно увозить отсюда, когда он очнется. А раз уж он – ваш друг, пожалуйста, увезите его, когда он очнется. Он лежит в моей кровати, а я не собиралась спать на кушетке. Там будет спать Хардман.

– Но, дорогая...

– Я тебе не дорогая, поганец ты этакий, – произнося эту тираду, она даже не повысила голоса. – Приводишь какого-то пьяницу с порезанным боком и укладываешь в мою постель. Почему ты не повез его в больницу? Или домой? Знал ведь, что твоя жена этого не потерпит, – Бетти повернулась ко мне, театральным жестом указывая на Хардмана. – Вы только посмотрите на него. Шесть футов четыре дюйма роста, одевается с иголочки, представляется всем «Хард-ман»[2], но слова не скажет поперек этой карлице, не выросшей и на пять футов. Налей мне что-нибудь, – Бетти плюхнулась на диван, а Хардман торопливо смешал ей коктейль.

– Как насчет мужчины в вашей кровати, Бетти? – спросил я. – Можно мне взглянуть на него?

Она пожала плечами и махнула рукой в сторону двери.

– Идите туда. Но он еще не очухался.

Я кивнул, поставил бокал на серебряный поднос на столике, прошел в спальню и посмотрел на человека, лежащего на большой овальной кровати. Я не видел его больше года, на лице появились новые морщины, в волосах добавилось седины. Звали его Майкл Падильо, он говорил без малейшего акцента на шести или семи языках, мастерски владел пистолетом и ножом и смешивал едва ли не лучшие «мартини» в Европе.

Многие полагали его мертвым. Или хотя бы надеялись, что так оно и есть.

Последний раз я видел Майкла Падильо, когда он падал с баржи в Рейн. Дрались тогда не на шутку. В ход шли пистолеты, кулаки, даже разбитые бутылки.

Падильо и китаец, звали его Джимми Ку, перевалились за борт. В тот момент в меня целились из дробовика, а потом еще выстрелили, так что я не знал, утонул Падильо или нет, пока не получил от него открытку.

Отправил он ее из Дагомеи, то есть из Западной Африки. Написал на ней одно слово: «Порядок», и подписался одной буквой – "П". Писать он никогда не любил.

Получив открытку, я ни один вечер провел за бутылкой виски, раздумывая, каким образом Падильо удалось перебраться с Рейна в Западную Африку и нравится ли ему тамошний климат. Вообще-то он любил перелетать с места на место. И в Бонне, где мы держали салун, он частенько разъезжал по Европе, выполняя поручения некоего государственного агентства, предпочитавшего не афишировать себя. Бывал он и в Лодзи, и в Лейпциге, и еще бог знает где. Я не спрашивал, что он там делал. Сам он мне ничего не рассказывал.

Когда же агентство решило обменять Падильо на двух предателей, удравших на Восток, Падильо предпринял попытку разорвать связывающий его контракт. И ему это удалось в ту весеннюю ночь, когда он свалился с баржи в Рейн, в полумиле от американского посольства в Бонне. Агентство вычеркнуло его из своих списков, и никто из сотрудников посольства не поинтересовался, а что же случилось с человеком, которому принадлежала половина салуна «У Мака» в Бад-Годесберге.

Попытка Падильо вырваться из-под пяты агентства вылилась в нашу поездку в Восточный Берлин и обратно. Во время нашего отсутствия неизвестные взорвали салун в отместку за наши то ли действительные, то ли воображаемые прегрешения. Я получил страховку, женился и открыл новый салун «У Мака» уже в Вашингтоне, в нескольких кварталах от Кей-стрит, в западной части Коннектикут-авеню. В зале всегда полумрак, тихо, а высокие цены отпугивают выпускников средних школ и студентов первых курсов.

Я стоял в спальне и смотрел на Падильо. Раны его я не видел: над покрывалом виднелась лишь голова. Он лежал спокойно, дыша через нос. Так что мне не оставалось ничего другого, как повернуться и выйти в гостиную, застланную белым ковром.

– Сильно его порезали? – спросил я Хардмана.

– Лезвие скользнуло по ребрам. Маш говорит, что он едва не приложил их обоих. Двигался легко, быстро, словно всю жизнь только этим и занимался.

– В таких делах он не новичок.

– Ваш друг?

– Мой партнер.

– И что вы намерены с ним делать? – спросила Бетти.

– У него маленький номер в «Мэйфлауэр». Отвезу его туда, когда он придет в себя, и найду кого-нибудь, чтобы посидел с ним.

– Маш посидит, – предложил Хардман. – Он у вашего друга в долгу.

– Доктор Ламберт полагает, что рана пустяковая, но он совсем вымотался, – вмешалась Бетти. Взглянула на часы, усыпанные бриллиантами. – Он проснется примерно через полчаса.

– Как я понимаю, доктор Ламберт ничего не сообщал в полицию? – на всякий случай спросил я.

Хардман фыркнул.

– Что за дурацкий вопрос?

– Действительно, дурацкий. Могу я воспользоваться вашим телефоном?

Бетти кивнула.

Я набрал номер, подождал, но трубку на другом конце все не снимали. Телефон был кнопочный, поэтому я попробовал еще раз, на случай, что нажал с непривычки не на ту кнопку. Звонил я жене, и, естественно, меня не радовало, что в столь поздний час, без четверти два ночи, ее нет дома. После девяти гудков кряду я положил трубку.

Моя жена работала корреспондентом одной франкфуртской газеты, той самой, что часто печатала обстоятельные передовицы. В Штаты она приехала во второй раз. Я познакомился с ней в Бонне, и она знала, что Падильо раз от разу выполняет поручения не слишком удачливого конкурента ЦРУ. Звали ее Фредль, и до замужества она носила фамилию Арндт. Фрейлейн доктор Фредль Арндт. Докторскую диссертацию по политологии она защитила в университете Бонна, и некоторые из ее нынешних знакомых обращались ко мне «герр доктор Маккоркл», на что я, в общем-то, и не обижался. И после года семейной жизни я очень любил свою жену.

Я набрал номер салуна. Трубку взял Карл.

– Моя жена не звонила?

– Сегодня – нет.

– Как конгрессмен?

– Закрывает заведение кофе и бренди. Выпил уже на двадцать четыре доллара и восемьдесят пять центов и по-прежнему ищет два голоса.

– Может, тебе помочь ему в поисках? Если позвонит моя жена, скажи ей, что я скоро приеду.

– А где вы?

– У приятеля. Не забудь передать Фредль, если она позвонит, что я скоро буду.

– Обязательно передам. До завтра.

– До завтра.

Хардман поднялся, шесть футов и четыре дюйма крепких костей и могучих мышц, на почтительном расстоянии обошел Бетти, словно опасался, что та его укусит, и скрылся на кухне, чтобы вновь наполнить бокалы. Полагаю, в иерархии преступного мира Вашингтона он занимал не последнее место. Командовал покрывшей Вашингтон сетью букмекеров, приносящих немалый доход, имел под рукой многочисленных специалистов, всегда готовых утащить требуемое из лучших магазинов города. Костюмы он носил по триста-четыреста долларов, туфли – за восемьдесят пять и разъезжал по Вашингтону в «кадиллаке» бронзового цвета с откидным верхом, беседуя с друзьями и знакомыми по радиотелефону. Негритянская молодежь смотрела на него, как на Господа Бога, а полиция не очень донимала, ибо он не жадничал и щедро делился добычей с кем положено.

Как это ни странно, я познакомился с ним через Фредль, написавшую большую статью о негритянском обществе Вашингтона, в которой и отметила высокий статус Хардмана. А после того, как статью опубликовали, послала ему экземпляр. Газета была на немецком, но Хардман распорядился перевести ее, а потом прислал в салун пару дюжин роз для моей жены. С той поры он стал завсегдатаем, а в вестибюле расположился один из его букмекеров. Хардману нравилось показывать друзьям перевод статьи, подчеркивая тем самым, что он – знаменитость международного масштаба.

С тремя бокалами в огромной руке он направился сначала к Бетти, обслужил ее, затем принес бокал мне.

– Мой партнер сошел с корабля? – спросил я.

– Так точно.

– С какого именно?

– Приплыл под либерийским флагом из Монровии. «Френсис Джейн». С грузом какао.

– Едва ли Маш приехал в Балтимору за фунтом какао.

– Ну, побольше, чем за фунтом.

– И что произошло?

– Маш поджидал кого-то из пассажиров и прохаживался по тротуару, когда те двое набросились на него. Он и охнуть не успел, как оказался на асфальте, но тут на сцене появился ваш приятель и отвлек их на себя. И дела у него шли неплохо, пока они не достали ножи. Один из них нанес точный удар, но Маш уже вскочил на ноги, врезал ему, и они оба дали деру. Ваш приятель упал, Маш вывернул его карманы и нашел лишь клочок бумаги с вашим адресом. Позвонил мне. Я велел ему поболтаться у пристани еще минут десять, а потом возвращаться в Вашингтон, захватив с собой этого белого парня. Кровь текла из раны и в машине Маша.

– Попросите его прислать мне счет.

– Ерунда, какой еще счет.

– Я понял.

– Маш сейчас приедет. И отвезет вас и вашего приятеля в отель.

– Отлично.

Я встал и вновь прогулялся в спальню. Падильо лежал в той же позе. Я постоял, глядя на него, с дымящейся сигаретой, полупустым бокалом в руке. Он шевельнулся и открыл глаза. Увидел меня, чуть кивнул, обвел взглядом комнату.

– Удобная кровать.

– Хорошо выспался?

– Нормально. Я живой или не совсем?

– Все будет в порядке. Где тебя носило?

Он улыбнулся, облизал губы, вздохнул.

– По странам и континентам.

Хардман и я помогли Падильо одеться. Белую рубашку выстирали, но не погладили. Как и брюки цвета хаки. За ними последовали белые носки, черные ботинки и пиджак из грубого твида.

– Кто твой новый портной? – поинтересовался я.

Падильо оглядел свой наряд.

– Пожалуй, на дипломатический прием в таком виде не пустят.

– Бетти постирала рубашку и брюки в машине, – пояснил Хардман. – Кровь еще не засохла, поэтому легко отошла. Погладить не успела.

– Кто такая Бетти?

– Ты спал в ее постели.

– Поблагодари ее за меня.

– Она в соседней комнате. Ты сделаешь это сам.

– Вы сможете идти? – спросил Хардман.

– В соседней комнате, кроме Бетти, найдется что-нибудь выпить?

– Обязательно.

– Я смогу идти.

И действительно смог, осторожно переставляя ноги. Ботинки я нес следом. В дверях он остановился, оперся о косяк. Затем прошел в гостиную.

– Позвольте поблагодарить вас за то, что уложили в свою постель, Бетти, – улыбнулся он высокой негритянке.

– Всегда рада помочь. Как вы себя чувствуете?

– В голове еще туман, но, я думаю, это от лекарств. Кто меня перевязывал?

– Доктор.

– Он сделал мне укол?

– Да.

– Человек хочет выпить, – вмешался Хардман. – Что вам налить?

– Шотландского, если оно у вас есть.

Хардман щедро плеснул в бокал виски и передал его Падильо.

– Вам, Мак?

– У меня еще есть.

– Маш будет с минуты на минуту. Он отвезет вас в отель.

– Где я остановился? – спросил Падильо.

– В своем «люксе» в «Мэйфлауэр».

– Моем «люксе»?

– Я снял его на твое имя и оплачиваю ежемесячно из твоей доли прибыли. «Люкс» маленький, но уютный. Деньги, пошедшие на оплату, ты сможешь вычесть из суммы, облагаемой подоходным налогом, если тебе придется заполнять налоговую декларацию.

– Как Фредль?

– Мы поженились.

– Тебе повезло.

Хардман посмотрел на часы.

– Маш будет с минуты на минуту, – повторил он.

– Благодарю за помощь вас и Бетти, – Падильо глянул на него, потом на девушку.

Хардман махнул рукой.

– Вы избавили нас от многих хлопот в Балтиморе. С чего вы вступились за Маша?

Падильо покачал головой.

– Вашего приятеля я не заметил. Обошел угол и сразу наткнулся на них. Решил, что они поджидают меня. Тот, кто ткнул меня ножом, знал, как им пользоваться.

– Вы сошли с корабля?

– Какой вас интересует?

– "Френсис Джейн".

– Да, плыл на нем пассажиром.

– Вам не попадался на глаза старичок англичанин, фамилия Лендид, лет пятидесяти – пятидесяти пяти, косоглазый?

– Я его помню.

– Он тоже сошел с корабля?

– Не в Балтиморе. Через четыре дня после выхода из Монровии у него лопнул аппендикс. Его положили в корабельный морозильник.

Хардман нахмурился, потом выругался. От души. Звякнул звонок, и Бетти пошла открывать дверь. В гостиную вошел высокий негр в черном костюме, белой рубашке, темно-бордовом галстуке и солнцезащитных очках, хотя часы показывали половину третьего ночи.

– Привет, Маш, – кивнул я.

Он кивнул в ответ одновременно мне, Бетти и Хардману, направился к Падильо.

– Как вы себя чувствуете? – голос мягкий, произношение четкое.

– Нормально, – ответил Падильо.

– Это Мустафа Али, – Хардман представил вошедшего Падильо. – Он привез вас из Балтиморы. Он – «черный мусульманин», но вы можете звать его Маш. Мы все так его зовем.

– Вы действительно мусульманин? – Падильо пристально смотрел на Маша.

– Да, – с достоинством ответил негр.

Падильо сказал что-то на арабском. Брови Маша удивленно взлетели вверх, но он ответил на том же языке. И на его губах заиграла довольная улыбка.

– На каком языке ты говоришь, Маш? – спросил Хардман.

– На арабском.

– Где это ты выучил арабский?

– А для чего, по-твоему, существуют пластинки? Разве я смогу поехать в Мекку, не зная языка?

– Такого я от тебя не ожидал, – в изумлении покачал головой Хардман.

– А где вы выучили арабский? – спросил Маш Падильо.

– Помог один приятель.

– Вы говорите очень хорошо.

– В последнее время часто им пользовался.

– Нам пора в отель, – напомнил я Падильо.

Тот кивнул и с трудом поднялся.

– Еще раз спасибо за помощь, – поблагодарил он Бетти.

Та промолчала, а Хардман сказал, что заедет завтра на ленч. Поблагодарил Бетти и я, после чего последовал за Падильо к машине Маша. «Бьюику» последней модели с телефоном между передними сиденьями и телевизором «Сони» с экраном в пять дюймов, дабы пассажиры на заднем сиденье не отвлекали водителя.

– По пути в отель я хотел бы заглянуть в свою квартиру. Буквально на минуту.

Маш кивнул, и мы тронулись с места. Падильо долго молчал, глядя в окно.

– Вашингтон изменился, – наконец он разлепил губы. – Куда подевались троллейбусы?

– Их сняли с линии еще в шестьдесят первом, – ответил Маш.

Мы с Фредль жили в одном из новых кирпичных домов, что выросли, как грибы после дождя, к югу от площади Дюпон в том районе, где когда-то стояли трех– и четырехэтажные пансионаты, облюбованные студентами, официантами, мойщиками машин, пенсионерами. Спекулянты недвижимостью сносили эти пансионаты, асфальтировали освободившееся пространство и обзывали его автостоянкой. Когда автостоянок набиралось достаточно много, спекулянты обращались в муниципалитет за займом и строили многоквартирный дом, называли его «Мелани» или «Дафни», в честь жены или любовницы. Ежемесячную плату за квартиру с двумя спальнями в таких домах исчисляли исходя из того, что муж и жена не только занимают высокооплачиваемые должности, но и с успехом играют на бирже.

И никто не задумывался, куда подевались студенты, официанты, мойщики машин и пенсионеры.

Маш поставил машину на полукруглой подъездной дорожке под знаком «Стоянка запрещена», и на лифте мы поднялись на восьмой этаж.

– Фредль обрадуется, увидев тебя, – сказал я Падильо. – Возможно, даже пригласит к обеду.

Я открыл дверь. Гостиную освещал большой торшер, только кто-то свалил его на пол. Я наклонился и поднял его. Заглянул в спальню, хотя и так понимал, что никого там не найду. Когда я вернулся в гостиную, Падильо стоял у музыкального центра с какой-то бумажкой в руке. Маш так и остался у двери.

– Записка, – предположил я.

– Она самая.

– Но не от Фредль.

– Нет. От тех, кто увез ее отсюда.

– Насчет выкупа, – читать записку мне не хотелось.

– В некотором роде.

– И сколько они просят?

Падильо понял, что читать записку я не буду. Положил ее на кофейный столик.

– Деньги их не интересуют. Им нужен я.

Я опустился в свое любимое кресло и уставился на ковер.

Падильо тем временем повернулся к Машу.

– Вы можете ехать. Похоже, мы тут задержимся.

Посмотрел на Маша и я.

– Может, я вам понадоблюсь? – спросил он. Уезжать ему не хотелось.

– Сейчас едва ли, – ответил Падильо.

Маш кивнул.

– Вы знаете, где меня найти.

– Знаю, – заверил его Падильо.

Маш повернулся и вышел из квартиры. Закрыл дверь, замок едва слышно щелкнул. Я оглядел гостиную. Картины по-прежнему висели по стенам. Некоторые Фредль привезла из Германии, другие купил я, были и такие, что мы выбирали вместе в Нью-Йорке и Вашингтоне. Книги стояли на полках, полностью занимавших одну стену. Не сдвинулась с места и мебель. Лишь торшер оказался на полу. Я встал и направился к маленькому бару в углу.

– Шотландского? – спросил я Падильо.

– Шотландского, – согласился тот.

– Что в записке?

– Тебе бы лучше прочесть ее самому.

– Хорошо. Прочту.

Я передал ему бокал с виски. Он взял записку и протянул ее мне. Отпечатанный на машинке текст, в один интервал, без даты и подписи.

"Миссис Маккоркл мы увезли с собой. К этому часу вы уже переговорите с вашим коллегой, мистером Майклом Падильо, который этим вечером должен прибыть в Балтимору на борту «Френсис Джейн». После того, как мистер Падильо выполнит наше поручение, мы освободим миссис Маккоркл целой и невредимой.

Мы, однако, должны предостеречь вас от контактов с полицией. Федеральным бюро расследований или иным правоохранительным учреждением. Если вы это сделаете или мистер Падильо потерпит неудачу, нам не останется ничего другого, как избавиться от миссис Маккоркл.

Суть нашего поручения вам расскажет мистер Падильо. Жизнь миссис Маккоркл полностью зависит от его желания содействовать нам. До сих пор такого желания он не выказывал. Мы сожалеем, что вынуждены прибегнуть к этому методу убеждения, но все прочие не привели к требуемому результату".

Я прочел записку дважды и положил на кофейный столик.

– Почему Фредль?

– Потому что я не пошел бы на это за деньги, а ничем другим прижать меня они не могли. Хотя и пытались.

– Они ее убьют?

Он пристально посмотрел на меня.

– Убьют в любом случае, соглашусь я на их предложение или нет.

– Она уже мертва? Они уже убили ее?

Падильо покачал головой.

– Нет. Пока не убили. Она им еще нужна, чтобы держать меня на коротком поводке.

Я подошел к книжным полкам, рассеянно провел рукой по корешкам книг.

– Наверное, я должен кричать. Кричать, голосить, биться головой о стену.

– Может, и должен, – не стал спорить Падильо.

– Я читал, что в подобных случаях лучше всего заявить в полицию. Просто позвонить им или в ФБР, и пусть они берут поиски на себя. Они накопили немалый опыт и знают, что нужно делать.

– Если ты позвонишь, ее убьют незамедлительно. Они будут следить за тобой. Скорее всего поставили «жучок» на твой телефон. Тебе придется где-то встретиться то ли с копами, то ли с агентами ФБР. Стоит тебе это сделать, она умрет. И у тебя не останется ничего, кроме этого письма, отпечатанного на взятой напрокат пишущей машинке, да мертвой жены.

Я вытащил книгу, посмотрел на нее. Поставил на место и две секунды спустя уже не мог вспомнить названия.

– Ты лучше расскажи, в чем, собственно, дело. А потом я решу, звонить в полицию или нет.

Падильо кивнул, прогулялся к бару, вновь наполнил свой бокал.

– Я готов на все, лишь бы вернуть ее тебе. На все. Могу сделать то, о чем они меня просят, или пойти с тобой в полицию или в ФБР, если ты примешь такое решение. А может, мы придумаем что-нибудь еще. Налить тебе?

Я кивнул.

– Но решение должен принять ты. А потом мы прикинем, как осуществить задуманное.

Бокалы он поставил на кофейный столик, а сам осторожно опустился в кресло. Скривился от боли. Ножевая рана давала о себе знать.

– Ты, конечно, помнишь ту ночь на Рейне, когда я и Джимми Ку перевалились через борт. Джимми плавать не умел. Он утонул. Мне прострелили левую руку, но я добрался до берега. Я слышал, как тебя вытаскивали из воды. Неподалеку от меня. Вам удалось поймать грузовик, так?

Я кивнул.

– Так вот, лежа в кустах, я и решил, что некоторое время мне следует почислиться в мертвых. А мертвым лучше всего быть в Швейцарии. И я отправился в Цюрих. Как я туда добирался, расскажу в другой раз.

– Во всяком случае, не вплавь.

– Вот именно. Сначала я нашел доктора в Ремагене, а уж потом, подлечившись, уехал в Цюрих. Кое-какую информацию я все-таки получал. Узнал, что наш салун взорвали, и предположил, что ты получишь страховку, после чего вернешься в Штаты. В Цюрихе я просидел два месяца, не ударяя пальцем о палец. Остановился я у приятеля, который и обратился ко мне с интересным предложением.

– Насчет поездки в Африку?

– Совершенно верно. В Африку. Западную Африку. Мы сидели в его кабинете перед огромной, во всю стену, картой. Кабинет тоже был не из маленьких. Так вот, мой приятель предположил, что вскорости в некоторых странах Западной Африки появится спрос на стрелковое оружие, от которого у него ломились несколько складов. Страны он мне перечислил: Гана, Нигерия, Того, Дагомея, Камерун и еще пара-тройка других. И ему требовался легкий на подъем коммивояжер. Перед ним лежал список потенциальных клиентов, и оставалось лишь наладить с ними связь. Если они покупали, отлично. Если нет, следовало продолжить поиск. Жалованье он мне положил очень высокое.

– И ты поехал.

Падильо кивнул.

– Я прилетел в Гвинею и начал колесить по побережью. Товар у меня был превосходный, а время мой цюрихский приятель выбрал очень удачное. Я продавал карабины и автоматы калибра 7,62. Мой приятель твердо стоял за стандартизацию. С покупателями проблем не возникало. Кому и что я продал, ты мог узнать, читая газеты.

– Теперь я кое-что припоминаю.

– В одну из стран я попал аккурат перед провозглашением независимости[3]. Там царили тишина и покой, но мой приятель предложил пожить там месяца три-четыре и предоставил в мое распоряжение салун, принадлежащий одному из его деловых партнеров. Располагался он у шоссе, вдали от человеческого жилья, так что я порядком заскучал, но цюрихский приятель раз за разом твердил мне, что все окупится.

– И что, окупилось?

Вновь Падильо кивнул.

– Да. Военные совершили переворот, а те, кому удалось избежать расстрела, увезли с собой чуть ли не всю казну. И я получил самый крупный заказ. Последним в моем списке значилось Того. После убийства Олимпио в шестьдесят третьем там тоже было спокойно, но мой приятель полагал, что спокойствие это обманчивое.

Он помолчал, отпил из бокала.

– В Того я ехал через Дагомею. И послал тебе открытку.

– Похоже, в тот день тебе свело правую руку.

Падильо улыбнулся.

– Наверное, тут ты прав. В Ломе, это столица Того, они меня и нашли, в отеле, где я остановился.

– Те самые, что написали записку?

– Возможно. По каким-то причинам они выдавали себя за немцев. Во всяком случае, предложение я услышал на немецком. Получили отрицательный ответ на английском и более про немецкий не вспоминали. Потом они подняли цену с пятидесяти тысяч долларов до семидесяти пяти, но ответ остался прежним.

Тогда они поделились со мной имеющейся у них информацией. Рассказали обо мне много чего, даже то, о чем я уже начал забывать. Знали они практически все обо мне, салуне, тебе, моих прежних работодателях. Даже о двух перебежчиках, из-за которых я оказался в Рейне.

– Где они это добыли?

– Вероятно, кто-то из сотрудников Вольгемута решил отойти от дел и удрал, захватив с собой кое-какие досье. В том числе и наше.

Они заговорили о шантаже, но я рассмеялся им в лицо. Сказал, что мне проще вернуться в Швейцарию и вновь прикинуться мертвым. Шантажу поддается лишь тот, кто боится что-то потерять, так что в моем случае этот номер не проходил. Поэтому они решились на крайнее средство, полагая, что тут я не устою. Или я выполню их поручение, или проживу не более сорока восьми часов.

– И кого ты должен убить?

– Их премьер-министра. Время и место они выбрали сами. Пенсильвания-авеню, в полутора кварталах к западу от Белого дома. Какой сегодня день?

– Четверг.

– Покушение намечено на следующую пятницу.

Я даже не удивился. Падильо я знал достаточно давно, и его умение убивать не составляло для меня тайны. Одним покойником больше, пусть даже это и премьер-министр, одним меньше, и смерть эта не шла ни в какое сравнение с тем, что мог потерять я. Я очень боялся за Фредль, более того, из головы не выходила мысль о том, что я ее уже не увижу и до конца дней останусь в одиночестве. И с ее уходом все прожитые годы пошли бы прахом. Но я не поддался панике, не забегал по комнате в бессильной ярости, не застыл, как изваяние. Просто сидел и слушал рассказ Падильо о человеке, которого он должен убить ради спасения моей жены. Сидел и гадал, как там сейчас Фредль, есть ли у нее сигареты, спит ли она, не мерзнет ли, покормили ее или нет.

– На следующую пятницу, – тупо повторил я.

– Вот именно.

– И что ты им ответил?

– Пообещал связаться с ними и удрал из Того. Улетел с одним пятидесятилетним летчиком, из немцев, который полагал, что все еще сидит за штурвалом истребителя. За полет в Монровию он взял с меня тысячу долларов. Я сел на первый же корабль и на нем приплыл в Балтимору.

– И они все это знали, – продолжил я. – Знали и о Монровии, и о Балтиморе, и обо мне с Фредль.

– Знали, – подтвердил Падильо. – Мне следовало вернуться в Швейцарию. А так за мной тянется шлейф неприятностей.

– Кого ты должен убить?

– Его зовут Ван Зандт. Премьер-министр одной маленькой страны на юге Африки, одной из тех, что последовала за Родезией и провозгласила независимость. Англичанам это не понравилось. Они заговорили о предательстве и ввели экономические санкции.

– Я помню. Сейчас этот вопрос как раз рассматривается в ООН. Страна с населением в два миллиона человек, из которых сто тысяч белых. Чем еще она знаменита?

– Там полно хрома. Штаты получают оттуда треть импорта.

– Тогда мы не можем упустить ее.

– В Детройте полагают, что нет.

– Кому понадобилось убивать Ван Зандта? Он же старик.

– Со мной вели переговоры двое из его кабинета министров. Он прибывает сюда через пару дней, чтобы выступить в ООН. Но сначала остановится в Вашингтоне.

Торжественного приема не будет. Его встретит заместитель государственного секретаря и по авеню Конституции отвезет в отель. В Белом доме принимать его не собираются.

– А что требуется от тебя?

– Застрелить его из ружья. Всю подготовку они обеспечивают сами.

– А не возникнет ли у старика подозрений?

– Вряд ли. Идея принадлежит ему. Собственно, он ничего не теряет, потому что умрет от рака в ближайшие два месяца.

В газетах не упускали случая упомянуть о том, что восьмидесятидвухлетний Хеннинг Ван Зандт, премьер-министр маленькой африканской страны, там и родился, в числе первых детей белых переселенцев. На его глазах территория, на которой хозяйничала Южно-африканская компания, превратилась сначала в колонию, а затем – в самоуправляемое государство. И, наконец, провозгласила независимость, впрочем, не признанную метрополией. Хром послужил причиной того, что Соединенные Штаты не присоединились к экономическим санкциях, но и не спешили с признанием независимости.

– Излагая мне свое предложение, они не скрывали, чего ждут от моего выстрела. Я не уверен, что они добьются желаемого результата. Но шум поднимется наверняка.

В Соединенные Штаты Ван Зандт ехал, чтобы с трибуны ООН просить поддержки для своей страны. В Вашингтоне он намеревался провести переговоры, касающиеся межгосударственной торговли.

– Они в курсе того, что происходит в Штатах, – продолжил Падильо. – Вину за убийство Ван Зандта возложат на неопознанного негра, и общественное мнение заставит Белый дом и государственный департамент поддержать режим Ван Зандта.

– Ловко они это придумали, – прокомментировал я.

– Распланировано все четко. Охранять Ван Зандта не будут, это не де Голль или Вильсон. Машину ему подадут открытую. Когда его застрелят, в Америке он станет мучеником, сложившим голову в борьбе за белую идею. Неплохой конец для человека, прожившего восемьдесят два года, желудок которого на три четверти съеден раком.

– Почему они обратились к тебе?

– Они искали профессионала, который не попадется полиции, потому что у них есть свидетели, готовые показать под присягой, что видели негра с ружьем. А профессионал всегда найдет способ остаться незамеченным. Вот они и остановили свой выбор на мне.

– Ты можешь это сделать?

Падильо поднял бокал и несколько мгновений разглядывал его содержимое, словно обнаружил в виски таракана.

– Наверное, да. Застрелю его и ничего не почувствую. Этого-то я и страшусь. Внутри у меня словно пустота. Но ты только кивни, и все будет сделано в лучшем виде. Меня не поймают, а ты, возможно, получишь свою жену.

– Возможно?

– Разумеется, мертвую, но ты проживешь достаточно долго, чтобы похоронить ее.

– То есть я буду знать слишком много, чтобы ходить по этой земле.

– Они прикончат и Фредль, и тебя, и меня. Те двое, что обратились ко мне, и будут свидетелями, видевшими негра с ружьем. Если добавить к ним Ван Зандта, получается заговор троих, а это уже чертовски много для такого тонкого дела.

– С нами получается шесть.

– Потому-то они и отделаются от нас.

Я посмотрел на часы. Почти три утра. Падильо сидел в кресле, обхватив голову руками, уставившись в ковер. Бокал стоял на кофейном столике.

– Мне следовало вернуться в Швейцарию, – повторил он.

– Но ты не вернулся.

– Да, сглупил, должно быть, старею.

– Ты на два месяца моложе меня.

– Так чего ты от меня хочешь? Пойти с тобой в ФБР или взять ружье с оптическим прицелом и уложить старика?

– Если я обращусь в полицию, они ее убьют.

– Это точно.

– Я не хочу, чтобы ее убили. Я не хочу, чтобы убили и тебя. Но они убьют нас всех, если ты застрелишь его.

– Я могу гарантировать, что они убьют Фредль и тебя. Со мной им придется повозиться подольше, но и спешить им нужды нет, потому что я не из тех, кто сам сдастся полиции, взяв на себя вину за убийство заезжего премьер-министра. Терпения им не занимать, а наемный убийца улучит момент, когда я потеряю бдительность.

– Они же знали, что я разгадаю их замысел, – медленно, словно думая вслух, произнес я. – Должно же до меня дойти, пусть и не сразу, что после убийства Зандта мы с Фредль живыми им не нужны. У меня, конечно, не семь пядей во лбу, но я же и не дурак. И им это известно.

Падильо поднял голову и посмотрел на меня.

– Теперь твоя очередь наливать. У меня болит бок.

Я встал, прошел к бару, наполнил бокалы.

– Им известно, что ты не дурак. Просто они думают, что ты будешь цепляться за надежду. Будешь надеяться, что они не убьют Фредль после того, как я застрелю Ван Зандта, надеяться, что не убьют тебя, надеяться, что ты сможешь их перехитрить. Надеяться даже на то, что в последний момент они передумают и откажутся от своего плана из-за сильного дождя, который обрушится на Вашингтон в следующую пятницу. Но главная твоя надежда, и они делают на это основную ставку, состоит в том, что я его убью.

– А ты убьешь?

– Если ты попросишь об этом.

– Но есть ли другой выход?

Падильо вновь принялся изучать содержимое бокала.

– Пожалуй, что да.

– Просвети меня.

– Мы должны освободить Фредль до того, как ее убьют.

– Вашингтон – большой город, – я покачал головой. – Да надо прибавить половину Вирджинии и Мэриленда. Где начинать поиски, в соседнем квартале или в пятидесяти милях отсюда? А может, позвонить в их посольство или торговое представительство и попросить разрешения поговорить с моей женой до того, как ее отправят в мир иной?

– Люди Ван Зандта далеко не глупы. И постараются спрятать Фредль там, где мы не будем ее искать. К примеру, в негритянском квартале.

– Что ж, нам придется заглянуть всего лишь в сотню, может, две тысяч квартир, не считая частных домов.

– Мы можем искать Фредль, а можем сидеть здесь и пить виски.

– Так что ты предлагаешь?

– Этот Хардман. Ты хорошо его знаешь?

– Неплохо. Он – мой постоянный клиент, а я – его.

– В каком смысле?

– Трачу деньги на лошадей, которые никогда не приходят первыми.

– Он знаком с Фредль?

– Да. Очень уважает ее. Она написала о нем статью.

– Ты увидишься с ним завтра?

– В четверть второго.

– Тогда утром мы успеем заехать в другое место.

– К кому?

– К человеку, который сведет меня с моими тремя должниками.

Я уставился на Падильо.

– И что они тебе задолжали?

Он усмехнулся.

– Свои жизни. И завтра я попрошу их рассчитаться.

Я проснулся в семь утра. В нашей большой двухспальной кровати, с лампами по обе стороны. Проснулся с ощущением, что на этот день у меня намечено какое-то важное дело, подумал о том, чтобы спросить у Фредль, какое именно, но вспомнил, что ее нет рядом со мной. Один человек терялся на нашей кровати. Заказывая ее, мы преследовали три цели: любовные утехи, сон и чтение. Кровать оправдала наши ожидания во всем, за исключением последнего: лампы перегорали в самый неподходящий момент.

Одна перегорела буквально накануне, и я дал себе зарок купить сразу несколько штук, про запас, тем более что оптовая партия могла обойтись дешевле.

Потом мысли мои переключились на Вьетнам, но ненадолго, ибо скоро я уже лежал, глядя в потолок, и думал о Фредль. Легко горевать, когда кто-то умер. Когда же смерть только нависла над человеком, словно дамоклов меч, остается маленький, но шанс, что принятое тобой верное решение позволит избежать неизбежного. Я нащупал на столике пачку сигарет, вытащил одну, закурил. Оставался самый пустяк – найти это решение. Я решил, что обращусь в ФБР. Минуту спустя передумал, полагая, что лучший выход – позволить Падильо застрелить премьер-министра. Затем начал обдумывать свой визит в Белый дом, в ходе которого намеревался поделиться своими трудностями с президентом. На том я и остановился, встал и направился в ванную.

Посмотрел на свое отражение в зеркале, выпустил в него струю дыма. Но дым вернулся ко мне, и я закашлялся. Надсадно, с хрипами, как при раке или эмфиземе. Наконец приступ кашля прошел, и я вновь глянул в зеркало. Отражение сказало мне: «Ты совсем раскис, Маккоркл». Я кивнул и включил душ.

Одевшись, прошествовал на кухню. По пути постучал в дверь спальни для гостей, где я уложил Падильо. Я уже вскипятил воду и доканчивал первую чашку растворимого кофе, когда он появился на кухне. В том самом костюме, в котором прибыл в Америку. Я указал на чайник и банку растворимого кофе. Он кивнул, насыпал в чашку ложечку, залил кипятком, сел за стол, пригубил кофе.

– В своем номере в «Мэйфлауэр» тебя дожидается полный гардероб.

– Фредль? – спросил Падильо.

– Она собрала все, что нашла в твоей квартире в Бонне, и переправила сюда. Большая часть лежит в камере хранения, но кое-что висит в шкафу и разложено по полкам. Фредль говорит, что у тебя вкус лучше моего.

– У нее острый глаз.

– Тебе также принадлежит половина салуна, расположенного неподалеку отсюда. Если выберешь время, можешь заглянуть туда.

Падильо тщательно размешал кофе, затем закурил.

– Я ни на что не претендую, Мак.

– Возможно, некоторые придерживаются другого мнения, но ты два года управлял нашим боннским салуном, когда не гонялся за каким-нибудь шпионом. И где в твоем возрасте ты найдешь другую работу?

– Тут ты прав. И что у нас за салун?

– Зал на сто двадцать посадочных мест, не считая бара. Я привез с собой Карла, он старший бармен, и герра Хорста, он метрдотель. Я поднял его долю прибыли до шести процентов и не жалею об этом. Он того стоит. У нас двенадцать официантов, две разносчицы коктейлей, мальчики на побегушках и повара. Шеф-повара я выписал из Нью-Йорка. Если он трезвый, равных ему нет, а пьет он редко. Официанты работают посменно. Открываемся мы в половине двенадцатого, закрываемся в два часа ночи, за исключением пятницы, когда мы открыты только до полуночи.

– Салун приносит прибыль?

– И неплохую. Потом я покажу тебе все цифры.

– Кто к нам ходит?

– Цены я заложил высокие, но они готовы платить за качественное обслуживание и еду. Туристов почти не бывает, только во время каких-то конгрессов. Журналисты, чиновники с Капитолия, члены палаты представителей, заглядывают и сенаторы, военные, высокопоставленные сотрудники рекламных агентств, юридических контор, корпораций, скучающие жены Завсегдатаи – немецкие дипломаты и посольская братия. У нас они чувствуют себя как в Германии.

– Без тебя салун обойдется?

– Если у руля встанет Хорст, то да.

Падильо кивнул.

– А зачем понадобился номер в «Мэйфлауэр»?

– Для тебя. Он записан на твое имя. Это идея Фредль. Она с самого начала не верила, что тебя слопали рейнские угри, а когда пришла открытка из Африки, предложила снять тебе номер в отеле. Он пришелся весьма кстати. Иной раз мы могли поселить там наших друзей, если те не могли устроиться. И потом, с этих денег не берется подоходный налог. Обычные деловые расходы. Не возражает даже департамент налогов и сборов. И потом, должен же ты иметь вашингтонский адрес.

Наверное, мы говорили о салуне, потому что не хотели говорить о Фредль и о ее возможной участи. Мы выпили еще по чашечке.

– Ты всегда встаешь так рано?

– Я вообще сплю мало.

– Волнуешься?

– Просто в панике.

Падильо кивнул.

– Не удивительно. Даже хорошо, что мы рано поднялись. Дел у нас хватает.

– С чего мы начнем?

– С отеля. Сегодня утром мы должны посетить одну даму, а она придает большое значение внешнему виду.

– Как твой бок?

– Болит. Но рана неглубокая. Днем сделаем перевязку.

Я поставил чашки в раковину, выключил плиту, и на лифте мы спустились в вестибюль.

– Я вижу, лифт идет в подвал, – заметил Падильо. – Что там?

– Гараж.

– Со служителем?

– Нет, машину ставишь сам.

– Наверное, они пришли и ушли этим путем. С Фредль.

– Вероятно, да.

– Какая у тебя машина? Что-нибудь модное?

– "Стингрей". Фредль, из патриотических чувств, остановилась на «фольксвагене».

– Вообще-то автомобиль тебе нужен?

– Нет. Но в Америке принято иметь машину.

– А как ты добираешься до работы?

– Пешком.

– Далеко ли отсюда до «Мэйфлауэр»?

– Минут десять-пятнадцать прогулочным шагом, но, учитывая твой бок, мы возьмем такси.

Мы остановили машину и проползли шесть кварталов до «Мэйфлауэр» под ворчание водителя, честящего едущих на работу государственных служащих, автомобили которых запрудили улицу.

– Из-за этих мерзавцев я опоздаю на работу, – закончил он гневную тираду, затормозив у отеля.

– А где вы работаете? – поинтересовался я.

– В министерстве сельского хозяйства.

И, получив деньги, рванул с места, воспользовавшись разрывом в транспортном потоке.

Я представил Падильо заместителю управляющего отеля, не извинившись за его мятую одежду и трехдневную щетину, резонно рассудив, что мы без труда найдем другой отель, если их оскорбит появление в вестибюле бродяги. Но помощник управляющего ничем не выразил не только неудовольствия, но даже удивления и радушно приветствовал Падильо. Я попросил прислать нам завтрак на двоих, мы прошли в кабину лифта и поднялись наверх.

Я снял Падильо двухкомнатный «люкс». Первым делом он открыл стенной шкаф. Там висели несколько костюмов, два пиджака, три пары брюк, свитер и легкое пальто.

– Она выбрала мои любимые, – прокомментировал он вкус Фредль.

– Рубашки, носки и все остальное в ящиках. Там же и бритвенные принадлежности.

Он нашел все необходимое и скрылся в ванной. В гостиную вернулся в белой рубашке с черным галстуком, однобортном сером костюме и черных туфлях.

– С таким загаром обычно приезжают из Майами, – отметил я.

– Я поначалу оставил усы, но потом решил, что это перебор.

– Наши юные матроны будут от тебя в восторге.

Падильо оглядел гостиную. Ничего особенного. Диван, кофейный столик, три кресла, телевизор, письменный стол, накрытый стеклом, два-три стула, лампы, ковер на полу, деревенские пейзажи по стенам. Я также насчитал восемь пепельниц.

– Дома, – вырвалось у него.

– Когда ты уехал?

– Более десяти лет тому назад.

– И тебя пырнули ножом, едва ты сошел с корабля.

– Только тогда я и понял, что действительно вернулся домой.

В дверь постучали, и я не преминул сказать Падильо, что службы отеля работают как часы. Он открыл дверь, но на пороге возник отнюдь не официант со столиком на колесах, а двое дружелюбного вида мужчин. Один даже улыбнулся и спросил, может ли он поговорить с мистером Падильо.

– Я – мистер Падильо.

– Я – Чарльз Уинрайтер, а это – Ли Айкер, – говоривший возвышался на голову над своим спутником. – Мы из Федерального бюро расследований, – оба они извлекли из карманов бумажники с удостоверениями и протянули их Падильо, точно следуя должностной инструкции.

Падильо взглянул на часы. Должно быть, Фредль положила их вместе с бритвенными принадлежностями. Ранее он их не носил.

– Вам потребовалось двадцать минут, чтобы добраться сюда после звонка из отеля. Отличный результат, учитывая транспортные пробки.

– Мы хотели бы поговорить с вами, мистер Падильо, – продолжил Уинрайтер.

– В этом я не сомневаюсь.

– Могли бы сделать это наедине.

– Нет, – Падильо улыбнулся. – Абсолютно невозможно. Кроме того, вы должны радоваться, что будете говорить со мной при свидетеле. Его зовут мистер Маккоркл, и он – мой деловой партнер.

Я сидел в кресле, закинув ногу на подлокотник. И помахал им рукой.

– Рад с вами познакомиться.

Они кивнули мне от двери, но на их лицах уже не читалось дружелюбия.

– У вас есть какие-нибудь документы, удостоверяющие вашу личность, мистер Падильо? – спросил Айкер.

– Нет, – качнул головой Падильо. – Но вы заходите. Если вы будете задавать правильные вопросы, все прояснится и без документов.

Они вошли. Падильо указал им на диван, а сам осторожно опустился в кресло. Бок, похоже, еще болел.

– Мы послали за кофе, – он вновь улыбнулся. – Его сейчас принесут.

– Так у вас нет документов? – переспросил Айкер.

– Нет. Разве вы находите в этом что-то необычное? Разумеется, мой партнер может удостоверить мою личность. Если вы поверите, что он тот, за кого себя выдает.

– Я уж наверняка знаю, кто я такой, – подтвердил я.

– Есть и другой вариант. Я сейчас вернусь, – Падильо встал, скрылся в ванной и вышел из нее с пустым стаканом из-под воды. – Держите, – и бросил стакан Айкеру.

Тот поймал стакан, проявив завидную реакцию.

– Не смажьте отпечатки пальцев, – предостерег его Падильо. – Если вы прогоните их через ваш центральный компьютер, то найдете мое досье. Кстати, отпечаток большого пальца я совершенно случайно оставил на донышке. Компьютерная проверка не займет много времени, а уж в досье вы найдете исчерпывающую информацию.

Айкер поставил стакан на кофейный столик.

– Вы, похоже, не слишком высокого мнения о ФБР, мистер Падильо.

– Это один из вопросов, которые вы намеревались задать мне?

– Нет. Просто комментарий.

– Вы покинули страну довольно давно, – Уинрайтер взял инициативу на себя.

– Более десяти лет тому назад.

– А вернулись только вчера?

– Да.

– Где вы ступили на территорию Соединенных Штатов?

– В Балтиморе.

– Вы прибыли на корабле или самолете?

– На корабле.

– Каком именно?

В дверь вновь постучали. На этот раз открыл ее я, чтобы впустить в номер официанта. Тот споро вкатил столик и весело поздоровался со всей честной компанией.

– Мне сказали, завтрак на двоих. Только на двоих. Но я захватил четыре чашки. Я всегда так делаю. Одну минуту.

Он тут же разложил столик, расставил чашки, взялся за кофейник.

– Как я понимаю, все хотят кофе. Если хочешь, чтобы день выдался удачным, именно с этого надо начинать. Это вам, сэр, – первая чашечка досталась Айкеру. Тот взял ее с таким видом, словно его поступок оставлял несмываемое пятно на безупречной репутации Бюро. Вторым получил кофе Уинрайтер, а последними – мы с Падильо. Официант предложил сливки и сахар. Падильо согласился на первое, я – на второе. Айкер и Уинрайтер предпочли кофе без разбавителей.

Непрерывно тараторя, официант разложил по тарелкам яйца и ветчину, убедился, что масло, обложенное льдом, не растаяло, а гренок достаточно охладился и не обжигает рот. После чего протянул чек Уинрайтеру, который отпрянул от него, как от змеи. Мне пришлось прийти к нему на помощь.

– Чек подпишет этот господин, – я указал на Падильо, и официант весело затрусил к нему.

Падильо подписал чек и протянул его официанту.

– Если вам что-нибудь понадобится, позвоните мне. Номер сорок два.

– А имя у вас есть? – полюбопытствовал Падильо.

– Эл, сэр.

– Если нам что-нибудь понадобится, мы вам позвоним, Эл.

– Благодарю вас, сэр.

После его ухода я направился к столику на колесах.

– Вы не возражаете, если мы перекусим? – спросил я Айкера и Уинрайтера.

Те покачали головами, показывая, что возражений у них нет. Падильо присоединился ко мне. Намазал масло на гренок. Я принялся за яйца. Они мне понравились.

– На каком корабле, мистер Падильо?

– "Френсис Джейн".

– Вы плыли пассажиром?

– Да.

– В списке пассажиров вас нет.

– Я путешествовал инкогнито. Как Билли Джо Томпсон.

– Могу я взглянуть на ваш паспорт?

Падильо взял с тарелки кусок ветчины, откусил, пожевал. Запил ветчину глотком кофе.

– Паспорта у меня нет.

– Как вы попали на борт корабля без паспорта?

– Паспорта у меня не спрашивали. «Френсис Джейн» – не пассажирский лайнер, приятель. Это сухогруз.

– А что случилось с вашим паспортом, мистер Падильо?

– Я его потерял.

– Вы заявили о потере в государственный департамент?

– Нет. Подумал, что их это не заинтересует.

– А мне кажется, что государственный департамент заинтересовала бы потеря вашего паспорта, мистер Падильо, – голос Уинрайтера сочился сарказмом. Я заранее пожалел его.

Падильо же взял у меня сигарету, закурил, откинулся на спинку стула и посмотрел на Айкера и Уинрайтера. Как должно хорошему актеру, выдержал паузу.

– Если вы хотите известить государственный департамент об утере паспорта, выданного Майклу Падильо, попутного вам ветра. Только такой паспорт никогда не выдавался. А если б мне требовался паспорт, я бы обратился в некое заведение в Детройте и в двадцать четыре часа получил бы его вкупе с новеньким водительским удостоверением, регистрационной карточкой и номером службы социального обеспечения, который совпадет с тем, что заложен в большой компьютер в Балтиморе. Но вы скорее всего знаете все это и без моей маленькой лекции, а если это так, то вам известно, что мои адвокаты в Бонне ежегодно заполняли за меня налоговую декларацию. По этим вопросам вам лучше обратиться к ним. Или вас интересует что-то еще?

– На кого вы работаете, мистер Падильо? – спросил Уинрайтер.

– На себя. Помогаю управлять баром и рестораном.

– Я имел в виду другое.

– Что именно?

– Кто посылал вас в Африку?

– Ездил туда в отпуск. Потратил чуть ли не все свои сбережения, но поездка того стоила.

– У нас имеется иная информация.

– Любопытно.

– В Африке вы торговали оружием.

– Тут какая-то ошибка.

– Это серьезное обвинение, мистер Падильо. А вы, похоже, воспринимаете его как шутку.

– Едва ли оно серьезное, или вы не сидели бы здесь и не мямлили, как школьник, плохо выучивший урок. Вы бы принесли с собой ордер на мой арест, и в это время мы уже ехали бы в тюрьму. Ордера у вас нет, и я подозреваю, что вы браконьерствуете на чужой территории, а если хозяева узнают об этом, может разразиться крупный скандал.

– Ты имеешь в виду... – начал я, но Падильо не дал мне договорить.

– Именно, инспектор. Знаменитое ЦРУ[4].

– Так это в корне меняет дело, – ухмыльнулся я.

– Вы, я вижу, большие шутники, – пробурчал Айкер. – И нам нет нужды более терять на вас время. Мы все знаем и о вас, Падильо, и о вашем деловом партнере. Вы правы. У нас есть досье на вас обоих. И довольно обширное, – он встал. Уинрайтер последовал его примеру. – И у меня такое ощущение, что вскоре оно станет еще толще.

Они двинулись к двери. Открыли ее, но тут их остановил голос Падильо.

– Вы забыли вещественное доказательство, – и он бросил стакан с отпечатками пальцев. Реакция вновь не подвела Айкера. Стакан он поймал. Посмотрел на него, на Падильо, покачал головой. Поставил стакан на стол.

– Большие шутники, – повторил Айкер.

После чего они вышли в коридор, бесшумно притворив за собой дверь.

– Что это все значит? – спросил я.

– Вероятно, администрация отеля получила указание незамедлительно сообщить о моем прибытии. Они заглянули сюда, чтобы убедиться, что это действительно я. И время от времени будут возвращаться.

– Такой вот визит может убить Фредль.

– Я в этом сомневаюсь. Их учат не привлекать внимания, но в дальнейшем мы постараемся обойтись без нежелательных встреч. А потому не будем терять времени.

Он подошел к телефону, набрал номер. Когда ему ответили, быстро заговорил по-испански. Разобрать слова я не успевал, но определил, что говорит он на чистейшем кастильском. Разговор длился ровно три минуты. Падильо положил трубку и повернулся ко мне.

– Нас ждут через полчаса.

– Та самая женщина, которая любит хорошо одетых гостей?

Он кивнул.

– Она стареет, но по-прежнему отдает предпочтение красивым вещам. А краше денег для нее ничего нет.

– То есть она обойдется нам в энную сумму?

Падильо покачал головой.

– Едва ли. Думаю, она поможет нам из сентиментальности. Давным-давно она любила моего старика.

– В Испании?

Вновь он кивнул.

– Когда его убили в Мадриде, она переправила мою мать и меня сначала в Португалию, а потом в Мексику.

Мать Падильо, эстонская красавица, вышла замуж за испанского адвоката, которого победители расстреляли в 1937-м. Мать и сын эмигрировали в Мексику. Мать давала уроки музыки и иностранных языков. Знала она их шесть или семь и всем научила Падильо. Умерла она в начале сороковых от туберкулеза. А вот на пианино он играть так и не научился. Рассказал он мне все это еще в Бонне, при нашей первой встрече. Именно уникальное владение иностранными языками и привлекло к нему внимание разведывательных ведомств.

– И что сейчас поделывает бывшая пассия твоего отца?

– Приглядывает за моими коллегами, которые все еще при деле.

– Ты хорошо ее знаешь?

– Отлично. За эти годы мы виделись несколько раз.

– Она не делилась с другими тем, что узнала от тебя?

– А мы не будем рассказывать ей то, что знаем.

Такси доставило нас в Чеви Чейз, тихий, спокойный район, где и проживала сеньора Маделена де Романонес. В двухэтажном кирпичном особняке, выкрашенном белой краской. Построили его в тридцатых годах, так что краска немного облупилась. Терраса находилась слева, в тени высоких елей, и в жаркий день на ней, несомненно, царила прохлада. Я заплатил водителю, и мы подошли к парадной двери. Падильо нажал кнопку звонка. Изнутри донеслась переливчатая трель, залаяла собака. Как мне подумалось, маленькая. Дверь приоткрыла чернокожая служанка.

– Мы хотели бы увидеться с сеньорой де Романонес. Я мистер Падильо. А это – мистер Маккоркл.

– Миз Романонес ждет вас, – она сняла цепочку и распахнула дверь.

Вслед за ней мы пересекли холл и остановились перед сдвижными дверьми. Служанка раздвинула их и отошла в сторону. Падильо вошел первым.

К моему удивлению, нас встретила далеко не старуха. Должно быть, ей едва перевалило за двадцать, когда она полюбила отца Падильо, а теперь не исполнилось и шестидесяти, причем в полумраке гостиной она легко сходила за пятидесятилетнюю. Выпрямившись, она сидела в кресле и улыбалась, пока Падильо шел через комнату, чтобы поцеловать ей руку.

– Позвольте представить вам моего коллегу, мистера Маккоркла.

Я поклонился, также поцеловал ей руку, выслушал вежливые слова о том, что она рада нашей встрече. По руке бежали голубые вены. Кольца стоили никак не меньше десяти тысяч долларов.

– Полагаю, ты, Майкл, и вы, мистер Маккоркл, выпьете со мной кофе?

– С удовольствием, – в унисон ответили мы.

– Можете подавать кофе, Люсиль, – приказала она стоящей у порога служанке.

– Да, мадам.

Служанка отбыла на кухню, а мы с Падильо заняли два стула по другую сторону уже накрытого скатертью столика на изогнутых ножках, оканчивающихся головами льва со стеклянным шаром в пасти. Остальная мебель принадлежала к тому же историческому периоду, правда, я затруднялся определить, к какому именно. Полированное темное дерево тускло блестело. Пол покрывали восточные ковры. На стенах висели написанные маслом фамильные портреты. Так мне, во всяком случае, показалось, хотя изображенные на них люди могли и не иметь ни малейшего отношения к предкам сеньоры де Романонес. В углу стоял кабинетный рояль с поднятой крышкой и нотами на подставке. Создавалось впечатление, что хозяйка закончила играть только перед нашим приходом. От внешнего мира гостиную отгораживали плотные темно-бордовые портьеры. Вероятно, солнечный свет никогда не падал как на восточные ковры, так и на покрытые паутиной морщинок лицо и шею сеньоры де Романонес.

– Как давно мы не виделись, Майкл, – продолжала улыбаться она. – Я уже начала терять надежду, – голос у нее был удивительно мелодичный, не громкий, но повелительный.

– Три года тому назад, в Валенсии, – уточнил он.

– Вы говорите по-испански, мистер Маккоркл?

– К сожалению, недостаточно хорошо.

– Зато он прекрасно владеет немецким, – пришел мне на помощь Падильо. – Если вы отдаете предпочтение...

Улыбка стала шире.

– Я по-прежнему осторожна, Майкл. Мы будем говорить на немецком. Обычно, Майкл, ты заглядываешь ко мне, когда у тебя возникают серьезные осложнения.

– Я благодарю за них Бога, ибо они дают мне возможность увидеться с вами.

Она рассмеялась.

– Дай мне сигарету. Комплиментами ты напоминаешь мне отца. Он всегда был такой обходительный, хотя и абсолютно не разбирался в политике.

– Однако вы часто помогали ему, Маделена. И моей матери.

Она помахала рукой с сигаретой, которую дал ей Падильо.

– Помогала, потому что без памяти влюбилась в него, хотя он уже был женат. А твоей матери я помогала ради тебя. Она мне, откровенно говоря, не нравилась. Слишком красивая, слишком интеллигентная, слишком добрая, – она помолчала, заулыбалась. – Опасная конкурентка, знаете ли.

Вошедшая служанка поставила поднос перед сеньорой Романонес. Из серебряного кофейника та разливала кофе в чашечки из тончайшего фарфора, которые затем служанка передавала нам.

– Пока все, Люсиль.

– Да, мадам, – служанка вышла, закрыв за собой сдвижные двери.

– Так как вам нравится мое гнездышко на окраине?

– Признаться, я удивился, узнав, что вы покинули Мадрид. И удивление мое еще более возросло, когда мне сказали, что вы поселились в Вашингтоне. Я могу представить вас в Нью-Йорке, Маделена, но не в Вашингтоне.

Опять она помахала рукой с сигаретой. Очень грациозно.

– Мой милый юноша, именно здесь вершатся сейчас судьбы мира. Когда-то это был Берлин, потом Мадрид, Лондон. Сегодня это Вашингтон или Гонконг. Я отдала предпочтение Вашингтону.

– Как я понимаю, дела ваши идут хорошо?

– Превосходно. Я встретила тут много давних друзей и нашла новых. Кстати, среди них немало наших общих знакомых, так что нам есть о чем поговорить.

– Я бы с удовольствием, но времени у нас в обрез, а мне вновь необходима ваша помощь.

Она вздохнула, аккуратно положила сигарету в пепельницу.

– На этот раз тебе придется заплатить, Майкл. Раньше я помогала тебе из сентиментальных воспоминаний, но теперь ты так легко не отделаешься. Цена такова: в самом скором времени ты проведешь у меня час и послушаешь мои воспоминания.

– Это не плата, а награда, – возразил Падильо. – Для нас это большая честь, и мы непременно воспользуемся этим поводом, чтобы вновь заглянуть к вам.

Она улыбнулась.

– Ты даже лжешь в точности, как твой отец. Ты еще не женился?

– Нет.

– Тогда я поработаю свахой. Ты – знатная добыча, и я берусь найти тебе богатую невесту.

– Я буду у вас в неоплатном долгу и полностью доверяю вашему вкусу.

– А что тебя интересует сейчас?

– Я бы хотел найти, если это возможно, трех человек.

– Они в Штатах?

– Так мне говорили.

– Их имена?

– Филип Прайс, Ян Димек и Магда Шадид.

– Странная компания, Майкл, – она перешла на английский. – Англичанин, поляк и Магда, полувенгерка, полусирийка. Я не подозревала, что ты ее знаешь.

– Мы встречались. Они в городе?

– Двое, Магда и Прайс. Димек временно в Нью-Йорке.

– Вы можете связаться с ними?

– Могу.

– Сегодня?

– Нет проблем.

– Тогда скажите им, что я в «Мэйфлауэр» и прошу вернуть долг.

– Вы знакомы с этими людьми, герр Маккоркл?

– Нет. Они – друзья Майка.

– Мой вам совет, и в будущем держитесь от них подальше, – она повернулась к Падильо. – Ты знаешь, Майкл, что по натуре я любопытна и со временем все узнаю.

Падильо ответил улыбкой, которую приберегал для дам и змей.

– Чем меньше людей в курсе подобных дел, тем лучше, Маделена. Во-первых, можно избежать нежелательных последствий, во-вторых, сохранить дружбу. Я обещаю вам, при первой возможности...

– Ах, Майкл, ты уже столько раз обещал мне то же самое, но подробности я узнавала из «Ди Вельт», «Таймс» или «Ле Монд». Когда ты появишься вновь, новости эти уже устареют. Ты же знаешь, как меня интересуют подробности, для которых не находится места на газетных страницах.

– Я клянусь, на этот раз...

– Пусть будет по-твоему. Я свяжусь с Прайсом, Димеком и Шадид. Так как ты знаешь, кто они такие, тебе известно, чего от них ждать. Так что не буду предостерегать тебя. Комбинация получается исключительная. Они-то друг с другом знакомы?

– Понятия не имею.

– То есть ты – связующее звено?

– Да.

– И мне не нужно говорить, кому еще я звонила или должна позвонить?

– Не нужно.

– Все будет сделано в лучшем виде, – Маделена встала. – Я вас провожу, – она остановилась возле Падильо, положила руку ему на плечо, повернулась ко мне. – Мистер Маккоркл, люди, с которыми просит связаться меня Майкл, опасны. И более того, им нельзя доверять.

Падильо усмехнулся.

– Она пытается сказать тебе, что все они – подонки и без зазрения совести продадут собственную тетушку. У Мака нет подобных знакомых, Маделена. Он живет среди честных и добропорядочных граждан.

– По его лицу этого не скажешь, Майкл, – она смотрела на меня ясными, черными глазами. – На нем написано, что его обладателю довелось многое повидать.

Я вновь склонился над ее рукой.

– Я у вас в долгу, – напомнил Падильо.

– А я – у тебя, мой юный друг. Не забудь о своем обещании.

– Никогда, – заверил ее Падильо.

Служанка открыла нам дверь, и я попросил ее вызвать такси.

– До свидания, мистер Маккоркл, – попрощалась со мной сеньора Романонес. – Мне понравился ваш костюм.

Мы постояли на тротуаре, ожидая такси.

– Она стареет, – вздохнул Падильо. – А ведь раньше мне казалось, что она единственная, кто не подвластен возрасту.

– Она знает тех людей, которых ты попросил найти?

– Она знает всех.

– Потому-то и стареет.

Я попросил водителя такси отвезти нас в салун «У Мака», и он тронул машину с места, не спросив адреса. Настроение у меня несколько улучшилось. Мы проехали чуть ли не всю Коннектикут-авеню, и Падильо то и дело поворачивался к окну, надеясь увидеть что-то знакомое. Но улица изменилась до неузнаваемости.

– Тут же стояла церковь! – воскликнул он, когда мы миновали пересечение Коннектикут-авеню с Эн-стрит. – Страшная, как смертный грех, но запоминающаяся.

– Первая пресвитерианская, – подтвердил я. – Шли разговоры о том, чтобы причислить ее к памятникам национальной культуры, но ничего из этого не вышло. Святым отцам предложили слишком крупную сумму, и они не устояли. Наверное, Господь Бог хотел, чтобы на этом месте располагалась автостоянка.

По моему указанию водитель высадил нас на противоположной стороне улицы.

– Я хочу, чтобы ты глянул на наш салун, – пояснил я.

Мы вышли из машины. Падильо постоял, наслаждаясь предложенным зрелищем.

– Мило, очень мило.

Двухэтажное здание построили сотню лет назад. Из кирпича. Я очистил его от многочисленных слоев краски. Каждое окно с обоих боков охраняли черные ставни. Серо-черный навес вел от двери до мостовой. По торцу навеса белела надпись «У Мака».

Мы пересекли улицу, вошли в зал, отворив толстую, в два дюйма, дубовую дверь.

– Вижу, мы по-прежнему экономим на электричестве, – первым делом отметил Падильо.

Действительно, в зале царил полумрак, но света вполне хватало для того, чтобы жаждущий нашел путь к стойке бара, занимающего левую стену. Пол устилал ковер, а столы со стульями стояли достаточно свободно, чтобы обедающие не задевали друг друга локтями и могли разговаривать достаточно громко, не опасаясь, что их услышат соседи.

– А что наверху? – спросил Падильо.

– Отдельные кабинеты. От шести до двадцати человек.

– Толковая идея.

– К тому же и выгодная.

– И каков наш недельный доход?

Я назвал цифру.

– А сколько ты заработал на прошлой неделе?

– На полторы тысячи долларов больше, но это скорее исключение, чем правило.

– А Хорст сейчас здесь?

Мы подошли к дневному бармену, я представил его Падильо, а затем попросил позвать Хорста. Тот появился из кухни, где, вероятно, проводил очередную инспекцию. Завидев Падильо, он сбился с шага, но быстро пришел в себя.

– Герр Падильо, как приятно видеть вас вновь, – заговорил Хорст по-немецки.

– И я рад тому, что вернулся, герр Хорст. Как вы поживаете?

– Очень хорошо, благодарю вас. А вы?

– И у меня все в порядке.

– Герр Хорст, я попрошу вас напомнить персоналу, что герр Падильо – мой партнер и полноправный владелец нашего салуна.

– Разумеется, герр Маккоркл. Позвольте сказать, герр Падильо, что я очень рад вашему приезду.

Падильо улыбнулся.

– Хорошо вновь оказаться среди друзей, герр Хорст.

Хорст просиял, и я уже молил бога, чтобы он не отсалютовал нам, как было принято в нацистской Германии. Но он ограничился тем, что поклонился и щелкнул каблуками. В вермахте Хорст носил звание капитана. Родился он в Пруссии и, по моему разумению, состоял в нацистской партии, но ни я, ни Падильо никогда не спрашивали его об этом. А метрдотелем он был замечательным, с феноменальной памятью на имена. И подчиненных держал в строгости.

– А где Карл? – спросил меня Падильо.

– На Капитолийском холме. Он зачарован конгрессом. Приходит около пяти и постоянно прикидывает, как закончится то или иное голосование.

Падильо взглянул на часы.

– Уже половина двенадцатого...

– Я как раз собирался предложить тебе выпить. Надеюсь, ты не сочтешь за труд наполнить наши бокалы?

Падильо обошел стойку бара.

– Что будете пить, приятель?

– "Мартини".

– Сухой?

– Так точно.

– Сколько мы берем за «мартини»?

– Девяносто пять центов, девяносто восемь с налогом.

– А чаевые?

– Редко у кого в кармане находятся десяти– или пятнадцатицентовики. Так что обычно они оставляют четверть доллара. Совесть не позволяет им ограничиться двумя центами.

Падильо смешал «мартини», разлил по бокалам, пододвинул ко мне мой.

Я пригубил.

– Мастерство осталось при тебе.

Падильо вновь обошел стойку, и мы сели с краю, наблюдая за прибытием первых посетителей. Они приглашали кого-то на ленч к двенадцати часам, но появлялись на четверть часа раньше, чтобы пропустить рюмку-другую.

К половине первого мы уже ограничивали пропускную способность бара, а потому я увел Падильо на кухню и представил его шеф-повару, после чего мы прошли в маленькую комнату, которую я приспособил под кабинет. Всю обстановку составляли письменный стол, три стула и бюро. А также диван, на котором я любил прикорнуть часа в три пополудни.

Я сел за стол.

– Я собираюсь позвонить в корпункт газеты Фредль и сказать, что она будет отсутствовать несколько дней. Не посоветуешь, какой мне назвать предлог?

– Грипп? Простуда?

– Отлично, – я позвонил, переговорил с шефом Фредль, заверив его, что все обойдется, и пообещав передать ей его пожелания скорейшего выздоровления.

– Что теперь? – спросил я, положив трубку.

– Самое трудное. Ожидание.

Я подошел к бюро и выдвинул ящик.

– Тогда тебе пора узнать, где я покупаю гамбургеры.

Следующий час мы провели за документацией. Поставщики, меню, сотрудники и их личностные особенности. Я показал Падильо, кому мы должны и сколько, отметил тех, кто делает двухпроцентную скидку, если мы платим до установленного срока, то есть перед десятым или пятым числом следующего месяца.

– О скидке я стараюсь договориться сразу, максимум через три месяца. Если поставщик на это не идет, я начинаю искать нового.

Еще проходя через кухню, я велел герру Хорсту провести Хардмана в кабинет, едва он покажется в салуне.

Двадцать минут второго в дверь постучали.

– Пришел мистер Хардман, – возвестил Хорст.

Хардман переступил порог, и без того маленькая комната разом уменьшилась вдвое.

– Привет, Мак. А как ваше самочувствие? – обратился он к Падильо.

– Отлично.

– Вы выглядите куда лучше, чем вчера. И у вас хороший портной, – последнее означало, что Хардману, который знал толк в одежде, понравился костюм Падильо. Он сел на диван и водрузил свое черные, за восемьдесят пять долларов, башмаки на один из стульев.

– Не желаете ли выпить? – спросил Падильо.

– С удовольствием. Шотландского с водой.

– Как мы его раздобудем? – Падильо повернулся ко мне.

– Нет ничего проще, – я снял телефонную трубку и один раз повернул диск. – Два «мартини» и шотландское с водой. Хорошее шотландское.

Мы поболтали о пустяках, пока официант не принес бокалы.

– Вы совсем осунулись, Мак, – Хардман одним глотком ополовинил бокал и посмотрел на меня. – Должно быть, что-то произошло, когда вы вернулись домой. Вероятно, с Фредль.

– Совершенно верно.

– Она убежала от вас с другим?

– Нет. Кто-то увел ее. Она не хотела уходить.

Здоровяк-негр медленно покачал головой.

– Это плохо. Могу я чем-нибудь помочь?

– Пока мы не знаем. Наверное, сейчас нас интересует другое – хотите ли вы помочь?

– А вы догадайтесь, хочу или нет? Черт, Фредль я почитаю за друга. Посмотрите, – обратился он к Падильо, – что она написала обо мне во франкфуртской, это в Германии, газете.

– Покажите ему оригинал, – предложил я. – Он читает по-немецки.

– Ясно, – Хардман достал из внутреннего кармана пиджака ксерокопию статьи. – Вот здесь.

Падильо то ли быстро прочел статью, то ли притворялся, что читает.

– Отлично написано. Отлично.

– Вот и я того же мнения.

До появления Хардмана мы обсудили с Падильо, что нам следует сказать ему, а что – опустить. И решили, что любые недомолвки только повредят делу. И рассказали ему все, от первой встречи Падильо с людьми Ван Зандта в Ломе до записки, которая ждала нас в моей квартире. Не упомянули мы лишь о сеньоре де Рома-нонес.

– Так вам не кажется, что лучше всего не перечить им и пристрелить этого старикашку?

– Нет.

– И вы не можете пойти на угол Девятой и Пенсильвания-авеню, чтобы рассказать все ФБР?

– Нет.

– А почему не пойти мне? Меня эти африканцы не знают.

– Я в этом не уверен.

– Так я могу позвонить, благо есть откуда. Раз мы платим на содержание ФБР немалые деньги, то можем ожидать от них и хорошей работы. Я никогда не возражаю, если закон работает на меня.

– Допустим, вы звоните в ФБР из телефонной будки, или я, или Маккоркл. И говорим примерно следующее: премьер-министр Ван Зандт приезжает в Вашингтон, а члены его кабинета хотят, чтобы я застрелил его, дабы вызвать симпатию к их независимости. С этого придется начать. Но подобные ситуации для них не редкость. «С этим все ясно, мистер Падильо, но хотелось бы знать некоторые подробности». Да, разумеется, продолжу я, при этом они похитили жену моего партнера, мистера Маккоркла, и обещают разделаться с ней, если я не застрелю премьер-министра. Вот и все, господа, за исключением последнего. Премьер-министр должен умереть в следующую пятницу, между двумя и тремя часами пополудни, на углу Восемнадцатой улицы и Пенсильвания-авеню, совсем рядом с Информационным агентством Соединенных Штатов.

– Из этого ничего не выйдет, Хардман, – добавил я. – Если позвонить в ФБР, они усилят охрану Ван Зандта, и окружение последнего догадается, чем это вызвано. Ван Зандт останется в живых, но Фредль наверняка погибнет.

– Вы скажете им время и место, а они ничего не смогут сделать?

– Отнюдь, – покачал я головой. – Смогут они многое. Премьер-министра уберегут, а вот мою жену – нет. Меня такая сделка не устраивает.

– Так вы хотите найти их сами?

– Во всяком случае, попытаемся.

– Как насчет того, чтобы еще выпить и перекусить? – Хардман, похоже, вспомнил, что заглянул в наш салун на ленч.

– Я приберег для вас хороший бифштекс, – я снял трубку и попросил принести еду и выпивку.

Виски и «мартини» прибыли первыми.

– Что требуется от меня? – спросил Хардман после того, как за официантом закрылась дверь.

– Вы знаете город, – ответил я. – У вас есть друзья, которые знают его еще лучше. Нам представляется, хотя, возможно, это не так, что они прячут Фредль в негритянском квартале. Исходя из того, что уж там-то мы ее искать не будем. Это только догадка, но у вас есть контакты со служанками, посыльными винных магазинов, различными ремонтниками, то есть людьми, которые ежедневно бывают в десятках домов. Может, они заметят что-то необычное, а то и увидят Фредль.

– Тут мы можем задействовать Маша.

– Но вам придется ввести его в курс дела?

– Только частично. И лишь потому, что вчера вечером он заезжал к вам домой.

– Так что вы об этом думаете? – спросил Падильо.

Хардман наклонился вперед, какое-то время смотрел в пол.

– Я сомневаюсь, что ее прячут в негритянском квартале. Но проверить это несложно. Куда труднее искать ее в белых районах. Но, как вы правильно заметили, мы сможем наводить справки через обслугу. У этой компании есть какое-нибудь пристанище? Посольство или консульстве?

– Только торговая миссия.

– Что ж, придется их пощупать. Что-то они должны знать.

– И мы того же мнения.

Официант принес ленч, и за едой мы практически не говорили. После второй чашки кофе Хардман откинулся на спинку дивана и удовлетворенно вздохнул.

– Мак, у вас едва ли не лучшие в городе бифштексы. Наверное, за такое мясо приходится дорого платить.

– Зато к нам не заходит всякая рвань.

Здоровяк встал, потянулся.

– Мне пора. Вечером я свяжусь с вами. Где я вас найду?

Падильо написал ему телефон своего «люкса».

– У нас, возможно, возникнет необходимость встретиться с друзьями. В каком-нибудь тихом, неприметном месте. Вы нам ничего не посоветуете?

– Как насчет квартиры Бетти? Вы там вчера были.

– А она не станет возражать?

– Какие могут быть возражения, если квартиру оплачиваю я?

– Отлично.

– Я вам позвоню... Вы думаете, они прослушивают ваш телефон в «Мэйфлауэр»?

Падильо пожал плечами.

– Лишнего я не скажу. А может, даже пришлю к вам Маша, – и Хардман отбыл, помахав на прощание рукой.

– Начало положено, – подвел я итог ленча.

– Похоже, что так.

– Какие будут предложения?

– Вернуться в отель и ждать звонка.

– Самое трудное.

– Совершенно верно, – подтвердил Падильо. – Ожидание. Труднее не придумаешь.

До «Мэйфлауэр» мы дошли пешком, поднялись на лифте. Падильо вставил ключ в замочную скважину, повернул, открыл дверь, и мы вошли в гостиную. На диване сидел человек, руки его лежали на коленях, дабы мы видели, что в них не зажаты ни нож, ни пистолет.

– Я – Ивлин Андерхилл, – представился он. – Я не причиню вам вреда, оружия у меня нет. Я лишь хочу поговорить с вами.

Падильо положил ключ на кофейный столик.

– Вы открыли замок.

– Замки – мое хобби. А этот совсем простой.

– Кто вы, мистер Андерхилл?

– Соотечественник Хеннинга Ван Занята.

Я быстро подошел к нему.

– Вы знаете, где моя жена?

– Вы – мистер Маккоркл?

– Да. Кто вы?

– Ивлин Андерхилл. Был членом парламента, пока премьер-министр Ван Зандт не распустил его. Полагаю, вы можете назвать меня голосом разума. Нас совсем мало. Меньшинство меньшинства.

– Не могли бы выразиться яснее? – подал голос Падильо.

– Вы – мистер Падильо, не так ли? Я видел вас в Ломе, издалека.

– Я – Падильо, вы – Андерхилл, он – Маккоркл. Мы знаем, почему мы здесь. А почему вы – нет.

Он чуть улыбнулся.

– Обычно я изъясняюсь достаточно связно, но путешествие донельзя вымотало меня, – роста он был невысокого, телосложения хрупкого. Длинные, зачесанные назад седые волосы. Твидовый, поношенный костюм. Он выудил из кармана трубку и кисет с табаком. – Вы не будете возражать, если я закурю? – Светло-синие глаза за очками в золотой оправе повернулись сначала ко мне, потом – к Падильо.

– Нет, конечно, – я понял, что поторопить его не удастся. И говорить он будет так, как привык, никуда не спеша.

Чтобы раскурить трубку, ему хватило трех спичек.

– Пожалуй, поначалу я изложу суть проблемы, а потом перейду к деталям. Несколько моих соотечественников финансировали мою поездку в Штаты. Мы полагаем себя партией здравого смысла, – он выдохнул струю ароматного дыма. – А поручено мне следующее: удержать мистера Падильо от убийства премьер-министра.

Я повернулся к Падильо, не скрывая раздражения.

– Ты говорил, что это заговор трех, Ван Зандт и два его дружка. С нами число посвященных расширилось до шести. А теперь, похоже, о намеченном убийстве знает весь избирательный округ Андерхилла. О Господи, это не заговор, а конгресс.

– Чего ты разбушевался? – осадил меня Падильо.

– Я нервничаю.

– Это заметно.

Он подтянул стул, сел напротив Андерхилла, закурил.

– Вы видели меня в Ломе?

Тот кивнул.

– В отеле, после того, как те двое поговорили с вами.

– Вы их знаете?

– Мы вместе выросли.

– И вы думаете, что они предлагали мне убить вашего премьер-министра?

– Это я знаю наверняка, – вновь его окутали клубы дыма. – Видите ли, мистер Падильо, белых в нашей стране немного, сто тысяч, не более. А государственные чиновники – еще более тесный мирок. Мы не сильны в шпионаже, знаете ли. Нет опыта. Но информация, касающаяся вас, поступила от очень надежного источника.

– Что же это за источник?

Вновь Андерхилл улыбнулся.

– Вы помните того мужчину из беседовавших с вами в Ломе, что назвался Краусом? Повыше ростом, который сначала прикидывался немцем, а потом признал, что он – министр транспорта?

– Помню, – кивнул Падильо.

– Бедняга не умеет хранить секреты. Вернувшись, он рассказал обо всем жене, разумеется, заставив ее поклясться, что она никому ничего не скажет.

– Но она сказала.

– Естественно.

– Кому?

– Своей сестре... моей жене.

Падильо встал, прошелся по комнате.

– Можем мы заказать выпивку в номер?

– Сними трубку и попроси бюро обслуживания принести сюда бутылку и лед.

Падильо последовал моему совету, а положив трубку, вновь повернулся к Андерхиллу.

– Вы сказали, что видели меня в Ломе... издалека. Как вы там оказались?

– Я приглядывал за парочкой, что заявилась к вам. Еще раз хочу подчеркнуть, что белых в нашей стране совсем немного. И среди них есть группа людей, которые не хотят, чтобы упрямство, ненависть и жестокость других белых привели к социальному и экономическому хаосу. Мы собрали некую сумму денег, кто внес свои сбережения, кто заложил дом, и намерены использовать эти средства, чтобы воспрепятствовать этому старому дураку Ван Зандту умереть смертью мученика. Если вы убьете его, в стране устроят кровавую баню. Я – профессор романских языков в нашем университете и не силен в подобных переговорах, но готов предложить вам семнадцать тысяч фунтов за отказ от убийства Ван Зандта. Возможно, противоположная сторона предложила вам больше, но это все деньги, которые нам удалось собрать. Если вы отвергнете наше предложение и согласитесь убить премьер-министра, мне придется изыскать возможность убить вас.

– А почему вы не обратились в полицию? – спросил я. – Или в ФБР? Неужели к их помощи уже никто не прибегает?

– Сказать по чести, я не обратился к ним лишь потому, что мы не хотим вмешивать их, да и любое другое государственное учреждение в это дело. Если ваше правительство узнает о подробностях этого заговора, они первым делом обратятся за разъяснениями к Ван Зандту. Тот, естественно, будет все отрицать, и на этом будет поставлена точка.

Но, господа, дело в том, что мы за покушение. Но закончиться оно должно неудачно. Более того, нам необходимо получить доказательства того, что покушение это подготовлено и осуществлено на деньги Ван Зандта и его приспешников. Вот за это мы и готовы предложить семнадцать тысяч долларов вам, мистер Падильо, и, разумеется, вам, мистер Маккоркл.

– Ваши друзья в Ломе действовали точно так же. Они пообещали убить меня, если я не убью премьер-министра. И обещание их последовало за моим отказом убить Ван Зандта за деньги, причем названная ими цифра значительно превышала вашу.

Андерхилл покивал.

– Да, человеческая жизнь для них не стоит и пенни. Должен признать, пока я и представить себе не могу, как это сделать. В смысле, убить вас. А какова их последняя цена?

– Они пообещали убить мою жену, если Падильо не убьет Ван Зандта, – вмешался я. – Они ее похитили.

– О Господи. Вы оказались в щекотливом положении, не так ли?

В дверь постучали, и Эл, официант бюро обслуживания, внес в номер бутылку шотландского, лед и бокалы. Справился, не нужно ли нам чего еще, и мы заверили его, что теперь у нас есть все необходимое. Падильо подписал чек, и Эл ретировался, рассыпаясь в благодарностях. Я разлил виски и спросил Андерхилла, добавить ли ему льда. Он отрицательно покачал головой.

– Мистер Андерхилл, – прервал затянувшуюся паузу Падильо, – у меня нет ни малейшего желания убивать вашего премьер-министра.

– Рад это слышать. Хотя должен отметить, что в подобных делах ваша репутация чрезвычайно высока.

– С чего вы это взяли?

– Один тип из Берлина предложил продать нам информацию, которую уже торганул людям Ван Зандта. Взял с нас двести фунтов. Ван Зандт, похоже, заплатил куда больше. Информация касалась вас, мистер Падильо. Досье у него подобралось обширнейшее. Упоминались в нем и вы, мистер Маккоркл. Если я не ошибаюсь, вам принадлежал ресторан в Бонне.

Далее разговор перескакивал с темы на тему. То ли Андерхилл умело вел его, то ли у него разбегались мысли. И я предпринял попытку вернуться к интересующему меня вопросу.

– Мистер Андерхилл, не знаете ли вы, кто похитил мою жену и где ее сейчас держат?

– Кто, я знаю почти наверняка. И скорее всего могу сказать, где ее держат. Но, судя по всему, за эти сведения я могу получить высокую цену, не так ли?

– Полагаю, вам не следует торговаться с мистером Маккорклом, когда дело касается его жены, – заметил Падильо.

– Наверное, не стоит. Это так жестоко.

– Если вы не скажете мистеру Маккорклу, где его жена, боюсь, он выбьет из вас эти сведения.

– Кто ее похитил? – повторил я.

– Вероятнее всего, Уэнделл Боггз и Льюис Дарраф.

– Кто они?

– Один – министр транспорта, второй – внутренних дел. Те самые, кто встречался с мистером Падильо в Ломе.

– Вы хотите сказать, что два члена вашего кабинета министров похитили мою жену?

– Скорее всего. Они довольно-таки молодые. Вашего возраста. И способны на все. Я знаю, что сейчас они в Соединенных Штатах.

– Вам известно, где они остановились?

– У них дом в Вашингтоне. Адрес у меня есть, но я оставил его в отеле. К сожалению, назвать по памяти не могу. Цифры и названия в голове не держатся.

– Как вы узнали об этом доме?

– Мне сказала жена. Мы с Боггзом женаты на родных сестрах, его жена поняла, что задуманное им к добру не приведет, и решила посоветоваться с сестрой. Уэнделл, похоже, делится с женой всем. А адрес я записал, потому что знал наверняка, что забуду его, а он может и пригодиться.

– Где вы остановились?

– В «Ласалле». Через дорогу.

– Так давайте перейдем на другую сторону улицы, поднимемся в ваш номер и взглянем на адрес, – голос мой звучал сурово и решительно.

– И тогда мы могли бы обсудить, как предотвратить убийство Ван Зандта?

– Мы поговорим и об этом, – кивнул Падильо.

– Я не знаю, сколько вы обычно получаете за такую работу, мистер Падильо, но семнадцать тысяч фунтов в моей стране – большие деньги.

– И в других тоже, – Падильо открыл дверь.

Коннектикут-авеню мы пересекали по «зебре». Андерхилл шел чуть впереди, попыхивая трубкой, его тонкие руки болтались из стороны в сторону. Падильо чуть кривился, словно от боли.

– Бок все еще беспокоит? – спросил я его.

Ответить он не успел. Стоявшая у аптеки машина резко рванула с места и разогналась уже до тридцати пяти миль, когда ее бампер ударил по коленям Андерхилла, капот – по груди, распластав его по мостовой. Падильо, отставший на полшага, схватил меня за руку и потащил назад. Нужды в этом не было. Зеленый «форд» и я разминулись как минимум на два фута. Колеса его размазали по мостовой худого седовласого мужчину, который преподавал романские языки и понятия не имел, что надо делать, если возникает необходимость убить человека. Автомобиль же, не снижая скорости, свернул на Эль-стрит и скрылся из виду. Мужчина, сидевший рядом с водителем, один раз оглянулся.

Падильо тут же забыл про боль в боку и склонился над Андерхиллом. Вокруг уже собралась толпа, и все повторяли одну фразу: "Надо вызвать «Скорую». Никто, однако, не спешил к телефонной будке. Трубка, которую курил Андерхилл, еще дымилась в футе от его головы, по которой проехалось заднее левое колесо.

Руки Падильо быстро пробежались по карманам Андерхилла. Он поднял голову, оглядел лица уставившихся на него людей, выбрал одного.

– Вызовите «Скорую помощь», – обратился он к приглянувшемуся ему молодому человеку. – Он еще жив.

Мужчина повернулся и побежал к аптеке. Падильо встал и попятился в толпу. Я пристроился к нему. Несколько секунд спустя мы уже шли по направлению к Кей-стрит.

– Его ключ у меня, – сообщил Падильо.

– Давай посмотрим, что у него в номере.

Треть «Ласалля» занимали конторы различных фирм, вторую – постоянные жильцы, и лишь остальное отводилось приезжим. В вестибюле не стояли удобные кресла и никто не следил, кто поднимается в кабинах автоматических лифтов. Мы вышли на седьмом этаже и нашли нужную дверь. Андерхилла поселили в однокомнатном номере, который обходился ему в девять долларов в сутки, с двухспальной кроватью, кондиционером и телевизором. Чемодан, довольно потрепанный, стоял в стенном шкафу под еще одним твидовым костюмом и плащом. В карманах адреса мы не обнаружили, так же, как и в чемодане.

Падильо заглянул в ящики комода, я обследовал шкафчик в ванной. Помазок, мыло, зубная щетка, паста, расческа. Все аккуратно разложено. Мысли у Андерхилла, возможно, и путались, но вещи свои он держал в полном порядке.

Адрес нашел Падильо, в одном из ящиков. В маленькой записной книжке. Я переписал адрес, а потом Падильо пролистал книжку.

– Более ничего интересного, – он бросил ее в ящик. – А вот и деньги, – он протянул мне папку с замочком. Внутри лежали пачки пятифунтовых банкнот. Каждая с бумажкой, свидетельствующей о том, что в пачке ровно пятьсот фунтов.

– Семнадцать тысяч, – предположил я.

– Вероятно.

– Мы их возьмем?

– Лучше мы, чем люди Ван Зандта. При случае отправим их его жене, которая поймет, что это за деньги.

– Еще бы, ей же все известно.

– В том числе и адрес их тайной резиденции. Кстати, где она располагается?

– Квартал 2900 по Кэмбридж-плейс, Северо-Запад.

– Ты знаешь, где это?

– Приблизительно. В Джорджтауне.

– Какой же это негритянский район?

– Да, негров там нет уже лет тридцать пять.

– Давай-ка вернемся ко мне. Мне нужно кое-куда позвонить.

Вниз мы спустились на том же лифте и пересекли Коннектикут-авеню. У тротуара, почти напротив «Мэйфлауэр», стояли две патрульные машины с включенными маячками. Трое полицейских задавали вопросы каким-то людям, которые качали головами, показывая, что ничего не знают. Четвертый полицейский что-то измерял рулеткой. Еще один посыпал то ли песком, то ли опилками влажное пятно на мостовой. Ивлина Андерхилла уже увезли. Впервые ли он приехал в Соединенные Штаты, почему-то подумалось мне.

Падильо только поворачивал ключ в замке, когда зазвонил телефон. Он быстро подошел к столу, взял трубку.

– Слушаю, – и тут же передал ее мне. – Это тебя.

Я поздоровался и услышал:

– Вас, похоже, не очень заботит благополучие вашей жены, мистер Маккоркл?

– Наоборот, еще как заботит. Она у вас?

– Да. Пока она в полном здравии. Но вы не следуете полученным инструкциям. Мы не потерпим никаких отклонений.

– Дайте мне поговорить с моей женой.

– Вас же просили никому не говорить о задании мистера Падильо.

– Мы никому не говорили. Передайте трубку моей жене.

– Вы разговаривали с Андерхиллом.

– В номер отеля может зайти кто угодно.

– Чего хотел от вас Андерхилл, мистер Маккоркл?

– Прежде всего он хотел остаться в живых. Передайте трубку моей жене.

– Вы рассказали ему о задании мистера Падильо?

– В этом не было необходимости. Он и так все знал. Чья-то жена ввела его в курс дела. Возможно, ваша. Теперь я могу поговорить с моей?

– Мистер Падильо собирается выполнять наше задание? Вновь хочу вас предупредить, мы настроены серьезно.

– Да, собирается. Но лишь при условии, что вы передадите трубку моей жене. Я должен убедиться, что она жива.

– Очень хорошо, мистер Маккоркл. Вы можете перекинуться парой слов с миссис Маккоркл.

– Фредль... как ты?

– Все нормально, дорогой. Только ужасно устала, – голос ровный, смирившийся с неизбежным.

– Я сделаю все, что смогу. Майк со мной.

– Я знаю. Мне сказали.

– Они обращаются с тобой хорошо?

– Да, дорогой, но... – она вскрикнула и тут же раздался мужской голос:

– До сих пор мы обращались с ней хорошо, мистер Маккоркл. Сами видите, мы шутить не намерены.

И в трубке послышались гудки отбоя.

Я стоял посреди комнаты, уставившись на зажатую в руке трубку. Потом положил ее на рычаг и посмотрел на Падильо.

– Они заставили ее закричать. Причинили ей боль, и она закричала.

Он кивнул и отвернулся к окну.

– Более они не будут мучить ее. Они лишь демонстрировали тебе серьезность своих намерений.

– Фредль не из крикливых. Она не стала бы кричать, если в увидела бегающую по полу мышь.

– Я знаю. Ей причинили боль. Возможно, заломили руку. Но не более. Нет смысла мучить ее. Она не знает, где спрятаны изумруды.

– Не знаю, долго ли я смогу тут высидеть.

– Мы должны ждать, – возразил Падильо.

– Я хотел бы ждать, одновременно что-то делая.

– Так не бывает, – он подошел ко мне. – Одно ты должен уяснить раз и навсегда: или они ее убьют, или мы ее выцарапаем. Но для этого нужны ясный ум и твердая рука. А если ты будешь все время думать о том, как ей плохо, у тебя поедет крыша.

– Возможно, и поедет, потому что я им верю. Они меня убедили. Крики моей жены действуют на меня. Я бы поверил им, если в они сказали, что намерены выбрать ее мисс министерства торговли.

– Мы подождем, – говорил Падильо отрывисто, словно рубил. – Ожидание – один из методов их воздействия на нас. Они знают, как это тяжело, и рассчитывают, что крик жены заставит тебя дрогнуть, а потому ты будешь хвататься за соломинки, вместо того чтобы методично готовиться к ее спасению. А готовиться нужно, иначе ты не увидишь ее живой. Мы вдвоем уже не такая большая сила. Несколько лет тому назад, возможно, но не теперь. Нам нужна помощь. И мы должны ждать, пока она прибудет.

– Мы подождем, – откликнулся я.

– Вот и отлично. Подождем.

Я заставил себя разлить по бокалам виски и включил телевизор. Показывали викторину для домохозяек. Им предлагалось определить общую стоимость глиссера без мотора, настольного трехцветного ксерокса, ящика крема для загара и кетчупа, потребляемого среднестатистической семьей за год. Я предположил, что все это стоит двадцать девять тысяч четыреста пятьдесят восемь долларов и сорок два цента, но победила домохозяйка из Мемфиса, положившая на все тридцать шесть тысяч долларов. От многоцветного ксерокса я бы не отказался.

– Ты часто смотришь телевизор? – спросил Падильо.

– Случается. Телевидение, как Китай. Если его не замечать, оно только становится хуже.

Падильо попытался оценить следующую группу товаров, но оказался лишь третьим, пропустив вперед блондинку из Галвестона и бабулю из Сент-Пола. Бабуля выиграла доску для серфинга, ходули любопытной конструкции, годовое обучение в школе фотографии, глобус диаметром в четыре фута и японскую спортивную машину. Падильо отметил, что с удовольствием взял бы себе глобус.

Зазвонил телефон. Падильо потянулся к трубке, а я выключил телевизор. Звонили по межгороду, и, когда телефонистка убедилась, что говорит с Падильо, он смог поздороваться с абонентом на другом конце провода. А послушав какое-то время, добавил: «Я звоню насчет должка. Хотел бы получить его сегодня, – и после паузы: – Хорошо. Жду тебя по такому адресу», – и назвал номер дома и квартиры на Фэамонт-стрит, где жила подружка Хардмана. Затем попрощался и положил трубку.

– Ян Димек звонил из Нью-Йорка. Он в Ла Гардия[5]. Чуть опоздал на самолет, так что прилетит следующим.

В течение получаса телефон звонил дважды, и каждый раз разговор продолжался лишь две-три минуты. Падильо не приходилось ни объяснять, ни уговаривать. Он лишь напоминал про должок и называл место встречи.

– Твои друзья? – поинтересовался я.

– Нет, конечно.

– Так кто же?

– Агенты, с которыми мне приходилось иметь дело. Димек – поляк и работает на польскую разведку. Он приписан к польской миссии в ООН, но большую часть времени проводит в Вашингтоне. Магда Шадид работает и на Венгрию, и на Сирию, обе стороны это знают, но продолжают сотрудничать с ней, потому что обходятся ее услуги недорого, да и секретов что у Венгрии, что у Сирии немного. Последний, Филип Прайс, англичанин, и его прикрытие – компания по производству прохладительных напитков.

– А чем они обязаны тебе?

– Все они – двойные агенты. Я их завербовал, и они работают на Дядю Сэма.

– И, если они взбрыкнут, ты шепнешь пару слов их основным работодателям.

– Совершенно верно, только шептать мне не придется. Для этого есть письма, которые отправит при необходимости наш адвокат в Бонне. Прием старый, но действует безотказно.

– Но он же полагает, что ты умер? Он так сокрушался о твоей смерти.

– По моей просьбе. Я звонил ему из Швейцарии.

– Но он же и мой адвокат.

– Сам видишь, интересы клиентов для него превыше всего.

– Англичане не убьют Прайса за то, что он – двойной агент?

– Не убьют, но он потеряет полторы тысячи долларов, которые мы платим ему из месяца в месяц. А деньги он будет получать, лишь находясь на службе у Англии.

– Они знакомы друг с другом?

– Если не лично, то понаслышке. Они же не любители, а профессионалы и в любом деле должны знать, кто есть кто.

– Должно быть, они питают к тебе самые теплые чувства.

Падильо пожал плечами и усмехнулся.

– Они не перебегут на другую сторону только потому, что этого захотела их левая нога. Двойными агентами они стали из-за денег. Работа эта непыльная, и они не хотели бы терять ее. Так что я могу обратиться к ним с просьбой. Один раз. Второго уже не будет.

В дверь постучали. Падильо впустил в гостиную Мустафу Али, и они приветствовали друг друга на арабском.

– Вы отлично знаете язык, – перешел Маш на английский. – Как поживаете, Мак?

– Все нормально.

– Хард просил привезти вас к Бетти. Вы готовы?

– Готовы, – кивнул Падильо. – Я только положу вот это в сейф, – и он взял со стола папку с семнадцатью тысячами фунтов, которые мог бы заработать, не убив Ван Зандта.

Мы спустились в вестибюль, нашли помощника управляющего, убедились, что папка оставлена в надежном месте, и проследовали к «бьюику». Он стоял под знаком «Стоянка запрещена», но на ветровом стекле мы не обнаружили штрафной квитанции.

– Телевизор и телефон в кабине наводят их на мысль, что владелец машины достаточно влиятелен, чтобы отмазаться от штрафа, – пояснил Маш. – Они ничем не хуже дипломатических номеров.

С Семнадцатой улицы мы свернули на Массачусетс-авеню, объехали площадь Скотта, взяли курс на Джорджия-авеню. В половине пятого дня машины еще не запрудили улицы, а потому ехали мы достаточно быстро.

– Если возникает необходимость защищаться, каким пистолетом вы посоветовали бы воспользоваться? – неожиданно спросил Падильо.

Маш искоса глянул на него.

– Для ближнего боя или на дальнюю цель?

– Для ближнего боя.

– Лучше «смит-вессона» калибра 38 с укороченным стволом не найти.

– Вы можете достать пару штук?

– Нет проблем.

– Сколько с нас?

– По сотне за каждый.

– Заметано. А к кому мне обратиться, если я захочу приобрести нож?

– Раскладной или финку?

– Раскладной.

– Будете бросать?

– Нет.

– Я его достану. Пятнадцать долларов.

– Тебе нужен нож, Мак? – повернулся ко мне Падильо.

– Только с перламутровой рукояткой. Я всегда мечтал о таком.

– А если перламутр будет искусственный? – спросил Маш.

– Ничего страшного, – заверил его Падильо.

Маш высадил нас перед домом Бетти и умчался, вероятно, на поиски нашего арсенала. Мы поднялись по лестнице, Падильо постучал, а я присел, развязывая шнурки.

– Белый ковер, – напомнил я Падильо.

Дверь открыл Хардман, в носках. Развязал шнурки и Падильо.

– Маш приехал не слишком рано? – осведомился Хардман.

– В самое время, – заверил его я.

– Есть хороший вариант в четвертом забеге на Шенандоу Даунз[6]. На Верную Сью ставят девять к двум.

– На таких условиях я готов расстаться с десятью долларами.

– Вы их приумножите, – и Хардман что-то черкнул в маленькой записной книжке.

– Ты когда-нибудь выигрывал? – поинтересовался Падильо.

– Прошлой весной... или зимой?

– Вы же часто выигрываете, Мак, – укорил меня Хардман.

– Он хочет сказать, что долгов за мной нет.

Из спальни появилась Бетти, поздоровалась, глянула на наши ноги, дабы убедиться, что ее белому ковру ничего не грозит, и уплыла на кухню.

– Я отправляю ее в кино, – пояснил Хардман. – Вы хотите, чтобы я остался или пошел с ней?

– Мы бы предпочли, чтобы вы остались, – ответил Падильо.

– А кто должен прийти?

– Трое моих друзей – поляк, полувенгерка-полусирийка и англичанин.

– Сборная солянка.

– Они могут помочь, да и кой-чего мне задолжали.

Бетти вновь продефилировала через гостиную, на этот раз в спальню. И тут же вернулась в великолепной норковой накидке. Остановилась перед Хардманом, вытянула правую руку. В левой она держала туфли.

– Мне нужны пятьдесят долларов.

– Женщина, ты же идешь в кино!

– Я могу заглянуть и в магазин.

– Понятно, – Хардман вытащил из кармана пачку денег. – Только не заходи в тот, где продавались эти вот накидки. А то хозяева захотят ее вернуть.

– Так она краденая?

– Как будто ты этого не знала.

Бетти повела плечами.

– Все равно я пойду в ней.

– Вот тебе пятьдесят долларов. Ты можешь вернуться к девяти.

Бетти взяла деньги, привычным жестом сунула их в сумочку. Направилась к двери, открыла ее, обернулась.

– Ты будешь здесь? – в голосе послышались просительные нотки.

– Еще не знаю.

– Мне бы этого хотелось, – вновь те же нотки.

Хардмана буквально расперло от гордости.

– Поживем – увидим. А теперь иди.

– Кофейник на плите, – и она отбыла.

Мы решили выпить кофе, и Хардман умело обслужил нас.

– Наверное, вы не знаете, что в свое время я работал в вагоне-ресторане?

Но о своей работе на железной дороге он рассказать не успел, потому что в дверь позвонили. Хардман пошел открывать, и мужской голос осведомился, здесь ли Падильо. Хардман ответил «да», и мужчина переступил порог.

– Привет, Димек, – руки Падильо не протянул.

– Привет, Падильо.

– Это Хардман. Маккоркл.

Димек поочередно кивнул нам и огляделся.

– Вас не затруднит разуться? – спросил его Хардман.

Мужчина посмотрел на него. Лет тридцати четырех или пяти, с грубым, словно вырубленным из бетона лицом, серой кожей, за исключением двух пятнышек румянца на скулах. То ли от ветра, то ли от туберкулеза. Я бы поставил на ветер. Димек не производил впечатления больного.

– Зачем? – спросил он Хардмана.

– Ковер, дорогой. Хозяйка дома не хочет, чтобы его пачкали.

Димек глянул на наши ноги, сел на стул, снял туфли.

– Как поживаешь, Димек?

– Я слышал, вы умерли.

– Хочешь кофе?

Димек кивнул. Светлые, коротко стриженные волосы, большие уши, маленькие серые глаза.

– Со сливками, – говорил он, едва разлепляя губы.

Хардман принес ему чашку кофе, и Димек поставил ее на подлокотник кресла.

– А что поделываете вы, Падильо?

– Мы подождем двух других. Чтобы мне не повторяться.

– Здесь и так двое лишних.

– Ты, я вижу, в совершенстве освоил английский.

– Вы имели право позвонить мне в этот раз, – продолжил Димек. – Но более я бы этого не делал.

Падильо пожал плечами, откинулся на спинку кресла, приложил руку к боку. Повязку следовало бы переменить.

Опять звякнул звонок. Хардман открыл дверь.

– Если не ошибаюсь, меня ждет мистер Падильо, – другой мужской голос.

– Проходите.

– Это Филип Прайс, – представил его Падильо. – У двери Хардман, в этом кресле – Димек, в том – Маккоркл. Как идут дела. Прайс?

– Нормально, – ответил мужчина. – Полный порядок.

– Вас не затруднит разуться? – повторил Хардман. – Нам влетит, если мы попачкаем ковер.

– Привет, Димек, – Прайс кивнул поляку. – Не ожидал увидеть вас здесь.

– Туфли, дорогой, – настаивал Хардман.

– Я свои снял, – Димек пошевелил пальцами ног. – Как и говорит этот господин, мы стараемся сохранить ковер в чистоте.

Прайс присел, разулся, аккуратно поставил туфли у стула.

– Где же мы встречались последний раз? – он вопросительно посмотрел на Димека. – В Париже, не так ли? Если не ошибаюсь, что-то связанное с НАТО? Но тогда вы представлялись не Димеком?

– И вы были не Прайсом.

– Совершенно верно. Ну, Падильо, раз вы воскресли из мертвых, позвольте узнать, как вам жилось все это время?

– Отлично. Хотите кофе?

– Не откажусь. Где мне сесть?

– Выбирайте сами.

Англичанину приглянулось кресло напротив двери, сидя в котором он мог видеть нас всех. Хардман принес из кухни чашку кофе.

– Вам со сливками или с сахаром?

– Благодарю, предпочитаю черный.

Мы молча пили кофе, изредка поглядывая друг на друга. Англичанин, похоже, процветал. Дорогой, синевато-серый твидовый костюм, белая рубашка, галстук в сине-черную полоску. Черные туфли, черные же носки. Хрупкого, казалось, телосложения, но могучие плечи говорили о том, что силы ему не занимать. Карие глаза, полуприкрытые веками. Я прикинул, что ему никак не меньше сорока пяти, но седина еще не тронула его каштановые волосы. А может, он их красил.

– Мне действительно говорили, что вы пропали без вести, а может, и погибли, – прервал затянувшуюся паузу Прайс. – Не могу сказать, что я сильно горевал.

– Устроил себе небольшой отпуск, – ответил Падильо.

– Судя по загару, побывали в южных странах.

– Побывал, – не стал отрицать Падильо.

– В Африке?

Губы Падильо разошлись в улыбке.

– Не вы ли...

– В Западной Африке, – вмешался Димек. – Я слышал об этом. Кто-то продал там гору оружия. Автоматы и карабины калибра 7,62.

– Тебе легко даются языки, Димек. Сейчас ты говоришь как американец. А когда мы впервые встретились, ты более напоминал уроженца Манчестера.

– Он говорит не хуже меня, – внес свою лепту в беседу и Хардман.

Прайс демонстративно посмотрел на золотые наручные часы.

– Мы кого-то ждем или...

– Ждем, – подтвердил Падильо.

Так мы и сидели, разутые, в уютной квартире в северо-западной части Вашингтона, округ Колумбия, негр, сын испанца и эстонки, поляк, англичанин и ресторатор шотландско-ирландского происхождения, ожидая прибытия полувенгерки-полусирийки. Прошло пятнадцать минут, прежде чем в дверь вновь позвонили.

– Я сам, – Падильо встал, направился к двери, открыл.

– Привет, Мэгги, заходи.

Она вошла, и мне сразу стало ясно, что ждали мы не напрасно. Лет двадцати шести, с длинными темными волосами, окаймляющими овал лица, огромными черными глазами, разом окинувшими всех присутствующих. Идеально прямой нос, рот, растянутый ослепительной улыбкой, ради которой многие продали бы душу дьяволу. Вязаное шерстяное" пальто свободного покроя, в крупную черную, коричневую и белую клетку. Она поздоровалась с Падильо и повернулась, чтобы он помог ей снять пальто. Оказавшееся под ним белое облегающее платье только подчеркивало совершенство фигуры Мэгги. Она знала, как стоять, как ходить, как показать себя в лучшем виде. Падильо положил пальто на стул.

– Позвольте представить вам мисс Магду Шадид, – при этих словах Падильо мы все встали. – Мистер Маккоркл, мистер Хардман, мистер Димек и мистер Прайс.

Она кивнула каждому и повернулась к Падильо.

– Я кое-что припасла для тебя, Майкл.

– Что же?

– Вот это.

Никогда ранее я не видел, чтобы женщина била мужчину по лицу левой рукой после того, как имитировала удар правой.

Ей следовало бы знать, к чему это приведет. Возможно, она и знала. Падильо отвесил ей затрещину, после которой на ее щеке загорелось красное пятно. Магда отбросила голову назад и рассмеялась, дав нам возможность убедиться, что в ее коренных нет ни единой пломбы.

– Я мечтала об этом два года. Может, теперь ты крепко подумаешь, прежде чем опять продинамить меня. Я прождала тебя два дня в том вонючем амстердамском отеле.

– Извини, что не смог явиться на назначенную встречу. А вот за затрещину я извиняться не собираюсь.

– Я знала, что ты меня ударишь, – она потерла щеку. – Даже удивилась бы, если в ты этого не сделал. Но к чему бить со всей силы? Кто эти люди?

– Деловые партнеры.

– И среди них есть очень интересные, не так ли? – теперь она улыбалась Хардману. Тот, естественно, улыбнулся в ответ. И я порадовался, что Бетти ушла в кино.

– Вроде бы ты должна помнить меня, Магда, – Димек по-прежнему говорил, едва шевеля губами.

Она посмотрела на него и фыркнула.

– Помню, но безо всякого удовольствия. Если в мне понадобилось вспоминать кого-либо с шаловливыми ручонками, я бы остановила свой выбор на твоем грустнолицем соседе, – теперь она улыбнулась мне. Я ответил ей тем же.

– Отключай свои чары, Магда, – вставил Падильо. – Мы уже поняли, что ты неотразима.

– Тогда ты можешь предложить мне выпить, Майкл. Я не откажусь от шотландского со льдом, – она повертела головой, словно выбирая, кто достоин чести сидеть рядом, и отдала предпочтение Прайсу. Тот холодно ей кивнул.

– Шотландское я принесу, – пообещал Хардман. – Может, кто-то хочет что-либо еще? У меня есть еще бурбон и джин.

Все, однако, пожелали шотландского.

– Пока нам не принесли выпить, не могли бы вы, Падильо, выйти на сцену и ввести нас в курс дела, дабы мы не гадали зазря, а ради чего нас сюда позвали. Мы ведь здесь по делу, не так ли? – и Прайс холодно улыбнулся.

– Вы здесь, потому что я попросил вас приехать, – сухо ответил Падильо.

Хардман вернулся с тремя бокалами в каждой руке. Первой обслужил женщину, получив в награду еще одну улыбку.

Падильо отпил виски и наклонился вперед. Заговорил, обращаясь к Прайсу.

– Будь у меня такая возможность, я никогда в жизни не привлек бы вас к этой операции. Я вам не доверяю. Вы мне не нравитесь.

– Но я-то чуть-чуть да нравлюсь, не так ли, Майкл? – проворковала Магда.

– Особенно мне понравилось, как ты три года назад подставила меня в Будапеште. Меня до сих пор мучают ночные кошмары, когда я вспоминаю об этом.

Магда пожала плечами и положила ногу на ногу, чтобы мы могли в полной мере насладиться их видом.

– Я позвал вас лишь потому, что держу вас в кулаке, а вы так жадны, что готовы на все, лишь бы сохранить статус двойного агента.

Трое знакомцев Падильо переглянулись.

– Мне представляется, – процедил Прайс, – что вы сболтнули лишнее.

– Неужели? Что ж, я предоставляю вам возможность организовать Ассоциацию взаимной защиты от посягательств Майкла Падильо. Другими словами, вам дается шанс сорваться с крючка и продолжать получать каждый месяц по полторы тысячи долларов от «Кроссхэтч корпорейшн». Чек подписывает именно эта организация, не правда ли, Димек?

– Мой – да, – кивнул поляк, – но не на полторы тысячи, а на тысячу триста.

– А мне пересылают только тысячу, – поддакнула Магда.

Лишь Прайс промолчал.

Падильо усмехнулся, глянул на меня.

– Жадности им не занимать.

– Что мы должны сделать, чтобы сорваться с крючка, Падильо? – поинтересовался Прайс. – И как мы узнаем, что мы свободны не на словах, но на деле?

– По завершении нашей операции вы столько узнаете обо мне, да и о моих друзьях, что я более не смогу чего-то требовать от вас. Если мне захочется выдать вас, вы с головой выдадите меня. Поэтому мне поневоле придется помалкивать.

Димек медленно покачал головой.

– Мне бы хотелось, как вы говорите, сорваться с крючка. Я не знаю, зачем вы позвали этих двух, Падильо, но ко мне вы бы не обратились, если в вам не требовался исполнитель на грязную работу, выполнение которой гарантирует кратчайший путь на тот свет.

– Ты опять заговорил, как манчестерец, Димек. Вероятно, я выразился недостаточно ясно. Поэтому повторю для непонятливых. Если вы трое в точности не сделаете то, что мне нужно, я доложу о вас кому следует. И не пройдет недели, как двоих из вашей троицы убьют, а Прайс окажется за решеткой.

– Чертовски убедительный довод, – пробурчал Прайс.

– Я рассчитывал на ваше понимание.

– Переходи к делу, Майкл! – воскликнула Магда. – Ты знаешь, что держишь нас за горло, иначе мы не собрались бы здесь. И нет нужды долдонить об одном и том же.

– Димек?

– Я согласен.

– Прайс?

– Нет возражений.

Падильо удовлетворенно кивнул.

– К делу так к делу. Ты прав, Димек. Я побывал в Западной Африке. Объездил ее вдоль и поперек. А когда оказался в Ломе, два типа предложили мне кругленькую сумму за убийство их премьер-министра.

– В Того нет премьер-министра, – удивился Прайс. – Там же президент, или я ошибаюсь?

– Ты действительно отстал от жизни. Теперь там верховодит генерал. Но речь идет не о Того. Они лишь обратились ко мне в Того, – и далее Падильо назвал маленькую южноафриканскую страну, правительство которой возглавлял Ван Зандт.

– Черт побери, – вырвалось у Прайса.

– И сколько они вам предложили? – осведомился Димек.

– Семьдесят пять тысяч, а получив отказ, пообещали убить меня, если я не пристрелю Ван Зандта, когда в следующую пятницу он будет проезжать по Пенсильвания-авеню.

– Значит, ты взял деньги и удрал? – предположила Магда.

– Нет, просто удрал. Но они выследили меня и похитили жену Маккоркла. Если я не пристрелю Ван Зандта, они убьют ее. Если я обращусь в полицию или ФБР, результат будет тот же.

– Ее убьют в любом случае, – уверенно заявил Димек.

– Это точно, – поддакнул Прайс.

– А кто тебе этот Маккоркл? – в лоб спросила Магда.

– Мой деловой партнер. Мы оба владельцы одного салуна.

– Он был с тобой и в Бонне?

– Да.

– Через Бонн они и вышли на его жену. Я рада, что не нравлюсь тебе, Падильо. Мне не хотелось бы входить в круг твоих друзей.

Падильо не отреагировал на ее шпильку.

– Димек прав. Они убьют ее, застрелю я Ван Зандта или нет. Потому-то я и подумал о вас. О вас всех. Мы попытаемся вызволить ее.

– Вы знаете, где ее прячут? – спросил Прайс.

– Нет. Ее держали в одном доме в Джорджтауне, но теперь наверняка перевезли в другое место.

– Вам известно, кто ее похитил? – снова вопрос Прайса.

– Нет. Конкретных исполнителей мы не знаем. Но есть основания подозревать, что ее похитили министры Ван Зандта.

– Ради чего? Чтобы взять власть после убийства главы правительства? – теперь пришел черед спрашивать Димеку.

– Нет. Идея принадлежит самому Ван Зандту. Он хочет возложить вину за убийство на американского негра и таким образом склонить общественное мнение Америки на свою сторону. Цель же их ясна – независимость только для белых.

– Цветных нигде не считают за людей, – буркнул Хардман.

– В Польше к ним относятся очень хорошо, – возразил Димек.

– Правда? – Хардман сразу оживился.

– Вы говорите, что идея принадлежит Ван Зандту, – Прайс вернул разговор в нужное русло. – Он что, жаждет умереть насильственной смертью?

– Ему восемьдесят два года, и он умирает от рака. Более шести недель он все равно не протянет, а потому желает мученического конца, ибо уверен, что его дело – правое.

– Какова наша роль? – спросил Прайс.

– Во-первых, вы поможете вызволить жену Маккоркла.

– А во-вторых?

– Мы займемся подготовкой покушения.

– Разумеется, за прежнюю цену, – уточнила Магда. – То есть за семьдесят пять тысяч, не так ли, дорогой?

– Совершенно верно, Мэгги. За семьдесят пять кусков.

– А наше вознаграждение? Полагаю, помимо этих глупых угроз, ты припас для нас что-нибудь более существенное?

– Каждый из вас получит по пять тысяч фунтов. Или по четырнадцать тысяч долларов.

– То есть вы останетесь с неплохой прибылью, – покивал Прайс. – Но не с максимально достижимой. Вы мягчеете, Падильо.

– Вы слышали еще не все, Прайс.

– Позвольте уточнить, правильно ли я все понял, – вмешался Димек. – Мы... я полагаю, речь идет о нас шестерых, спасаем эту женщину, жену Маккоркла. А затем вы соглашаетесь убить Ван Зандта за оговоренную ранее сумму, – он помолчал, изучая содержимое бокала. – Что-то здесь не сходится. Почему просто не связаться с этими африканцами и не сказать им, что вы передумали? Мол, вы готовы выполнить их требование при условии освобождения женщины и выплаты вознаграждения.

– Они не выпустят женщину, пока я не убью Ван Зандта, – возразил Падильо, – а потом расправятся с ней. Они также отделаются от Маккоркла и любого другого, посвященного в их первоначальные планы.

– То есть и от вас?

– Естественно. Но, если их премьер-министра убью я, без особой спешки.

– Вы не из тех, кто сознается в содеянном, – кивнул Прайс.

– Вы, похоже, затеваете одну из своих сатанинских игр, Майкл, – вступила в дискуссию и Магда. – В итоге кто-то остается калекой. А то и умирает.

– За возможный риск вам хорошо заплатят, – напомнил Падильо. – Но сложности действительно есть.

Премьер-министр прибывает уже на следующей неделе. И за оставшееся время мы должны не только освободить миссис Маккоркл, но и подвести африканцев к тому, чтобы они заменили меня Димеком.

– Почему мною?

– У тебя репутация классного специалиста.

– Раз уж исполнитель получает большую долю, – Прайс откашлялся, – позвольте заметить, что и у меня есть определенный опыт в подобных делах.

– На англичанина они не согласятся.

– Американец-то их устроил, – гнул свое Прайс.

– Американец, который продавал оружие и скрывался от прежних работодателей. Так, во всяком случае, они полагали.

– Я получу большую долю? – Димека более интересовали практические аспекты.

– Ты оставишь себе половину полученного от них. Остальное поделят Магда и Прайс.

– Ваша доля?

– Скажем так, нам уже заплачено.

– Ты все еще не работаешь, не так ли, дорогой? – проворковала Магда.

– Нет, не работаю.

– Вознаграждение по-прежнему составит семьдесят пять тысяч долларов? – Димек желал полной ясности.

– Вероятно, да.

– И эти деньги приплюсуются к тем четырнадцати тысячам, что вы уже обещали заплатить нам? – вставил Прайс.

– Да. Надеюсь, теперь все довольны? Есть еще вопросы?

Вопросы иссякли. Они посидели, не переглядываясь, уйдя в себя. Возможно, уже тратили еще не отработанные деньги.

– Когда я должен это сделать? – нарушил тишину Димек.

– В пятницу. На следующей неделе.

– Где?

– Угол Пенсильвания-авеню и Восемнадцатой улицы. В полутора кварталах от Белого дома.

– Ружье поставят они? Я, знаете ли, отдаю предпочтение фирме...

– Какое будет ружье, тебе без разницы, Димек. Потому что ты его не убьешь. Наоборот, промахнешься, чтобы потом всем стало ясно, что покушение придумал сам Ван Зандт.

– Святой Боже! – воскликнул Прайс.

Магда ослепительно улыбнулась.

– Дорогой, не зря ты говорил, что нас ждут некоторые сложности.

– И вы продолжаете утверждать, что не работаете, Падильо? – подозрительно глянул на него Димек.

– Продолжаю.

– А у меня такое впечатление, что это типичная операция американской разведки. Только многое может пойти наперекосяк, и скорее всего пойдет.

– Вы все равно будете в плюсе, даже если что-то и пойдет не так. Я заранее заплачу вам по четырнадцать тысяч, и вы будете свободны от обязательств передо мной. Разве этого мало?

Прайс облизал губы.

– Честно говоря, я бы хотел получить и мою долю от семидесяти пяти тысяч.

– Когда мы получим деньги, Майкл? – спросила женщина.

– Завтра.

– Где?

– Надо подобрать место встречи. Я буду все знать в одиннадцать утра. Позвоните мне в салун. Какой номер? – он повернулся ко мне, и я назвал номер.

– Кто платит нам по четырнадцать тысяч, если вы не работаете? – полюбопытствовал Прайс.

– Вы его не знаете.

– Мы с ним встретимся?

– Нет. Он умер.

– Мне нравятся твои друзья, – после их ухода мы вновь остались втроем. Бетти еще не вернулась. – А более всего меня радует, что вскорости мы отделаемся от них.

– Да и они не прочь побыстрее заработать денежки.

– По крайней мере, они не привередливы. Димек правда, огорчился, узнав, что убивать ему не придется.

– За доллар эти люди готовы на все, не так ли? – спросил Хардман.

– Вы их недооцениваете. Они готовы содействовать нам за четырнадцать тысяч долларов. И до поры до времени мы можем рассчитывать на них.

– До поры... – начал я, но Падильо ответил, предвосхищая мой вопрос:

– До той самой секунды, пока кто-то не предложит им более крупную сумму.

– А не выпить ли нам? – Хардман встал.

Мы согласились, что мысль дельная, и он отправился на кухню, чтобы наполнить наши бокалы. Вернувшись, роздал их нам.

– Вы можете найти другое место для встречи? – спросил Падильо.

– Я как раз думаю над этим. Есть одно местечко на Седьмой улице, неподалеку от главной публичной библиотеки.

– Это же район баров и увеселительных заведений, – заметил я. – А нам нужно безопасное место.

Падильо пожал плечами.

– Если есть черный ход, проблем не будет.

Хардман задумался, рисуя в уме план дома. Затем кивнул.

– Комната на втором этаже, лестница ведет в холл, а оттуда можно попасть и на улицу, и, через черный ход, в проулок.

– Телефон есть?

– Да, не указанный в справочнике. Раньше мы считали там деньги.

– Что-то помешало?

– Нет. Нам нравится перебираться с места на место.

Падильо приложил руку к боку, поморщился.

– Надо бы сменить повязку. Мы можем снова вызвать доктора?

– Конечно. Он живет наверху. Должен уже вернуться с работы, – Хардман потянулся к телефону, семь раз нажал на кнопки, коротко переговорил. – Сейчас придет.

– Он что, у вас на жалованье?

– В общем-то, да.

Пять минут спустя в дверь позвонили, и Хардман ввел в гостиную негра лет пятидесяти, небольшого росточка и очень черного. Растянутый в улыбке широкогубый рот обнажал крепкие, большие зубы. Рубашка спортивного покроя и джинсы ни в коей мере не гармонировали с домашними шлепанцами и черным докторским чемоданчиком.

– Привет, док. Это мистер Маккоркл, а мистера Падильо вы видели вчера. Доктор Ламберт. Он вас перевязывал.

– Добрый день, добрый день, – улыбка стала шире. – Должен отметить, сегодня вы выглядите получше. Как ваш бок?

– Случается, что беспокоит. Позвольте поблагодарить за заботу.

– Пустяки. А беспокоить бок будет. Но не слишком долго, если не начнется воспаление. А пройди нож в нескольких дюймах правее, все было бы куда хуже. Где Бетти?

– Пошла в кино, – ответил Хардман.

– Так давайте взглянем, что тут у нас.

Падильо снял пиджак и рубашку. На его левом боку, в шести дюймах ниже подмышки, белела накладка, закрепленная на теле лейкопластырем. Доктор прошел в ванную, помыл руки, вернулся и снял повязку. Рана шириной не превышала дюйма, но выглядела ужасно. Доктор почистил ее, чем-то смазал, наложил новую повязку.

– Недурно, – покивал он. – Очень даже недурно.

– Подживает? – спросил Падильо.

– Несомненно. С этой повязкой походите два дня. Дать вам что-нибудь обезболивающее?

Падильо покачал головой.

– Таблеток стараюсь не употреблять.

Доктор вздохнул.

– Побольше бы мне таких пациентов, – он повернулся к Хардману. – А ты, я вижу, все толстеешь, – и похлопал здоровяка по животу. Я инстинктивно подобрал свой. Доктор Ламберт вновь прогулялся в ванную и обратно, пристально посмотрел на Падильо.

– В подобных случаях я не посылаю счета.

Падильо кивнул.

– Нет вопросов. Сколько с меня?

– Двести долларов. По сотне за визит.

– Цена приемлемая. Мак?

– Слушай, у меня нет наличных, – я повернулся к Хардману. – Вас не затруднит заплатить ему, а сумму внести в мой счет?

Здоровяк кивнул, достал уже знакомую нам пачку денег, вытянул изнутри две стодолларовые купюры. Сверху и снизу у него лежали десятки и двадцатки, указывая на то, что Хардман не кичится своим богатством.

Доктор сунул деньги в карман, подхватил чемоданчик, посмотрел на Падильо.

– Через два дня жду вас на перевязку.

– Обязательно приеду. Между прочим, а на дом вы выезжаете?

Доктор кивнул.

– Иногда. В экстренных случаях.

– Вы не хотите дать мне номер вашего телефона?

– Сейчас запишу.

– Достаточно и сказать.

Доктор продиктовал номер.

– Вы сможете запомнить?

– Будьте уверены.

– У вас превосходная память.

– Не жалуюсь. Возможно, мы позвоним через несколько дней. Вам придется срочно приехать. Вознаграждение в этом случае, естественно, повысится.

– Я понимаю.

– Так вы согласны приехать?

Доктор Ламберт кивнул.

– Да. Согласен.

– На сборы у вас будет лишь несколько минут.

– Я понимаю.

– Отлично.

Доктор ушел, Падильо оделся. Мы допили виски и обсуждали, не повторить ли нам, когда опять зазвенел звонок. Вошел Маш, в светло-коричневом плаще, черных очках и коричневой замшевой шляпе, украшенной тесьмой и заткнутым за нее перышком.

– Пожалуй, обойдемся без виски, – решил я. – Нам лучше вернуться в салун.

– Маш вас отвезет, – пообещал Хардман.

– Отлично.

– Я выполнил ваш заказ, – вставил Маш.

– Какой заказ? – спросил Хардман.

– По паре ножей и пистолетов, – Маш извлек из карманов плаща два короткоствольных пистолета и протянул их нам, рукоятью вперед. – Они не новые, но и не рухлядь.

Мы тут же проверили, заряжены ли они. Оказалось, что нет. Мне достался «смит-вессон» тридцать восьмого калибра, полицейская модель. Ствол аккуратно отпилили, и теперь его длина не превышала дюйма. Рукоять закруглили, и она буквально прилипала к ладони. Мушку срезали, чтобы пистолет не цеплялся за материю, если возникала необходимость быстро достать его из кармана. Короче, если я хотел подстрелить кого-то с четырех дюймов, то наверняка не сыскал бы лучшего оружия.

Падильо быстро осмотрел пистолет и засунул его за пояс. Мне подумалось, что он нашел не самое удобное место, а потому бросил свой в карман пиджака. Когда-то давно меня учили пользоваться пистолетом, карабином и автоматом. Я научился и пользовался ими, но после окончания войны потерял к ним всякий интерес. Еще менее интересовали меня ножи, хотя в курс обучения входил и такой предмет.

А Маш тем временем снова сунул руки в карманы плаща и выудил из них два ножа. Мне он дал нож с рукояткой, отделанной перламутром. Я раскрыл его и провел пальцем по лезвию, словно подросток в скобяной лавке. Убедившись, что кромка острая, я закрыл нож и положил его в другой карман.

Маш и Хардман наблюдали, как Падильо изучает свой нож с простой черной рукояткой. Он раскрыл и соответственно сложил его раз шесть.

– Пружину надо бы подтянуть. Немного разболталась, – вынес он вердикт, а затем протянул нож, рукояткой вперед, Машу. – Я хочу понять, где я вчера ошибся. Попробуйте ударить меня справа под ребро. Бейте наверняка.

Маш посмотрел на Падильо, потом на Хардмана, словно прося совета в столь щекотливом деле. Хардман откашлялся.

– Вы хотите, чтобы Маш ударил вас ножом?

– Совершенно верно. И пусть целит мне под ребра.

– Гм... в этом Маш мастер... – Хардман не договорил и повернулся ко мне.

– Они говорят, что он знает, как это делается, – растолковал я Падильо смысл слов Хардмана.

– Если не знает, то я сломаю ему руку.

Маш покачал головой.

– Вы хотите, чтобы я бил по-настоящему?

– Именно так.

– Но, начав, я уже не смогу остановиться.

– Я знаю.

– Хорошо. Вы готовы?

– Готов.

Маш обошелся без прелюдии. Не начал кружить вокруг, отвлекая внимание Падильо ложными замахами. Нет, низко пригнулся и пошел вперед, с ножом, параллельно полу. Двигался он невероятно быстро. Но Падильо оказался проворнее. Повернулся к Машу левым боком, ухватил руку с ножом и заломил ее вверх и назад. Маш завопил и рухнул на белый ковер. Тут я заметил, что он забыл разуться.

Падильо наклонился, поднял нож левой рукой, а правую протянул Машу. Помог ему встать.

– Вы молодец.

– Что это за прием? Дзюдо?

– Дзюдо Хуареса, если существует такая разновидность.

– Вы могли бы вышибить из меня мозги.

– Не без этого.

– Как же тот хмырь в Балтиморе сумел вас пырнуть?

Падильо сложил нож и сунул его в карман брюк.

– Вам повезло, что пырнул. Ножом он владеет лучше.

Хардман пообещал выяснить, не узнал ли кто чего насчет Фредль. Впрочем, без особого энтузиазма, ибо ему сразу бы позвонили, если б что-то стало известно. По дороге в салун Маш не произнес ни слова. И лишь остановив машину, повернулся к Падильо.

– Вы меня этому научите?

– Чему?

– Этому боковому уходу.

– Разумеется, научу, – он добавил что-то по-арабски, и Маш просиял.

Мы вышли из машины, и Маш укатил.

– Что ты ему сказал? – полюбопытствовал я.

– Процитировал строку из четвертой суры Корана: «Борись за религию Бога».

– А к чему этот балет с ножами? Ты же и так знал, что справишься с ним.

– Я – да, а вот он – нет. Как, впрочем, и Хардман. А теперь им ясно, с кем они имеют дело. Кстати, о Хардмане. В разговоре с моими друзьями упоминались крупные суммы. Хардман пока не получил ничего. Я не знаю, сколь крепки узы вашей дружбы, но полагаю, что его стоит взять в долю.

– Мы тратим на это трио деньги Андерхилла?

– Мы дадим им по пять тысяч фунтов. Собственно говоря, они будут потрачены в соответствии с желанием Андерхилла, чтобы предотвратить убийство Ван Зандта. Остается еще две тысячи для Хардмана. Этого хватит?

– Можно бы и добавить.

– Хорошо. Я все равно собираюсь переводить деньги из Швейцарии.

Мы миновали тяжелую дубовую дверь и вошли в зал. Столики не пустовали, в баре просто не было свободных мест. Падильо поздоровался с Карлом, нашим старшим барменом.

– Вы хорошо выглядите, Майкл, – Карл улыбался во весь рот. – Хорст сказал мне, что вы вернулись.

– И с тобой, вижу, все в порядке. Какой у тебя сейчас автомобиль?

– "Линкольн-континенталь" довоенной модели. Его нашел мне Мак.

– Красивая машина. Я слышал, у тебя новое хобби. Конгресс.

– Да, захватывающее действо, знаете ли.

– Конгрессмен вчера добрался до дому? – спросил я.

Карл кивнул.

– Утром я отвез его на заседание комитета, а потом этот сукин сын подвел меня, проголосовав не так, как я предполагал.

– И что теперь ждет секвойи?

– Боюсь, перспективы не радужные.

Подошел герр Хорст.

– Вам звонили, герр Маккоркл. Не оставили ни номера, ни фамилии. Просили передать, что это африканский знакомый и он позвонит снова.

– Распорядитесь, чтобы нам с Падильо принесли поесть в кабинет, – попросил я.

– Что-нибудь особенное?

– Решите сами. И бутылку хорошего вина. Не возражаешь? – посмотрел я на Падильо.

– Отнюдь.

Герр Хорст пообещал лично проследить за нашим заказом, и мы с Падильо направились в кабинет, чтобы я смог поговорить по телефону с моим африканским знакомым и, возможно, вновь услышать крик моей жены.

Телефон зазвонил четверть часа спустя, и я взял трубку.

– Маккоркл слушает.

– Добрый день, мистер Маккоркл. Ваша жена прекрасно себя чувствует, и вы сможете поговорить с ней через несколько минут. Но сначала я должен сообщить вам об изменениях в наших планах. Проект, выполнение которого поручено мистеру Падильо, переносится на более ранний срок – с будущей пятницу на вторник.

– Хорошо.

– Далее, джентльмен, так же задействованный в этом проекте, выразил желание встретиться с мистером Падильо. А также и с вами.

– Он в Вашингтоне?

– Прилетел сегодня, раньше, чем ожидалось. Его выступление в Нью-Йорке также перенесено на четверг, потому и возникла необходимость сдвинуть сроки.

– Я бы хотел поговорить с моей женой.

– С временными изменениями вам все понятно?

– Да. Когда он хочет встретиться с нами?

– Завтра.

– Где?

– В нашей торговой миссии. На Массачусетс-авеню, – он назвал адрес.

– В какое время?

– В три пополудни. Пожалуйста, не опаздывайте.

– Дайте мне поговорить с женой.

– Да, разумеется.

– Фредль?

– Да, дорогой.

– Как ты?

– Все нормально. Только немного устала.

– Они тебя не мучают?

– Нет, дорогой. Только раз заломили руку. Она уже не болит.

– Так у тебя все в порядке?

– Да, я...

На том наш разговор и закончился. Я положил трубку на рычаг, посидел, потом вновь снял трубку, один раз повернул диск.

– Принесите «мартини» с двойной водкой, – я посмотрел на Падильо. Он кивнул. – Два «мартини».

– Как Фредль?

– Нормально. Сегодня она не кричала, но говорит, что устала. Немного устала.

– С тобой говорил тот же тип?

– Да.

– Чего он хотел?

– Они перенесли дату покушения. С пятницы на вторник. А завтра мы должны встретиться с Ван Зандтом.

– Когда?

– В три часа дня в их торговой миссии на Массачусетс.

– Ты знаешь, где это?

– Адрес у меня есть. Наверное, я проезжал мимо не один десяток раз, но не могу вспомнить, что это за дом.

– И что надобно Ван Зандту?

– Он хочет встретиться со своим убийцей.

Падильо поднялся с дивана, прошелся по маленькому кабинету. Пять шагов в одну сторону, пять – в другую. Более места не было.

– Тут не разбежишься, – посетовал я.

– Способствует мыслительному процессу.

– Я бы присоединился к тебе, но двоим здесь не разойтись.

В дверь постучали, я крикнул: «Войдите», – и официант внес два бокала «мартини». Поставил их на стол. Я поблагодарил его, и он отбыл.

– Может, водка поможет, – я поднес ко рту бокал.

– Самые светлые идеи приходят посте двух-трех «мартини».

– Меня осеняло и после четырех.

Падильо закурил, вдохнул дым, закашлялся.

– Как ты думаешь, есть от фильтра хоть какая-то польза?

– Понятия не имею.

– Я бросал курить в Африке.

– И надолго тебя хватило?

– На два дня. Даже чуть больше. На два дня плюс три с половиной часа, если быть точным.

– Что последовало за этим?

– Я признал, что у меня нет силы воли. Испытав при этом безмерную удовлетворенность.

Падильо вновь сел, рассеянно перекатывая пальцами сигарету. Я посмотрел на мой бокал, на полированную поверхность стола, на бюро. Более интересных объектов для созерцания в кабинете не нашлось.

– Как там Фредль?

– По голосу определить трудно. Звучал устало, как она и говорила.

– Ты, похоже, расстроен.

– Я нервничаю. Это новое ощущение. Раньше я никогда так не нервничал из-за другого человека. Может, причина в том, что я поздно женился. Может, такое чувство возникает, когда матери рожают детей, а мужчины становятся отцами. Кажется, что я втянут в гигантский заговор. Весь мир против Маккоркла.

– Если ты еще скажешь, что весь мир против Падильо, я, пожалуй, соглашусь с тобой. Не все так просто, знаешь ли.

– Что? Ты о мире? Естественно, не просто.

– Нет. Я о том, что нам предстоит завтра.

– Не понял.

– Я дам задний ход и предложу им Димека.

– Ты нашел вескую причину?

– Причина есть. А уж какой она им покажется, роли не играет.

– И что это за причина?

– ФБР.

Вновь в дверь постучали. На этот раз герр Хорст и официант принесли ужин. Герр Хорст уже собрался налить мне марочного вина, оно шло у нас по тридцать долларов за бутылку, но я остановил его.

– Пусть пробует герр Падильо. Я после «мартини» ничего не различаю.

Падильо пригубил вино, одобрительно кивнул, и герр Хорст наполнил наши бокалы. Официант положил еду на тарелки. Что мы ели, я не помню, за исключением того, что пища была горячей, а масло – твердым, как камень.

– При случае скажи герру Хорсту, что он перемораживает масло, – попросил я Падильо.

– Мы продаем много вина? – он указал на бокал.

– Не слишком. Бутылка обходится клиенту в тридцать долларов.

– А нам?

– Девятнадцать долларов и семьдесят пять центов, но мы покупаем ящиками.

– Хорошее вино.

– Так чем нам поможет ФБР?

– Мы прикроемся их вниманием к нам, чтобы подсунуть Ван Зандту Димека.

– Откуда ты черпаешь свои идеи?

– Адреса нет. Только абонентный ящик в почтовом отделении.

Я кивнул, допил вино, отодвинул тарелку и закурил. Пятьдесят седьмую сигарету за день. В рот мне словно сунули клок гнилой соломы.

– Мы говорили о ФБР... мистере Гувере и его молодых, обходительных сотрудниках. Теперь они на нашей стороне?

– Да. Во всяком случае, на несколько ближайших дней. Я намерен попросить у них защиты.

– Защиты от кого?

– Мне есть кого назвать.

– Мне тоже, но на ком ты остановишься?

– На торговцах оружием.

– Это ребята шустрые. Естественно, из Африки?

– Ты абсолютно прав.

– А из-за чего они окрысились на тебя? Карабины со спиленным бойком или песок в космолине?[7]

– Космолин уже не применяют. Его заменили какой-то графитовой пастой. Она легче сходит.

– Любопытно. Но ФБР надо бы предложить что-то более весомое.

– Я собираюсь рассказать им об Анголе.

– Ага.

Падильо откинулся на спинку дивана, уставился в потолок.

– Что тебе известно об Анголе?

– Португальское владение в Западной Африке. В Южном полушарии. Не слишком ладит с Конго.

– Потому-то я и переадресовал партию оружия. Уже оплаченную партию.

– Понятно.

– Оружие предназначалось для наемников, которых готовили в Анголе для боевых действий в Конго.

– Не следовало их вооружать.

– Я подумал о том же. Кроме того, мне не хотелось создавать лишние трудности для дипломатов Португалии и Конго.

– Тем более что отношения между странами и так напряженные.

– Вот именно.

– И надолго ФБР поверит тебе?

– По меньшей мере, на несколько дней.

– И кто же нацелился на тебя?

– Португалец, заплативший за оружие и подготовку наемников. Он действительно существует. Я даже имел с ним дело.

– И ФБР защитит тебя от него?

– От его агента... или агентов.

– С какой стати?

– Потому что в обмен на защиту я расскажу им о моих сделках с оружием. Тех, что я довел до конца.

– И если Ван Зандт спросит, почему ты не можешь убить его, ты ответишь, что попал «под колпак» ФБР.

– А чтобы найти доказательства, им потребуется лишь оглянуться. Мальчиков Гувера не заметит только слепой.

– Но мы предложим им замену.

– Димека. И выйти на него они смогут лишь через меня, гарантировав жизнь Фредль.

– Чего стоят их гарантии.

– Ничего лучшего я придумать не могу. Мы потребуем, чтобы тебе предоставили возможность говорить с Фредль каждый вечер, вплоть до вторника. Или они соглашаются, или на сделке ставится крест.

– Торговаться-то нам не с руки.

– Я это знаю.

– Если ФБР сядет нам на хвост, они попытаются возложить на нас вину за покушение. В этом деле они – лишние.

– Я думаю, мы сможем избавиться от них, как только африканцы убедятся, что ФБР опекает нас, как наседка – цыплят. Большего нам от них и не нужно.

– Ты возьмешь семьдесят пять тысяч?

– Конечно. Нам же расплачиваться с этой троицей.

– А как ты задействуешь оставшуюся пару – Прайса и Шадид?

– Один будет работать с Димеком, второй – с нами, когда мы поедем за Фредль.

– Если выясним, где они ее прячут.

– Об этом можешь не беспокоиться.

Я покачал головой.

– Мне бы твою уверенность.

Мы договорились встретиться в десять утра. Падильо решил остался в салуне, а я отправился домой. Благо пошел уже двенадцатый час ночи. На Коннектикут-авеню повернул налево. Пешеходы встречались редко, погода стояла сухая и прохладная. Октябрь – не лето. Легкий ветерок гнал по асфальту мусор. Мужчина в солдатской шинели времен второй мировой войны пожаловался, что голоден, и я дал ему четверть доллара. Он поблагодарил и зашагал прочь. Я же думал о том, что скажу Фредль при встрече, чтобы она посмеялась и побыстрее забыла о случившемся.

Но в голову полезли совсем другие мысли, ибо в тот момент я ничем не мог помочь Фредль, да и благополучный исход казался весьма и весьма проблематичным. А потому мне не оставалось ничего другого, как переставлять ноги да прислушиваться к звукам вечернего города и скрежету собственных зубов. Идти я мог только домой. Слушать – только себя. И ждать, мучаясь неизвестностью.

Они выступили из-под арки административного здания. Трое. Молодые, лет двадцати двух, не более. В свете уличного фонаря я различил их длинные волосы. В куртках со множеством молний и в джинсах. Руки они держали в карманах. Один заступил мне дорогу. Двое держались по бокам.

– Да здесь человек, – заговорил тот, что стоял передо мной. Ростом повыше остальных, пошире в плечах.

– И правда, человек, Джилли.

Джилли воспринял последнюю фразу как шутку и громко рассмеялся, продемонстрировав мне свои зубы. Похоже, чистил он их не слишком часто. И без особого усердия.

– Извините, – пробормотал я и попытался обойти Джилли.

Он вытащил руку из кармана, ухватил меня за левое плечо и толкнул назад. Несильно.

– Вы торопитесь?

– Совершенно верно.

– Отделай его, Джилли. Вы с ним в одной весовой категории, – послышалось слева от меня.

– Вы припозднились, – заметил Джилли.

– Я работаю допоздна.

– И где же вы работаете?

– Поговорили, парень, и хватит. Дайте мне пройти.

– Вам придется подраться со мной, приятель, – процедил Джилли.

– Я не хочу с вами драться.

– И тем не менее придется.

Я решил начать с того, что стоял слева от меня. Возникло предчувствие, что у него в кармане нож. Изо всей силы ударил его в солнечное сплетение. Он отшатнулся, сел на асфальт, его вырвало. Я же повернулся к двум оставшимся. Джилли ударил меня левой. Я нырнул, но его кулак задел мое левое плечо. Второй парень тоже бросился ко мне, но я пнул его в колено, и он запрыгал на одной ноге, безучастный к исходу сражения. Я же достал из кармана нож, раскрыл его и двинулся на Джилли. Тот попятился. И пятился до тех пор, пока не уперся в стену. Одной рукой я взял его за грудки, а второй поднял нож, чтобы он видел, как блестит лезвие.

– Так какой глаз тебе менее дорог, приятель?

Он закрыл глаза и замотал головой.

– Не надо, мистер! Ради бога, не надо!

Потом он заплакал. Хорошо еще, что не наложил в штаны. Я его отпустил. По стенке он добрался до угла, затем бросился бежать. Остальные двое последовали за ним. Похоже, они напали на меня от скуки. Один из способов поразвлечься в пятницу вечером. Наверное, не только в Вашингтоне.

Футах в двадцати от меня стояли трое мужчин и две женщины. Затормозила пара машин: драка интересует всех. Один из мужчин подошел ко мне.

– Их же было трое.

– Вроде бы.

– Вы всегда носите с собой нож?

– Конечно. А вы – нет?

– Клянусь Богом, отличная идея. Он спас вам жизнь, не правда ли?

Я глянул на нож, который все еще держал в руке, сложил его, сунул в карман.

– Вижу, вы на моей стороне. Благодарю.

И пошел к своему дому. Поднялся на лифте, открыл ключом дверь, снял пальто, налил виски, добавил воды, включил телевизор. Понаблюдал, как один гангстер мутузит другого, гадая, когда же утихнет бьющая меня дрожь.

Заснуть мне удалось только в шесть утра, и глаза я открыл без пятнадцати десять. Постель по-прежнему была велика для одного. Я встал, прошел на кухню, поставил на плиту воду. Когда я оделся, она уже закипела. Налил чашку кофе, закурил. Сходил за газетой, позвонил в салун, предупредил Падильо, что задержусь. Он заверил меня, что торопиться некуда. А потому я не спеша выпил вторую чашку и пролистал газету. Выходить из дома не хотелось.

На первой странице сообщалось о более раннем, чем ожидалось, прибытии Ван Зандта в Вашингтон, вызванном изменением даты его выступления в ООН. В статье говорилось о его переговорах с какой-то сошкой из государственного департамента, беседе с членами консульства и торговой миссии, а также пресс-конференции, намеченной на четыре дня, через час после обсуждения с нами подробностей покушения на его жизнь. Чувствовалось, что Ван Зандт приехал в Штаты не отдыхать, но работать. Впрочем, и времени у него совсем не осталось.

Короткая заметка на двенадцатой странице информировала внимательного читателя об Ивлине Андерхилле, пятидесяти одного года, днем ранее погибшем под колесами автомобиля на Коннектикут-авеню. Других подробностей об убитом в заметке не содержалось.

Я подумал об идее Падильо посадить себе на «хвост» ФБР, дабы африканцы решили, что брать его в исполнители опасно, и согласились обратиться к Димеку. Репутация Падильо могла убедить ФБР, что португалец – не плод фантазии, по крайней мере, на короткое время. А примут ли эту версию Ван Зандт и его братия? Вот тут у меня возникали сомнения. Народ это тертый, решительный. Они похитили мою жену, убили Андерхилла, вложили столько сил в подготовку покушения. И предсказать их реакцию едва ли представлялось возможным.

Я сидел над чашкой холодного кофе, стараясь не думать о Фредль, но без особого успеха. А потому встал, спустился на лифте вниз и пешком направился к салуну. Когда я переступал порог, Падильо как раз прощался с кем-то по телефону.

– Магда, – пояснил он. – Она позвонила последней. Мы встречаемся в одиннадцать на Седьмой улице.

– Ты намерен раздать им семнадцать тысяч фунтов?

– Пятнадцать. Они получат по пять.

– Хардман там будет?

– Нет. Нас впустит Маш. Уходя, мы сами закроем дверь. И оставим ключ у себя, – он посмотрел на часы. – Нам пора.

– Хорошо.

– Что ты делал вечером? Улегся в кровать с бутылкой?

– Нет. А что?

Падильо критически оглядел меня.

– У тебя ужасный вид. Еще хуже, чем вчера.

– Ко мне пристали какие-то пьяные подонки. Трое.

– Где?

– В трех кварталах отсюда.

– И что потом?

– Ничего. Я помахал перед ними ножом с перламутровой рукояткой, и они дали мне пройти.

– Хорошенький райончик.

– Один из лучших. Никакого сравнения с Седьмой улицей.

Если в Вашингтоне и есть район притонов, то это территория между Седьмой и Девятой улицами. На север она тянется до Эн-стрит, на юг – до Эйч. Публичная библиотека Карнеги, занимающая там пару кварталов, служит прибежищем обитателям этого вашингтонского дна. Они могут посидеть на скамьях, поставленных Эндрю Карнеги в 1809 году, читая выбитый на стене лозунг, объясняющий всем и каждому, что призвание библиотеки – стать «Университетом для народа». Но сидящий народ обычно или уже выпивши, или только и думает, где раздобыть бутылку.

Библиотека находится посреди парка с деревянными скамейками, травой, деревьями и парой воробьев. Есть там и общественный туалет. Зимой любой может зайти в библиотеку погреться, кемаря над газетой или журналом. С севера библиотека граничит с пустующим семиэтажным зданием. Когда-то его занимала штаб-квартира одного из вашингтонских профсоюзов, но потом она переместилась поближе к Белому дому. К западу от библиотеки высится церковь, с юга подпирают бары и лавчонки, где торгуют подержанными вещами, с востока – винные магазины.

Наверное, в скором времени этот район включат в городской план реконструкции, но пока бродяги греются в парке на солнышке, гадают, где бы выпить, да глазеют на другой лозунг, уже на фасаде библиотеки, указывающий, что существует она для «распространения знаний».

Контору, которую предоставил в наше распоряжение Хардман, отделял от библиотеки один квартал. Мы поднялись на второй этаж и там натолкнулись на Маша, прислонившегося спиной к двери. Он и Падильо обменялись несколькими фразами на арабском. Затем Маш открыл дверь и передал мне ключ.

– Хард велел передать, что вы можете держать его у себя сколько захотите.

– Благодарю.

– Если что-нибудь понадобится, звоните. Номер телефона в его машине у вас есть.

– Есть, – подтвердил я.

– Он сегодня ездит по городу.

– Скажите ему, что мы заглянем к нему попозже.

Маш кивнул и поспешил вниз. Мы вошли в единственную комнатку. Окна выходили на Седьмую улицу. Их, похоже, не открывали и не мыли с тех пор, как Рузвельта второй раз выбрали президентом. Обстановка не радовала глаз. Обшарпанный письменный стол с телефонным аппаратом на нем, шесть складных металлических стульев. Пол из крашеных досок, без ковра. Безликое конторское помещение, годящееся как для продажи дешевых акций, так и для создания общественных организаций. Успехом тут и не пахло, скорее многими и многими неудачами да крушением мечты. Хардман пересчитывал в нем деньги, полученные от любителей острых ощущений, да иногда сдавал его друзьям, которым требовалось укромное местечко, чтобы поделить сорок две тысячи долларов меж трех шпионов.

Филип Прайс прибыл первым. Поздоровался, огляделся, выбрал стул, стер с него пыль и сел.

– Я не рано?

– Вовремя, – успокоил его Падильо.

– Хорошо.

Димек появился пять минут спустя. Сел, даже не поглядев, есть на стуле пыль или нет. Обстановка ни в малой степени не заинтересовала его.

Магда пришла через три минуты после Димека. В белом, свободного покроя пальто и туфлях из крокодиловой кожи.

Скорчила гримаску.

– Как тут грязно.

Падильо протянул ей носовой платок.

– Пыль можно и стереть.

– Я испачкаю пальто.

– Больше мы никого не ждем? – осведомился Прайс.

– Нет.

– А где ниггер?

– Он занят.

– Нашими делами?

– Или чем-то еще.

– Деньги мы получим сегодня, так? – в лоб спросил Димек.

– Деньги вы получите сегодня, – подтвердил Падильо. – Но сначала я вам кое-что скажу. Сумеете подождать?

– Если только это необходимо, – вставил Прайс.

– На три часа у нас с Маккорклом назначена встреча с Ван Зандтом и его командой.

– В газете написано, что он прибыл раньше, чем намечалось, – добавил Прайс.

– А с чего он пожелал встречаться с тобой? – полюбопытствовала Магда. – Ты же должен его убить?

– Мы не спрашивали, – ответил ей я. – Ситуация такова, что мы не вправе задавать вопросы. Если он хочет нас видеть, мы не возражаем против того, чтобы увидеться с ним. Пока наше общение ограничилось запиской и парой телефонных звонков.

– На нашей встрече я намерен предложить вместо себя Димека, – пояснил Падильо.

– И чем вы объясните необходимость замены? – спросил Димек.

– Должен ли я разъяснять тебе свои мотивы?

Димек задумался.

– Обычно вы этого не делаете. Предлагаете деньги, и все.

– Тогда причину тебе знать не обязательно?

– Согласен.

– Скорее всего они захотят проверить, кого им предлагают. Это возможно?

– У меня солидная репутация, правда, под другой фамилией.

– Я назову им именно ее.

Димек кивнул.

– Захотят они и встретиться с тобой. То ли сегодня, то ли завтра. Будь у телефона, чтобы я или они могли связаться с тобой в любой момент.

– Хорошо.

– Что вы приготовили для нас? – вмешался Прайс.

– Вы будете работать с Димеком, после того как африканцы наймут его. Не забывайте главного – покушение должно провалиться. Подробности вы узнаете позже.

– А я? – подала голос Магда.

– Ты будешь со мной и Маккорклом. Поможешь освободить миссис Маккоркл. Женщина в такой ситуации может прийтись весьма кстати.

– Но моя доля будет такой же, как и у остальных, не так ли, Майкл?

– Естественно.

– То есть до вашего звонка нам делать нечего. Разве что сидеть у телефона да пересчитывать наши денежки? – спросил Прайс.

– Совершенно верно.

– Когда мы встретимся вновь?

– Завтра. Здесь, в это же время.

– Завтра воскресенье.

– И что?

На этом Падильо открыл папку, в недалеком прошлом принадлежавшую Андерхиллу, и выложил на пыльный стол три стопки банкнот.

– Пятнадцать тысяч фунтов, по пять каждому. Вы не будете возражать, если мы покинем вас в ответственный момент пересчета денег?

Магда уже схватила свою стопку и развязывала бечевку.

– Позвони мне в салун в половине шестого, Димек, – обратился Падильо к поляку. Тот молча кивнул, губы его шевелились в такт пальцам.

– Уходя, закройте дверь, – на этот раз кивнул Прайс, не отрываясь от денег.

– Пошли.

Мы с Падильо спустились в проулок, вышли на Седьмую улицу, прогулялись до Девятой, там поймали такси и доехали до салуна.

– Теперь будем ждать нового гостя, – Падильо открыл дверь.

– Кого?

– Кто-то должен приехать, чтобы выяснить, что случилось с Андерхиллом и его семнадцатью тысячами фунтов.

Мы прямиком направились в кабинет. Провели короткое совещание с герром Хорстом, высказали несколько предложений по улучшению работы его подчиненных, одобрили пять оптовых заказов, подсчитали доход за пятницу.

– Похоже, в нашем квартале богаче нас нет.

– Выручка выше средней, – кивнул я. – Да и средняя цифра постоянно повышается.

– Тебе уже звонили насчет Андерхилла? – спросил я после ухода Хорста.

– Нет, но теперь они знают, что он мертв, и должны прислать замену.

– Если ты окажешься прав, первым делом они навестят нас.

– И что мы им скажем?

– Ты думаешь, они объявятся во множественном числе? – уточнил я.

– Не знаю. Скорее всего нет. Едва ли они наскребут денег на два билета.

– Возможно, прилетит его жена.

– Только этого нам и не хватало.

Падильо снял трубку и набрал номер.

– Мистер Айкер?

В трубке что-то заверещало, но слов я не разобрал.

– Это Майкл Падильо. Я бы хотел поговорить с вами, – снова верещание. – Касательно того дела, что мы обсуждали в моем номере, – Падильо выслушал ответ Айкера. – После покушения на мою жизнь мне случается менять точку зрения, – верещание усилилось. – Я не блефую, Айкер. Жду вас в вестибюле моего отеля в шесть часов. Мы поднимемся ко мне, и я покажу вам ножевую рану, – и он положил трубку.

– Интересно, жива ли еще та Мудрая Леди из Филадельфии? – задумчиво протянул я.

– Кто?

– Случилось так, что в одной семье вместо сахара в чай положили соль. Кажется, фамилия их была Петеркин. Так они пошли к доктору, аптекарю, бакалейщику и еще бог знает к кому, спрашивая, как сделать так, чтобы соль по вкусу не отличалась от сахара. В конце концов они добрались до Мудрой Леди из Филадельфии.

– И?

– Она сказала им, что нужно сделать.

– Что же?

– Налить новую чашку чая.

Падильо откинулся на диванные подушки, положил ноги на стол, уставился в потолок.

– Жаль, что ты не помнишь ее фамилии. Мы бы обязательно ей позвонили.

Примерно в четверть третьего мы подошли к моему дому, спустились в гараж, сели в мою машину. Падильо глянул на счетчик километража на спидометре.

– Похоже, ты ее бережешь.

– По воскресеньям мы ездим по окрестностям.

– Тогда тебе нужен другой автомобиль, для которого сто пятьдесят миль в час – сущий пустяк.

– Я уже подумывал над этим.

Двенадцатая улица вывела нас на Массачусетс-авеню. Там мы свернули налево, проехали мимо клуба «Космос», обогнули площадь Шеридана, оставили позади иранское посольство. Торговая миссия располагалась в четырехэтажном доме, ранее жилом, теперь перестроенном в административное здание. С ним соседствовали два точно таких же дома, в которых находились посольства двух небольших южноафриканских стран. У тротуара под знаком «Стоянка запрещена» застыли несколько «кадиллаков», и нам понадобилось пятнадцать минут, чтобы найти свободное место для моего «корветта».

Квартал до торговой миссии мы прошли пешком. Дом строился в двадцатых годах скорее всего удачливым бизнесменом. Добротный красный кирпич, цементный раствор, выступающий из швов. Черепичная крыша. Такая тогда была мода. В доме должно чувствоваться что-то деревенское. Но покажите мне хоть одну деревню с четырехэтажными домами.

Надпись на бронзовой табличке указывала, что тут действительно расположена торговая миссия, а потому я смело нажал на кнопку звонка. Мы подождали, пока дверь открыл тощий мужчина в черном костюме и пригласил нас войти.

– Вы мистер Падильо и мистер Маккоркл?

– Да.

Мужчина кивнул.

– Пожалуйста, присядьте. Вас ждут.

Длинный холл уходил в глубь дома, вероятно, в ту часть, которую в свое время занимала кухня. Двери в левой и правой стенах, закрытые, вели в комнаты. Примерно посередине располагалась витая лестница. Пол устилал коричневый ковер. У стен стояли диваны и стулья. Мужчина скрылся за сдвижными дверями в левой стене. Пять минут спустя он широко раздвинул их.

– Премьер-министр вас ждет.

Падильо прошел первым, я – следом за ним. Бизнесмен, построивший дом, вероятно, принимал здесь гостей. Торговая миссия использовала зал для переговоров. Большой, черного дерева, письменный стол важно стоял напротив двери. К нему узким торцом примыкал второй стол, за который усаживали членов делегаций. Сейчас за ним сидело двое мужчин. Третий, по виду усталый и очень больной, невообразимо старый, восседал за письменным столом.

– Садитесь, пожалуйста, – старик указал на два стула у свободного торца второго стола. Голос низкий, безо всякой дрожи.

Мы сели. От двух мужчин, сидевших у самого письменного стола, лет тридцати пяти – сорока, блондина и брюнета, нас отделяли два пустых стула. Чувствовалось, что роста они высокого, да и ширина плеч внушала уважение.

– Вы – Ван Зандт, – констатировал я.

– Верно. Кто из вас будет стрелять? Я надеялся, что смогу угадать, но сейчас вы оба, что два охотника.

– Где моя жена? – напирал я.

Старик ответил долгим взглядом глубоко посаженных глаз, затем кивнул и повернулся к Падильо.

– Значит, вы.

– Где его жена? – разлепил губы Падильо.

Ответил блондин:

– Она в полной безопасности.

– Я не спрашивал, в безопасности ли она, – процедил я. – Меня интересует, где она сейчас.

– Этого мы вам сказать не можем.

Ван Зандт посмотрел на блондина.

– Достаточно, Уэнделл, – и взгляд его вернулся к Падильо. – Редко кому, мистер Падильо, выпадала возможность детально изучить биографию человека, который должен его убить. Надеюсь, вы простите мое любопытство, но вы заинтриговали меня.

– Раз уж никто не собирается представить нас друг другу, я возьму это на себя. Справа от тебя Уэнделл Боггз. Министр транспорта. Слева – Льюис Дарраф, министр внутренних дел. Мы встречались в Ломе.

– Ваша жена слишком много говорит, – сообщил я Боггзу.

Тот покраснел и посмотрел на Ван Зандта. Старик уперся ладонями в стол, приподнял локти, так, что они оказались вровень с плечами, наклонился вперед. Он напоминал рассерженного индюка, приготовившегося взлететь.

– Мы собрались не для того, чтобы препираться, – проревел он. – Мы собрались, чтобы подготовить мою смерть, и я приложу все силы, чтобы осуществить задуманное.

– Извините, сэр, – потупился Боггз.

Дарраф, второй министр, повернулся к Падильо.

– Вы готовы начать?

– Что именно?

– Обсуждение нашего плана.

Падильо откинулся на спинку стула, достал сигарету, закурил, выпустил струю дыма.

– Конечно. Обсуждать так обсуждать. Если не ошибаюсь, покушение намечено на вторник.

– Совершенно верно, – старик опустился на стул. – То есть мне осталось меньше трех дней, – мысль эта, похоже, безмерно радовала его. Боггз и Дарраф, наоборот, заерзали на стульях. – Какие чувства возникают у вас, мистер Падильо, при подготовке такого вот убийства? – продолжил Ван Зандт. – В цивилизованной обстановке, за кофе и сигарами, которые я прикажу подать чуть позднее. Как я понимаю, такого рода работа вам не в диковинку?

– Говорят, что да.

– У вас это написано на лице. Вы – прирожденный охотник. Мне восемьдесят два года, и я нисколечко не жалею, что меня ждет такой конец. Скажите, каким оружием вы намерены воспользоваться?

– Как-то не думал об этом. Наверное, вполне подойдет «гаранд М-1», испытанный карабин второй мировой войны.

– То есть обойдетесь без спортивной винтовки?

– Все зависит от того, что удастся достать. Я не отдаю предпочтения какой-либо марке.

– А я вот помню мою первую боевую винтовку, – старик откинулся на спинку стула. – «Ли Метфорд» модель II. С десятьюзарядным магазином и шомполом длиной в полствола. Весом больше десяти фунтов, длиной – более четырех футов.

Тут Ван Зандт закашлялся. Кашлял он долго, с надрывом. Лицо покраснело, на лбу выступил пот. Наконец приступ кончился, и старик печально покачал головой.

– Давайте продолжим. Во-первых, позвольте сказать, что дело это грязное. И я, и вы это знаете. Похищение чужой жены... мне бы не хотелось иметь с этим ничего общего. Но сделанного не вернешь. Причина моего убийства – политика, но такие убийства не редкость, не так ли? А моя смерть принесет немалую пользу. Мне ведь все равно крышка, не через месяц, так через два. Рак желудка. Чертовски неприятная штука, – старик уставился в противоположную стену. В комнате повисла тишина. – Главное, помнить, – Ван Зандт пригладил рукой седые волосы. – Помнить, какая это была страна шестьдесят лет тому назад, до того, как построили дороги, по которым мчатся эти вонючие автомобили, до того, как города начали наползать на природу. Страна все еще хороша, и ради этого стоит отдать жизнь. Чтобы сохранить хорошую страну.

Он посмотрел на меня.

– Черные живут здесь, и из-за них у вас полно проблем, не так ли, мистер Маккоркл?

– Проблемы у нас разные, – пробурчал я. – Страна-то большая.

– Вы нашли решение проблемы цветных? Нашли? Разумеется, нет. И не найдете. Черные и белые не могут ужиться вместе. Не уживались ранее и не уживутся в будущем. Потому-то я и умираю. Моя смерть замедлит продвижение черных. Не остановит, я это понимаю. Но замедлит. Она потрясет людей.

Моя страна желает получить независимость и самостоятельно вести свое хозяйство. Выбирать правительство, заключать союзы с другими странами, торговать с выгодными партнерами. Черные не смогут этого сделать. Они – не нация.

Он помолчал.

– Моя смерть послужит только одному – придержит проникновение черных в государственную машину. Она вызовет сочувствие. Соединенные Штаты, поскольку меня убьют именно здесь, уже не будут возражать против нашей независимости. Моя смерть от руки черного даст нашей стране двадцать лет, чтобы окрепнуть. А потом мы уже сможем говорить с черными с позиции силы. Мы, Родезия, Южная Африка, никому не позволим вмешиваться в наши внутренние дела. Так что моя смерть не напрасная жертва, – вновь пауза. – Отдельное развитие для белых и черных. Это единственное решение. И вам давно следовало бы остановиться на нем.

Падильо пододвинулся ближе к столу.

– Я не знаю, повлияет ваша смерть на будущее вашей страны или нет. Мне представляется, что вы преувеличиваете эффект ее воздействия. Возможно, она изменит политический климат и заставит Британию признать вашу независимость. И тогда сто тысяч белых смогут удерживать два миллиона черных на положенном им месте. Вероятно, у двери черного хода. Возможно, все получится, как вы и задумали, возможно, и нет. Но, прежде чем мы пойдем дальше, позвольте заметить, что не я нажму на спусковой крючок.

Старик коротко глянул на Падильо, потом – на Боггза и Даррафа. Заговорил Дарраф.

– Мне бы не хотелось упоминать миссис Маккоркл, но...

– Упоминать ее нет нужды, – прервал его Падильо. – Я лишь сказал, что не смогу этого сделать. Но мои слова отнюдь не означают, что покушение не состоится.

– Почему вы не можете этого сделать? – спросил Ван Зандт.

– Потому что мною заинтересовалось ФБР. Их внимание привлекли мои африканские забавы с оружием. За мной следят с той минуты, как я ступил на американскую землю.

– Мы тоже следили за вами, Падильо, – вставил Боггз. – И не заметили конкурентов.

– Потому что не подозревали об их существовании. Перед тем, как прийти сюда, мы оторвались от «хвоста». Тем самым только разожгли их интерес к нашим особам. И, будьте уверены, в следующий раз они нас не упустят.

– Очевидно, вы не сможете выполнить порученное вам дело, находясь под наблюдением, – признал Ван Зандт. – Но где гарантии, что за вами действительно следят?

– Я вернусь в отель в шесть часов, – ответил Падильо. – Посадите кого-нибудь в вестибюле. Он наверняка увидит двух агентов ФБР, может, и больше. Отличить их не составит труда.

– Мы кого-нибудь пошлем, – заверил его Дарраф. – Будьте уверены.

– Вы можете заглянуть в отель и в шесть утра. Они никуда не денутся.

Ван Зандт покачал головой.

– Мне это не нравится, Уэнделл. Мне не нравится, когда рушатся намеченные планы.

– Не так уж они и порушены, – возразил Падильо. – Пусть не я, но вас убьют.

– Кто?

– Профессионал.

Ван Зандт вновь закашлялся.

– Но сможем ли мы довериться ему? – наконец спросил он.

– Контракт вы заключите со мной. Я лишь переадресую его. Разница в том, что вам придется отдать мне семьдесят пять тысяч долларов, упомянутых в Ломе. Человек, о котором я веду речь, стоит недешево.

– А ваша заинтересованность в успехе по-прежнему гарантируется жизнью миссис Маккоркл?

– Да, но опять же с условием. Вы предоставите Маккорклу возможность поговорить с ней в понедельник вечером. И непосредственно перед покушением.

– Вы, похоже, не доверяете нам, мистер Падильо, – процедил Ван Зандт.

– Не доверяю. Я думаю, что вы в отчаянном положении и к тому же напуганы. Убийство Андерхилла тому доказательство. И вы оставляете следы. Боггз рассказывает все жене, которая, в свою очередь, делится полученными сведениями с сестрой, женой Андерхилла. И это называется у вас заговором. Я согласен с Маккорклом. У вас не заговор, а конгресс.

– Мы приняли меры, дабы воспрепятствовать миссис Боггз говорить с кем-либо еще, – вмешался Боггз.

– Естественно, – покивал Падильо. – Но уже после того, как она рассказала все, что знала. А после покушения останутся Маккоркл, его жена и я. Мы будем знать подоплеку случившегося. Как вы намерены поступить с нами?

Дарраф развел руками.

– Но вы же замешаны в этом деле, мистер Падильо. По существу, вы – соучастник убийства. Так же, как и мистер Маккоркл.

– А его жена?

– Я сомневаюсь, что она подставит под удар своего мужа.

– Этот человек, которого вы упомянули, – Ван Зандт вернул разговор к главной теме. – Кто он?

– Профессионал.

– У него есть фамилия?

– Несколько.

Ван Зандт посмотрел на Даррафа.

– Я не люблю, когда приходится ломать планы. А именно так и случилось. Теперь мы должны вовлекать еще одного человека. Вся операция под угрозой срыва.

– Может, и нет, – попытался успокоить старика Дарраф. – Мы хотели бы встретиться с этим профессионалом, мистер Падильо. Это возможно?

– Да.

– Сегодня?

– Пожалуй.

– И вы могли бы назвать нам одну из его фамилий, чтобы мы убедились, что вы нашли себе достойную замену?

– Фамилия будет зависеть от того, в какой стране вы намерены наводить справки.

– Как насчет Испании? Мадрида?

– Спросите о человеке, который в 1961 году представлялся как Владислав Смолкски.

Дарраф попросил Падильо произнести имя и фамилию по буквам и записал их на листке.

– Мы дадим телеграмму нашему представителю. С просьбой ответить незамедлительно. Если ответ нас устроит, мы захотим встретиться с этим человеком.

– Он будет наготове.

– Как нам с вами связаться?

– Позвоните Маккорклу или мне. Встретимся на Седьмой улице, – Падильо продиктовал адрес, и Дарраф записал его рядом с другой фамилией Димека.

– Полагаю, вам пора собирать деньги, – добавил Падильо.

– Нам бы не хотелось платить все сразу, – заупрямился Боггз.

– Только половину. И заплатите их мне, а не человеку, с которым встретитесь.

Ван Зандт хохотнул.

– Вы собираетесь нажиться на моей смерти, мистер Падильо.

– Лишь покрыть текущие расходы. Возможно, после покушения мне придется отправиться в длительное путешествие.

– Вы считаете, что все пройдет нормально? – деловито спросил Ван Зандт.

– А что может помешать? Охранять вас не собираются. Правительство Соединенных Штатов не считает вас важной персоной.

– Мир содрогнется от моей смерти, – при этих словах Дарраф и Боггз вновь заерзали на стульях. Похоже, их раздражала патетика Ван Зандта.

– Вечером мы уточним наши планы, – вставил Боггз.

– Место, время и все остальное, – кивнул Падильо. – И еще.

– Что еще? – вскинулся Дарраф.

– Миссис Маккоркл. Вы должны позаботиться о том, чтобы после покушения она вернулась к мужу целой и невредимой.

– Мы сдержим слово, – заверил нас Боггз.

Падильо поднялся.

– И правильно. Потому что в противном случае вы не успеете пожалеть о том, что не сдержали его.

Боггз и Дарраф проводили нас в холл. Ван Зандт так и остался сидеть за большим, черного дерева, письменным столом. И его светло-зеленые глаза под кустистыми седыми бровями видели не нас, но свою страну, какой она была шестьдесят лет тому назад, до появления автомобилей, самолетов и кока-колы. А может, раздумывал, принимать ему обезболивающую таблетку или нет.

– Не угрожайте нам, Падильо, – прошипел Боггз, когда за нами сошлись сдвижные двери.

– Я не угрожаю. Лишь описываю, что произойдет, если Фредль Маккоркл после покушения не вернется домой. Вы пытались подкупить меня, потом запугать, но ничего не сработало. Поэтому вы решили прижать меня, применив силу к другому человеку. Тут вы допустили ошибку.

– И теперь вам придется брать в расчет разъяренного мужа, – добавил я. – Вы убедили меня, что можете ее убить, если я обращусь в полицию или вам не удастся организовать покушение на Ван Зандта. Я согласен терпеть вас еще какое-то время, ради ее благополучия. Но недолго. Особенно если вы будете заставлять меня слушать по телефону ее крики. Это ваша вторая ошибка.

Боггз оглядел холл. И заговорил, удостоверившись, что посторонних нет.

– Кого вы вздумали учить? – голос звучал хрипло, лицо налилось кровью. – Речь идет о будущем нашей страны, и смерть старика в Штатах – козырной туз. Если его не убьют во вторник, ни мне, ни Даррафу, ни еще пяти-шести парням нет нужды возвращаться домой, – он говорил так быстро, что в уголках рта запузырилась слюна. Дарраф согласно кивал. – И нам плевать на ваши чувства, мысли или угрозы. Вы для нас – ничто, как и ваша женщина. Вы – лишь палец, который нажмет на спусковой крючок, и всем будет лучше, если произойдет это в нужный момент.

Мы стояли в холле, друг против друга. Дарраф набычился, подался вперед.

– Вы для нас – что пара ниггеров, а с ними у нас разговор короткий.

Падильо глянул сначала на Боггза, потом на Даррафа.

– Это все?

Боггз достал из кармана носовой платок, вытер уголки рта. Его щеки все еще пламенели. Он кивнул.

– По-моему, я выразился достаточно ясно.

– Несомненно, – согласился Падильо и повернулся ко мне. – Ты понял, что имели в виду эти господа?

– С такими, как мы, разговор у них короткий.

– Вот-вот, – и Падильо широко улыбнулся африканцам. – Приятно было с вами познакомиться.

Боггз вновь начал свирепеть.

– Держите этого человека наготове, Падильо.

– Будьте уверены, – Падильо вновь улыбнулся. – Пошли.

Мы покинули четырехэтажный дом и зашагали к нашему автомобилю.

– Нам не слишком удалась роль крутых парней.

– Мы держались на равных, – возразил Падильо. – Но текст у них был получше.

Я развернулся на Массачусетс-авеню, и мы поехали к центру. Машину я гнал быстро, переходя с одной полосы на другую, пару раз обругал женщин-водителей, полагавших, что скорость двадцать миль в час – признак хорошего тона. Падильо оглянулся, посмотрел в заднее стекло.

– Зеленый «шевроле»?

– Ага.

– За рулем девушка.

– Она отъехала вслед за нами от торговой миссии.

– Не отрывайся от нее.

– Я лишь хотел убедиться, что ее интересуем именно мы.

– Давай поговорим с ней.

– Где?

– Твои предложения?

Я задумался.

– Парк Рок-Грик. Деревья как раз сбрасывают листву.

– Самый сезон для прогулок.

Я повернул направо на Уотерсайд Драйв. Зеленый «шевроле» повторил мой маневр. Въехав в парк Рок-Грик, я затормозил у первой же площадки со столиками для пикника, свернул на нее и выключил мотор. «Шевроле» проскочил мимо, затормозил, дал задний ход. Мы с Падильо вышли из машины. «Шевроле» тем временем подъехал к нам, скрипнули тормоза, затих двигатель. Девушка смотрела на нас, оставаясь за рулем. Наконец открыла дверцу и ступила на землю.

Блондинка. Карие глаза. Волосы, подстриженные так коротко, что казались шлемом, надетым на голову. Медленным шагом она направилась к нам, не вынимая руки из кожаной сумки, что висела у нее на правом плече. В коричневом твидовом пальто и бежевой юбке. Высокие сапоги подчеркивали стройность ее длинных ног. Карие глаза задержались на моем лице, потом на лице Падильо, вновь вернулись ко мне. Широко раскрытые и немного испуганные. Я бы не дал ей больше двадцати двух лет.

– Кто из вас Майкл Падильо? – спросила она.

Нижняя губа ее заметно дрожала. Нежный мелодичный голос напоминал другой, который мне уже доводилось слышать.

– Если вы собираетесь застрелить этого типа из пистолета, что лежит в вашей сумочке, – ответил Падильо, – то его здесь нет, – с этими словами он шагнул вправо, а я – влево. Девушка попыталась удержать нас обоих в поле зрения, но мы разошлись слишком широко.

– Черт, черт, черт! – она топнула ножкой, достала руку из сумки. – Хорошо. Стрельба отменяется.

– На самом деле вы и не собирались стрелять в меня, не так ли? Я – Майкл Падильо.

– Что случилось с моим отцом?

– А я имел честь знать вашего отца?

– Он приезжал сюда, чтобы свидеться с вами, и теперь он мертв.

– Так ваша фамилия Андерхилл?

– Сильвия Андерхилл.

– Ваш отец попал под машину.

– Мне это сказали. И, сбив его, машина не остановилась.

– Совершенно верно. Не остановилась.

– Почему?

– Это мистер Маккоркл. Мисс Андерхилл.

Она посмотрела на меня.

– Он упоминал и вашу фамилию.

– Мы с ним встречались.

– Я летела день и ночь. Можно я сяду?

Мы присели на деревянные скамьи у столика для пикника, и девушка огляделась с таким видом, будто пыталась оценить, видит ли она именно то, что и обещали ей в туристическом бюро, отправляя на экскурсию за двенадцать тысяч миль от дома.

– Тут очень мило. Прекрасный парк.

– Не хотите ли выпить? – поинтересовался Падильо.

– Выпить?

– Что у нас есть? – он повернулся ко мне.

– Неприкосновенный запас на случай чрезвычайных обстоятельств. Бутылка бренди в багажнике.

– Бренди? – спросил он девушку.

– С удовольствием.

Я достал из багажника бутылку и три пластмассовых стаканчика. В тени деревьев пробирало от холода, октябрь все-таки, и бренди пришлось весьма кстати. Оно согревало и вселяло уверенность.

– Как вы узнали, что это мы? – спросил Падильо.

– Догадалась. Я прилетела утром, пошла в полицию, а потом в ваш ресторан. Они сказали, что вы уехали, и я спросила, на какой машине. Не зная, что делать дальше, я поехала к торговой миссии. И увидела «корветт», который, судя по описанию, мог быть вашим. Я подождала. Когда вы вышли из миссии и сели в машину, поехала следом.

– Вам известно, по какому поводу ваш отец хотел встретиться со мной? – спросил Падильо.

Сильвия кивнула.

– Да. Он успел переговорить с вами?

– Успел.

Она помолчала, вновь огляделась, потом уставилась в пластмассовый стаканчик.

– Вы согласились?

Падильо посмотрел на меня. Я чуть кивнул.

– Да. Мы согласились.

Сильвия облегченно вздохнула.

– Дело в том, что у меня нет денег. В полиции мне сказали, что их не было в его вещах.

– Деньги у нас.

Она допила бренди.

– Честно говоря, я и не знала, что же мне делать. Я была в отчаянии, когда нам сообщили о смерти папы, но они собрали совещание и решили, что я должна лететь в Вашингтон.

– Кто собрал совещание?

– Единомышленники папы. Несколько фермеров, два-три профессора, адвокаты, врачи... обычные люди. Некоторые заседали с отцом в парламенте, пока их не разогнали. Организации у них нет. Все они не согласны с задуманным Ван Зандтом и не могут смириться с тем, что он реализует свой замысел.

– Почему они решили, что именно вы должны заменить отца? – спросил Падильо.

– Не было выбора. Никто из них не мог быстро получить визу. Кроме меня и мамы. Папа погиб. Кто-то из нас имел право приехать.

– Сколько вам лет?

Она посмотрела на Падильо.

– Двадцать один.

– И что бы вы сделали, узнав, что я не отклонил предложение вашего отца?

– Все, что угодно, лишь бы заставить вас передумать, мистер Падильо. Все, что угодно.

– Вы слишком молоды для всего, что угодно.

– Может, в этом мое преимущество.

Он кивнул.

– Похоже, вы не так молоды, как мне показалось.

Она достала из сумки сигарету, и я щелкнул зажигалкой. С сигаретой она не стала старше.

– Вы можете ввести меня в курс дела?

– Что вам уже известно?

– Я знаю, что папа поехал на встречу с вами. Он и его друзья собрали семнадцать тысяч фунтов. Все, что сумели. Их точка зрения не пользуется широкой поддержкой, да и дела в нашей стране идут не так хорошо, как хотелось бы. Папа собирался предложить вам эти деньги в обмен на раскрытие заговора. Он хотел, чтобы Ван Зандт остался жив и все узнали, что он сам руководил подготовкой покушения.

– Они похитили жену мистера Маккоркла, – вставил Падильо. – И сказали, что убьют ее, если покушение провалится.

Девушка повернулась ко мне. Ее глаза широко раскрылись.

– Это же ужасно. В это невозможно поверить.

Я взглянул на часы. Двадцать минут шестого.

– Где вы остановились?

– Нигде. Я пошла в полицию, потом в ресторан, взяла напрокат машину и поехала за вами.

– Мы должны найти ей безопасное место.

– Твоя квартира подойдет?

Я кивнул.

– Но я не могу... – начала Сильвия.

– Бояться вам нечего. Он влюблен в свою жену, – успокоил ее Падильо.

– Но я не пущу вас на порог, если вы свистите за завтраком, – предупредил я девушку.

Она улыбнулась. И помолодела лет на пятнадцать.

– Извините. Я просто... Обещаю не свистеть за завтраком.

Теперь на часы посмотрел Падильо.

– У меня в шесть часов встреча.

– Возьми мою машину, – предложил я. – А мы поедем на ее, – я снял с кольца ключ зажигания и протянул Падильо. – Сколько тебе понадобится времени?

– Час, может, два. Все будет зависеть от того, как хорошо я умею врать.

– Позвони мне домой.

– Пообедаем вместе.

– Хорошо.

Падильо сел в «корветт» и уехал. Я собрал стаканчики, бутылку бренди.

– Вы не могли бы положить все это в сумку, рядом с вашим пистолетом?

– Это очень маленький пистолет.

– Более всего я боюсь маленьких пистолетов, разумеется, заряженных.

Она попросила меня сесть за руль, и я не отказался. Мы выехали на Пи-стрит и повернули на восток.

– Пожалуйста, расскажите мне все, как есть, – прервала Сильвия затянувшееся молчание. – Ничего не скрывая. Я должна знать, что делал мой отец, почему он умер. Я ничего не могу понять.

– Откровенно говоря, мы тоже, – ответил я, сворачивая в подземный гараж.

Я взял с заднего сиденья ее чемодан, и на лифте мы поднялись в мою квартиру. Я показал ей комнату для гостей, ванную и сказал, что подожду в гостиной. Она появилась довольно быстро и выглядела уже не такой уставшей. А может, просто подкрасилась. Пальто она сняла в прихожей, и я убедился, что длинные стройные ноги не единственное ее достоинство. Я спросил, не хочет ли она выпить. От спиртного Сильвия отказалась, но попросила кофе. Я прошел на кухню и выкурил сигарету, ожидая, пока закипит вода. Кофейник у нас был, но мы им никогда не пользовались. Фредль выросла на американском растворимом кофе и не признавала никакого другого. Я придерживался иного мнения, но ради такого пустяка, естественно, не стоило нарушать семейный покой.

После того, как Сильвия Андерхилл выпила первую чашку кофе, я рассказал ей, как умер ее отец и что он хотел от нас.

– И вы согласились?

– Да.

– Но после его смерти вы могли более ничего не делать.

– Совершенно верно.

– Вы могли бы просто взять деньги и умыть руки.

– Мы могли бы взять деньги, – уточнил я.

– Мой отец не годился для таких дел, – она печально покачала головой.

– Тех, кто годится, буквально единицы.

– И вы в их числе?

– Отнюдь.

– А мистер Падильо?

– Ему приходилось заниматься и этим.

– Странный он человек. Я прочитала досье, которое где-то раздобыл мой отец. Неужели он сделал все, о чем там написано?

– Я не видел досье, но Падильо с юных лет жил полнокровной жизнью.

– Вы знакомы с ним давно, не так ли?

– Да.

– Наверное, мне никогда не догадаться, что у него на уме. Он делал все это сознательно, по убеждению, или подобное просто доставляло ему наслаждение?

Я посмотрел на часы. Половина седьмого. Самое время для коктейля.

– Так вы по-прежнему не хотите выпить?

– Нет, благодарю.

– А я, пожалуй, выпью.

– Конечно.

Я подошел к бару и смешал себе «мартини» с водкой.

– С шестнадцати лет у Падильо было одно желание – хозяйничать в небольшом, уютном салуне. В этом мы одинаковы. Но, как владелец салуна, он обладал тремя серьезными недостатками: удивительно быстрым умом, потрясающей способностью к языкам и превосходным контролем над телом, куда более эффективным, чем у большинства спортсменов. Он не развивал ни первого, ни второго, ни третьего. Родился со всем этим букетом, который даровала ему природа, точно так же, как вы получили от нее ослепительную красоту.

Такое сочетание не прошло незамеченным для некоторых, и Падильо использовали там, где от него могли получить наивысшую отдачу, как используют хирурга или адвоката. Когда выяснялось, что где-то что-то идет не так, туда посылали Падильо, дабы привести все в норму. И он выполнял порученное не потому, что было на то его желание. Причина заключалась в другом: в награду, в промежуткам между заданиями, ему дозволялось заниматься любимым делом, то есть хозяйничать в салуне. Он хотел бы держать его в Лос-Анджелесе, но из этого пока ничего не вышло.

– Под некоторыми вы подразумеваете правительство.

– Нет. Я говорю о конкретных людях. Они работают в государственных учреждениях и не чужды честолюбию, жажде власти, страсти командовать. Они-то и использовали Падильо в своих целях.

– В досье сказано, что он убивал людей.

– Вполне возможно.

– Потому что ему приказывали?

– Да.

– Эти люди, что посылали Падильо, они всегда были правы?

– Едва ли.

– Тогда он убивал невиновных?

– Он убивал тех, кто занимался такими же делами, что и он сам. На них ставился крест, потому что кто-то из наших чиновников делал вывод, что их уход в мир иной сделает нашу жизнь лучше. Возможно, они так думали, и вполне вероятно, что для них жизнь становилась лучше, потому что после устранения того или иного агента противника они получали повышение или хотя бы одобрительный кивок начальства. Но для большинства из нас ничего не менялось.

– И кто-то из чиновников в моей стране решил, что мой отец должен умереть?

– Скорее всего. Наверное, он руководствовался патриотизмом, как он его понимает, замешанным на стремлении удержаться на вершине, и вашего отца убили. Убийцы полагали случившееся прогрессом. Для вас же это бессмысленная трагедия, потому что смерть вашего отца никому не принесет пользы. Как и практически любая смерть.

– Но смерть Ван Зандта может многое изменить.

– Так думает он и те, кто его поддерживает. Он убежден, что его смерть повернет ход истории и обессмертит для потомков. Те же, кто поддерживают его, полагают, что после его смерти жизнь станет лучше... для них.

– Одного я никак не пойму. Почему вы намерены сделать то, о чем просил вас мой отец? Почему просто не выполнить их задание, получить назад жену и забыть обо всем? По-моему, смерть вас не смущает.

– Сколь долго проживет моя жена после удачного покушения на Ван Зандта?

– Не знаю. Они ее убьют?

– Думаю, да.

– И что вы собираетесь делать?

– Попытаемся вызволить ее.

– А если вам это не удастся?

– Не знаю. Я еще не думал об этом. И не хочу думать.

Карл не моргнул и глазом, когда мы с Сильвией Андерхилл под руку вошли в бар. Такой уж у нас был порядок. Ничему не удивляться.

– Падильо уже здесь?

– Он в кабинете.

– Позвони ему и скажи, что я пришел. Какой столик?

– Тридцать второй, в углу, – ответил Карл. – Будете что-нибудь пить?

– Мы подождем Падильо.

Один из официантов проводил нас к столику, который я распорядился оставить для нас после того, как Падильо позвонил мне из отеля. Официант подержал Сильвии стул, дожидаясь, пока она сядет, и вообще суетился больше обычного. Присутствие хозяина обязывало. Появился Падильо и быстро пересек зал, на ходу считая посетителей. Все столики были заняты, а те, кто не позаботился заказать место, толпились в баре. Бар наш пользовался популярностью. Карл не только смешивал отличные коктейли, но и мог поделиться последними новостями с Капитолийского холма. Умением вести светскую беседу он разительно отличался от герра Хорста, который держался с клиентами подчеркнуто формально.

– Как дела? – поинтересовался я после того, как Падильо сел.

– Я и не подозревал, что способен на столь виртуозное вранье.

– Ты их убедил?

– Посмотри на стойку бара. Третий и четвертый стул от края.

Пару минут спустя я оглянулся, вроде бы в поисках официанта. Двое мужчин лет тридцати с небольшим сидели вполоборота к залу. Перед каждым стояла бутылка пива и заполненный наполовину высокий стакан. От жажды они, похоже, не страдали. Не волновала их и осевшая пена.

– Которые мучают бутылку пива?

– Они следуют за мной от самого отеля.

– Кто? – спросила Сильвия.

– Агенты ФБР.

– Они следят за вами?

– Да.

– Почему?

– Думают, что мне грозит опасность.

– А что было в отеле? – я попытался вернуться к главному.

– А не выпить ли нам? – ответил вопросом на вопрос Падильо.

Я вскинул руку. Тут же у столика возник официант. Мы заказали три «мартини» с водкой.

– Ты помнишь круговую скамью у фонтана в середине вестибюля? – спросил Падильо.

– Да.

– Я пришел в шесть, и Айкер с Уинрайтером уже поджидали меня на этой скамье. Отличить их от праздношатающихся не составляло труда. С другой стороны фонтана сидел Дарраф. Он поднялся вместе с нами в лифте.

– Тебе следовало пригласить его в номер.

– Выглядел он, как побитая собака.

– Вы говорите о Льюисе Даррафе? – встряла Сильвия.

– Да.

– А при чем тут Дарраф?

– Расскажи ей, – попросил я Падильо. – Весь вечер я расписывал, какой же ты умница.

И Падильо несколькими фразами объяснил, что слежка ФБР – та самая причина, что может заставить Ван Зандта принять услуги Димека.

– Ты рассказал Уинрайтеру и Айкеру насчет Анголы?

– Даже нарисовал им карту. И достаточно точную.

– Они осмотрели твой бок?

– Айкер хотел взглянуть. Интересовала их и фамилия доктора.

– Но наживку они заглотнули?

– С неохотой. Но им хочется узнать, куда ушло оружие и в каком количестве.

– Как я понимаю, ты удовлетворишь их любопытство на следующей неделе?

– Или неделей позже.

Официант принес «мартини». Я велел ему подойти за заказом через десять минут.

– Значит, ты обзавелся федеральными телохранителями. И что ты будешь с ними делать?

– Еще не знаю. Они будут держать меня под наблюдением круглосуточно.

– Но не бесконечно.

– Наверное, я рассказал им слишком захватывающую историю. Завтра придумаю другую, чтобы отделаться от них.

Подошел герр Хорст, и Падильо представил его Сильвии. Мы как раз решали, что заказать на обед, когда официант принес телефонный аппарат и воткнул штекер в розетку у столика.

– Вас к телефону, мистер Маккоркл.

Я снял трубку.

– Слушаю.

– Мы согласны на замену, – голос Боггза. – Но хотим с ним встретиться.

– Когда?

– Лучше бы сегодня вечером.

– Я не уверен, что мы сможем так быстро найти его. Я хочу поговорить с моей женой.

– Поговорите. Но встретиться мы должны сегодня, это ясно?

– Одну минуту, – я зажал микрофон рукой и повернулся к Падильо. – Это Боггз. Димек их устраивает, но они хотят встретиться с ним. Судя по его тону, сегодня или никогда.

– В полночь, на Седьмой улице. Димека я найду.

– Мы ждем вас в полночь, на Седьмой улице, – я назвал Боггзу адрес.

– Скажи ему, чтобы готовил деньги, – напомнил Падильо.

– И не забудьте про деньги, – добавил я. – Если он не убедится, что они есть, то развернется и уйдет.

– Деньги будут, – пообещал Боггз. – Но мы отдадим их Падильо, так?

– Так.

– Он получит их завтра.

– Передайте трубку моей жене.

– Увидимся в полночь, Маккоркл. Передаю трубку.

– Фредль?

– Да, дорогой. У меня все хорошо. Только немного устала и скучаю по тебе.

– Осталось недолго. Конец уже близок.

– Я надеюсь... – и в трубке раздались гудки отбоя.

Я дал знак официанту унести телефонный аппарат, но Падильо попросил оставить его еще на пару минут.

– Как Фредль? – спросил он.

– Не знаю. Голос какой-то странный. Но она не кричала.

– А раньше кричала? – глаза Сильвии широко раскрылись.

– Один раз. Они причинили ей боль, чтобы произвести на меня должное впечатление. Им это удалось.

– Подонки! – воскликнула Сильвия. – Убивают и мучают, а потом смеются над страданиями других. Я слышала, как они смеялись, когда с кем-то приключилась беда.

– Может, они смеются от страха, – предположил Падильо. – Бывают случаи, когда испуганные люди смеются.

– Вы пытаетесь их оправдать? – взвилась Сильвия.

– Я никого не собираюсь оправдывать, – покачал головой Падильо. – Оправдаться бы самому.

Он снял трубку и набрал номер. Прошло немало времени, прежде чем ему ответили на другом конце провода.

– Это Падильо. Встреча с твоими будущими работодателями на Седьмой улице в полночь. Придет также Маккоркл. Я не смогу, – он послушал несколько секунд. – Только ты и Маккоркл. Я поговорю с тобой завтра.

Он положил трубку, и официант отнес телефонный аппарат к другому столику. Вероятно, кто-то из сидящих за ним хотел позвонить в Гонолулу. Если кто действительно звонил в другой город, мы увеличивали счет на двадцать процентов. Принесли еду, по виду отлично приготовленную, но мне есть не хотелось. Герр Хорст остановился у нашего столика, чтобы спросить, что мне не нравится, но я заверил его, что все в полном порядке, лишь у меня нет аппетита.

– Ты можешь пропустить обед, – заметил Падильо. – А еще лучше два или три.

– Ты полагаешь, я слегка растолстел.

– Лишний вес не украшает мужчину. Даже если он владелец салуна.

– Хотите кофе? – спросил я Сильвию.

– Не откажусь, – кивнула она.

– Закажи ты, – посмотрел я на Падильо. – Я хочу знать, достаточно ли четко проинструктировал герр Хорст персонал.

Падильо поднял голову, чуть кивнул, и, как по мановению волшебной палочки, рядом с ним оказался официант. Сработали то ли инструкции герра Хорста, то ли магнетизм взгляда Падильо. Даже если он заходил в ресторан впервые, официанты повиновались малейшему его знаку. У меня, во всяком случае, так не получалось.

Он заказал только кофе, от сладкого мы дружно отказались.

– Когда ваша встреча закончится, постарайся сделать так, чтобы Боггз ушел первым, – напутствовал меня Падильо. – А Димека отпусти минут через десять. Мне бы не хотелось предоставлять им возможность пообщаться наедине.

– Вы никому не доверяете? – спросила Сильвия.

– Я осторожен.

– Осторожничая, наверное, чувствуешь себя очень одиноким.

– Обычно находится кто-нибудь с большими карими глазами и желанием хоть чем-то мне помочь.

– На меня можете не рассчитывать.

– Тогда придется на какое-то время смириться с одиночеством.

Сильвия повернулась ко мне.

– Ваш деловой партнер всегда такой дружелюбный?

– Вы меня удивляете, – улыбнулся я. – Обычно такой подход сразу приносил успех. И использовался довольно часто.

– Сказывается отсутствие практики, – Падильо посмотрел на часы. – Ровно одиннадцать. Не желаете совершить экскурсию по близлежащим барам?

– В вашей компании? – спросила Сильвия.

– Я такой же безвредный, как и Маккоркл.

– Я отнюдь не покойник, просто у меня есть жена, – напомнил я Падильо.

– Я думаю, вы очень милы, – улыбнулась мне Сильвия.

– Мы сравним, где лучше обслуживают, у нас или в других местах, – с улыбкой пояснил Падильо.

Сильвия смотрела на меня.

– Мы можем пойти?

– Конечно. Только не забудьте дать ему в час ночи стакан теплого молока.

Падильо поднялся, отодвинул стул Сильвии. Я снял с кольца один из ключей и протянул ей.

– От моей квартиры.

– Позвони мне, когда вернешься, – попросил Падильо.

– Хорошо.

– Куда ты советуешь нам пойти?

– Попробуйте Эм-стрит в Джорджтауне. Там несколько баров, по крайней мере они работали на прошлой неделе. У них забавные названия, которые меняются чуть ли не ежедневно.

Я смотрел им вслед, стройной девушке со шлемом белокурых волос, ангельская внешность которой растопила бы и сердце палача, и моему партнеру, мужчине в годах, с загорелым, решительным лицом и легкой походкой, более свойственной кошкам, чем людям.

Как написал бы обозреватель светской хроники, они составляли запоминающуюся пару, а потому многие из наших гостей оторвались от бифштексов, чтобы проводить их взглядом. Двух агентов ФБР, шедших следом, они, похоже, не заметили. Я заказал еще кофе и бренди, а оставшееся время понаблюдал за посетителями нашего салуна. Никто из них не испытывал недостатка в средствах. Многие из мужчин отъели порядочные животы, женщины предпочитали туалеты, выставляющие напоказ их прелести. Смеялись они слишком громко и долго, с надрывом. Впрочем, счастливый смех слышался в нашем салуне редко.

В тот вечер мне не нравились наши гости, да и о себе я был не слишком высокого мнения. Я гадал, где сейчас Фредль, что делает, о чем думает. Занимали меня и мысли о том, куда отправятся сидящие за соседними столиками после того, как все съедят и выпьют. Есть ли у них дома, и способны ли они на что-либо еще, кроме как говорить, жевать, глотать? Ибо в салуне челюсти их пребывали в постоянном движении.

В половине двенадцатого я решил, что пора ловить такси, чтобы не опоздать на Седьмую улицу, на встречу с теми, кто собрался убить премьер-министра.

Я попросил водителя остановить машину в двух кварталах от нужного мне дома. До полуночи оставалось еще десять минут, и, шагая по Седьмой улице, я встретил лишь пару пьяниц, бредущих по противоположной стороне. Я вошел в знакомую мне комнату, включил свет, опустил зеленые жалюзи. Сел за стол, ожидая гостей. Боггз прибыл первым. Огляделся. То, что он увидел, ему не понравилось. Но у меня не возникло желания извиниться за убогость обстановки.

– Вы связались с вашим человеком? – спросил он.

– Связались.

– Его здесь нет.

– Он не из тех, кто приходит на три минуты раньше.

Боггз что-то пробурчал, смахнул пыль с одного из железных стульев, сел. Я же курил, положив ноги на стол и стряхивая пепел на пол.

– Ваш человек знает, что от него потребуется?

– Знает.

– Что я должен ему сказать?

– Скажите ему все, начиная с где и когда. Ему же придется все проверять. Если вы знаете и как, не держите этого в секрете. Он у нас – кто, а деньги – почему. А вот читать лекцию о том, сколь важную услугу оказывает он человечеству, не нужно. Он не поймет, о чем вы говорите.

– Вы о нас невысокого мнения, Маккоркл? И не только из-за вашей жены.

– Я думаю, вы говнюки, – и я выпустил к потолку несколько колец дыма.

Вошел Димек и одновременно кивнул нам обоим. Сел. На тот же стул, что и утром.

– Все в сборе, – я опустил ноги на пол. – Итак, я – связующее звено. Это Ян, а то – Уэнделл. Обойдемся без фамилий. Ян знает, чего от него ждут. Вы можете уточнить задание.

– А не начать ли нам с денег? – предложил Димек.

– О деньгах будете говорить с Падильо, – осадил я его.

Димек засопел, но смирился.

– Ладно, – пробурчал он.

– У меня с собой карта Вашингтона, – Боггз достал из кармана карту и расстелил на столе. – Вы знакомы с городом?

– С северо-западной частью и районом Капитолийского холма, – ответил Димек.

– Хорошо. Во вторник мы будем осматривать достопримечательности. Начнем от государственного департамента, потом памятник Вашингтону, мемориал Джефферсона, Капитолий, авеню Независимости, Рейберн-Билдинг, поворот налево на Седьмую улицу, мы находимся как раз на ней, не так ли? – далее авеню Конституции. По ней мы доедем до Семнадцатой улицы, свернем на нее и доберемся до Пенсильвания-авеню. На углу Пенсильвания-авеню и Восемнадцатой улицы, как раз у здания Информационного агентства, мы свернем на Восемнадцатую, держа путь к Коннектикут-авеню и площади Дюпона, – тут он запнулся и посмотрел на Димека. – Мы не должны свернуть на Восемнадцатую.

Димек кивнул. Упер палец в квартал между Семнадцатой и Восемнадцатой улицами.

– Я должен находиться здесь?

– Да.

– В какое время?

– От здания государственного департамента мы отъедем в два часа. То есть на Пенсильвания-авеню окажемся где-нибудь без десяти три, плюс-минус пять минут.

– Сколько машин будет в кортеже?

– Четыре.

– Ваш человек будет в автомобиле с открытым верхом?

– Именно так.

– А если пойдет дождь?

– Синоптики обещают солнечную погоду.

– А если все-таки пойдет? – настаивал Димек.

Боггз пожал плечами.

– Тогда все отменяется.

– Какая охрана?

– По минимуму.

– И все-таки. Вам это известно?

– Четверо полицейских на мотоциклах. Двое впереди, двое сзади.

– На его жизнь раньше покушались? Есть ли повод для усиления охраны?

– Если и есть, то мы ничего об этом не знаем. Ваши соотечественники, Маккоркл, безразличны к тому, что происходит в Африке.

– Большинству наплевать и на происходящее здесь, если их отделяет от случившегося более одного квартала.

– На северо-восточном углу Пенсильвания-авеню и Восемнадцатой улицы расположен отель «Роджер Смит», так? – подал голос Димек.

– Так, – подтвердил Боггз.

– Почему вы выбрали именно это здание?

– Из-за сада на крыше. В это время года он пустует. И вам не потребуется снимать номер.

– Я хотел бы взглянуть на него.

– Нет проблем.

– Где будет сидеть ваш человек?

– Сзади сядут трое. Он – посередине.

– Кто поведет машину?

– Мой коллега.

– Он снизит скорость?

– Он даже объедет квартал, если вы не попадете с первого раза, – съязвил я.

Боггз, впрочем, не оценил шутки. Как и Димек.

– Каким ружьем вы намерены воспользоваться? – спросил Боггз.

– Я еще не решил.

– У премьер-министра есть одно пожелание.

– Какое же?

– Он не хочет, чтобы его застрелили из ружья, изготовленного на английской фабрике.

У двери Боггз обернулся.

– Я свяжусь с вами завтра.

– Хорошо.

– Вы продолжите подготовку?

– Естественно.

– Ошибок быть не должно.

– Нам неподвластна погода.

Он медленно кивнул.

– Справедливо. Если вы верующий, я советую вам молиться. Если нет, вам остается только надежда на ясный день.

– Будем надеяться на лучшее.

Тут он посмотрел на Димека.

– Возможно, мы больше не встретимся.

Поляк молча кивнул.

– Ваша репутация впечатляет. Я бы советовал вам не опускаться ниже достигнутого уровня.

– Свое дело я знаю, – разлепил губы Димек. – Если в остальном будет полный порядок, с завершающей фазой я справлюсь.

Вроде бы Боггз намеревался сказать что-то еще, но в последний момент передумал и открыл дверь.

– Спокойной ночи, – попрощался он с нами и отчалил.

Я подождал, пока на лестнице не заглохли его шаги.

– Какое вам нужно ружье?

Димек пожал плечами.

– Раз стрелять наверняка мне не придется, какая разница.

– Допустим, придется. Что бы вы предпочли иметь на руках?

– "Винчестер", модель 70 с оптическим прицелом четырехкратного увеличения и два патрона.

– Два патрона?

– В действительности мне достаточно одного. Но возможна осечка.

– Мы постараемся достать то, что вы просите. Если не получится, придется довольствоваться чем-нибудь попроще.

Димек зевнул, потянулся. Вся эта история навевала на него скуку.

– Как долго будет продолжаться этот фарс?

– Пока в этом будет необходимость.

– Вы выяснили, где они держат вашу жену?

– Нет.

– Мне представляется, что от этого зависит весь ваш замысел. Если вы не найдете ее, вам не останется ничего иного, как просить меня подстрелить старикашку. Я с удовольствием, но стоить это будет дороже.

– Мы постараемся этого избежать.

Димек вновь зевнул. То ли от скуки, то ли ложился спать раньше.

– Разумеется. Но, если вы передумаете, я всегда готов, за дополнительную плату.

– Из чистого любопытства позвольте узнать, что вы подразумеваете под дополнительной платой?

– Десять тысяч долларов.

– Однако!

– Причем те двое не получат из них ни цента.

– Я это учту. Когда вы собираетесь осмотреть отель?

– Завтра. Рано утром. Там будет тихо и спокойно.

– Завтра вы встречаетесь с Падильо.

– Он знает, где меня найти, – Димек встал и направился к двери. – Ваш африканский друг заметно нервничает.

– Наверное, такими делами он занимается не каждый день.

– Пожалуй, вы правы, – он опять зевнул, но на этот раз прикрыл рот рукой. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил я. – И приятных снов.

После ухода Димека я подошел к окну и выглянул в щель между жалюзи и стеной дома. Черный или темно-синий автомобиль стоял у противоположного тротуара, футах в семидесяти пяти от подъезда. Едва Димек вышел на улицу, зажглись и погасли фары. Димек коротко глянул на окно, а затем поспешил к автомобилю. Он тут же тронулся с места и пронесся мимо, быстро набрав скорость. Номерного знака я не разглядел. Да особо и не старался. Хватало и того, что за рулем сидел Боггз. Из этого я заключил, что более Димек зевать не будет.

Вернувшись к столу, я набрал номер Падильо. Трубки он не взял. А потому я погасил свет, вышел из комнаты, подергал дверь, дабы убедиться, что она закрыта, и спустился вниз. Огляделся в поисках такси. Но увидел лишь мужчину, который, волоча ноги, приближался ко мне.

– Друг, не буду врать, очень хочется выпить, – признался он.

– Мне тоже, – ответил я и протянул ему полдоллара.

Благословляя меня, он двинулся дальше, как мне показалось, более уверенной походкой. Интересно, подумал я, где же он добудет желанную стопку? Бары-то уже закрылись. Но долго рассуждать мне не пришлось, потому что я замахал рукой подъезжающему такси. Водитель пристально оглядел меня, прежде чем остановил машину.

– Осторожность не помешает, – поделился он со мной своими тревогами. – Тут полно разных психов.

На этом его рассказ о тяготах водительской жизни не окончился, но слушал я невнимательно, поскольку мне хватало своих забот. Он подвез меня прямо к подъезду, и я притворился, что не заметил двух мужчин, сидевших в автомобиле, припаркованном напротив дома.

Я поднялся на лифте и открыл дверь. Падильо и Сильвия Андерхилл сидели на диване. Сильвия – пунцовая, Падильо, как обычно, спокойный, хотя и стирал помаду.

– В следующий раз я постучу, – пообещал я, направляясь к бару. Плеснул себе виски, добавил воды, плюхнулся в любимое кресло. – Хорошо провели вечер? Ваши провожатые ждут у подъезда.

– В барах на Эм-стрит полно шумных подростков. Как тебе удается не пускать их на порог?

– Едва они появляются, я поднимаю цены. Они называют меня эксплуататором и ищут другое место.

– А как прошла ваша встреча? – спросил Падильо.

– Отлично. Великолепно. Димек перебежал к противнику. Боггз ушел первым. Димека я задержал на пять-десять минут. А после его ухода подсмотрел, как он садился в машину Боггза.

Падильо кивнул.

– Я так и думал. Теперь вопрос в том, кого он возьмет к себе в компанию, Прайса или Магду.

– Ты предполагал, что он снюхается со сворой Ван Зандта?

– Он висел на телефоне уже через пять минут после того, как я предложил ему заменить меня.

– И с кем же он говорил?

– С польским резидентом, разумеется.

– Я-то полагал, что он никому ничего не скажет, раз ты перевербовал его.

Падильо улыбнулся.

– Перевербовал, это точно. Но слишком уж удобный случай. Он не мог упустить его. Тем более что они не возражали против того, чтобы он пришил старичка. Пропагандистская ценность этого покушения для них ничуть не меньше, чем для Боггза и Даррафа. Разумеется, он не сказал резиденту обо мне. Не мог, ибо иначе выдал бы свою связь с разведывательными службами США. Вероятно, сообщил, что африканцы прямо вышли на него, и потребовал инструкций. Одна лишь эта информация на многие недели поднимет настроение варшавскому начальству резидента. А если Димек убьет Ван Зандта, так тех просто разопрет от осознания собственной значимости.

Я вздохнул.

– Иногда, пусть не каждый день, но хоть изредка, ты мог бы делиться со мной своими идеями.

– Я и поделился, когда попросил задержать Димека на десять минут. Если б ты позволил им уйти вместе, они могли бы подумать, что ты сознательно сводишь их друг с другом. А так они уверены, что мысль эта родилась в их головах.

– А если бы я не подсматривал за ними из окна?

– Ты бы меня разочаровал.

– То есть особого значения это не имело?

– В общем-то, нет. Я предполагал, что Димек переметнется к африканцам, хотя и Магда не менее подходящий кандидат. Скорее всего он скооперируется с ней, тем самым гарантируя, что мы не доберемся до Фредль.

Я поставил бокал на столик и закурил.

– Значит, из тех троих, что ты привлек к спасению Фредль, двое намерены предать нас.

– Я говорил тебе, что одним нам не справиться. А если бы я не рассчитывал, что хотя бы один из них предаст, то не стал бы и обращаться к ним.

– Может, вам лучше рассказать ему? – Сильвия повернулась к Падильо.

Он улыбнулся в ответ.

– Вы так думаете?

– В этом нет нужды, – я помахал сигаретой. – Неведение успокаивает.

– Мы разработали план, – пояснил Падильо. – Как и большинство моих планов, он строится на том, что кому-то придется рискнуть головой.

– Кому же на этот раз?

– Сильвии.

– Ради чего?

– Благодаря ей мы сможем узнать, где они прячут Фредль.

– Это прекрасный план, – Сильвия сияла, как медный таз. Большая часть помады перекочевала на лицо и воротник Падильо, так что теперь она выглядела не старше пятнадцати лет.

– Ты заманил ее, – покачал я головой.

Падильо кивнул.

– Совершенно верно.

– А почему она должна рисковать головой? Жизнь у нее только начинается, – я посмотрел на девушку. – Не принимайте его обещания на веру. Не поддавайтесь его обаянию. Если он говорит, что опасность невелика, можно спорить наверняка, что вам предстоит войти в клетку со львом. А если уж заявляет, что вы рискуете головой, означает это одно: вас суют в петлю, вышибают из-под ног табуретку и остается надеяться лишь на то, что вас кто-то поймает на лету, пока петля не затянулась. Других планов он предложить не может. Он полагает, что все остальные подготовлены к встрече с неожиданным не хуже, чем он.

– Я знаю, – тихо ответила Сильвия. – Но план хороший.

– Не просто хороший, – поправил ее Падильо. – Единственный. Другого у нас нет.

– И благодаря ему мы найдем Фредль?

– Должны.

– Хорошо, – кивнул я. – Давайте послушаем, что вы там напридумывали.

– Сильвия пойдет в торговую миссию и скажет, что ей известна подноготная покушения на Ван Зандта.

– И тогда они ее убьют. Для начала неплохо.

– Они ее не убьют.

– Убили же они ее отца.

– Я не говорю, что их остановит ее юный возраст. Им не хватит ума.

– А если кого-то осенит?

– Она готова рискнуть.

– Сильвия, это та самая петля, о которой я только что упоминал.

– Я хорошо их знаю, – ответила девушка. – Но они не убьют меня в присутствии Ван Зандта.

– С моей женой они не слишком церемонятся и в его присутствии.

– Во всяком случае, меня не убьют в торговой миссии. Они не закалывают свиней в собственном доме.

– Значит, они отвезут вас куда-то еще. Туда, где они держат Фредль.

– Истинно так! – воскликнул Падильо.

– А мы последуем за ними?

– Хардман.

Я пробежался руками по волосам, еще раз убедившись, сколь они поредели.

– Лучшего варианта я предложить не могу. Когда все это произойдет?

– Во вторник утром.

– Один Хардман не справится.

– Нет, конечно.

– Кто ему поможет? Маш?

– Маш нам понадобится.

– Я бы хотел побеседовать с теми, кто будет с Хардманом.

– Я тоже, – кивнул Падильо.

– Сколько ему нужно помощников?

– Он их найдет, но за деньги.

– Я заплачу. Если это так важно.

– Нет, конечно.

– Но почему во вторник утром?

– Во-первых, у них не будет времени, чтобы убить Сильвию. А вот изолировать ее им придется, и скорее всего они отвезут ее туда, где держат Фредль. А во-вторых, ты должен найти способ намекнуть Фредль о наших планах, когда будешь говорить с ней в следующий раз.

– Я что-нибудь придумаю.

Падильо поднялся, подошел к бару.

– Шотландское?

– Не возражаю.

– Сильвия?

– Не надо, благодарю. Могу я сварить кофе?

– У меня только растворимый.

– Ничего страшного.

Она прошла на кухню, налила воду в кастрюльку, поставила на плиту. Падильо пересек гостиную и дал мне полный бокал.

– Ты можешь предложить что-то еще? – он понизил голос.

Я покачал головой.

– Как тебе удалось очаровать ее?

– Она – милая девчушка. Я бы не хотел, чтобы с ней что-то случилось. Или с Фредль.

– Но вероятность чертовски велика.

– Да.

– А что ты хотел предпринять до того, как появилась она?

Падильо улыбнулся, но улыбка его не светилась теплотой или весельем.

– Магда.

– То есть схема та же?

– Да, но с одним отличием.

– Каким же?

– Магду скорее всего убили бы.

– Наверное, мне не обязательно знать подробности.

– Полностью с тобой согласен.

Вернулась Сильвия с чашечкой кофе. Села на диван рядом с Падильо.

– Если кто-то из вас полагает, что меня используют, забудьте об этом и думать. Я знаю этих людей с детства, и меня воспитывали в презрении к ним, но не учили недооценивать их злобы и коварства. Я видела, как измывались они над жителями нашей страны, а рассказывали мне такое, что невозможно и представить, – она повернулась к Падильо, взгляды их встретились. – В чем-то я, возможно, наивна, скажем, в отношении вас, но когда дело касается этих людей, я отдаю себе отчет, чего мне от них ждать и чем я рискую. У моей страны только одна надежда – на тех, кто послал меня, а потому я должна сделать все, что в моих силах. Поэтому не надо волноваться за меня.

– Хорошо, будем считать, что план принят, – подвел черту Падильо. – Теперь нам нужен Хардман. Где он сейчас может быть?

– Кто его знает. Давай попробуем связаться с его «кадиллаком», – я взял трубку, позвонил телефонистке, обслуживающей беспроволочные телефоны, и продиктовал номер. После нескольких гудков в трубке послышался голос здоровяка-негра.

– Хард-ман слушает.

– Это Маккоркл.

– Как дела, дружище?

– Нормально.

– Что слышно о Фредль?

– Потому-то я и звоню. Где вы?

– На Четырнадцатой. А вы дома?

– Да.

– Хотите, чтобы я заехал?

– Дельная мысль.

– Буду через пятнадцать-двадцать минут.

– Вы одни?

– Со мной Бетти. Ничего? Она будет держать язык за зубами.

– Мы вас ждем.

Я положил трубку, повернулся к Падильо и Сильвии.

– Он приедет минут через пятнадцать-двадцать. Вместе с Бетти.

Падильо кивнул.

– Похоже, она и без того в курсе.

– Да есть ли в городе хоть один человек, не знающий о наших делах? – пробурчал я.

Хардман прибыл к нам в двубортном пальто из верблюжьей шерсти и ботинках из крокодиловой кожи. Сняв пальто, он позволил нам полюбоваться его темно-зеленым кашемировым пиджаком, светло-коричневыми брюками и желтым шейным платком в разрезе светло-зеленой велюровой рубашки. Так, наверное, одевались все процветающие букмекеры, а потому я поинтересовался, как пробежала моя Сью в четвертом заезде на ипподроме Шенандоу.

– Надежд она не оправдала, – ответил он. – Жаль, конечно, но такое случается.

Я представил Хардмана и Бетти Сильвии Андерхилл. Взял норковую накидку Бетти и аккуратно повесил к стенной шкаф. Падильо смешал им коктейли, и они расселись по креслам. Бетти была в брючном костюме в черно-белую широкую полосу.

– Так что у вас делается? – спросил Хардман.

– Кажется, мы нашли способ вызволить Фредль, – ответил я, – но нам понадобится помощь.

– Продолжайте.

Но объяснения я оставил Падильо. Он быстро и четко изложил наш план. Хардман слушал внимательно, не перебивая. И заговорил, лишь когда тот закончил.

– Думаю, с этим справятся четверо. Я и еще трое. Мы сядем к ним на хвост у торговой миссии на Массачусетс-авеню и не отстанем, пока они не приведут нас к тайнику. Связь будем поддерживать по радиотелефонам. Но вы не знаете, куда они могут поехать?

– Нет.

– Нам потребуется еще и автофургон. В каком обычно перевозят вещи.

– Зачем? – удивился я.

– Если четверо цветных вылезут из легковушек перед домом в белом районе, да еще направятся к двери, полиция появится буквально в ту же минуту. И уж конечно, нам не дадут вывести из дома двух белых женщин. Другое дело автофургон и четверо грузчиков-негров в белых комбинезонах. Может, еще и пикап с бригадиром за рулем. Тут никаких вопросов не возникнет: люди приехали по работе.

– Вы найдете нужную вам троицу? – спросил Падильо.

Хардман уставился на носок левого ботинка.

– Они обойдутся недешево.

– Мы заплатим, – успокоил его я.

– Тысяч в десять-пятнадцать, с учетом возможных инцидентов.

– Остановимся на пятнадцати, – вмешался Падильо, – а если расходы превысят эту сумму, мы доплатим.

Хардман посмотрел на Бетти.

– Как по-твоему, дорогая?

– Возьми Маша, Тюльпана и Найнболла.

– О них-то я и думаю.

– Маш нам понадобится для другого, – вставил Падильо.

– Тогда позовем Веселого Джонни, – не стал спорить Хардман.

– Мы хотим поддерживать с вами постоянный контакт с того момента, как Сильвию усадят в машину. Радиотелефоны сгодятся.

– Мы организуем селекторную связь и будем сохранять ее до конца.

– То есть нас будут слушать и телефонистки? – задал я резонный вопрос.

– О телефонистках можете не беспокоиться. Эти радиотелефоны рассчитаны на семьдесят пять каналов. Час разговоров обходится в месяц в шесть долларов. Превышение на десять минут обходится в тридцать центов за каждую, потом минута стоит десять центов.

– А селекторную связь вы организуете?

– Будьте уверены.

– И время ее работы не ограничено?

– Сколько мы заплатим, столько она и будет работать.

– Но говорить все-таки придется иносказательно, чтобы нас не поняли.

– Это не составит особого труда.

– Но радиотелефоны еще нужно установить?

Хардман вздохнул.

– В моей машине он уже есть, так что вы можете взять ее. У Маша тоже. Значит, потребуются только два – в фургоне и пикапе. Обойдется это недорого. У меня есть человек в телефонной компании, который все сделает в лучшем виде, – он помолчал, вновь разглядывая свои ботинки. – Фургон и пикап мы перекрасим, придумаем название для фирмы, занимающейся перевозкой мебели. Что-нибудь вроде «Высшей точки». Как насчет «Четыре квадрата»?

– Отлично, – кивнул я.

– Как по-вашему, сколько человек будут охранять Фредль и эту девушку? – Хардман глянул на Сильвию.

– Двое, максимум трое, – ответил Падильо.

– Они могут поднять шум?

– Скорее всего.

– Когда мы должны попасть в дом?

– Как только уедут те, кто привезет Сильвию.

– Куда мы должны их отвезти?

– Ко мне, Хард, – вмешалась Бетти. – Доктор Ламберт сразу же осмотрит его жену.

– Вы хотите встретиться с парнями, что будут работать на вас?

– А надо? – ответил вопросом Падильо.

– Возможно, они захотят получить задаток.

– Хорошо. Давайте встретимся завтра на Седьмой улице. Годится?

– В два часа дня? – уточнил Хардман.

– Договорились.

– И еще, – повернулся я к Хардману. – Никаких краденых машин.

– Нет проблем.

– И обойдемся без услуг полиции.

– Возможно, у меня что-то со зрением, но мне показалось, что парочка копов обосновалась у вашего подъезда, – усмехнулся Хардман. – Они дожидаются вас или кого-то еще?

– Они лишь следят за тем, чтобы Падильо благополучно добрался до дому.

– На патрульных они не похожи.

– Это агенты ФБР, – пояснил я.

– Но они в нашем деле не участвуют, не так ли?

– Нет, конечно. К понедельнику их и след простынет.

– С фэбээрами связываться охоты нет, – пробурчал Хардман. – От них одни неприятности.

– Их не будет, можете не беспокоиться.

Хардман повернулся к Сильвии.

– Мисс, вы что-то очень уж тихая.

Сильвия улыбнулась.

– Я не привыкла к такому темпу.

– Все будет в порядке, – здоровяк расправил плечи. – Хард-ман о вас позаботится.

– И еще, Хардман, – привлек внимание негра Падильо.

– Да?

– Сильвия подъедет к торговой миссии на Массачусетс-авеню, выйдет из машины, войдет в дом. Если ее не выведут через тридцать минут, я хочу, чтобы вы пошли за ней.

– Понятно, – покивал Хардман. – Главная угроза исходит оттуда?

– Совершенно верно.

– Там будут и эти африканцы?

– Да.

– Тогда цена возрастет, – он поднял руку. – Речь не обо мне. Я и так пойду за ней. Но вот остальные могут упереться, если не пообещать им дополнительного вознаграждения.

– Если придется врываться в миссию, вы его получите.

– У них есть второй выход? – спросил Хардман. – Может, в переулок?

– Я не знаю, – признался я. – Надо бы это проверить.

– Завтра я этим займусь, – пообещал Хардман.

– Налить вам еще? – спросил я.

Хардман посмотрел на часы.

– Половина третьего. Нам, пожалуй, пора.

Он и Бетти встали. Поднялся и я, чтобы принести им пальто.

– Был рад познакомиться с вами, – улыбнулся Хардман Сильвии.

– Я тоже.

– Ни о чем не волнуйтесь.

– Я постараюсь.

У двери здоровяк-негр обернулся.

– А для чего вам понадобится Маш? – спросил он Падильо.

– Еще не знаю.

– Он хотел бы освоить тот прием, что вы показали ему.

– Я его научу.

– А как ведут себя трое ваших друзей?

– Как ожидалось.

– Вы хотите, чтобы Маш приглядывал за ними?

– Вероятно, так оно и будет.

– Он в этом мастак.

– Я так и думал, – кивнул Падильо.

Хардман посмотрел на меня.

– Фредль мы вызволим, Мак.

– Иначе и быть не может.

– До встречи в воскресенье, – он взялся за ручку. – Черт, воскресенье уже началось, – и они скрылись за дверью.

Я подошел к бару и плеснул себе виски.

– Выпьете на посошок?

– Раз ты намекаешь, что мне пора домой, не откажусь, – ответил Падильо.

Я налил ему виски.

– А вы, Сильвия?

– Нет, благодарю.

Я принес Падильо полный бокал.

– Не слишком ли ты торопишься?

– В смысле тридцати минут?

– Да.

– Думаю, что нет. Им придется действовать быстро. Я думаю, Сильвия не пробудет в миссии и четверти часа. Если она задержится дольше, боюсь, они найдут другой способ отделаться от нее.

– Я все удивляюсь двум твоим приятелям, что ждут внизу. Если в Хардмана послал этот несуществующий португалец, он бы мог подняться на лифте, разделаться с тобой, пропустить пару стопок, а затем преспокойно уйти. Они не проявляют должного рвения, защищая тебя.

– Ты приглядывался к ним? – спросил Падильо.

– Нет.

– Это не та пара, что сидела в нашем салуне. От них мы удрали в Джорджтауне.

– Ушли черным ходом, – вставила Сильвия.

– Так кто же они?

– Мне это тоже интересно, – он допил виски и встал. – Составишь мне компанию?

– Особого желания у меня нет, но отказать тебе не могу.

Мы вышли в коридор, я нажал кнопку вызова кабины лифта.

– Так они не из ФБР?

Падильо покачал головой.

– Мы скрылись от них в четвертом баре. Сюда приехали без «хвоста». Я сомневаюсь, что они вот так бы сидели внизу, дожидаясь меня. Они бы убедились, что я в твоей квартире. Они обязаны защищать меня, а не следить за моими передвижениями. Полагаю, агенты ФБР, та самая пара или их сменщики, дожидаются меня в вестибюле «Мэйфлауэр».

– Так кто же сидит в машине?

Двери раскрылись, мы вошли в кабину. Падильо достал пистолет из кармана пальто и сунул за пояс.

– Сейчас мы все выясним.

Кабина лифта выпустила нас в холл, мы не торопясь зашагали к дверям из толстого стекла. Машина стояла слева от подъезда, примерно в тридцати футах. Мужчины по-прежнему сидели в кабине, тень, падающая от их шляп, не позволяла разглядеть лица. Когда они увидели нас, тот, что сидел ближе, опустил стекло.

– Когда мы дойдем до конца дорожки, – процедил Падильо, – пожми мне руку и возвращайся к дому. Я пойду налево. У дверей обернись.

Там, где дорожка влилась в тротуар, мы пожали друг другу руки.

– До завтра, – попрощался со мной Падильо, громче, чем обычно, и двинулся налево.

Я быстро вернулся к дверям, оглянулся. Падильо уже поравнялся с автохмобилем. Ожив, заурчал мотор. Падильо отпрыгнул на лужайку, отделявшую дом от тротуара. Он уже летел в воздухе, когда грохнул выстрел. Упал на траву, перекатился, выхватил пистолет. Мужчина, сидевший у открытого окна, выстрелил вновь, но машина уже двигалась, так что и вторая пуля прошла мимо цели. Автомобиль, серый «форд гэлакси», быстро набрал скорость. Задние фонари мигнули, когда перед поворотом водитель нажал на тормоза. Машину занесло, но водитель справился с управлением, и «форд» скрылся за углом. В некоторых окнах вспыхнул свет. Падильо подбежал к дверям, мы вошли в холл, потом в кабину лифта, благо после нас ею никто не пользовался, и я нажал кнопку моего этажа. Падильо держался за левый бок и кусал нижнюю губу.

– Болит? – посочувствовал я.

– Ужасно.

– Быстро же ты сориентировался. Как ты догадался, что они будут стрелять?

– Тебе удалось их разглядеть?

– Нет.

– А я разглядел, когда поравнялся с автомобилем.

– Узнал кого-нибудь?

– Только того, что сидел рядом с шофером.

Кабина остановилась, двери разошлись, мы быстрым шагом пересекли коридор. Я вставил ключ в замок, повернул, открыл дверь.

– Кто же это был?

– Наш английский приятель. Филип Прайс.

Я наблюдал, как Сильвия Андерхилл накладывает на рану Падильо новую повязку, когда зазвонил телефон. Я взял трубку, и мужской голос поинтересовался, не может ли он поговорить с мистером Майклом Падильо. Я передал тому трубку. Разговор длился недолго. Падильо отвечал односложно, сам вопросов не задавал, затем попрощался и положил трубку на рычаг.

– Один из наших друзей из ФБР. Им надоело сидеть в вестибюле, и они позвонили Айкеру и спросили, что делать дальше. Он посоветовал им поискать меня здесь. Я отпустил их по домам.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Сильвия.

Падильо посмотрел на повязку. Чувствовалось, что Сильвия знала, как это делается.

– Гораздо лучше, благодарю.

Он подхватил лежащую на стуле рубашку, начал надевать ее. Лишь раз поморщился от боли, просовывая левую руку в рукав.

– Ты тоже можешь остаться у меня, – заметил я. – Если Прайс охотится за тобой... – я не договорил.

– Второй раз за ночь подстерегать меня он не станет.

– Ты полагаешь, он знает, что ты разглядел его?

– Я в этом сомневаюсь. Он ставил на внезапность и не подозревал, что меня интересуют сидящие в кабине. Завтра он придет как ни в чем не бывало, когда мы будем делить деньги... если, конечно, получим их от Боггза.

– Он обещал.

– Я позвоню этой троице завтра и назначу встречу на Седьмой улице, в одиннадцать утра.

– И еще...

– Почему он стрелял в меня? – предугадал мой вопрос Падильо.

– Вот-вот.

– Кто-то, должно быть, попросил его об этом.

– Кто же?

– Список может получиться довольно длинный.

– То есть кто конкретно, ты не знаешь?

Падильо покачал головой.

– Нет.

Я поднялся, посмотрел на часы.

– Уже половина четвертого утра. В шкафчике в ванной есть новые зубные щетки. Договаривайтесь сами, кто будет спать на диване в гостиной, а кто – в спальне для гостей. Я – не джентльмен. И ложусь в собственную постель.

– Мы договоримся, – успокоил меня Падильо.

Сильвия выбрала как раз этот момент, чтобы запихивать бинт и пластырь в аптечку.

Я подошел к бару, вновь наполнил свой бокал.

– Спокойной ночи. Будильник я заведу на восемь часов. Остается только надеяться, что я не услышу, как он звонит.

Я удалился в спальню, разделся, сел на край кровати, выкурил сигарету, выпил шотландское. Потом завел будильник. День выдался долгим. Я лег и закрыл глаза. Открыть их заставил меня звон будильника, давая понять, что пора вставать и начинать все сначала.

Но очень уж не хотелось подниматься.

Я постоял под горячей струей десять минут, затем выключил воду. Чередовать горячую воду с холодной я не стал, хотя не раз слышал, что это бодрит. Потом побрился, почистил зубы, поздравил себя с тем, что до сих пор обхожусь без вставных. Расчесал волосы, с годами порядком поредевшие, оделся, приготовившись встретить новый день, который, я подозревал, будет хуже предыдущего, но наверняка лучше последующего.

Когда я появился в гостиной, держа курс на кухню, Падильо уже сидел на диване с чашечкой кофе в одной руке и сигаретой в другой.

– Воду я вскипятил, – обрадовал он меня.

– Угу, – пробурчал я в ответ.

Я насыпал в чашку ложку растворимого кофе, залил кипятком, размешал сахар. Затем поставил чашку на блюдце и переместился в гостиную. Сел на диван. Пригубил кофе.

– Она еще спит?

– Думаю, да.

– Как твой бок?

– Немного саднит.

– Как спалось на диване?

– Попробуй сам, тогда и узнаешь.

Больше вопросов у меня не было.

Падильо ушел на кухню, за второй чашкой кофе. И едва вернулся в гостиную, как звякнул дверной звонок. Открывать пошел я. На пороге стоял тощий мужчина, который встретил нас в торговой миссии, все в том же строгом черном костюме.

– Мистер Боггз попросил меня передать вам этот пакет, – и он протянул мне пакет из плотной бумаги, в каком обычно носят продукты.

Я взял его, раскрыл, заглянул внутрь. Деньги.

– Вы хотите, чтобы я написал расписку.

Тощий мужчина улыбнулся.

– Нет, конечно. Мистер Боггз также сказал, что остальное он принесет сам.

– Поблагодарите за меня мистера Боггза.

– Обязательно, сэр, – тощий мужчина повернулся и двинулся к лифту.

Я закрыл дверь.

– Что там? – спросил Падильо.

– Деньги. Много денег.

Я подошел к дивану и отдал ему пакет.

– У них не хватило времени, чтобы завернуть их. Падильо взял пакет и вывалил его содержимое на кофейный столик. Горка из пачек пятидесяти– и стодолларовых банкнот радовала глаз.

– Ты не хочешь пересчитать их? – спросил Падильо.

– В столь ранний час арифметика мне не по зубам. Дальше девятнадцати мне не продвинуться.

Падильо откинулся на диванные подушки, закрыл глаза, приложил руку к левому боку.

– О-ох.

– Убедительности недостает.

– Тут должно быть тридцать семь тысяч пятьсот долларов.

– Хорошо. Я их пересчитаю.

Пятидесятидолларовые банкноты лежали в пачках по тысяче долларов каждая. Я насчитал их пятнадцать. Стодолларовые – в пачках по две тысячи. Таких оказалось одиннадцать. Две стодолларовые банкноты и шесть по пятьдесят долларов в сумме составили оставшиеся пятьсот.

– Все сходится. Ты хочешь, чтобы я разделил их на три части?

Падильо сидел, не шевелясь. Бледность проступила даже сквозь сильный загар.

– Половину – в одну часть, оставшиеся деньги – пополам. Ты помнишь.

Я произвел в уме необходимые вычисления.

– Деньги слишком крупные. Одна четверть – девять тысяч триста семьдесят пять долларов.

Падильо по-прежнему не открывал глаз.

– Раздели приблизительно.

Я прогулялся на кухню за кофе, а Падильо тем временем подтянул к себе телефон. Набрав номер, он произносил несколько слов и вновь начинал крутить диск. И когда я вернулся, он уже заканчивал последний разговор. Положив трубку, посмотрел на меня.

– Поговорил с Прайсом.

– Какой у него голос?

– Сонный и жадный.

– А как остальные?

– Придут в одиннадцать.

– А в чем мы их понесем? – я мотнул головой в сторону кофейного столика.

– У тебя есть какой-нибудь портфель?

– Скорее всего найдется.

В спальне я открыл стенной шкаф и вытащил «дипломат». Кто-то когда-то подарил мне его, но я так и не нашел повода воспользоваться им, а потому убрал с глаз долой. «Дипломат» внушал уважение. Черная кожа, хромированные замки. Работай я в какой-нибудь конторе, обязательно носил бы в нем ленч.

Вернувшись с добычей в гостиную, я поставил «дипломат» на кофейный столик, рядом с пачками денег.

– А резинки у тебя есть?

– Фредль их сохраняет. На дверной ручке на кухне.

Я принес три резинки, отдал Падильо, тот обтянул ими разложенные мной по стопкам деньги, сложил их в «дипломат», опустил крышку и защелкнул замки.

– Ключ я потерял, – предупредил я.

– Это неважно.

Опять прозвенел дверной звонок, и я вопросительно посмотрел на Падильо.

– Дом твой, – ответил он на мой немой вопрос.

– Но приходят-то к тебе.

Я пересек гостиную, открыл дверь. Увидел мужчину в пиджаке спортивного покроя, синей рубашке с отложным воротником, серых брюках и с тремя вертикальными морщинами на лбу. Морщины свидетельствовали о том, что мужчина думал. Звали его Стэн Бурмсер, и в свое время он мог послать Падильо в Европу и указать, что должен тот делать по прибытии. Я не видел его больше года. Последняя наша встреча произошла в Бонне, и три вертикальные морщины присутствовали на его челе и в тот раз. Похоже, процесс мышления поглощал у Бурмсера немало времени.

– Привет, Бурмсер.

Он улыбнулся, и морщины исчезли. Правда, дружелюбия в улыбке было не больше, чем в пятом по счету письме банка, напоминающем о просрочке платежей.

– Я ищу Падильо.

– Вы у цели, – я отступил назад, держа дверь открытой. – К тебе некий мистер Бурмсер, – предупредил я Падильо.

Он не поднялся с дивана, не произнес ни слова. С непроницаемым лицом наблюдал за приближающимся Бурмсером. Тот остановился перед Падильо, засунув руки в карманы. Покачался на каблуках, сверля Падильо взглядом.

– Два дня тому назад нам сообщили о вашем возвращении.

Падильо кивнул.

– По-прежнему дружите с ФБР.

– Вот-вот. И вы решили заглянуть ко мне с утра пораньше, чтобы лицезреть меня лично. Вы опоздаете в воскресную школу.

– Я католик.

– Странно, по вам этого не скажешь.

– Все те же старые шуточки.

– Привычка – вторая натура, знаете ли.

– А я припас для вас новую. Такую хорошую, что мне не терпелось поделиться ею с вами. Потому-то я и заявился к вам.

– Я слушаю.

– Вас внесли в черный список, Падильо.

– Что тут нового. По-моему, я числюсь не в одном списке и не один год.

– Но в этот вы попали впервые. Англичане приговорили вас к смерти.

– Если в они это сделали, то не стали бы ставить меня в известность.

– Вы не единственный, кто перевербовывал агентов.

– Разумеется, нет.

– В этом-то самое забавное.

– Держу пари, сейчас вы поделитесь с нами самым смешным.

Ухмылка Бурмсера стала шире.

– Совершенно верно. Поделюсь. Они поручили пристрелить вас агенту, которого вы перевербовали. Филипу Прайсу.

– А чего они так обиделись на меня? – спросил Падильо. Волнения в его голосе не чувствовалось. С той же интонацией он мог спросить, почему автобус останавливается здесь, а не кварталом дальше.

– Не знаю. Да и какое мне, собственно, дело.

– Тогда почему же вы приехали в такую рань из Маклина?

– Я живу в Кливленд-Парк.

– Осенью там, должно быть, чудесно.

– Прайс – профессионал. Вы с ним работали. И знаете, что он способен на многое.

– Он также работает и на вас.

– Правильно, работает.

– Вы можете зажечь перед ним красный свет.

– Могу, но тогда англичане засыпят его вопросами, интересуясь, почему он не выполнил поручение. То есть велика вероятность его разоблачения. А он приносит немало пользы. И нам бы не хотелось что-либо менять.

– А от меня толку нет, – покивал Падильо.

Бурмсер перестал улыбаться.

– Для нас вы не существуете, Падильо. В архивах нет ни единого упоминания о нашем сотрудничестве. Мы об этом позаботились.

– Неужели ни одного?

– Будьте уверены.

Теперь заулыбался Падильо.

– Вам пришлось перелопатить кучу бумаг. За те годы я много чего понаделал под вашим чутким руководством. А зачем вы мне все это говорите?

– Выполняю указание.

– Должно быть, в вашем заведении у меня еще остались друзья.

– Максимум один.

Падильо пожал плечами.

– Хорошо, Бурмсер, сегодня вам поручили сыграть роль старого слепого Пью и вручить мне черную метку. Что-нибудь еще?

– Только одно: мы никогда о вас не слышали. Если вы попадете в беду, выпутывайтесь сами. Не будет ни телефонных звонков, ни подмоги. Никто нигде никогда не замолвит за вас и словечка. Вы давно этого хотели, Падильо, и вот добились своего. Для нас вы – мексиканец или испанец, незаконно проникший в страну, хотя мы не уверены и в этом, ибо, повторюсь, мы вас знать не знаем, – на том Бурмсер и закончил, тяжело дыша.

Падильо повернулся ко мне.

– Нет ли у тебя вопросов к посыльному?

– Надо бы узнать, что произошло с твоими взносами в пенсионный фонд.

Бурмсер одарил нас прощальной улыбкой.

– Я восхищен вашим самообладанием, господа. На этом позвольте откланяться, – у двери он обернулся. – В одно время, Падильо, вы знали свое дело. И вам еще и везло. Теперь вам потребуются и мастерство, и везение.

– Всем нашим глубокий поклон, – напутствовал его Падильо.

Брови Бурмсера взлетели вверх.

– Они никогда о вас не слышали.

С тем за ним и закрылась дверь.

– Роль эта ему понравилась, – прокомментировал я.

– Но он раскрыл Прайса.

– Получается, Прайс сказал англичанам, что ты собираешься застрелить Ван Зандта, а они поручили ему прикончить тебя.

– Вроде бы да.

– Неужели Прайс хотел, чтобы его похвалили и погладили по головке?

– Скорее он хотел получить денежки.

– От кого?

– От англичан. Он говорит им, что я готовлю покушение на Ван Зандта, они требуют, чтобы он меня остановил, что он и делает. Сверхплановая работа влечет за собой и дополнительное вознаграждение.

– А что потом?

– Он войдет в долю с Димеком, и они прикончат старика.

– А теперь скажи мне, как это все сочетается с нашим планом? Тем самым, что ты начертал на обратной стороне спичечного коробка.

– Более-менее, – Падильо отнес на кухню пустую чашку с блюдцем.

– В каком смысле менее? – спросил я его, когда он вернулся.

– Я не собирался делать из Прайса героя. Теперь придется.

Сильвия Андерхилл вышла из спальни для гостей до того, как Падильо успел познакомить меня с коррективами, которые следовало внести в наш план. Он замолк на полуслове, и мы оба поздоровались с ней.

– Я услышала, что вы с кем-то говорите, и решила, что проспала.

В то утро она надела голубой костюм из тонкой шерсти, глаза сияли, лицо дышало умиротворенностью, и едва ли причиной тому был всего лишь шестичасовой сон.

– Заходил наш давний знакомый, – пояснил Падильо. – Как видите, ненадолго.

– Давайте я приготовлю завтрак, – предложила Сильвия.

– Мне только гренок, – определил я свое меню.

– Мне тоже, – поддержал меня Падильо.

– Вы не будете возражать, если я сварю яйцо или два? – Сильвия улыбнулась. – Умираю от голода.

– Яйца в холодильнике.

Падильо последовал за ней на кухню, и вернулись они с гренками, яйцами, ветчиной и кофе. Мы уселись вокруг кофейного столика. И Падильо первым делом познакомил Сильвию с распорядком дня.

– В одиннадцать часов у нас встреча. Вы останетесь здесь. Закроетесь на все замки. Дверь никому не открывать, кроме меня и Маккоркла. Если зазвонит телефон, трубку не снимайте.

– Когда мне вас ждать?

– Примерно в три... после того, как мы переговорим с Хардманом и его парнями, – он посмотрел на часы и повернулся ко мне. – Пожалуй, нам пора. Я оставил твою машину в подземном гараже. Поедем на ней?

– Почему бы и нет.

– Закройтесь и на цепочку, – потребовал Падильо от Сильвии.

Подхватил «дипломат», и мы вышли в коридор. Подождали, пока скрипнули все замки и Сильвия закрыла дверь на цепочку.

– Тех, кто захочет войти, мои замки не остановят, – заметил я.

– Не остановят, – согласился Падильо, – но задержат, и она успеет выхватить из сумочки тот маленький пистолетик.

Мы выехали из гаража и повернули налево. Путь наш лежал мимо церкви святого Матфея, в которой служили панихиду по Кеннеди. Затем последовали площадь Скотта, тоннель под площадью Томаса, Массачусетс-авеню и наконец Седьмая улица. Многие вашингтонцы в этот час ехали в церковь, а потому дорога заняла у нас довольно много времени. Машину мы смогли оставить лишь в паре кварталов от нужного нам дома и вернулись к нему пешком.

По лестнице мы поднялись к обшарпанной комнатенке, открыли дверь, вошли.

– Рекомендую стул, что за столом, – предложил я. – Тогда ты сможешь положить на него ноги.

Падильо положил «дипломат» на стол и последовал моему совету. Я тоже выбрал себе стул и сел лицом к двери. В нее постучали через три минуты.

– Войдите, – крикнул Падильо, и перед нами предстала Магда Шадид.

В легком шерстяном пальто, которое она тут же сняла, чтобы продемонстрировать нам вязаное платье цвета ржавчины.

– Ты очаровательна, – выразил наше общее впечатление Падильо.

Магда улыбнулась. Сначала ему, потом – мне.

– Вам нравится? Я надела его специально для вас.

– Оно подчеркивает достоинства твоей фигуры, – уточнил Падильо.

– Они открыты для более пристального осмотра.

– Буду иметь это в виду.

– А вы, мистер Грустнолицый, ну почему вы так печальны? Взбодритесь.

– Он не печальный, а грозный, – поправил Магду Падильо.

Она подошла, пробежалась рукой по моим волосам.

– Я бы могла поднять вам настроение.

– Осторожно. Я кусаюсь, когда грозен.

Глаза у нее были черные-пречерные, и подкрашивала она их так, чтобы они казались веселыми и порочными.

– Как интересно. С условием, что кусаться вы будете не слишком сильно.

– Мне представляется, намек ты поняла, – вмешался Падильо. – Почему бы тебе не сесть и не положить ногу на ногу, чтобы мы могли полюбоваться ими.

– Тут так грязно. Почему мы всегда должны встречаться на каких-то помойках?

– Получая такие деньги, тебе грех жаловаться.

– А за что я их получаю, Майкл?

– До этого мы еще доберемся. Лучше скажи, что ты делаешь со своими деньгами?

– Вкладываю их в государственные облигации Израиля.

Она раскрыла сумочку, достала сигарету. Мы не шевельнулись, а потому ей пришлось прикуривать от собственной зажигалки.

Затем прибыл Димек. Поздоровался и сел рядом с Магдой, положив большие, сильные руки на колени. Сидел он, выпрямив спину, уставившись в никуда. Похоже, ждать он привык и не стремился ускорить бег времени.

Прайс заявился последним, отстав от Димека на несколько минут. В строгом костюме в серо-черную полоску, с широким муаровым галстуком и в коричневых ботинках на толстой подошве. Шляпу он положил на один из пустых стульев.

– Для вас двоих, – Падильо коротко глянул на Магду и Прайса, – сообщаю, что наши африканцы согласились заменить меня Димеком. Они встречались с ним и готовы заплатить прежнюю цену – семьдесят пять тысяч долларов.

– Часть из которых мы должны получить сегодня, – уточнил Прайс.

– Совершенно верно.

Магда бросила окурок на пол и растоптала его каблуком. Я с интересом следил за движениями ее щиколотки.

– Я полагаю, что причитающаяся мне доля, составляющая восемнадцать тысяч семьсот пятьдесят долларов, куда как щедро оплачивает мои услуги, до сих пор состоящие лишь в том, что мне приходится болтаться в грязных комнатах да выслушивать твои угрозы, Майкл. Раньше ты не отличался подобной расточительностью. Похоже, мне еще предстоит отработать эти деньги. Так что я должна такого сделать, дабы заслужить столь крупное вознаграждение?

– Ты поможешь нам вызволить миссис Маккоркл из того места, где ее прячут.

– Понятно. И что от меня потребуется?

– Ты подойдешь к двери и постучишь. Когда же кто-то подойдет, а подойдут обязательно, потому что ты – женщина, достанешь пистолет и скажешь, что хочешь видеть миссис Маккоркл. Твоя задача – заставить их открыть дверь.

– А ты знаешь, где ее держат?

– Нет.

– Так я буду вашей ширмой?

– Что-то в этом роде, но, возможно, с более широким диапазоном действий.

– К примеру, не исключена стрельба.

– Убивать их не обязательно.

Магда покивала.

– Достаточно и ранить.

– Совершенно верно.

– За те же восемнадцать тысяч семьсот пятьдесят долларов.

– Нет. Ты забыла про уже полученные четырнадцать «кусков». А в этой стране многие согласятся выстрелить в человека за тридцать две тысячи семьсот пятьдесят долларов.

– Как вы узнаете, где они держат его жену? – спросил Димек.

– Мы этим занимаемся.

– Что-нибудь выяснили? – полюбопытствовал Прайс.

– Пока еще нет.

– Допустим, вы не найдете ее. Что тогда? – спросила Магда.

– Ты не получишь второй половины от восемнадцати тысяч семисот пятидесяти долларов. Первая останется у тебя, как задаток.

– Хорошо, – кивнула она. – Я согласна.

Падильо повернулся к ней.

– Что-то у тебя плохо с памятью, Магда. Твоего согласия и не требуется. Ты будешь исполнять мои указания только потому, что выбора у тебя нет. Я мог бы не платить тебе ни цента, но я согласен вознаградить тебя за труды, ожидая взамен должной отдачи. Забесплатно ты работаешь без энтузиазма.

Он окинул взглядом Прайса и Димека.

– Прежде чем вы начнете говорить о вашем согласии или несогласии, учтите, что все, сказанное Магде, в полной мере относится и к вам. Вы здесь, потому что я этого захотел. Деньги лишь повышают вашу заинтересованность в успехе и удерживают от перехода на сторону противника.

Прайс махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

– Пока все так неопределенно. Поневоле в голову лезут разные мысли.

– Хорошо, перейдем к деталям, чтобы вам понапрасну не ломать голову. Общая схема такова: Магда, Маккоркл и я поедем за женой Маккоркла, когда вы двое будете готовить покушение. Куда мы поедем, пока неясно, потому что мы не знаем, где ее держат. Это единственная неопределенность. К сожалению, пока мы ничего не можем изменить. А вот с вами все ясно, – Падильо не спеша достал сигарету, закурил. – Главная наша цель – спасти миссис Маккоркл. Побочная – выставить банду Ван Зандта на всеобщее посмешище, рассказать всем, что они заплатили семьдесят пять тысяч долларов за убийство своего премьер-министра, причем заплатили мошенникам.

– Это уж перебор, – пробурчал Прайс.

– Чего вы ждете от них в случае провала покушения? – спросил Димек. – Они побегут в Общество потребителей и напишут жалобу?

– Нет, все гораздо проще. Ты, Димек, задергаешься.

– В каком смысле?

– Представим себе, что Ван Зандт убит. Где гарантии того, что ты получишь оставшиеся деньги? Их нет. А почему африканцам просто не намекнуть властям, чтобы те поискали некоего Димека и задали ему пару-тройку вопросов? Если ты скажешь, что тебя наняли те самые африканцы, кто тебе поверит? Надеюсь, всем понятно, что за этим последует?

Падильо вновь помолчал.

– И вот что ты, Димек, сделаешь. Попросишь у них письмо, содержащее все подробности вашего соглашения. На их официальном бланке, с подписью Ван Зандта, засвидетельствованной Боггзом и Даррафом, с печатью.

– Мой Бог! – ахнул Прайс.

На лице Димека отразился скепсис. Те же сомнения посетили и меня.

– А зачем нужно такое письмо?

– Страховка, – пояснил Прайс. – Если они укажут в письме, что наняли тебя убить их премьер-министра, ему цены не будет. Разумеется, после покушения они выкупят письмо.

– Не так уж они глупы, – покачал головой Димек.

– Есть ли у них основания сомневаться в том, что ты убьешь Ван Зандта? – спросил Падильо.

Димек посмотрел на него. Лицо его, как у хорошего игрока в покер, не выражало никаких чувств.

– Нет.

– Вот и отлично. Пока весь риск ты берешь на себя. И хочешь разделить его с ними. Тебе нужно знать наверняка, что они заплатят. Письмо ты вернешь после того, как убьешь премьер-министра и получишь остаток причитающегося тебе вознаграждения.

– Я же могу скопировать его, благо ксероксов хватает, – упирался Димек.

– С официальной сургучной печатью – нет.

– У кого будет храниться письмо? – спросил Димек.

– У тебя, до той поры, пока мы не вызволим миссис Маккоркл.

– Ну и выдумщик вы, Падильо, – покачал головой Димек. – А что случится с письмом потом?

– Оно попадет в руки Прайса.

– Так вот для чего я понадобился, – протянул англичанин.

– Совершенно верно.

– Я отдам письмо моим работодателям, а уж те познакомят с его содержимым весь мир.

– Именно так. Англичане выигрывают на этом больше всех. Вы отдаете письмо им, а они поднимают скандал.

– Кто обращается с этим предложением к африканцам? – спросил Димек.

– Ты.

– Что я должен им сказать?

– Мы, мол, не верим, что они освободят Фредль Маккоркл после покушения, и нам нужны четкие гарантии, что будет так, а не иначе. Письмо служит такой гарантией. Они получат его назад, когда освободят миссис Маккоркл. И второе, ты скажешь, что нервничаешь и тоже нуждаешься в гарантиях оплаты. Письмо годится и для этого.

– Письмо они вручат мне? – уточнил Димек.

– Да.

– А потом я отдам его Прайсу, который использует его с наибольшей выгодой?

– Ты все понял правильно.

– Фантастика! – воскликнула Магда. – Настоящая фантастика. И ты еще будешь утверждать, что более не работаешь, Майкл?

– Если б я работал, то отдал бы письмо не англичанам.

– Это так. Но остается одно слабое звено, не так ли?

– Остается.

– И состоит оно в том, что миссис Маккоркл необходимо вызволить до покушения.

– Потому-то нам и нужно письмо. Если мы не найдем ее, они ничего не смогут с ней сделать. Им придется обменять ее на письмо.

Прайс поднялся, заходил по комнате.

– Позвольте мне просуммировать сказанное ранее. Но прежде вот о чем. Если я не ошибаюсь, эта операция при благоприятном исходе будет поставлена мне в заслугу, так?

– Естественно, – невозмутимо ответил Падильо. Ноток иронии в его голосе я не заметил.

– Значит, получается следующее. Димек заявляется к людям Ван Зандта. Говорит, что ему нужно письмо, с подписью и печатью, в котором будет указано, что его наняли убить премьер-министра, время и место покушения, а также причитающееся ему вознаграждение – семьдесят пять тысяч долларов. Я правильно все понял?

– Правильно, – подтвердил Падильо.

– А необходимость написания вышеупомянутого письма заключается в том, что Димек тревожится. Не только о тех деньгах, что африканцы должны ему выплатить после покушения, но и за свое будущее. А вдруг они в последний момент передумают и натравят на него полицию. Волнуетесь и вы с Маккорклом, так как у вас нет уверенности, что африканцы вернут миссис Маккоркл живой и невредимой. При наличии письма ситуация значительно упрощается. Тем более что для вас, Падильо, после убийства премьер-министра письмо станет ненужным клочком бумаги, ибо вы участвовали в подготовке покушения.

– Совершенно справедливо, – кивнул Падильо. – Если Ван Зандта убьют, а письмо окажется у меня, они не станут церемониться со мной.

– Кто – они? – спросил я.

– Мои прежние работодатели... или нынешние Прайса.

Прайс довольно хмыкнул.

– Истинно так. Но если покушение провалится, а вы каким-то образом выцарапаете миссис Маккоркл, вот тогда я передам письмо моему правительству, которое и разоблачит Ван Зандта и его дружков перед прессой, ООН и всем миром.

– Именно это нам и нужно.

– Осталось только добыть это письмо, – вставил Димек.

– Да. Но тебе придется соблюсти весь ритуал. Подняться на крышу отеля, потому что они могут следить за тобой. Если что-то пойдет не так и мы не сможем вызволить Фредль до того момента, как покажется машина Ван Зандта, ты будешь стрелять. Ибо в этом случае другого способа спасти миссис Маккоркл я не нахожу.

– А если вы ее вызволите? – спросил Димек.

– Тогда ты отдашь письмо Прайсу.

– Значит, я буду ждать его в отеле?

– Вы подниметесь с ним на крышу.

– Одно маленькое уточнение, Майкл, – подала голос Магда.

– Да, дорогая?

– Вероятно, если все пройдет, как ты задумал, африканцы не выплатят нам второй половины вознаграждения. Откуда же возьмутся деньги?

– Из моего кармана.

– Должно быть, ты преуспел в торговле оружием.

– Она приносит неплохую прибыль.

– Раз уж заговорили о деньгах...

Не дав Прайсу закончить фразу, Падильо похлопал по «дипломату».

– Они здесь.

Он щелкнул замками, откинул крышку и протянул каждому из троицы по пачке денег. Затем закрыл «дипломат», встал и направился к двери. Я присоединился к нему. Взявшись за ручку, Падильо обернулся.

– Держитесь поближе к телефону. Вечером я вам позвоню.

Они лишь молча кивнули, сосредоточенно пересчитывая банкноты.

Мы спустились по лестнице, вышли на Седьмую улицу, зашагали к нашей машине. Падильо посмотрел на часы.

– Для завтрака уже поздно, для ленча – рановато. Какие будут предложения?

– Неплохо бы выпить, но сегодня воскресенье.

– А где найти бар, где не слишком чтут законы?

– Лучше нашего салуна не придумаешь.

– Туда мы и поедем.

Воскресная служба еще продолжалась, а потому машин существенно поубавилось. По Эйч-стрит мы доехали до Семнадцатой улицы, когда Падильо предложил взглянуть на отель «Роджер Смит».

Я повернул налево, к Пенсильвания-авеню, затем направо.

– Кортеж Ван Зандта поедет этим же путем.

Падильо придвинулся к окну и посмотрел на сад, расположенный на крыше отеля.

– В это время года он закрыт, не так ли?

– Конечно.

Мы повернули направо, на Восемнадцатую улицу, и доехали по ней по пересечения с Коннектикут-авеню. Каким-то чудом свободное место у тротуара нашлось напротив нашего салуна. В зале я включил один ряд ламп, но если стало светлее, то ненамного. К бару мы продвигались, то и дело натыкаясь на стулья. Падильо прошел за стойку и зажег подсветку бутылок и раковин.

– Что будем пить?

– Даже не знаю.

– "Мартини"?

– Почему бы и нет.

– С водкой?

– С джином.

– Льда добавить?

– Не надо.

Он быстро смешал коктейли и поставил передо мной полный бокал.

– Этот нектар поможет тебе избавиться от той печали, что хотела излечить Магда.

– Держу пари, повеселиться с ней можно.

– Она еще и прекрасно танцует.

– Ты вот говорил, что с пистолетом она на «ты».

– Можешь не сомневаться.

– То есть ее мастерство сослужит нам хорошую службу, когда мы поедем за Фредль?

– При условии, что и на следующей неделе она будет играть в нашей команде.

– А будет?

– Не знаю. Поэтому тебе лучше поехать с ней.

Я кивнул.

– Собственно, я и хотел это предложить.

Падильо пригубил свой бокал.

– После того, как ты вызволишь свою жену и отвезешь ее в безопасное место, я бы хотел, чтобы ты подъехал к «Роджер Смит».

– Возможны сюрпризы?

– Не исключено.

Я попробовал «мартини». Смешивать коктейли Падильо не разучился.

– Ты думаешь, они напишут письмо?

– Если Димек как следует их прижмет. Сядет напротив с привычным для него видом – «я не сдвинусь с места, пока вы это не сделаете», и едва ли они устоят. Да и особого выбора у них нет.

– Для него это письмо – страховка.

– Хорошо бы и ему держаться того же мнения. Потому что он может просто рассказать африканцам, как мы хотим использовать их письмо.

– Я уже думал об этом. Но в этом случае он ничего не выгадывает.

– Будем надеяться. Я также надеюсь, что и Прайс теперь не будет охотиться за мной.

– Скорее всего нет, но ты что-то уж очень заботишься о нем, хотя не прошло и двенадцати часов, как он в тебя стрелял.

Падильо потянулся за шейкером, заглянул в него.

– Забочусь я все-таки не о Прайсе. Давай выпьем еще по бокалу, а потом пойдем и где-нибудь перекусим.

– Не возражаю.

Вновь он смешал «мартини» и разлил по бокалам.

– С Прайсом все куда забавнее, чем кажется на первый взгляд.

– Не понял.

– Письмо – письмом, но только из-за него он бы от меня не отстал.

– А что же еще удержит его?

– Сколько раз стрелял он в меня?

– Дважды.

– Он дважды промахнулся. Пять лет тому назад обе пули сидели бы во мне. Три года тому назад он бы умер до того, как нажал на спусковой крючок. Ты заметил, что я в него не выстрелил.

– Я подумал, что ты решил изобразить джентльмена.

Падильо усмехнулся.

– Дело в другом. Я не мог унять дрожь в руке.

По Коннектикут-авеню мы дошли до ресторана «Харви», где и перекусили. Затем вновь поехали на Седьмую улицу, нашли место для стоянки и поднялись в знакомую комнатенку с металлическими стульями и пыльным столом. Я спросил Падильо, не беспокоит ли его рана. Он ответил, что бок побаливает, а потому я вновь предложил ему место за столом. Сам поставил стул рядом, второй – так, чтобы положить на него ноги, и сел. И не было у нас другого занятия, кроме как ожидать прибытия гангстеров.

Появились они ровно в два, Хардман и трое негров, в строгих темных костюмах, белых рубашках, при галстуках и в начищенных ботинках. Он представил их нам и сказал им, кто мы такие.

– Это Веселый Джонни, – указал Хардман на высокого тощего негра и большим ртом и толстыми губами. Я бы дал ему года тридцать два – тридцать три. Негр кивнул нам, вытащил из кармана носовой платок, протер сиденье одного из стульев и сел.

– Это Тюльпан. – В Тюльпане, широкоплечем, коренастом, со сморщенным личиком, более всего привлекали внимание руки с длинными, нервными пальцами. Они не знали ни секунды покоя, летая от лацканов к карманам, а затем к волосам и, наконец, к узлу галстука.

Последним Хардман представил нам симпатичного мулата, которого звали Найнболл. Из всех четверых только он носил усы. Найнболл дружелюбно улыбнулся, когда Хардман назвал его имя.

– Вы будете работать с этими людьми, – подвел черту под вступительной частью Хардман. – Им же вы должны уплатить по две тысячи долларов, и я хотел бы обойтись без лишних приключений.

– Деньги будут у вас утром, – пообещал я. – Как только откроется банк.

Хардман вытащил бумажник из крокодиловой кожи, раскрыл его, достал листок бумаги.

– Работа будет стоить вам десять тысяч двести сорок семь долларов. Шесть «кусков» моим друзьям, по одному – за фургон и пикап, тысячу – моему человеку в телефонной компании, еще одну – на покраску двух автомобилей и двести сорок семь долларов – за комбинезоны и прочие мелочи.

– Придется ли нам пускать в ход ножи? – спросил Найнболл.

– Будем надеяться, что нет, – ответил Падильо.

Найнболл покивал.

– Но может возникнуть такая необходимость?

– Может, – не стал отрицать Падильо.

– Вы уже все распланировали? – спросил Хардман.

– В этих цифрах не хватает одной малости, – вставил я.

– Какой? – повернулся ко мне Хардман.

– Отсутствует ваша доля.

– Об этом мы еще поговорим, – ответил здоровяк-негр.

Падильо наклонился вперед, положил руки на стол, который заранее протер.

– Диспозиция предлагается следующая. Во вторник к половине двенадцатого утра вы располагаетесь на Массачусетс-авеню около торговой миссии. Ваши машины должны стоять так, чтобы ничего не мешало наблюдать за домом. Если там есть черный ход, поставьте в проулке фургон. Ровно в половине двенадцатого в здание войдет белая девушка. Она приедет на новом «шевроле» зеленого цвета с номерными знаками округа Колумбия. Также в половине двенадцатого вы включите селекторную связь. Насколько я понимаю, в пикапе будет Хардман, так что вы замкнетесь на него. Если девушка не выйдет из здания торговой миссии в двенадцать часов, вы войдете внутрь и выведите ее.

Падильо замолчал, но вопросов не последовало. Хардман откашлялся и добавил:

– Об этом я им уже говорил. Упомянул и о дополнительном вознаграждении, положенном в том случае, если придется идти в торговую миссию.

– Вознаграждение будет, – подтвердил Падильо.

– Кто поведет мою машину? – спросил Хардман.

– Маккоркл. С ним будет женщина, которую вы видели у Бетти.

– Понятно.

– Маккоркл припаркуется в паре кварталов от торговой миссии на боковой улице. Когда девушку выведут из миссии, пикап и фургон последуют за тем автомобилем, в котором ее повезут. Маккоркл будет держаться на квартал позади. По селекторной связи вы будете говорить ему, куда ехать.

Падильо закурил, предложил сигареты нашим гостям. Те отрицательно покачали головами.

– Когда девушку привезут к их тайному убежищу, вы подождете, пока они, а я думаю, их будет двое, не заведут ее в дом и не уедут. После этого Маккоркл и женщина подойдут к двери...

– Вы еще не знаете, какая это дверь? – спросил Тюльпан.

– Мы даже не представляем себе, в какой части города она находится, – ответил Падильо. – Но Маккоркл и женщина все равно подойдут к двери. Они постараются изобразить новых владельцев дома по соседству, которые приехали с мебелью и грузчиками, то есть с вами, но заблудились в незнакомом для них районе.

– Дельная мысль, – покивал Хардман.

– Женщина позвонит в звонок или постучит в дверь. Когда она откроется, вы быстро подтянетесь к Маккорклу и женщине. Очень быстро, потому что это ваша единственная возможность войти в дом.

– Вы думаете, они так просто нас впустят? – удивился Найнболл. – Только потому, что она их попросит?

– Она не будет ни о чем их просить, – пояснил Хардман. – Просто тот парень, что откроет дверь, неожиданно для себя обнаружит, что ему в живот нацелен пистолет. Так, Мак?

– Так, – подтвердил я.

– Внутри у вас будет одна забота, – продолжил Падильо. – Как можно скорее вывести из дома миссис Маккоркл и девушку.

– Вы имеете в виду ту крошку, что привезут из торговой миссии? – уточнил Хардман. – А как же женщина с пистолетом?

– Повторяю, вы должны увести из дома миссис Маккоркл и Сильвию Андерхилл. Магда сама позаботится о себе.

– А в доме, о котором мы ничего не знаем, может начаться заварушка? – спросил Веселый Джонни.

– Совершенно верно. Может.

– Куда нам отвезти женщин? – полюбопытствовал Найнболл.

Ответил ему Хардман:

– К Бетти. А потом поболтаетесь поблизости, чтобы убедиться, что за ними нет погони.

Хардман оглядел свою гвардию.

– Если у вас есть вопросы, задайте их сейчас, – черные лица остались бесстрастными. Хардман встал. – Хорошо, я найду вас ближе к вечеру. Вам есть чем заняться, так что не будем терять времена.

Они поднялись, кивнули нам на прощание и один за другим скрылись за дверью. Хардман проводил их взглядом, потом повернулся ко мне и Падильо.

– Как они вам?

– По-моему, крепкие ребята, – ответил я.

Падильо молча кивнул.

– А где будете вы? – спросил его Хардман.

– В отеле.

– А Маш?

– Со мной... если вы не возражаете.

– Нет, конечно. Я говорил ему, что он не останется без работы. Но вы пока не знаете, что именно от него потребуется?

– Не знаю.

– Понятно. Маш обходится дорого.

– Если он хорош в деле, я заплачу сколько потребуется.

Хардман уставился в пол.

– Округлим ваши расходы до пятнадцати тысяч. Я расплачусь за все, а что останется, возьму себе.

– Тогда с Машем я договорюсь сам. Я бы хотел повидаться с ним вечером.

– Где?

– В моем отеле. Он у меня уже был.

– В какое время?

– В девять часов.

– Он приедет.

Хардман встал, шагнул к двери.

– Полагаю, пока все?

Падильо кивнул.

– Утром деньги будут, – напомнил я.

Хардман махнул рукой, показывая, что он в этом не сомневается.

– Я заеду где-нибудь в полдень и останусь на ленч.

– Вас накормят за счет заведения.

Хардман хохотнул.

– На это я и рассчитываю.

Попрощался с нами и последовал за своими приятелями, здоровяк весом в двести сорок фунтов[8], под тяжестью которого прогибались ступени.

Шаги Хардмана уже затихли внизу, а Падильо все смотрел в стол.

– Ты ему доверяешь?

– Что я должен ответить? Как самому себе?

– Не знаю. Мы ведем речь о крупных суммах, а он получает крохи.

– Может, на уме у него что-то еще.

Падильо поднял голову.

– Может. И если это так, во вторник тебя ждет много интересного, когда придется решать, нравятся ли тебе его идеи или нет.

Не торопясь мы доехали до моего дома, загнали машину в подземный гараж, поднялись на лифте. Я позвонил в звонок, но никто не подошел к двери, чтобы поинтересоваться, желанные ли прибыли гости. Поэтому я вставил ключ в замок, повернул, повторил ту же процедуру со вторым замком и приоткрыл дверь, насколько позволяла цепочка.

– Это мы, Сильвия. Впусти нас, – и закрыл дверь. Она сняла цепочку. Мы вошли. В наше отсутствие Сильвия прибралась в квартире. Взбила подушки, очистила пепельницы, убрала чашки и тарелки. В спальни я не заглядывал, но, не боясь ошибиться, предположил, что постели застелены. Похоже, она ни в чем не терпела беспорядка.

– Как ваши успехи? – спросила Сильвия.

– Все нормально. Мы сказали все, что хотели, и нас поняли, – ответил Падильо. – Теперь все знают, кому что делать.

– Вы встречались с теми людьми, о которых мы говорили?

– Да.

– Хотите кофе?

– С удовольствием, – ответил я.

Не отказался и Падильо.

Сильвия принесла две чашечки, а потом мы сидели в гостиной и пили горячий кофе. Как частенько по воскресеньям с Фредль. Мне нравился этот день недели, заполненный неспешным перелистыванием «Нью-Йорк тайме», «Вашингтон пост» и «Вашингтон стар», обильным завтраком и бесконечными чашечками кофе. Если мы поднимались достаточно рано, я настраивал радио на церковную волну и мы целый час слушали псалмы. Фредль иной раз подпевала. Потом я переключался на городские новости, и комментатор цитировал содержание колонок светской хроники, добавляя собственный анализ поведения тех, кто, судя по газетным полосам, вызывал наибольший интерес публики. Днем Фредль частенько выводила меня на прогулку, а если лил дождь, мы шли в кино и смотрели какой-нибудь старый двухсерийный фильм, уминая при этом пакет воздушной кукурузы. Иной раз мы проводили воскресенье и по-другому, но неизменно в тишине и покое. К примеру, мы могли весь день посвятить Национальной галерее, а то сесть в самолет и улететь в Нью-Йорк, погулять по Манхэттену, выпить пару коктейлей, а вечером вернуться домой. Воскресенья принадлежали только нам, и мы уже привыкли ни с кем их не делить. А потому мне очень недоставало моей жены, и я нервничал, гадая, что она делает и как себя чувствует. Еще более нервировало меня собственное бессилие, невозможность хоть чем-то помочь Фредль.

– Когда же я наконец доберусь до них? – задал я риторический вопрос.

Падильо повернулся ко мне.

– Нервничаешь?

– еще как. Может, мне начать кусать губы?

– Лекарства все равно нет.

– И что бы ты посоветовал?

– Чтобы удержаться от криков?

– Да.

– Я кричал бы молча.

– А это поможет?

– Едва ли.

– Так есть ли смысл пробовать?

– Во всяком случае, ты можешь подумать, а как же этого добиться.

– У нас есть дела на вторую половину дня или это время отдыха?

– Никаких дел у нас нет.

Я встал.

– Тогда пойду вздремнуть. Лучше кошмарный сон, чем такое бодрствование.

Падильо нахмурился.

– Ты еще можешь обратиться в ФБР.

– Я уже думал об этом, но решил, что мы зашли слишком далеко. Я даже не уверен, поверят ли они нам.

– Завтра – крайний срок. Потом будет поздно.

– Если в я сразу позвонил в полицию, Фредль уже убили. А так она жива. С другой стороны, ситуация меняется, и я не уверен, что в нашу пользу. Задействовано уже много людей. Почему не привлечь еще нескольких? Почему не позвонить в ФБР, чтобы их агенты установили слежку за Боггзом и Даррафом, выяснили, где прячут Фредль, проникли в тот таинственный дом и спасли ее? Казалось бы, так просто, так легко. Всего один телефонный звонок. Но видимая простота чревата большой вероятностью ошибки в расчетах.

– Возможно, не очень большой, – возразил Падильо. – Во-первых, они побеседуют с тобой, и тебе придется ответить на несколько вопросов. Ты можешь сказать им о Боггзе, Даррафе и Ван Зандте. Они все проверят, несмотря на их дипломатическую неприкосновенность. На это у них уйдет порядка двадцати четырех часов. Ты можешь сказать им о Димеке, Магде и Прайсе, это они тоже проверят. Мои бывшие работодатели с радостью поделятся всей имеющейся в их распоряжении информацией. Пусть не завтра, но через неделю наверняка. Есть еще Маш, Хардман и его команда. Ты можешь сказать копам и о Хардмане. Они и так знают предостаточно, но кое-что будет для них внове. Хардман и Маш возражать не будут, разве что немного обидятся на тебя. После чего тебе придется частенько оглядываться, чтобы избежать всяческих неприятностей. А все это время Фредль будет сидеть под дулом пистолета. И роковой выстрел обязательно прозвучит днем во вторник, в уже назначенный час. Но ты прав. Возможно, ФБР и сумеет выцарапать ее из рук африканцев. А потом примерно с неделю вы сможете провести в компании друг друга.

– И кто нам помешает?

– Выбор тут богатый. На первое место я бы поставил африканцев, следом – Димека и Прайса. Да не сбрасывай со счетов людей Хардмана. Ты слишком много знаешь, Мак.

– Они запомнят, – вставила Сильвия. – И Дарраф, и Боггз. Я знаю, какие они злопамятные.

Я вздохнул.

– Я же сказал, все слишком просто. Все мои идеи просты, потому что я старался жить просто и спокойно в этом идиотском мире. Я полагал, что нет более безобидного занятия, чем продавать еду и питье, а вышло все наоборот, – я встал и направился к спальне. – Постучите в дверь часов в шесть. Может, к тому времени я устану от кошмаров.

Кровать и на этот раз показалась мне слишком большой для одного, но, к моему изумлению, я быстро уснул. Снилась мне Фредль, как я и ожидал, но насчет кошмара я крепко ошибся. Наоборот, мы плыли на каноэ по кристально чистой реке в теплый июньский день, и особенно радовало меня то, что я не должен часто шевелить веслом. Мы прекрасно проводили время, и я огорчился, когда меня разбудил стук в дверь.

Я умылся, почистил зубы и вернулся в гостиную. Часы показывали восемь, и в гостиной я нашел только Сильвию. Она сидела на диване, поджав под себя ноги.

– Где Падильо?

– Ушел в отель. Он с кем-то встречается в девять вечера.

– С Машем, – кивнул я.

– Вы голодны?

– Кажется, нет.

– Может, мне что-нибудь приготовить?

– Нет, благодарю. Почему вы не разбудили меня раньше?

– Падильо сказал, что сон позволит вам скоротать время.

Мы посидели, болтая о пустяках, потом Сильвия приготовила сэндвичи. Только мы их съели, зазвонил телефон. В половине десятого.

Я взял трубку и услышал голос Боггза.

– Мы дадим Димеку это письмо. Решение не было единогласным. Я возражал.

– Я рад, что вы оказались в меньшинстве. Моя жена здесь?

– Да. Но не пытайтесь ставить новых условий, Маккоркл.

– Их ставил не я. Димек. Он нервничает. Полагаю, он вам не доверяет, и я ни в коей мере не старался убедить его в обратном, потому что не доверяю вам сам. Передайте трубку моей жене.

– Если что-нибудь случится с письмом...

– Я знаю. Можете не повторять своих угроз.

– А я повторю. Письмо должно вернуться к нам.

– Скажите это Димеку. Письмо будет у него.

– Я ему говорил.

– Когда он получит письмо?

– Во вторник.

– Хорошо. Дайте мне поговорить с женой.

– Вы поговорите с ней, когда я закончу. Человек, у которого окажется это письмо, сможет продать его за большие деньги. Если у Димека возникнет такая идея, я бы хотел, чтобы вы убедили его отказаться от нее.

– Он просит это письмо, потому что не доверяет вам. Вы не хотите, чтобы письмо оказалось у нас, потому что не доверяете нам. В этих делах я новичок, но даже мне представляется, что в обстановке всеобщего недоверия каждому нужны хоть какие-то гарантии. Это письмо – гарантия для Димека. И для нас тоже.

– С ним ничего не должно случиться, – отчеканил Боггз. – Вот ваша жена.

– Фредль?

– Да, дорогой. Со мной все в порядке, и, пожалуйста, не пытайся...

В трубке раздались гудки отбоя. Падильо хотел, чтобы я предупредил ее о наших планах на вторник. Но наш разговор закончился слишком быстро. Я положил трубку, потом взял ее вновь, набрал номер Падильо.

– Звонил Боггз. Они дадут письмо Димеку.

– Ты говорил с женой?

– Да.

– С ней все в порядке?

– Да, но я не успел ни о чем ее предупредить. У нее вырвали трубку.

– Что еще сказал Боггз?

– Обменялись любезностями насчет взаимного доверия. Димек, похоже, блестяще сыграл свою роль.

– Я в этом не сомневался. Письмо действительно необходимо, если он хочет получить вторую половину вознаграждения.

– И что теперь? – спросил я.

– Маш только что ушел. Отправился добывать «винчестер» для Димека.

– Ты уже знаешь, что нам делать дальше?

– В основном да. Многое зависит от Прайса, Димека и Магды. На чью сторону они решат встать. Но, думаю, мы справимся.

– Так на вечер особых дел тоже нет?

– Нет. Я позвонил троице и велел быть наготове во вторник, как мы и уговаривались. То есть им дается сегодняшняя ночь и завтрашний день, чтобы решить, чье же они будут резать горло.

– Сильвии лучше остаться у меня.

– Конечно. Пожелай ей спокойной ночи.

– Обязательно. Я буду в салуне к десяти. Не поздно?

– В самый раз. До завтра.

Я положил трубку и повернулся к Сильвии.

– Падильо просил пожелать вам спокойной ночи.

– Что-нибудь еще?

– Мы решили, что этим вечером вам лучше никуда не выходить.

Потом я налил себе шотландского с водой. Сильвия меня не поддержала, но забросала вопросами.

– Вы его хорошо знаете, не так ли?

– Падильо?

– Да.

– Достаточно хорошо.

– Ему никогда никто не нужен?

– Вы имеете в виду себя?

– Да.

– Не знаю. Этот вопрос вам надо бы задать ему.

– Я задавала.

– И что он ответил?

Сильвия уставилась на свои руки, лежащие на коленях.

– Сказал, что он с давних пор не знает чувства одиночества.

– Более он ничего не говорил?

– Говорил, но, боюсь, я его не поняла.

– Что же?

– Он сказал, что отбрасывает желтую тень. Что это значит?

– Кажется, такая присказка есть у арабов. Желтую тень отбрасывает человек, приносящий много горя своим близким.

– Это так?

– Похоже, что да.

– Я в это не верю.

– Падильо тоже. Забавное совпадение, не правда ли?

С Падильо мы встретились в десять утра и провели час, решая проблемы, знакомые тем, кто взялся продавать еду и питье людям, особо не нуждающимся ни в первом, ни во втором. Мы прошлись по списку заказов, и Падильо высказал пару-тройку предложений, которые могли сэкономить нам тысячу, а то и более долларов в год. Мы вызвали герра Хорста и обсудили поведение официанта, который уже несколько раз забывал, когда он должен приходить на работу.

– Думаю, он пьет, – предположил герр Хорст, добавив: – Втихую.

– Какой уж это секрет, если вам об этом известно, – покачал головой Падильо.

– Он – хороший официант, – вступился я за своего работника. – Дадим ему еще один шанс, предупредив, чтобы более он не ждал поблажки.

– Толку от этого не будет, – уперся Падильо.

– Зато чувствуешь себя таким благородным.

– Я поговорю с ним, – пообещал герр Хорст. – В последний раз.

Мы обсудили меню на неделю, решили воспользоваться услугами нового оптового торговца, поговорили о достоинствах и недостатках двух схем медицинского страхования наших сотрудников и остановили свой выбор на одной и согласились с предложением герра Хорста включить в программу ежевечернего эстрадного концерта короткие рекламные объявления. Я один не управился бы с такой работой и за неделю.

Герр Хорст откланялся и прислал нам кофе. Падильо сидел за столом, я – на диване.

– Как твой бок? – спросил я.

– Лучше, но сегодня нужно сменить повязку.

– Поедем к доктору?

– Нет. Сильвия справится сама.

– И с удовольствием. Ей нравится ухаживать за тобой.

– Кому-то она станет отличной женой.

– Я думаю, она уже написала на листочке «Миссис Майкл Падильо», чтобы посмотреть, как это выглядит.

– Для этого я слишком стар, а она – молода.

– Она полагает, что ты в расцвете сил.

– Расцвет миновал десять лет назад. Еще чуть-чуть, и мне понадобится сиделка.

– Она – милая девушка. Едва ли ты найдешь лучше. Падильо закурил.

– Я-то нет. А вот она может найти. Он встал, подошел к бюро, выдвинул ящик. Заглянул в него, но, не найдя ничего интересного, задвинул. Выдвинул второй. Думал он, похоже, совсем о другом.

– Давай прогуляемся, – и он резко задвинул второй ящик.

– Тебе надо куда-то пойти или не хочется в такой день сидеть в помещении?

– Мы осмотрим сад на крыше «Роджер Смит».

– Хорошо.

Мы предупредили герра Хорста, что вернемся, и пешком дошагали до одиннадцатиэтажного отеля «Роджер Смит», возвышающегося на углу Восемнадцатой улицы и Пенсильвания-авеню. Напротив, в здании с историческим номером 1776[9], располагалось Информационное агентство Соединенных Штатов.

Отели компании «Роджер Смит» есть и в других городах. К примеру, в Стэнфорде, Уайте Плейнс и Нью-Брансуике. Рассчитаны они на туристов и коммивояжеров со средним доходом. В Вашингтоне «Роджер Смит» особенно популярен, потому что находится в полутора кварталах от Белого дома, а стоимость номера не так уж и велика даже во время Фестиваля цветущих вишен.

На лифте мы поднялись на десятый этаж, а затем – по ступенькам – к стеклянной двери, закрытой на задвижку. Отодвинули ее, открыли дверь и вышли в сад на крыше.

Со стороны Пенсильвания-авеню темнел полукруглый навес для музыкантов, которые играли в летние вечера для тех, кто хочет потанцевать или просто поднялся на крышу, чтобы полюбоваться ночным Вашингтоном. Танцплощадку устилали мраморные плиты, у бетонного куба с лифтовыми механизмами стояли сдвинутые в одно место стулья. На уровне груди крышу обегал бетонный же парапет. Дальше по Пенсильвания-авеню серела громада Экзекьютив Офис Билдинг, в котором когда-то хватало места не только государственному департаменту, но и министерству обороны, со временем перекочевавшему в Пентагон.

В раскраске крыши преобладали красный, желтый и синий цвета, создающие атмосферу нескончаемого праздника. Падильо и я облокотились на парапет и посмотрели вниз.

– Димек справится без труда, – изрек Падильо.

Действительно, перекресток Семнадцатой улицы и Пенсильвания-авеню лежал как на ладони. А парапет служил отличной опорой для ружья.

– Он уже побывал здесь?

– Димек?

– Да.

– Приезжал вчера. Я говорил с ним поздно вечером, после того, как Маш привез ему ружье.

– Какое?

– Как он и хотел. «Винчестер», модель 70.

– А почему оно потребовалось ему так рано?

– Истинная причина в том, что он хочет пристрелять его. Но предлог он назвал другой. Вроде бы ему нужно определиться, как спрятать ружье, когда понадобится принести его сюда.

– А ты уже решил, как остановить его?

Падильо вновь посмотрел на авеню.

– Думаю, да. Все будет зависеть от того, как пойдут дела у тебя. Сможете ли вы освободить Фредль.

– Ты уже определил наши исходные позиции?

Падильо кивнул.

– Хардман заедет за тобой и Магдой в одиннадцать. Затем вы, пикап и фургон поедете следом за Сильвией от торговой миссии. Маш и я будем кружить по городу в его машине. Прайс остается в холле с двух часов до тех пор, пока Димек не поднимется на крышу.

– То есть в половине третьего или чуть позже.

– Осмотр достопримечательностей начнется ровно в два. Машины отъедут от торговой миссии. Сильвия и Фредль должны быть в ваших руках примерно в половине второго. То есть ты успеешь приехать сюда.

– Ты хочешь, чтобы я взял кого-нибудь с собой? Хардмана?

– Нет.

Я взглянул на часы.

– Мне пора в банк. Хардман приедет на ленч... и за деньгами.

– Хорошо. Я дал телеграмму в Цюрих. Деньги должны прибыть завтра. Так что твои затраты я возмещу.

По лестнице мы спустились на десятый этаж, а затем – на лифте в вестибюль. На такси доехали до моего банка. Я выписал чек на пятнадцать тысяч долларов и зашел подписать его к вице-президенту, чтобы получить наличные без лишней суеты. Ему, конечно, не хотелось выдавать такую сумму, но он не подал и виду, сложил деньги в большой конверт и вручил мне.

– Покупаете недвижимость, мистер Маккоркл? – спросил он.

– Проигрался в карты, – ответил я и отбыл под его укоризненным взглядом.

Когда мы пришли в салун, Хардман уже ждал в моем кабинете.

Со словами: «Извините, что опоздал», – я протянул ему конверт.

Он заглянул внутрь, довольно кивнул и засунул его в просторный накладной карман пальто.

– На ленч остаться не могу. Слишком много дел.

– Но стаканчик-то пропустите?

– Только если один.

Я снял трубку и попросил принести три «мартини».

– Или вам шотландского? – спросил я Хардмана. Тот мотнул головой.

– "Мартини" даже лучше.

– Телефоны готовы? – спросил Падильо.

– Их как раз устанавливают.

– Когда закончат?

Хардман взглянул на часы.

– Минут через сорок.

– Селекторная связь не подведет?

– С какой стати? Мы должны задействовать четыре телефона, в моей машине, Маша, в фургоне и пикапе, так?

– Так.

– Маш и я приедем за вами сюда?

Падильо посмотрел на меня. Я пожал плечами.

– На квартиру Мака.

– Как скажете, – Хардман не возражал.

Принесли «мартини», и Хардман рассказал нам о своих успехах. Пикап и фургон перекрасили, белые комбинезоны он достал, телефоны устанавливались. Тюльпан, Веселый Джонни и Найнболл держались подальше от бутылки. Мы обговорили время, когда он должен заехать за мной и Магдой, и он заверил нас, что все понял.

Допив «мартини», мы последовали за Хардманом в зал, где посетители избавлялись от похмелья, нажитого за уик-энд. Я здоровался с завсегдатаями и представлял им Падильо. В салуне мы оставались до половины четвертого, а затем поехали ко мне. Я открыл дверь ключом и подождал, пока Сильвия снимет цепочку.

– Все тихо? – спросил я.

– Так точно.

– Нервничаете? – добавил Падильо.

– Есть немного.

– Мы ненадолго отъедем, но вечером составим вам компанию, – пообещал он.

Ровно в четыре мы с Падильо спустились вниз и подождали Хардмана и Маша. Я сел в «кадиллак» Хардмана, Падильо – в «бьюик» Маша. На углу «бьюик» повернул направо, а Хардман налево, Он снял трубку и послал сигнал телефонистке. Машину он вел левой рукой, правой прижимая трубку к уху.

– Говорит Уай-эр 4-7896. Мне нужна селекторная связь со следующими номерами, – он назвал еще три номера с теми же буквами. – Да, да, побыстрее.

Трубку положил, и мы продолжили путь к Джорджтауну.

– Мы куда-нибудь едем? – спросил я.

– Нет, просто кружим по городу. Или вам нужно в какое-то место?

Я отрицательно покачал головой.

Мы выехали на Висконсин-авеню, когда зажужжал телефон. Хардман взял трубку.

– Говорит Уай-эр 4-7896. Благодарю, – он протянул трубку мне. – Готово. Назовитесь и скажите им, где находитесь.

– Говорит Маккоркл. Мы на Висконсин-авеню у перекрестка с Ти-стрит, едем на север.

– Говорит Падильо. Мы на Коннектикут-авеню и Эс-стрит, едем на север.

– Говорит Тюльпан. Мы на Джорджия-авеню и Кеннеди-стрит и едем на юг.

– Говорит Веселый Джонни. Я на перекрестке Четырнадцатой улицы и Колумбия-роуд. Поворачиваю на Четырнадцатую и еду на юг.

– Не выключайте связь, – я повернулся к Хардма-ну. – Все нормально.

– Пусть продолжают говорить. Встретимся через двадцать минут на пересечении Небраска-авеню и Милитэри-роуд.

– Так им очень далеко ехать.

– Ничего. За это им и платят.

– Встречаемся на пересечении Небраска и Милитэри-роуд через двадцать минут. В четыре сорок ровно. Как меня поняли?

– Говорит Падильо. Поняли и поворачиваем.

– Говорит Веселый Джонни. Мама миа! Летать я еще не научился!

– Это Тюльпан. Я подъеду.

– Они все поняли, – сообщил я Хардману.

– Пусть не кладут трубки.

– Не кладите трубки. Продолжайте говорить.

Мы повернули направо, держа курс на Небраска-авеню. Долго стояли на перекрестке с Коннектикут-авеню, потом добрались до Небраска и неспешно поехали по ней к Милитэри-роуд. Мимо нас проскочил белый фургон, вслед за ним – пикап того же цвета. Обе машины с надписью "Транспортная компания «Четыре квадрата» на дверцах. «Бьюик» Маша вырулил из боковой улицы. Он помахал нам рукой, я ответил ему тем же.

Хардман взял у меня трубку.

– На сегодня все, – и дал команду телефонистке отключить телефоны.

– Отработали они отлично, – заметил я.

– Завтра будет не хуже, – заверил меня Хардман.

Он отвез меня домой.

– Есть еще какие-нибудь дела?

– Думаю, что нет.

– Тогда до завтра.

– Где вас искать, если возникнет такая необходимость?

– По этому телефону или у Бетти.

Подъехал Маш. Падильо вылез из кабины, и мы вместе поднялись на лифте. Затем Сильвия наложила на рану Падильо свежую повязку, я смешал коктейли, и мы включили телевизор, ожидая выпуска новостей, выходящего в эфир в половине седьмого. О прибытии Ван Зандта комментатор не упомянул.

В семь Падильо позвонил Магде Шадид, Филипу Прайсу и Димеку. Несколькими короткими фразами дал им последние инструкции.

Потом вернулся к дивану и сел рядом с Сильвией.

– Вы звонили сегодня в полицию?

– Да.

– Они что-нибудь нашли?

– Нет. Не могут определить, какая машина сбила папу.

– От вас им что-либо нужно?

– Нет. Я уже договорилась об отправке тела домой, – голос ее ни в малой степени не дрожал.

– Вы должны сообщить близким, как у вас дела?

– Я дала телеграмму маме с этого телефона, – Сильвия повернулась ко мне. – Счет я оплачу.

– Забудьте об этом, – замахал я руками.

– Пистолет все еще при вас? – спросил Падильо.

– Да.

– Завтра возьмите его с собой. Вы сможете его спрятать? В бюстгальтере или где-то еще?

Сильвия чуть покраснела.

– Смогу. Он мне понадобится?

– Не знаю, – ответил Падильо. – Но пусть будет при вас.

Зазвонил телефон. Я взял трубку.

– Можете поговорить с женой, – порадовал меня Боггз.

– Фредль?

– Да, дорогой.

– С тобой все в порядке?

– Да, только немного устала и...

Трубку у нее отобрали, и вновь заговорил Боггз:

– Падильо у вас?

– Да.

– На завтра все готово? Время вы не перепутаете?

– Нет.

– Хорошо, – он запнулся, вероятно, не зная, что сказать. – Наверное, мы не в таких отношениях, чтобы мне желать вам удачи.

– Наверное, нет.

– Тогда спокойной ночи.

Я положил трубку.

– Звонил Боггз.

– Как Фредль?

– Говорит, что все нормально. Жалуется на усталость.

– А чего хотел Боггз?

– Никак не мог решить, желать нам удачи или нет.

Будильник зазвонил в восемь утра. Я его выключил и положил окурок в большую керамическую пепельницу на столике у кровати. За ночь их набралось тридцать семь штук. Окурки я пересчитал двадцать минут тому назад. Проснулся я в три часа и, глядя в потолок, понял, что сна более не будет и мне предстоят пять часов бодрствования в постели. Моя компания не доставила мне особого удовольствия. Я был известной занудой. Много говорил и мало слушал, жалость к себе постоянно переполняла меня, а вину за собственные ошибки я старался переложить на других. Я старел. И слишком много пил.

Под такие рассуждения я взял новую сигарету, чиркнул зажигалкой, поднялся и пошел в ванную, почистил зубы, выпил стакан воды и долго смотрел в зеркало. Личность, которую я увидел там, мне не понравилась, а потому я вернулся в спальню, раскрыл второй том воспоминаний мистера Папюса и попытался увлечься его рассказом о соблазнении служанки. Но четверть часа спустя отложил книгу, поскольку прочитанное сразу же улетучивалось у меня из головы. Полежал, уставясь в потолок. Выключил свет, снова зажег, но все мои старания ускорить бег времени пошли прахом. Минуты тянулись и тянулись, а мне не оставалось ничего иного, как коротать часы, не прибегая к рецепту мистера Синатры, рекомендовавшего таблетки, молитву или бутылку виски.

После звонка будильника мне с трудом удалось одеться, ибо прошедшая ночь состарила меня на десять, а то и на двадцать лет. А потом я прошел в гостиную, где уже сидел Падильо с чашечкой кофе и сигаретой, которая, похоже, не доставляла ему ни малейшего удовольствия.

– Привет, – поздоровался я.

Он что-то пробурчал в ответ, и я проследовал на кухню, насыпал в чашку ложку растворимого кофе и залил его водой.

Выпив первую чашку, я незамедлительно наполнил ее.

– Пистолет у тебя? – спросил Падильо.

– Угу.

– А патроны?

– Патронов нет.

– Держи, – он вытащил из кармана коробку с патронами для пистолета тридцать восьмого калибра и выложил на кофейный столик шесть штук.

Я прогулялся в спальню, принес пистолет, зарядил его.

– А ты не думаешь, что мне понадобится больше шести патронов?

– Если тебе вообще придется стрелять, считай, что дело дохлое.

В гостиную выпорхнула Сильвия Андерхилл, поздоровалась, спросила, не приготовить ли ей завтрак. Мы дружно отказались. В то утро она надела туфли-лодочки цвета слоновой кости и вязаный костюм из синей шерсти. Улыбнулась она нам обоим, Падильо – с большей нежностью, и я поневоле подумал, настанет ли миг, когда и меня наградят такой улыбкой. Выглядела она юной и беспечной, словно и не предстояла ей смертельная схватка со злодеями из торговой миссии.

После того как Сильвия позавтракала, а я и Падильо выпили еще по чашке кофе, мы вновь обсудили предстоящую нам операцию. Я с каждой минутой нервничал все больше, Сильвия же и Падильо сохраняли абсолютное спокойствие, будто готовили какую-то забавную игру на рождественские праздники. В конце концов на меня напал неудержимый приступ зевоты, и на том обсуждение закончилось.

– Бессонная ночь? – спросил Падильо.

– Можно считать, что да.

Он посмотрел на часы.

– Сейчас приедет Магда.

Следующие двадцать минут прошли в блаженной тишине. Сильвия сидела на диване, держа в руках чашку с блюдцем. Падильо устроился там же, но в другом углу. Он откинулся на подушки, вытянул ноги, курил и пускал в потолок кольца дыма. В промежутках между сигаретами рот его превращался в столь тонкую полоску, что у меня возникали сомнения, а есть ли у него губы. Я же развалился в моем любимом кресле и, коротая время, грыз ногти, ибо не смог найти себе более дельного занятия.

Без четверти одиннадцать звякнул дверной звонок, и я пошел открывать дверь. Магда Шадид пришла в строгом темно-сером пальто из кашемира. А сняв его, осталась в платье в бело-серую полосу.

– Мистер Маккоркл, да на вас лица нет, – посочувствовала она.

– Сам знаю, – пробурчал я в ответ.

– Привет, Майкл. Как поживаешь? Как обычно, суров и недоступен? А это... как я понимаю, не миссис Маккоркл?

– Нет, – подтвердил Падильо и представил женщин друг другу. – Магда Шадид, Сильвия Андерхилл.

– Доброе утро, – поздоровалась Сильвия.

– А что, интересно, вы делаете для моего давнего друга Майкла?

– Она приказывает, мы – исполняем, – ответил я.

Магда грациозно опустилась на стул, положила ногу на ногу, начала снимать перчатки. Делала она это очень аккуратно, освобождая палец за пальцем.

– Вы узнали, где они держат миссис Маккоркл?

– Пока нет, но узнаем наверняка. Мак все объяснит тебе по дороге.

– Не хотите ли кофе? – спросила Сильвия.

– С удовольствием. Черный, пожалуйста, и побольше сахара.

Сильвия встала и скрылась на кухне.

– Тебе всегда нравились молоденькие, Майкл, но до детей ты еще не опускался.

– Ей двадцать один год. В этом возрасте ты, помнится, раскрыла в Мюнхене трех агентов и выдала их Гелену[10].

– То была голодная зима. Кроме того, дорогой мой, я европейка. Это большая разница.

– Большая, – не стал спорить Падильо.

Сильвия принесла кофе.

– У вас потрясающий костюм, – похвалила Магда ее наряд. – Вы давно знакомы с Майклом?

– Не очень. А костюм стоит десять фунтов без шести шиллингов. Примерно тридцать долларов.

– Скорее двадцать девять, – поправила ее Магда. – Я должна предупредить вас, что Майкл частенько использует друзей, особенно давних друзей, в своекорыстных целях. Вы еще с этим не столкнулись, мисс Андерхилл?

– Нет, я еще слишком молода, чтобы считаться давним другом, не правда ли?

Я счел, что Сильвия выиграла этот раунд по очкам, и изменил тему разговора.

– Когда должен приехать Хардман?

– С минуты на минуту.

– Я беру его «кадиллак», и Магда едет со мной, так? – спрашивал я ради Магды. Мы обговорили это не единожды.

– Так.

Зазвонил телефон, и я снял трубку. Хардман.

– Я в десяти минутах езды от вашего дома, Мак, и даю команду включить селекторную связь.

– Где Маш?

– Едет следом.

– А фургон и пикап?

– Фургон уже едет к торговой миссии. Пикап с нами.

– Мы спустимся через пять минут.

– До встречи.

Я положил трубку и предложил всем собираться. Прошел в спальню, достал из стенного шкафа пальто. Положил пистолет в правый карман, достал из комода нож, открыл, убедился, что лезвие не затупилось, закрыл и бросил в левый карман. Нож, полагал я, придется весьма кстати, если понадобится перерезать веревку на чьей-либо посылке. На лифте мы спускались вместе. Магда, Падильо и я вышли в вестибюль. Сильвия осталась в кабине: она ехала в подземный гараж, где ее ждала машина. Выходя, Падильо повернулся и посмотрел на девушку. Она улыбнулась, во всяком случае, попыталась изобразить улыбку. Падильо кивнул. Со спины я не мог видеть, улыбается он или нет.

– Будь осторожна, девочка.

– И вы тоже.

Двери кабины захлопнулись, и мы вышли на подъездную дорожку. Две или три минуты спустя к дому подкатил «кадиллак» Хардмана. Он вылез из машины. В белом комбинезоне с красной надписью «Четыре квадрата. Перевозка мебели» на спине Хардман стал еще огромнее. Тут же подъехали «бьюик» Маша и белый пикап. За рулем последнего сидел Тюльпан.

– Ключи в замке зажигания, – Хардман оглядел нашу троицу. – Селекторная связь налажена.

– Отлично, – кивнул я. – Вы следуете за «шевроле» Сильвии. Она сейчас выедет из гаража.

– Мы ее не упустим. Фургон встанет в переулке у торговой миссии.

Я открыл дверцу Магде, подождал, пока она усядется, захлопнул дверцу. Обошел «кадиллак» и сел за руль. Падильо уже занял место рядом с Машем.

– Оставайся на связи, – напутствовал он меня.

– Не волнуйся.

Я завел мотор, тронул машину с места, проверил тормоза, убедился, что проблем с ними не будет, и покатил к выезду на улицу. Тут же из подземного гаража появился зеленый «шевроле» Сильвии. Пикап с Тюльпаном за рулем и Хардманом на пассажирском сиденье пристроился следом. Я взглянул на часы. Четверть двенадцатого. Я взял телефонную трубку и поздоровался со всеми, кто меня слушает.

– Всем выйти на связь, – потребовал голос Падильо.

– Следую за пикапом, – я откликнулся первым. – По Двенадцатой улице к Массачусетс.

– Хардман. Держимся за «шеви». Направляемся к Массачусетс по Двенадцатой.

– Говорит Веселый Джонни. Найнболл за рулем, и мы на Массачусетс, в пяти минутах от места назначения.

– Отлично, – прокомментировал наши успехи Падильо. – Далее командует Хардман. Что он говорит, то мы и делаем. Приступайте.

В трубке загремел бас здоровяка-негра.

– Едем за «шевроле».... поворачиваем налево, на Массачусетс... огибаем площадь Шеридана... снова выезжаем на Масс... сейчас мы в двух кварталах от площади и в шести от того места, куда едем...

Я вел машину левой рукой, а правой прижимал трубку к уху. Магда привалилась к дверце и смотрела прямо перед собой.

– Три квартала от цели.

Миновав квартал, я свернул направо, затем налево, на подъездную дорожку, вернулся к углу и поставил «кадиллак» у самого знака «Стоянка запрещена». Заглушил двигатель, закурил, не отрывая трубки от уха.

– Девушка ищет место для стоянки, – Хардман продолжал держать нас в курсе событий. – Нашла, но в следующем квартале... Поставила машину... Возвращается... Веселый Джонни, ты где?

– Стоим там, где должны. Все тихо.

– Понятно, – вновь Хардман. – Уже половина двенадцатого... Девушка подходит к двери... Звонит... Я и Тюльпан на противоположной стороне, там, где стоянка запрещена... Мужчина открывает дверь... Белый... Она входит... Остается только ждать... Как только что-то изменится, я дам вам знать.

Я положил трубку на плечо, опустил стекло, выкинул окурок. Чтобы опустить стекло, мне пришлось повернуть ключ зажигания. Куда деваться, электрический привод.

В углу зашевелилась Магда.

– Наверное, пора просветить и меня?

– Пора, – согласился я. – Эта юная блондинка из той же страны, что и Ван Зандт. На прошлой неделе ее отца раздавило машиной в Вашингтоне. Ее отец знал о планах Ван Зандта. Откуда, сейчас не важно. Блондинка войдет в торговую миссию и пригрозит, что раскроет их заговор. Мы ставим на то, что они не убьют ее сразу, но отвезут в какое-нибудь укромное место, где ее никто не увидит и не услышит. Скорее всего, мы, во всяком случае, на это надеемся, там же они держат и мою жену.

– Падильо верен себе, – покивала она. – Все, как обычно. Шкурой рискует не он, но кто-то еще.

– Если она не выйдет из миссии в течение получаса, мы войдем и вызволим ее.

– Мы?

– Четверо наших друзей и я. Вы можете оставаться в машине.

– А если ее выведут, то мы последуем за ними. Так?

– Так.

– Затем я подойду к двери, вежливо постучу, а когда дверь приоткроется, наставлю на хозяина дома пистолет и предложу уйти с дороги.

– Я буду с вами. А четверо наших друзей прикроют нам спину.

– Мы войдем в дом, вызволим вашу жену и блондинку Майкла, и на этом все кончится. Мне останется лишь пересчитать оставшуюся часть вознаграждения.

– Вы все правильно поняли.

– Просто, как апельсин. Все его операции одинаковы. Только кто-то может сломать себе шею.

– Возможно и такое.

– Мы будем смотреться у той двери. А если им приказано стрелять без предупреждения в любого, кто постучится?

– Этого я не знаю. И потом, всегда можно успеть выстрелить первым.

– Уж больно вы решительны.

– Речь идет о моей первой жене.

Магда улыбнулась.

– Я бы не отказалась от такого мужа.

– Вы захватили с собой что-нибудь стреляющее, не так ли?

– Захватила.

На том наша беседа оборвалась. Я закурил очередную сигарету и уставился на пробегающие по Массачусетс-авеню машины. Магда вновь привалилась к дверце и барабанила пальцами по сумочке. Потом открыла ее, достала пудреницу, занялась макияжем. Раз уж ей предстояло идти в гости, она хотела произвести наилучшее впечатление.

– Хардман, – ожила телефонная трубка. – Без четверти двенадцать. Они вышли... Девушка и двое белых. Она между ними... Садятся в машину... темно-синий «линкольн-континенталь»... все трое на переднее сиденье... «Континенталь» подает назад, выруливает на Массачусетс...

– В какую сторону? – голос Падильо.

– На восток... мы едем за ними... Веселый Джонни, ты понял?

– Следую за вами.

– Поначалу я держусь рядом, – Хардман. – Потом поменяемся.

– Годится, – Веселый Джонни. – Мы уже на Массачусетс.

– Они направляются к вам, Мак.

– Ясно, – я завел мотор, выкатился к самому повороту на Массачусетс.

Синий «континенталь» промчался мимо. За рулем сидел Боггз, рядом с ним – Сильвия, за ней – Дарраф. Все трое молчали. Белый пикап отставал на пятьдесят футов. Машину вел Тюльпан. Я пристроился ему в затылок.

– Где ты, Веселый Джонни? – спросил Хардман.

– В шести кварталах от площади Дюпона.

– Мы в четырех кварталах. На площади меняемся местами.

На площади Дюпона «континенталь» повернул на Девятнадцатую улицу.

– Веселый Джонни, он поворачивает на Девятнадцатую. Я еду по Коннектикут.

– Я его вижу.

– Теперь ведешь его ты.

Следом за пикапом я повернул на Коннектикут-авеню.

– Пересекаем Эм-стрит, – сообщил Веселый Джонни. – Теперь мы на Кей-стрит... Повернули налево на Кей. Красный свет на перекрестке с Восемнадцатой... Снова поехали... Семнадцатая... Еле успел проскочить перекресток... Пенсильвания-авеню... Пока едем прямо...

Маршрут, выбранный Боггзом, привел нас в юго-восточную часть города.

– Я не знаю, куда он едет, но похоже, бывает он тут часто, – вставил Веселый Джонни перед тем, как сказать, что они у пересечения Эм-стрит и улицы Вэна.

– Он поедет мимо Нэйви-ярд? – спросил Хардман.

– Похоже, что да.

– Тогда он сможет повернуть только на Седьмой улице. Я его перехвачу. Отставай.

– Отстаю, – откликнулся Джонни.

Мы ехали по Эн-стрит. Повернули налево, затем направо, уже на Эм-стрит. Я держался за пикапом и видел идущий впереди синий «континенталь».

У Одиннадцатой улицы он перешел на правую полосу, повернул направо.

– Он едет в Анакостию! – воскликнул Хардман. – Черт, туда же никто не ездит.

Анакостию от остального Вашингтона отделяла река, а потому этот район вроде бы и не считался частью города. Туристы туда никогда не заглядывали, да и многие вашингтонцы, жившие в респектабельных северо-западных районах, не знали, где находится этот забытый богом уголок, если, конечно, судьба не приводила их туда по каким-то делам. Анакостия постепенно превращалась в гетто. А пока в тихих улочках соседствовали белые и черные. Последние составляли семьдесят процентов населения, и число их медленно, но неуклонно росло.

– Держитесь ближе, господа, – воскликнул Хардман. – Я этого района не знаю.

– А кто знает? – откликнулся Веселый Джонни.

Мы пересекли мост и повернули направо. И сопровождали «континенталь», пока тот не свернул в одну из тихих улочек, по обе стороны которой выстроились коттеджи. Я обогнул угол и сразу остановил машину. Пикап проехал еще полквартала. Фургон, с Найнболлом за рулем и Веселым Джонни с трубкой у уха, объехал меня и затормозил в двух десятках ярдов. Я потерял «континенталь» из виду, но тут в трубке раздался голос Хардмана:

– Они остановились у двухэтажного дома, кирпичного, вылезли из кабины. Вместе с девушкой. Подошли к двери. Стучат. Кто-то им открывает, не вижу кто, они входят.

– Дадим им десять минут, – распорядился я.

– Ты видишь их, Мак? – спросил Падильо.

– Нет. Фургон все загородил.

Мы ждали. Магда раскрыла сумочку, заглянула в нее.

– Те же двое выходят, – сообщил Хардман. – Садятся в машину. Отъезжают.

– Отлично, – я открыл дверцу. – Мы двое идем к двери. Вы ждите на тротуаре.

– Пора? – спросила Магда.

– Да. Начинайте отрабатывать ваши денежки.

Она оглядела растрескавшийся асфальт, дома, давно ждущие покраски, деревья с облетевшими листьями.

– Знаете, – она взялась за ручку, – у меня такое ощущение, что я отработаю каждый цент.

Ширина фасада не превышала пятнадцати футов. Дверь и окно на первом этаже, два окна – на втором. Крыльцо под навесом. Опущенные жалюзи на всех окнах.

Шагая рядом с Магдой, я смотрел на окна соседних домов. Наглухо закрытые, без жалюзи или занавесей. В домах этих никто не жил. Лишь на крылечках лежали старые газеты. Во дворе одного из них ржавел брошенный трехколесный велосипед.

По бетонным ступеням мы поднялись к двери. Магда шла впереди, сжимая в руках сумочку. Я оглянулся. Найнболл и Веселый Джонни шли по другой стороне улицы, всем своим видом показывая, что ищут нужный им номер дома. Хардман и Тюльпан занимались тем же, только на нашей стороне.

Преодолев четыре ступени, я огляделся в поисках кнопки звонка. Не обнаружив таковой, постучал в дверь, стоя справа от Магды. Внутри царила мертвая тишина, поэтому я постучал вновь. Громче. Дверь приоткрылась на три дюйма.

– Извините, – улыбнулась Магда, – я привезла мебель, да вот не могу найти дом 1537.

Дверь открылась шире.

– Это номер 1523, – ответил мужчина.

В мгновение ока в руке Магды оказался пистолет.

– Откройте дверь и отойдите в сторону.

Мужчина не шевельнулся, а потому, выхватив из кармана пистолет, я наподдал дверь плечом, вырвав цепочку с корнем. Мужчина, шатен, в рубашке с короткими рукавами, подался назад, рука его потянулась к правому карману.

– Еще один шаг, и вы покойник, – предупредил я.

Он замер. Холл уходил в глубь дома. Дверь в левой стене, должно быть, вела в гостиную. Она распахнулась, и на пороге появились двое мужчин с пистолетами в руках.

– Следите за шатеном, – бросила Магда и выстрелила одному из них в живот.

На его лице отразилось изумление, он выронил пистолет. И опустился на пол, зажимая руками рану. Второй мужчина, забыв про пистолет в руке, уставился на бедолагу.

– Вы его застрелили, – он, похоже, отказывался верить своим глазам.

Тут меня отбросило в сторону, и, повернувшись, я увидел широкую спину Хардмана с красной надписью «Четыре квадрата. Перевозка мебели». Мужчина в рубашке с короткими рукавами уже достал из кармана пистолет, но воспользоваться им не успел, ибо нож Хардмана вонзился ему в бок. А потому, вместо того чтобы стрелять, шатен вскрикнул от боли и выронил оружие.

Хардман посмотрел на нож, покачал головой, огляделся, гадая, обо что бы его вытереть. Не нашел ничего подходящего, а потому присел и вытер нож о брюки шатена, свалившегося на пол рядом с пистолетом. Тот стонал, закрыв глаза.

Я повернулся к единственному оставшемуся на ногах охраннику, который все еще держал в руке пистолет, пусть и дулом вниз.

– Где женщины?

– Вы застрелили его, – теперь он смотрел на Магду. – Он был моим другом, – говорил охранник с тем же акцентом, что Боггз и Дарраф.

Мужчина, которого ранила Магда, уже не сидел, но лежал. По его телу пробегала дрожь.

– Тюльпан и Веселый Джонни, возвращайтесь на крыльцо и крикните нам, если заметите что-то подозрительное, – распорядился Хардман.

Те тут же вышли за дверь.

– Где женщины? – повторил я.

– Наверху.

Найнболл протянул руку и взял у него пистолет. Охранник этого словно и не заметил.

– Есть кто-нибудь наверху?

– Нет.

– Я пойду с вами, – вызвалась Магда.

Я кивнул, и мы направились к лестнице, ведущей на второй этаж, устланной серым, вытертым ковром.

В правой руке я по-прежнему сжимал пистолет. Наверху я повернул направо. Увидел перед собой три двери. Одна, открытая, вела в ванную. Я толкнул вторую: пустая спальня. Третья была закрыта, но ключ торчал в замочной скважине. Я повернул его и быстро вошел.

Сильвия Андерхилл сидела на стуле между кроватями. В руке она держала влажную тряпку. Подняла голову, в ее глазах я увидел страх и. похоже, ярость. Фредль лежала на кровати, полностью одетая, не считая туфель. С закрытыми глазами. Она, похоже, спала.

– С ней все нормально? – спросил я.

– Ей вкололи какую-то гадость. Это было ужасно. Я перепугалась до смерти, – она нервно вертела тряпку в руках.

Я подошел к кровати, посмотрел на Фредль, положил руку ей на лоб. Горячий.

– Мне кажется, у нее температура, – добавила Сильвия.

Я убрал пистолет в карман, сел на кровать, взял Фредль за руку, пощупал пульс. Слабый, но ровный. На лице ее не осталось ни кровинки, белокурые волосы разметало по подушке.

– А как вы? – спросил я Сильвию.

– В полном порядке, – но голосу ее недоставало убедительности.

– Слава Богу, все кончилось, – выдохнул я.

– Не совсем, Маккоркл, – возразил мне голос Магды.

Я повернулся. Она стояла у двери с пистолетом в руке. Кажется, с «береттой».

– Нам придется провести здесь еще два часа, вашей жене, мисс Андерхилл, мне и вам. Остальных вы отошлете.

Я по-прежнему сидел на кровати.

– Вы заметили, что мой пистолет нацелен не на вас, а на вашу жену? Один неверный шаг, и я ее застрелю. А если вы и тогда не угомонитесь, прострелю вам коленную чашечку. Очень болезненное ранение, знаете ли.

– А через два часа Ван Зандт будет мертв, так?

– Совершенно верно.

– Вы объединились с Димеком, – констатировал я.

– Речь идет о слишком больших деньгах.

– Зачем вы стреляли в того парня внизу?

– Он все равно меня не знает. А другого варианта вы не предложили.

– Что теперь?

– Не спеша подойдите к двери. Откройте ее и позовите ваших друзей. Скажите им, что сами позаботитесь о своей жене и мисс Андерхилл. Пусть уезжают и возьмут с собой охранника, который остался цел. Прикажите подержать его под замком.

Я не шевельнулся.

– Поднимайтесь, – она по-прежнему целилась во Фредль.

Я встал, подошел к двери, открыл ее. Магда подалась назад, чтобы держать в поле зрения и меня, и Фредль. Сильвия оказалась у нее за спиной.

– Хардман!

– Да!

– Они одевают Фредль.

– С ней полный порядок?

– Да. Вы можете ехать. Возьмите с собой того парня, что остался цел. Других не трогайте. Встретимся у Бетти. Договорились?

– А что мне с ним делать?

– Посадите куда-нибудь под замок.

– С Фредль вы управитесь сами?

– Да.

– Тогда мы уезжаем.

Магда кивнула.

– Дверь оставьте открытой. Я хочу слышать, как они уходят.

Дверь оставалась открытой, пока она не услышала, как захлопнулась входная дверь.

– А теперь идите в угол, сядьте там и будьте паинькой, Маккоркл.

– В какой угол?

– Который позади вас. Но сначала выньте из кармана пистолет. Делайте это очень медленно и положите пистолет на пол.

– Вы, Магда, ничего не упустите.

Я вытащил пистолет и положил на пол.

– Подтолкните его ногой ко мне.

Я подтолкнул.

– А что произойдет через два часа? Вы спуститесь вниз и возьмете такси?

– Что-то в этом роде.

– Я придерживаюсь иного мнения. Через два часа вы уйдете, оставив в этой комнате три трупа. Таков ваш уговор с Димеком, не так ли?

– У вас есть два часа, чтобы подумать об этом.

– И сколько вы за это получите?

– Много, Маккоркл. Очень много.

– Достаточно для того, чтобы удалиться от дел?

– Более чем.

– Я всегда мечтал уйти на пенсию молодым, особенно после бурной деятельности.

– Вы слишком много говорите.

– Я нервничаю.

Сильвия Андерхилл, за спиной Магды, подняла юбку, словно хотела подтянуть колготы. А когда опустила, в ее руках блестел маленький пистолет. В ее глазах застыл вопрос. Я чуть заметно кивнул, и Сильвия Андерхилл дважды выстрелила Магде Шадид в спину. Первый раз – с закрытыми глазами, второй – с открытыми.

Магду бросило вперед, но она устояла на ногах и повернулась.

– Маленькая сучка.

Она попыталась поднять пистолет и выстрелить то ли в Сильвию Андерхилл, то ли во Фредль Маккоркл, но я уже метнулся к ней с раскрытым ножом и со всего размаха вогнал лезвие ей в спину.

Так она и упала, лицом вниз, с ножом в спине. Я наклонился, вытащил нож, вытер лезвие о покрывало. Сильвия плюхнулась на стул, с пистолетом в руках. По ее щекам катились слезы.

– Пора ехать.

Она посмотрела на меня. Лицо перекосила гримаса отвращения.

– Я ее убила.

– Я тоже приложил руку.

– Я никого не убивала раньше, даже животных. Даже птиц.

Я поднял Фредль. Весила она совсем ничего.

– Пошли.

Сильвия встала, ее руки, одна с пистолетом, повисли, как плети.

– Положите пистолет в мой карман, – попросил я. – И тот, что на полу.

Сильвия обошла кровать, подобрала пистолет, который чуть ранее я ногой подтолкнул к Магде, и сунула в мой правый карман. Свой положила в левый, где он звякнул о нож. Я подошел к двери и повернулся. Сильвия застыла посереди комнаты, глядя на безжизненное тело.

– Дверь открывать вам. У меня заняты руки.

– Я не хотела убивать вас, – сказала она телу.

К Бетти я мчался, не разбирая дороги, не думая об ограничении скорости. Сильвия держала Фредль в своих объятьях. По пути мы не перемолвились ни словом. Не работала и селекторная связь. Машину я остановил у подъезда Бетти, чуть ли не под знаком «Остановка запрещена», вылез из кабины, подошел к дверце Сильвии, открыл ее. Помог Сильвии выйти. Ее била крупная дрожь.

– Еще несколько минут, и все кончится, – попытался успокоить я девушку.

С Фредль на руках вошел в подъезд, поднялся по лестнице. Сильвия позвонила. Бетти тут же открыла дверь.

– Несите ее в спальню. Я позову доктора Ламберта. Он ждет звонка.

Не снимая ботинок, я прошел по белому ковру в спальню. Осторожно опустил Фредль на овальную кровать.

– Она очень красивая, – раздался за спиной голос Сильвии.

– Это точно, – даже не знаю, кого она имела в виду, Бетти или Фредль.

Тут зашла в спальню и Бетти.

– Она больна или ранена?

– Ей вкололи какой-то наркотик, – ответил я.

Бетти кивнула, словно в ее доме такое случалось каждодневно. Может, так оно и было.

– Доктор уже идет, – она повернулась к Сильвии. – Это кто?

– Сильвия. Она помогала мне спасать жену.

Бетти вгляделась в девушку.

– Похоже, ей нужно что-нибудь выпить. Она вся дрожит.

– Я тоже.

Бетти уперла руки в боки. Была она без туфель, в лимонно-зеленых брюках и белой блузке.

– Где выпивка, вы знаете. Идите в гостиную, а я раздену вашу жену и уложу в постель. Проснется она не скоро.

– Спасибо вам.

– И снимите обувь.

Оставшись в носках, я наполнил два бокала и протянул один Сильвии.

– Выпейте. Дрожь сразу уймется.

Она кивнула и выпила. Мы молча сидели в гостиной, пока в дверь не постучал доктор Ламберт. Кивнул мне.

– Кто мой пациент на этот раз?

– Моя жена. Она в спальне.

Он прошествовал через гостиную и скрылся за дверью. Прошло еще четверть часа, прежде чем он вновь появился в гостиной. Вместе с Бетти.

– Не могу определить, что они ей дали. Наркотик введен внутривенно, на правой руке след укола. Жизнь ее вне опасности, а потому лучше всего дать ей проспаться. Полагаю, она очнется через четыре-пять часов.

– Вы уверены, что с ней все в порядке?

– Да.

– Тогда помогите ей, – я посмотрел на Сильвию.

– Она ранена?

– Нет, но сильно напугана. Никак не может прийти в себя.

Темное лицо доктора осталось бесстрастным.

– Идите к своей жене. А я попробую помочь вашей подруге.

Я подчинился и долго стоял у кровати, глядя на Фредль. Из-под покрывала виднелась только ее голова. Помимо воли губы мои разошлись в улыбке. Я улыбался и улыбался, пока не свело челюсти. Потом поставил бокал на туалетный столик, наклонился и поцеловал ее в лоб. Фредль не пошевелилась. Взяв бокал, все с той же улыбкой на лице, я вернулся в гостиную.

Доктор Ламберт как раз протягивал Сильвии таблетку и стакан с водой.

– Некоторые думают, что спиртное – панацея от всех болезней, – недовольно пробурчал он, глянув на меня.

Я отпил из бокала.

– Мне известно, что оно помогает в тяжелую минуту.

– Это депрессант, – рявкнул он. – А не стимулятор.

– Едва ли ей нужно что-то возбуждающее.

– Ей нужно спать, а не думать о том, что произошло, – отрезал доктор Ламберт. – Эта таблетка поможет ей уснуть.

– Она может лечь на кушетке, – подала голос Бетти. – Вы тоже хотите отдохнуть?

– Мне нужно идти, – я покачал головой.

– Вид у вас неважнецкий, – заметил доктор. – Такое впечатление, что вам крепко намяли бока.

– Пока еще нет. А домашнее средство поможет восстановить силы, – и я отпил из бокала.

– Печень, – пробормотал доктор Ламберт. – Все начинается с печени.

– Сколько я вам должен? – подвел я черту под обсуждением собственного здоровья.

– Триста.

Я достал бумажник, расплатился.

– Я зайду через пару часов, – пообещал доктор Ламберт.

– Благодарю.

Он подхватил черный саквояж и направился к двери. Остановился. Оглянулся.

– Когда вы в последний раз проходили полное медицинское освидетельствование?

– Пять или шесть лет тому назад.

Он покачал головой.

– Надо бы повторить.

– Благодарю.

Он открыл дверь.

– За советы я денег не беру, – и отбыл.

Бетти прогулялась в спальню и вернулась с двумя подушками, простынями и одеялом. Начала стелить постель на кушетке, что-то бормоча себе под нос.

Я подошел к Сильвии, опустился на одно колено. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях.

– Вам надо поспать.

Сильвия подняла голову.

– Вы уходите?

– Да.

– Я бы хотела повидаться с ним... хотя бы один раз.

– Я ему скажу.

– Боюсь, я не усну.

– А вы попробуйте.

Она кивнула. Я встал, шагнул к Бетти.

– Спасибо за помощь.

Она посмотрела на меня, усмехнулась.

– Когда увидите Хардмана, передайте ему, что мне нужна служанка.

Улыбнулся и я.

– Обязательно передам.

– Идите сюда, Сильвия, – позвала она девушку. – Пора бай-бай.

Открыв дверь, я оглянулся.

– Все будет в порядке, – заверила меня Бетти. – Я пригляжу за ними обеими.

– Благодарю.

Я закрыл дверь и спустился по лестнице.

«Кадиллак» Хардмана я поставил на Ай-стрит. От отеля «Роджер Смит» меня отделяли два квартала, которые я собирался пройти пешком. Я взглянул на часы. Два ровно. До выезда кортежа Ван Зандта на Пенсильвания-авеню оставалось как минимум сорок пять минут. Интересно, подумал я, сможет ли старик любоваться достопримечательностями Вашингтона, зная, что жить ему осталось меньше часа.

Я подходил к перекрестку Эйч-стрит и Восемнадцатой улицы, когда из арки выступил человек.

– Ты припозднился.

Падильо.

– Дела, знаешь ли. Они требуют времени.

– За углом бар. Там ты мне все и расскажешь.

Мы обогнули угол, зашли в уютный, отделанный дубом зал. Официантка усадила нас в отдельную кабинку. Я заказал шотландское с водой, Падильо – «мартини». Мы молчали, пока она не поставила перед нами полные бокалы и не отошла.

– Мы отключили селекторную связь, как только Хардман сказал, что ты везешь Фредль и Сильвию к Бетти, – сообщил мне Падильо.

– Вы поторопились.

– В каком смысле?

– Сильвии пришлось помочь мне убить Магду.

Я рассказал ему о том, что произошло после ухода Хардмана. Слушал он, как обычно, с бесстрастным лицом, словно речь шла о купленных мною акциях, стоимость которых по каким-либо причинам покатилась вниз.

– Куда Хардман отвез этого охранника?

– Не знаю.

– Как Фредль?

– Вроде бы нормально.

– Сильвия?

– В шоке. Она хочет тебя видеть. Хотя бы один раз. Он кивнул, посмотрел на часы.

– Если мы хотим выйти из игры, сейчас самое время.

– Другого случая не представится, так?

– Последующее нас, в общем-то, не касается.

– Это точно. Фредль на свободе. Сильвия цела и невредима.

– До салуна мы можем пройтись пешком. Или взять такси.

– С этим проблем не будет.

– Поедим, выпьем бутылку хорошего вина.

– А обо всем узнаем из завтрашних газет.

Падильо взглянул на меня.

– Но тебя это не устроит.

– Нет.

– Почему? Из-за того, что девчушка с большими глазами спасла тебе жизнь?

– Какая разница, в чем причина? Главное, что она есть.

Падильо положил на стол пару купюр.

– Пошли. Маш ждет в вестибюле.

– На чью сторону встанет Филип Прайс?

– Понятия не имею.

– Что нам предстоит?

– Постараемся удержать Димека от убийства Ван Зандта.

– Каким образом?

– Начнем с уговоров.

– А получится?

– Поживем – увидим.

К отелю «Роджер Смит» мы подошли в двадцать минут третьего. Маш сидел в вестибюле и читал «Уолл-стрит джорнэл». В черных очках. Он дважды кивнул, пока мы пересекали вестибюль, держа курс на лифт. На нас он даже не посмотрел.

Я оглядел вестибюль. Ни одного знакомого лица. Вместе с нами в кабину вошел мужчина. Нажал кнопку с цифрой 3 и вышел на третьем этаже. На десятый этаж мы поднялись вдвоем.

– Я описал Машу и Димека, и Прайса, – пояснил Падильо. – Двойной кивок означает, что Димек уже наверху. Прайс еще не показался.

На десятом этаже мы вышли из кабины лифта и направились к двери с надписью «Сад на крыше». Золотые буквы сияли на красном фоне. Открыли дверь, переступили порог и остановились, ибо увидели нацеленные на нас два пистолета.

Один, как мне показалось, «кольт», сжимал в огромном кулаке Хардман. Второй, размером поменьше, Прайс. Дверь за нами закрылась.

– Сад на крыше не работает, – нарушил затянувшееся молчание Хардман. – Сезон кончился.

Падильо посмотрел на меня.

– Твой протеже.

– Утром он был на нашей стороне, – ответил я.

Мы стояли на небольшой площадке перед лестницей, что вела на крышу. Хардман и Прайс – на пятой или шестой ступени, занимая, как говорится, господствующие высоты.

– Расслабьтесь, – посоветовал нам Прайс. – Держите руки перед собой и не спрашивайте, можно ли вам закурить.

– Я этого не понимаю, Хардман, – я смотрел на здоровяка-негра.

– Деньги, дорогой. Пятьдесят тысяч на дороге не валяются.

– Мы решили объединить наши усилия, – пояснил Прайс. – А наши африканские друзья согласились существенно увеличить положенное нам вознаграждение.

– И очень существенно, – добавил Хардман. – Я не смог устоять, – в голосе его звучали извинительные нотки.

Прайс глянул на часы.

– Ждать осталось недолго.

– Мы рассчитывали, что эта маленькая брюнетка задержит вас, Мак, – продолжил Хардман. – Почему вы здесь?

– Я ее убил.

Он понимающе кивнул, посмотрел на Прайса.

– Значит, наша доля увеличится.

– Похоже, что да.

– А как ваша жена? – спросил Хардман.

– С ней все в порядке.

– Фредль мне нравится. Я бы не хотел, чтобы с ней что-нибудь случилось.

– Можете не волноваться.

– А что случилось с вами, Прайс? – подал голос Падильо. – Я-то думал, что вариант с письмом вас полностью устроил.

– Письмо мне ни к чему.

– Хватает одних денег?

Прайс улыбнулся.

– Когда их много, то да.

Падильо отступил к стене, привалился к ней спиной. Руки он держал перед собой.

– Твой приятель Хардман никогда не попадал под суд за убийство?

– Тебе придется спросить об этом его самого.

– Так как насчет обвинения в убийстве, Хардман?

– Меня ни в чем не заподозрят, уверяю вас.

– Значит, с Машем вы все уладили?

– Маш работает на меня, не забывайте об этом.

Падильо хмыкнул, всмотрелся в Хардмана.

– Что должен был привезти Маш из Балтиморы? Героин?

– С героином я не балуюсь. Маш ездил за ЛСД. Пятьсот граммов.

– Крупная партия. Но зачем тащить ЛСД из Африки? Я-то думал, что эту отраву можно приготовить даже дома.

– Не все так просто. Полиция не дает проходу. А готовый товар расходится быстро. Пятьсот граммов вполне достаточно для приготовления пяти миллионов доз. При оптовой продаже за каждую можно взять тридцать центов.

– ЛСД вез англичанин?

– Вроде бы да.

– Но его положили в морозильник. Наверное, вместе с ЛСД.

– Я этого не знаю.

– Позвольте еще один вопрос, Хардман. Как Маш узнал, кто я такой?

– Он этого не знал. Лишь нашел в вашем кармане адрес Мака.

– Вы слишком много говорите, Падильо, – вставил Прайс.

– Вы – профессионал, Прайс. Как по-вашему, можно ли найти в моем кармане клочок бумаги с адресом?

– Разумеется, нет. Но все равно, замолчите.

– Если бумажки с адресом в моем кармане не было, скажите мне, Хардман, откуда Маш узнал обо мне и Маккоркле?

– Понятия не имею, – ответил негр.

– Вы не так глупы, чтобы не понять, в чем тут дело, – внес в разговор свою лепту и я. – Даже мне по силам сообразить, что к чему.

– Как давно работает на вас Маш? – добавил Падильо.

Хардман спустился на одну ступеньку.

– Вы хотите сказать, что Маша ко мне заслали?

– ЛСД вы не получили, не так ли? – Падильо пожал плечами. – Вместо наркотика к вам попал я. Почему?

– ЛСД у Маша?

– Замолчите вы наконец, – разозлился Прайс. – Мы уйдем отсюда через несколько минут, тогда и займетесь розысками вашего ЛСД.

– Товар стоит миллион, – возразил Хардман. – Я хочу знать, что с ним произошло. ЛСД у Маша? – спросил он Падильо.

– Нет.

– Тогда у кого?

– В казначействе Соединенных Штатов[11].

Красная дверь за нашей спиной распахнулась, и на площадку перед лестницей влетел Маш. Падильо, судя по всему, только этого и ждал, потому что метнулся на ступени и сшиб Прайса с ног. Хардман взмахнул ногой, целя Машу в голову, но промахнулся, и Маш проскочил мимо него. Я схватил здоровяка-негра за вторую ногу и дернул изо всех сил. Он упал, выпавший из руки пистолет загремел по ступеням. Прайс уже бежал наверх, Падильо – следом за ним. На спине Хардман пролежал не более секунды. Для своих габаритов он обладал завидной подвижностью. Я и в подметки ему не годился, хотя и весил на пятнадцать фунтов меньше.

В итоге я так и остался на площадке, а Хардман на шестой ступеньке. Он достал из кармана нож, раскрыл его. Прайс, Падильо и Маш уже преодолели лестницу и скрылись из виду.

– Вам туда не пройти, Мак. Вы останетесь со мной.

– Мне нужно на крышу.

– Я вас не пропущу.

– Хардман, у вас еще есть возможность выйти сухим из воды. Уходите. Я вас не задержу.

Негр рассмеялся.

– Вы джентльмен, не так ли? Он меня не задержит. Дерьмо собачье.

– Уходите, Хардман. У вас еще есть время.

– Никуда я не уйду, да и вы тоже.

– Мне нужно на крышу.

– По этой лестнице вы не пройдете.

Я сунул руки в карманы пальто, левой достал нож, правой – пистолет.

– Вы ошибаетесь, Хардман. Я – не джентльмен. Будь я джентльменом, я бы пошел на вас с ножом. Но я отдаю предпочтение пистолету, а потому – прочь с дороги.

– Стрелять вы не решитесь, Мак. На выстрел сбежится полиция.

– Стены и дверь звуконепроницаемы, – возразил я. – Громкая музыка не должна нарушать покой постояльцев.

– Вам не хватит духа выстрелить в меня.

– Довольно болтать.

Хардман спустился на одну ступеньку, чуть отставив правую руку. Нож он держал параллельно полу. Наверное, для того, чтобы лезвие без помех вошло между ребер.

– Дайте мне ваш пистолет, Мак, – теперь нас разделяли только две ступени.

– Вам придется меня пропустить, Хардман.

– Нет, – с улыбкой он поставил ногу на следующую ступеньку.

И все еще улыбался, когда я выстрелил в него. Только вторая пуля стерла улыбку с его лица.

– Дерьмо, – пробормотал он, сполз с последней ступеньки на площадку и затих.

Я бросился наверх. Падильо и Прайс сошлись друг с другом у раздевалки. Пистолет Прайс где-то потерял, но нож сберег, и теперь он блестел в правой руке англичанина. Падильо стоял ко мне спиной, а Прайс медленно надвигался на него, не сводя глаз с правой руки противника. Я догадался, что в ней зажат нож. Похоже, в этот день холодное оружие было в чести.

– Если ты отойдешь, я его застрелю, – предложил я.

– Я упаду на пол, а ты сможешь его застрелить, – уточнил мой план Падильо.

Я нацелил пистолет на Прайса.

– Как только он упадет на пол, я вас застрелю. У меня еще четыре патрона. Скорее всего мне хватит и одного.

– Едва ли он хочет, чтобы его застрелили, – Падильо убрал нож в карман.

Прайс посмотрел на свой, пожал плечами и бросил его на пол.

Падильо мотнул головой в сторону стеклянных дверей, ведущих в сад.

– Идите туда, Прайс.

– Хорошо, – не стал спорить тот.

– Держи его на мушке, – предупредил меня Падильо и двинулся к стеклянным дверям.

Пистолетом я указал Прайсу направление движения. Сквозь стекло дверей мы могли видеть смертельный танец Димека и Маша. Сцепившись, они кружили по мраморному полу. Ружье лежало у края танцплощадки. Наконец Машу удалось вырваться, он выхватил пистолет, нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало: осечка. В следующее мгновение ударом ноги Димек выбил пистолет из руки Маша, а затем выхватил нож.

– Подпусти его к себе, – пробормотал Падильо.

– Кому ты даешь советы? – полюбопытствовал я.

– Машу.

Димек двинулся на негра. Тот отпрянул назад. Поляк имитировал удар, Маш попытался схватить его за правую руку, но дело кончилось тем, что нож поляка пронзил пальто и бок Маша. Тот опустился на колено, распахнул пальто, видать, хотел понять, почему ему так больно.

Димек же подхватил ружье и побежал к парапету, выходящему на Пенсильвания-авеню, на ходу поглядывая на часы.

– Я думал, Маш его прикончит, – вздохнул Падильо. Посмотрел на часы и я. Без двадцати три.

– Мы еще успеем остановить его.

– Я справлюсь один, – ответил Падильо.

Димек проверил, заряжено ли ружье, положил его на парапет, прицелился. Падильо, как заправский спринтер, помчался через танцплощадку. Димек услышал шум, обернулся, но не успел снять ружье с парапета, как Падильо в прыжке ударил его в бок обеими ногами. Ружье упало на пол, Димек оказался на четвереньках. Посмотрел на Падильо, что-то сказал и, поднимаясь, выбросил вперед левую руку. Падильо поймал ее, попытался вывернуть, но Димек предугадал его намерения и правой рукой ударил Падильо по левому боку. Тот побледнел, как полотно, начал складываться вдвое, и Димек взмахнул ногой, целя ему в голову. Падильо, однако, перехватил ногу и рывком дернул ее вверх. Димек упал, ударившись головой о бетонный парапет. И застыл. Падильо наклонился над ним, достал из кармана пальто конверт кремового цвета. Выпрямился, дал мне знак подойти.

Маш все еще стоял на коленях посреди танцплощадки. Я повел к нему Прайса. Падильо, естественно, нас опередил.

– Как вы себя чувствуете? – озабоченно спросил он Маша.

– Могло быть и хуже. Вы остановили его?

– Да. Вы – сотрудник государственного учреждения? Маш кивнул, его лицо перекосило от боли.

– Бюро по борьбе с распространением наркотиков.

– Каким образом вы вышли на меня в Балтиморе?

– На борту судна вас было двое. Мне дали ваши приметы. Один был ростом в пять футов три дюйма[12] и пятидесяти пяти лет от роду.

– Вам сказали, что я могу перевозить ЛСД?

– Один из вас.

– Что вы собираетесь делать с товаром? – спросил Падильо.

Маша вновь перекосило.

– Вы его видели?

Падильо кивнул.

– Один из набросившейся на вас парочки что-то нес. И уронил это что-то перед тем, как ввязаться в драку. Должно быть, тот самый пакет, за которым вы приехали в Балтимору.

– Вам надо дать мне еще один урок дзюдо Хуареса. Пока ученье не пошло мне на пользу.

– Вы не сдали добычу, не так ли?

– ЛСД?

– Совершенно верно.

Маш всмотрелся в Падильо.

– Еще нет. Вы хотите войти в долю?

– Хардман говорил, что вся партия может принести миллион долларов.

– Пожалуй, что больше.

– Потому-то тут и нет копов?

– Истинно так.

– Ладно, теперь вы богач и герой. ЛСД оставьте себе.

Маш закрыл глаза. Должно быть, рана сильно болела.

– Не оставлю. Я думал об этом, но...

– Понятно, – кивнул Падильо. – Маш, вы действительно мусульманин?

– Да. Эта партия ЛСД могла бы субсидировать множество поездок.

– Куда?

– В Мекку.

– Но вы сдадите ее в казначейство?

– Сдам.

– Пусть так. Вы – не богач, но все-таки герой. Ваша «легенда» такова: в последний момент вы узнали о покушении от Хардмана. Застрелили его и остановили Димека. Маккорклом и мной тут и не пахло. Вам помогал Прайс. Запомнили?

Маш попытался подняться, и с помощью Падильо ему это удалось.

– Если я скажу что-то другое, начнутся вопросы. Других вариантов у меня нет, не так ли?

– Если и есть, то больно хлопотные, – подтвердил Падильо.

– А как насчет него? – Маш глянул на Прайса.

– Он тоже походит в героях, хотя втайне от общественности.

Я вытащил из кармана пистолет и вложил в руку Маша.

– Из него вы застрелили Хардмана.

Маш посмотрел на пистолет.

– Хардман мне нравился, – он перевел взгляд на часы. – Он уже подъезжает.

– Вам хватит сил дойти до парапета? – спросил Падильо.

– Думаю, что да.

Я помог Машу добраться до края крыши. Мы посмотрели вниз, на угол Пенсильвания-авеню и Семнадцатой улицы. В ярком октябрьском солнце редкие машины пробегали мимо Экзекьютив Офис Билдинг. Кортеж Ван Зандта показался буквально через три минуты. Два полисмена на мотоциклах вывернули с Семнадцатой улицы на Пенсильвания-авеню. За ними – черный лимузин и машина с откидным верхом, с тремя мужчинами на заднем сиденье. На тротуаре не стояли восторженные толпы горожан. Лишь несколько прохожих с любопытством окидывали кортеж взглядом. За машиной с Ван Зандтом следовали еще два черных автомобиля и пара мотоциклистов.

– Отменный получился бы выстрел, – прокомментировал Падильо.

– И ветра нет, – поддакнул Прайс.

Ван Зандта я видел как на ладони, хотя нас разделяло одиннадцать этажей. Рядом с ним сидел Дарраф. Второго мужчину я не узнал. Боггз вел машину. Ван Зандт был без шляпы, и ветер ерошил его седые волосы. Он поднял голову, чтобы посмотреть на крышу отеля «Роджер Смит». Машина сбавила ход. Я помахал ему рукой. Взглянул вверх и Дарраф. Я поприветствовал его, как доброго знакомого, Он, однако, не ответил мне тем же.

Мы оставили Маша пожинать лавры за предотвращение покушения и вместе с Прайсом спустились на автостоянку. Сели в «кадиллак» Хардмана.

– Куда едем? – спросил я.

– Где живет английский резидент, Прайс? – поинтересовался Падильо.

– Он не имеет к этому делу никакого отношения.

– Теперь имеет.

– Вы все испортите.

– Отнюдь. Письмо поможет наладить взаимопонимание.

– Я доставлю ему письмо.

– Мне представляется, что с ролью почтальона я справлюсь лучше.

– Ты, похоже, не доверяешь Прайсу? – усмехнулся я.

– А ты?

– Ни в коем разе.

– Так где живет резидент?

Прайс вздохнул.

– Около Американского университета, – и назвал адрес.

– Он будет дома?

– Он всегда дома. Пишет книгу. Он – историк.

Мы приехали на тихую, обсаженную деревьями улицу. Большие, комфортабельные особняки стояли далеко от дороги. По тротуару две мамаши катили коляски с упитанными младенцами. Мы остановились напротив двухэтажного дома, без труда найдя место для парковки. Прошли к крыльцу между ухоженных клумб и аккуратно подстриженных кустов. Преодолев четыре ступени, поднялись на крыльцо. Я позвонил в дверь. Нам открыл мужчина.

– Однако, – молвил он, увидев Прайса. – Однако, – последнее, похоже, относилось к нам.

– Я ничего не мог поделать, – объяснил неурочный визит Прайс.

Мужчина кивнул. Лет пятидесяти, в серых свитере и брюках, больших очках в роговой оправе, чуть полноватый, он более всего напоминал университетского профессора.

– Однако, – в третий раз повторил он. – Не пройти ли нам в дом?

Первым прошел Прайс, за ним – Падильо и я. Оглянувшись, мы увидели в его руке пистолет. Он не целился в нас. Просто держал на виду.

– Полагаю, он нам не понадобится? – мужчина чуть поднял руку с пистолетом.

– Нет, – подтвердил Прайс.

– Тогда я его уберу, – он шагнул к маленькому столику, на котором стояла лампа, выдвинул ящик, положил пистолет, задвинул ящик на место. Вновь повернулся к нам.

– Может, вы представите нам ваших друзей?

– Падильо и Маккоркл, – фамилию резидента Прайс опустил.

Глаза за очками в роговой оправе при упоминании фамилии Падильо широко раскрылись.

– Пожалуйста, присядьте.

В гостиной, куда он нас привел, хватало кресел и кушеток. В камине пылал яркий огонь. Падильо и я выбрали кресла, Прайс и его работодатель устроились на диване.

– Майкл Падильо, – повторил мужчина в свитере.

– Я числюсь в вашем черном списке. И хочу, чтобы вы вычеркнули меня оттуда.

– Понятно, – мужчина достал из нагрудного кармана трубку. Пожалуй, он мог обойтись и без нее. Вполне хватало уютного дома, потрепанного свитера и горящего камина. Завершающий штрих, вроде трубки, не требовался. Мы подождали, пока он набьет трубку и раскурит ее.

– Говорите, в моем списке.

– Мне сказал об этом Стэн Бурмсер. Вы знаете Стэна?

– Гм-м.

– Стэн сказал, что вы поручили это Прайсу, и я знаю, что так оно и есть, потому что Прайс стрелял в меня, но промахнулся. Не так ли, Прайс?

Прайс смотрел в ковер и молчал.

– Откуда об этом известно Бурмсеру?

– Он завербовал одного из ваших агентов. Какого, не знаю.

– Интересно.

– Я предлагаю вам сделку. Вы вычеркиваете меня из списка, а я даю вам письмо, – Падильо достал кремовый конверт и протянул его мне. – Я хочу, чтобы Маккоркл зачитал его вам.

Я прочитал письмо. Подписанное Ван Зандтом и заверенное Боггзом и Даррафом. Скрепленное красной сургучной печатью. В нем указывалось, что некие личности наняты для «организации моего убийства», цель которого – «создать благоприятный климат для понимания проблем, стоящих перед моей страной». В письме было еще много чего, но именно эти две фразы являлись ключевыми. Я протянул письмо мужчине в свитере.

Он перечел его сам, и интеллигентные, профессорские манеры исчезли бесследно. Перед нами сидел разведчик.

– Письмо подлинное?

– Подлинное, – кивнул Падильо.

– Когда на него покушались?

Падильо взглянул на часы.

– Полчаса тому назад или около этого.

Падильо рассказал обо всем, что произошло.

– В газетах, однако, будет написано иначе, – добавил он. – Заговор закончился провалом благодаря героическим усилиям британской Секретной службы, или отдела Ми-шесть, или какого-то другого заведения, выбор остается за вами, и Мустафы Али, члена организации «Черные мусульмане».

– Перестаньте, Падильо, – вмешался Прайс.

– Остального пресса знать не должна, – уперся Падильо.

Мужчина в свитере положил кремовый конверт на кофейный столик и посмотрел на Падильо.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему.

– Что теперь?

– Нашему послу в ООН хватит времени на подготовку обличительной речи. Когда старик должен выступить в Нью-Йорке?

– Завтра, – ответил Прайс.

– Он поедет?

– Он знает, что письмо в чьих-то руках.

– Но у кого именно, ему не известно?

– Нет.

Мужчина в свитере снял очки, потер стекла о рукав.

– Надо еще многое сделать, – он встал. Поднялись и мы. – Я думаю, вам лучше остаться, Прайс.

Он проводил нас до дверей.

– Вы более не работаете на Бурмсера, мистер Падильо?

– Нет.

– А вы не хотели бы поработать в другой «конторе»?

– Нет. Я удалился от дел.

– Если вы передумаете, пожалуйста, дайте мне знать. Возможно, мы платим поменьше, но...

– Буду помнить о вашем предложении.

– Пожалуйста.

Мужчина в свитере не закрывал дверь, пока мы не сели в машину.

– Мне пора на встречу с женой, – сказал я Падильо.

Он посмотрел на меня и широко улыбнулся.

– Думаешь, она не опоздает?

В следующий раз я увидел Падильо три дня спустя. Он беседовал в баре с конгрессменом. Перед последним громоздилась стопка купюр.

– Теперь я расплачиваюсь исключительно наличными. Кредитные карточки таят в себе опасность инфляции.

– Они грозят развалить экономику, – Падильо увидел меня, извинился и поспешил навстречу.

– Фредль пообедает с нами.

– Отлично. Как она себя чувствует?

– Полный порядок.

– Все еще злится?

– Ничего, перегорит.

– Для журналиста такая ситуация – сущая мука.

Неудачная попытка покушения на Ван Зандта стала сенсацией. Посол Великобритании в ООН произнес пламенную речь, потрясая письмом, извлеченным из кремового конверта. Ван Зандт улетел домой, и его кабинет ушел в отставку. Противников экономических санкций заметно поуменьшилось. Пресса всерьез заинтересовалась Машем, и его сотрудничество с Бюро по борьбе с распространением наркотиков перестало быть тайной. Еще через несколько дней он ушел оттуда, чтобы, как написали газеты, "посвятить все свое время проблемам «Черных мусульман». Британская Секретная служба удостоилась скромных похвал, и в некоторых передовицах задавался вопрос, а чем, собственно, в это время занималось ФБР. Но к концу третьего дня история эта не разгоралась все более, но медленно угасала.

Падильо и я вернулись к стойке, но расположились подальше от конгрессмена. К нам тут же подошел Карл.

– Конгрессмен, я вижу, нас не забывает, – заметил я.

– Он намеревается выставить свою кандидатуру на следующих выборах, – Карл покачал головой. – Я его отговариваю.

Мы с Падильо остановились на «мартини» с водкой. Карл быстро смешал коктейли, поставил перед нами полные бокалы и отошел, чтобы обслужить другого клиента.

Падильо водил бокалом по стойке.

– Они объявились вновь. Не Бурмсер. Новая пара. Во всяком случае, я их видел впервые.

Я смотрел в зеркало за стойкой. И молчал.

– Сильвия просила попрощаться за нее.

– Я думал, она задержится.

Падильо поднял бокал, всмотрелся в его содержимое.

– Об этом упоминалось.

– Но ты убедил ее, что делать этого не следует.

– Да.

– Когда они объявились? Эта новая парочка.

– Сегодня. Прошлое забыто, я снова хожу в любимчиках.

– Как насчет тебя и Сильвии?

– Мы поговорили.

– Интересно, о чем же? О твоей желтой тени?

– И о ней тоже.

– Иногда ты говоришь слишком много.

Падильо вздохнул, пригубил свой бокал.

– Иногда мне кажется, что ты прав, – он помолчал, уставившись в зеркало. – Я, возможно, уеду на пару недель.

Я кивнул.

– И где тебя искать на этот раз?

Тут он заулыбался.

– Мне кажется, кто-то ищет собственного мужа.

Я обернулся. В дверь вошла Фредль. Остановилась, огляделась и ослепительно улыбнулась, увидев меня. Ради такой улыбки стоило жить.

– Так где тебя искать? – повторил я.

– Во всяком случае, не в Вашингтоне.

Я оставил Падильо у стойки и быстрым шагом направился к Фредль. Ни в малой степени не волнуясь, какого цвета у него тень.

Выбор у меня был небогатый. То ли открывать дверь, в которую только что постучали, то ли продолжать набирать карты червовой масти, занятие неблагоприятное, присущее тем, кто верит в эльфов, политические платформы и гарантии уплаты по долговым обязательствам. Стук в дверь сулил хоть надежду сюрприза, поэтому я бросил карты на стол и пошел открывать. Визитер, правда, разочаровал меня. На пороге возник Майрон Грин, адвокат, объявивший во всеуслышание, что ему необходимо поговорить со мной, причем наедине.

В ту субботу мы играли в покер впятером. Сели в половине одиннадцатого утра с намерением не расходиться до позднего вечера. К моменту прихода Грина, во второй половине дня, я выигрывал около шестисот долларов. Жил я на девятом этаже отеля «Аделфи», что в восточной части 46-й улицы. Наедине мы могли поговорить только в ванной, куда незамедлительно и направились. Я закрыл дверь, уселся на краешек ванны, предоставив Грину унитаз. Он закрыл крышку, опустился на нее толстым задом, положил ногу на ногу, снял очки, протер их шелковым галстуком и вновь водрузил на нос.

– Ты не отвечаешь на письма.

– Я их даже не читаю.

– Ты не берешь телефонную трубку.

– На коммутаторе все записывают. Раз в день я справляюсь у них, кто мне звонил.

– Вчера я звонил четырежды. С просьбой срочно связаться со мной.

– Вчера я забыл справиться, звонили ли мне.

– Мне пришлось приехать из Дариэна, – в голосе слышался упрек.

– Неужели ты не мог подождать до понедельника? – удивился я. – С понедельника я намеревался отвечать на телефонные звонки.

– Нет, – покачал головой Грин. – Дело не терпит отлагательств. В понедельник ты должен быть в другом месте.

Я никак не могу заставить себя считать Майрона Грина моим адвокатом, и совсем не потому, что мне он не нравится или выставляемые им счета чрезмерно велики. Просто Майрон Грин вовсе не такой, каким видится мне мой адвокат. Его я представляю себе говорливым старичком с покрасневшими от непрерывного чтения бумаг глазами, в поношенном пиджаке на плечах, с вязаным галстуком на шее и вороватыми повадками, с полуподвальным кабинетом неподалеку от суда, который он делит с поручителем, готовым внести залог за любого бандита. А из ушей непременно должны торчать жесткие седые волосы.

Майрон же Грин – пышущий здоровьем тридцатипятилетний мужчина, набравший, правда, избыточный вес. Одевается он в лучших магазинах Нью-Йорка, контора его – на Мэдисон-авеню, дом – в Дариэне, а у клиентов (я не в счет) состояния, оцениваемые шести– и семизначными цифрами. После разговоров с Майроном Грином я всегда испытываю легкое разочарование. Каждый раз надеюсь найти пятнышко от подливы на лацкане пиджака или от майонеза – на галстуке, но безрезультатно, и Майрон Грин остается для меня просто адвокатом.

– И где же я должен быть в понедельник? – поинтересовался я.

– В Вашингтоне.

– С какой стати?

– Щит, – объяснил Майрон Грин. – Он пропал.

– Откуда?

– Из музея. Музея Култера.

– Почему я?

– Они предложили тебя.

– Музей Култера?

– Нет, – покачал головой Грин. – Другая сторона. Воры.

– Сколько?

– Четверть миллиона долларов.

– Он что, из золота?

– Нет. Щит бронзовый.

– Обычные условия?

Грин кивнул.

– Десять процентов.

– Мне это нужно?

Майрон Грин поменял ноги: та, что была внизу, оказалась наверху, разгладил лацканы восьмипуговичного двубортного пиджака и улыбнулся, обнажив белоснежные зубы. Чувствовалось, что последние тридцать два года их показывали дантисту каждые три месяца.

– Твоя жена.

– Моя бывшая жена, – поправил я Грина. – И что?

– Твой сын через месяц идет в школу. Мне позвонили с тем, чтобы напомнить, что теперь ежемесячно придется платить на двести долларов больше.

– Двести долларов за стакан молока и пару пирожков в одиннадцать часов дня! – возмутился я.

– Это особая школа, – попытался успокоить меня Грин.

– Должно быть, частная, о которой она вечно ныла.

– Совершенно верно.

– Что плохого в обычной школе?

Вновь Майрон Грин улыбнулся.

– У твоего сына Ай-Кью[13] 164, и твоей бывшей жене не нравятся обычные школы.

– Вторая причина куда важнее первой.

– Наверное, ты прав.

– Я слышал, она собирается замуж.

– Сейчас нет. Не раньше мая. Когда закончится учебный год.

– Если я должен платить на две сотни больше, получается тысяча в месяц, так?

– Так.

– Тогда мне нужны деньги.

Майрон Грин кивнул и провел рукой по каштановым волосам, чуть более длинным, чем должно иметь преуспевающему адвокату.

– Расскажи мне о щите.

Майрон Грин сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил конверт.

– Я продиктовал это вчера, после того, как не смог дозвониться до тебя. – Он положил конверт на раковину. – Я не знал, дома ли ты. Если бы я тебя не застал, то подсунул бы конверт под дверь.

– Так почему бы тебе не рассказать о щите, раз уж я здесь?

Он взглянул на часы – золотой хронометр, показывающий не только нью-йоркское время, но, должно быть, и шанхайское.

– Я вообще-то тороплюсь.

– Я тоже.

Майрон Грин пренебрежительно дернул щекой. Куда, по его мнению, мог торопиться человек, играющий в карты посредине дня?

– Коротко, – попросил я.

– Хорошо, – смирился он. – Коротко. Но тут все написано. – Он взял конверт с раковины и протянул его мне.

– Я прочту, когда закончится игра, – пообещал я.

– Если сможешь выкроить несколько свободных минут, – саркастические реплики Грину не удавались.

– Коротко, – повторил я.

– Ладно. Два дня назад, то есть в четверг, так?

– В четверг, – подтвердил я.

– В четверг в музее Култера в Вашингтоне открылась двухмесячная выставка произведений африканского искусства. Она чуть ли не год путешествовала по свету – Рим, Франкфурт, Париж, Лондон, Москва и наконец Вашингтон. В день открытия, точнее, ночью с четверга на пятницу, из музея украли самый ценный экспонат. Один-единственный. Бронзовый щит диаметром в ярд, сработанный семьсот или восемьсот лет назад. А может, еще более древний. Во всяком случае, щит этот бесценный, но воры готовы возвратить его за двести пятьдесят тысяч долларов при условии, что переговоры будешь вести ты. Руководство музея вышло на меня, поэтому, собственно, я и пытался найти тебя. С ценой музей согласен. – Майрон Грин встал и еще раз посмотрел на часы. – Я действительно опаздываю. – Он указал на конверт, который я держал в руках. – Там все написано.

– Ладно. Я прочту после игры.

– Ты в выигрыше? – спросил он, и я знал, что он надеется услышать отрицательный ответ.

– Да.

– Много? – Как и все адвокаты, Майрон Грин отличался дотошностью.

– Не знаю. Что-то около шести сотен.

– Так много?

– Да. Не хочешь ли составить нам компанию?

Майрон Грин двинулся к двери, к детям, жене, дому в Дариэне, дачному коттеджу в Кеннебанкпорте, конторе на Мэдисон-авеню.

– Пожалуй, что нет. Во всяком случае, не сегодня. Мне давно пора уходить. Вы играете постоянно?

– Более-менее. Нас человек пятнадцать, но одновременно могут собраться лишь пять-шесть. Так что состав постоянно меняется. Пойдем, я представлю тебя.

– Мне кажется…

– Пойдем, пойдем.

Ранее он встречался со всеми. С Генри Найтом, исполняющим главную роль в пьесе, которая шла уже четырнадцать недель, несмотря на безразличие, если не сказать враждебность критики. Сорокадвухлетний Найт, занятый еще и в дневном спектакле, соглашался с критиками и рассматривал каждый еженедельный чек как подарок судьбы. Деньги он тратил так же быстро, как и получал. Покер был одним из способов расходования наличных, причем не сопровождался неприятными последствиями вроде похмелья. Найт проигрывал примерно две сотни долларов, когда Майрон Грин похвалил пьесу, в которой он играл главную роль.

– Чтобы создать этот эпохальный шматок дерьма, потребовались усилия множества талантливейших людей, – отреагировал Найт.

Встречался Майрон Грин также с Джонни Паризи, недавно условно освобожденным из Синг-Синга, где отбывал наказание за непреднамеренное убийство. Срок он получил небольшой, потому что основную работу выполнили братья Дуччи, а он, по собственным словам, «был на подхвате». В молодости Паризи играл в баскетбол и даже выступал за сборную какого-то маленького колледжа в Пенсильвании. И в тридцать пять лет он сохранил стройную фигуру и, разумеется, рост шесть футов плюс пять дюймов[14]. Изо рта у него постоянно торчал длинный янтарный мундштук, даже когда он не курил, и говорил он, не разжимая зубов, столь невнятно, что мне приходилось часто его переспрашивать. Он проигрывал четыре сотни, добрая часть которых перекочевала к мужчине, сидевшему слева от него и имевшему полное право арестовать Паризи за нарушение положений условного освобождения. Я имел в виду лейтенанта Кеннета Огдена из полиции нравов, которого иногда называли Огден-картежник. Никто не задавался вопросом, откуда у Огдена деньги, чтобы играть по нашим ставкам, хотя некоторые утверждали, что зелененькие водятся у его жены. Если последнее соответствовало действительности, то Огден обходился этой даме в кругленькую сумму. Лет пятидесяти с небольшим, Огден выглядел старше, а одевался лучше, чем Найт или Паризи, считавшиеся щеголями в соответствующих кругах. Паризи пробормотал что-то непонятное, когда я представил Грина. Огден буркнул: «Привет», продолжая тасовать карты.

Последним я представил Майрону Грину человека в комбинезоне из легкой джинсовой ткани, футболке с надписью «Харчевня „Синяя птица“ Кеглерса» и белых грязных кроссовках. Звали его Парк Тайлер Уиздом Третий, и он не ударял пальцем о палец, чтобы заработать себе на кусок хлеба, потому что бабушка оставила ему семь миллионов долларов, процентами с которых он мог пользоваться по достижении двадцати двух лет. Иногда Уиздом принимал участие в том или ином марше протеста, а однажды его замели за, как он утверждал, сожжение призывной повестки. В суд, однако, дело не передали, после того как прокуратуре напомнили, что Уиздом награжден «Серебряной звездой» и «Пурпурным сердцем»[15] за деяния, совершенные им за два года, проведенных во Вьетнаме. Роста чуть ниже среднего, с явно избыточным весом, двадцатидевятилетний Уиздом являл собой жизнерадостного толстяка, умеющего ценить хорошую шутку. Вот и теперь он весело поздоровался с Майроном Грином, хотя большую часть шестисот долларов я выиграл у него.

Никто из нас не нуждался в услугах адвоката, раз тот не хотел садиться за стол, поэтому я проводила его к лифту. В холле он внезапно остановился, повернулся ко мне.

– Не тот ли это Паризи…

– Он самый, – подтвердил я.

В Майроне Грине проснулся слуга закона.

– Условно освобожденным запрещено играть в карты на деньги. Этот детектив…

– Лейтенант, – поправил я Грина. – Из полиции нравов. Учти, пожалуйста, что именно он выигрывает деньги Паризи.

Майрон Грин покачал головой и нажал кнопку вызова кабины.

– Понять не могу, где ты их нашел.

– Это мои друзья и знакомые. Если в их у меня не было, едва ли я мог приносить тебе хоть какую-то пользу, не так ли?

Он обдумал мой вопрос и решил, что ответа не требуется. К тому же он и сам хотел кое о чем спросить.

– Ты ознакомишься с содержанием конверта?

– После окончания игры.

– Тебя ждут в Вашингтоне в понедельник.

– Ты мне это уже говорил.

– Позвони мне завтра домой и скажи, что ты решил.

– Хорошо.

– Тебе нужны деньги.

– Я знаю.

Майрон Грин печально покачал головой, дожидаясь лифта.

– Убийца и коп[16].

– В таком уж мы живем мире, – ответствовал я.

– Ты – возможно, я – нет.

– Согласен.

Дверцы лифта разошлись, Грин вошел в кабину, повернулся ко мне.

– По меньшей мере ты мог бы отвечать на телефонные звонки.

– Завтра, – пообещал я. – Завтра начну отвечать.

– Сегодня, – настаивал он. – Вдруг что-то случится.

Я выиграл шесть сотен, поэтому мог проявить великодушие.

– Ладно. Пусть будет по-твоему.

Дверцы начали закрываться, и Майрон Грин коротко кивнул мне. Этим он хотел показать, что еще не все потеряно и я могу ступить на путь истинный, прекратив общение с сомнительными личностями и снимая телефонную трубку после первого звонка.

Разумеется, на планете можно найти несколько более жарких мест, чем августовский Вашингтон. К примеру, Молуккские острова. Или пустыня в Чаде, в окрестностях Бокоро. И, может, долина Смерти. «Вашингтон пост», которую я пролистал, сидя в необорудованном кондиционером такси, по пути из национального аэропорта в отель «Мэдисон», сообщала в маленькой заметке на первой странице, что вчерашний день был самым жарким за всю историю наблюдений, а сегодняшний обещал установить новый рекорд температуры.

Конгресс признал себя побежденным в борьбе с жарой и разъехался на каникулы, не порадовав особыми достижениями, но и не обманув чаяний природы. Выборов в этот год не намечалось, да и вообще дома, пусть даже в Скоттдейле, штат Аризона, все-таки было прохладнее, чем в Вашингтоне. Два главных столичных события – Фестиваль цветущих вишен и ежегодный бунт черного населения – уже прошли, первый – в апреле, второй – в июле. Так что, учитывая каникулы конгресса, отпуска лоббистов и боязнь солнечного удара, отбивающую у многих всякое желание побывать в Вашингтоне в августе, я не удивился, обнаружив полное безлюдие в вестибюле отеля. Лишь двое коридорных скучали в углу, и по выражению их лиц я понял, что они пытаются ответить на вопрос, а ту ли профессию они выбрали.

Девушка за стойкой бронирования номеров радостно улыбнулась мне, когда я спросил, заказан ли номер Филипу Сент-Иву. Должно быть, впервые за этот день ей представилась возможность использовать рабочее время по прямому назначению. На мой вопрос я получил утвердительный ответ, и один из коридорных сопроводил меня на шестой этаж отеля. От резкого изменения температуры я даже чихнул. А коридорный, показывая мне переключатели системы кондиционирования, на все лады ругал жару.

Когда же он ушел, обогатившись на доллар, я вытащил конверт, врученный мне в субботу Майроном Грином, еще раз глянул на имя, фамилию и номер и снял телефонную трубку.

После нескольких гудков мне ответили: «Музей Култера».

Я попросил позвать миссис Фрэнсис Уинго. Соединили меня с секретарем, и лишь третий голос принадлежал человеку, которому я звонил.

– Это Фрэнсис Уинго, мистер Сент-Ив. Я жду вашего звонка.

Голос мне понравился, высокое контральто, уверенность в себе; чувствовалось, что едва ли кто называл его обладательницу ласковым Фрэнни.

– Майрон Грин упоминал о встрече. Только не сказал, в какое время.

– В час дня. За ленчем, если вы не возражаете.

– Не возражаю. Где?

– Здесь, в музее. К нам присоединятся три члена исполнительного комитета. Любой водитель такси знает, где мы находимся.

– Тогда до часу дня.

– До часу. – И она положила трубку.

Потом я вновь перечитал три листочка, напечатанных для меня секретарем Майрона Грина под его диктовку, но не нашел ничего такого, что упустил при предыдущем прочтении. В оставшиеся сорок пять минут особых дел у меня не было, поэтому я достал бумажник и пересчитал деньги. Чуть больше четырехсот долларов. Игра наша закончилась в воскресенье, в три часа утра, и я встал из-за стола, разбогатев на пятьсот долларов. Обычно же я заканчивал игру практически с нулевым результатом, выигрывая, а чаще проигрывая десяток-другой долларов. Если я не сильно ошибался в подсчетах, за три года мой общий выигрыш составил тридцать пять долларов. То есть играть в покер я уже научился, а вот зарабатывать на этом деньги – нет.

По-прежнему ощущая избыток свободного времени, я прошествовал в ванную, почистил зубы, спустился в бар и заказал мартини, поскольку не знал, принято ли в музее Култера подавать перед ленчем спиртные напитки. В половине первого дня бар пустовал на три четверти. Только мучительная жажда могла выгнать людей под палящее солнце столицы.

Амос Вудроу Култер скоропостижно скончался в 1964 году от вирусного гепатита в возрасте 51 года. Неженатый и одинокий, он оставил состояние, оцениваемое в 500 миллионов долларов, нескольким фондам и федеральному правительству, отметив в завещании, что правительство «все равно их отберет». Имелся в завещании и пункт, запрещающий правительству тратить причитающиеся ему деньги на что-либо, кроме строительства галереи или музея в Вашингтоне с последующим размещением в нем обширной коллекции произведений искусства Култера и приобретения новых работ, «появляющихся на мировом рынке и обладающих несомненными художественными достоинствами».

Култер нажил свое состояние на электронике, и большинство приборов, которые патентовала и изготовляла его фирма, приобретались государством для установки на ракетах, как баллистических, нацеленных на русских, так и космических, для вывода исследовательских спутников на околоземную орбиту и полетов к Луне и другим планетам Солнечной системы. А пока инженеры под руководством Култера ковали деньги, его агенты разъезжали по всему миру, скупая произведения искусства оптом и в розницу. Великая депрессия тридцатых годов не позволила Култеру получить высшее образование: его учеба оборвалась на втором курсе Техасского христианского университета, но с той поры он сохранил любовь к искусству во всех его проявлениях. Злые языки называли причину холостяцкой жизни Амоса Култера: он, мол, не мог найти женщину, которая позволила бы повесить себя на стену. Короче, любовь к искусству так и осталась его единственной страстью. Первую картину, кисти Модильяни, он приобрел в 1946 году, вскоре после того, как заработал первый миллион. С того времени и до самой смерти Амос Култер покупал, покупал и покупал, причем столь удачно, что практически все его приобретения со временем поднимались в цене. Когда он умер, одна его коллекция, по самым скромным подсчетам, стоила двести миллионов долларов.

Култер сам спроектировал музей, который назвал своим именем, и теперь он расположился на авеню Независимости, на участке в несколько акров, на котором ранее стояли «временные» дома, спешно построенные в годы первой мировой войны: в некоторых из них люди жили и пятьдесят лет спустя. Землю эту выделили под музей специальным постановлением конгресса в 1965 году, и за последующие годы музей Култера приобрел репутацию одного из лучших в Америке, а может, и во всем мире.

Даже в Вашингтоне, городе, славящемся величественными зданиями, музей Култера производил впечатление. Высотой в пять этажей, отделанный итальянским мрамором и цветным бетоном, он занимал целый квартал, но каким-то неведомым образом создавал атмосферу родного дома, а не муниципальной тюрьмы, приглашая всех желающих заглянуть за его двери. Я отдал музею должное, сидя в кабине такси, а в холле охранник уведомил меня, что кабинет миссис Уинго на пятом этаже и я могу воспользоваться одним из лифтов. На пятом этаже скромный указатель подсказал мне, как пройти к кабинету директора. В приемной миловидная негритянка оторвалась от пишущей машинки на звук открывающейся двери, улыбнулась и пожелала узнать, не я ли мистер Сент-Ив. Получив утвердительный ответ, она добавила, что миссис Уинго уже ждет меня.

Миссис Фрэнсис Уинго, директор музея Култера, не поднялась мне навстречу из-за стола, формой похожего на бумеранг. На нем стояли две страшноватые африканские статуэтки высотой в девять дюймов и телефонный модуль как минимум с тремя дюжинами кнопок. Из окна за ее спиной открывался вид на Капитолий, который выглядел не более реальным, чем в сотнях фильмов с вашингтонскими сценами, в которых Капитолий виден из каждого окна, даже если человек работает в подвале Пентагона в Виргинии. Размерами такой кабинет мог бы подойти заместителю министра или одному из лидеров палаты представителей. Не забыли даже про камин, около которого сгруппировались несколько кожаных кресел и диван. Среди картин, развешанных по стенам, я узнал принадлежащую кисти Клее[17] и искренне пожалел о том, что рядовые посетители музея лишены возможности увидеть ее.

– Я меняю картины каждую неделю, мистер Сент-Ив. – Фрэнсис Уинго, должно быть, читала мысли. – Наши посетители видят все, что у нас есть. Пожалуйста, присядьте.

Я опустился в удобное кожаное кресло. Пепельницы не нашел, но Фрэнсис Уинго выдвинула ящик стола, достала и поставила передо мной синее керамическое блюдце. Я, однако, решил воздержаться от сигареты. Передо мной сидела женщина лет тридцати, плюс-минус два или три года, высокого, должно быть, роста, если только не подкладывала под себя подушки. В коричневом шерстяном платье, с чуть настороженным выражением лица, свойственным чиновникам женского пола, достигшим верхней ступени иерархической лестницы в относительно юном возрасте. После тридцати пяти лет их лица каменели в непреклонной решимости. Черные волосы она стригла коротко, даже чрезмерно коротко, и на мгновение я подумал, а не активная ли она лесбиянка, но ее глаза, большие ласковые карие глаза, подсказали, что это не так. Носик чуть загибался кверху, и она не делала попыток скрыть веснушки, рассыпанные по переносице. Не портил картины и широкий рот. Фрэнсис Уинго, подвел я итог, далеко не красавица, но лицо у нее интересное и на него приятно смотреть не только после коктейля, но и за завтраком.

– У вас прекрасные рекомендации, – сообщила мне миссис Уинго.

– И кто же отрекомендовал меня?

– Ваш мистер Грин и те, кто украл щит.

– Как я понял, они лишь попросили обратиться ко мне.

– Не просто попросили. Настаивали.

– Даже не знаю, радоваться мне или огорчаться.

Она выдвинула другой ящик, достала неоточенный карандаш и начала постукивать ластиком по гладкой поверхности стола.

– Сенатор Кихоул из нашего исполнительного комитета также весьма лестно отозвался о вас.

– Потому что я писал о нем весьма лестные статьи, – пояснил я. – Давным-давно.

– Четыре года назад, – уточнила миссис Уинго, все еще постукивая карандашом по столу. – Перед тем как закрылась ваша газета. Я удивлена, что вы забросили журналистику. Ваши материалы отличались своеобразием.

– Число газет ограничено. Особенно в Нью-Йорке.

– А за его пределами?

– За его пределами посчитали, что мои гонорары слишком высоки.

Она глянула на часы, которые носила на правом запястье.

– Остальные, должно быть, уже собрались в столовой. Все вопросы вы зададите после ленча. Идет?

– Как вам будет угодно.

Мы встали, и я отметил, что она действительно высокая, пять футов плюс восемь или девять дюймов[18]. Свободный покрой платья не скрывал достоинств ее фигуры. Я последовал за ней к двери, не преминув восхититься покачиванием ее бедер и плавностью походки. Да и затянутые в нейлон ноги могли бы выдержать конкуренцию на конкурсе красоты.

Фрэнсис Уинго остановилась у двери, повернулась ко мне, и во взгляде ее мелькнула искорка интереса, словно она увидела неординарную акварель и подумала, а почему бы не приобрести ее.

– Позвольте задать вам один вопрос, мистер Сент-Ив.

– Если смогу, обязательно отвечу.

– Заполняя декларацию о полученных доходах для налогового управления, что вы пишете в графе «профессия»?

– Посредник.

– Это ваше основное занятие?

– Да. Именно этим я и занимаюсь.

Все началось совершенно случайно четыре года назад, как раз перед тем, как закрылась газета, в которой я работал. Причинами тому послужила длительная забастовка, неудачное изменение названия и некомпетентное руководство. Я вел колонку, появляющуюся в газете пять раз в неделю, в которой писал о ньюйоркцах, богатых, среднего достатка и бедняках, чем-либо привлекших мое внимание. В силу каких-то особенностей моего характера людям нравилось говорить со мной, а умение выслушать и застенографировать их слова вкупе привели к тому, что моя колонка пользовалась немалым успехом. Благодаря ей мне довелось познакомиться со многими странными личностями, а одно время ее даже собирались перепечатывать в провинциальных газетах. Дальше разговоров, правда, дело не пошло.

Моя карьера на новом поприще началась после того, как у одного клиента Майрона Грина украли драгоценностей на сумму 196 тысяч долларов (по оценке страховой компании, готовой удавиться за каждый лишний цент). Вор, однако, дал знать, что мог бы вернуть украденное за сорок тысяч, при условии, что посредником буду я.

– Я читаю его колонку, – пояснил вор Майрону Грину по телефону. – Этому парню на все наплевать.

Майрон Грин и представитель страховой компании заглянули ко мне, и я согласился стать посредником, при условии, что смогу обо всем написать в своей колонке после завершения переговоров. Страховой агент долго возражал, потому что его учреждение не нуждалось в подобной рекламе, но в конце концов согласился, ибо другого выхода у него не было, кроме как заплатить всего 196 тысяч потерпевшему.

В день обмена денег на драгоценности я обошел девять телефонов-автоматов, в каждом получая новые инструкции от вора. В итоге мы встретились в три часа ночи в поезде подземки, следующем на Кони-Айленд. Вор получил деньги, я – драгоценности. Все события я изложил в двух номерах, а потом о моих статьях упомянул «Ньюсуик». Я уже подумывал над тем, чтобы попросить прибавку к жалованью, когда на доске объявлений появилось сообщение о закрытии газеты.

Вора, его звали Альберт Фонтейн, поймали три недели спустя в Майами-Бич. Он тратил слишком много денег да еще не в той компании. Я навестил его в тюрьме, потому что особых дел после закрытия газеты у меня не было. Он пожелал узнать, напишу ли я о нем в своей колонке.

– Газета обанкротилась, Эл.

– Какой позор! – воскликнул он и добавил, потому что хотел сказать мне что-нибудь приятное: – Знаешь, по-моему, ты писал отлично.

Потом ему дали шесть лет.

Вскоре, после очередной ссоры с женой, а любой компьютер наверняка подтвердил бы, что мы абсолютно не подходим друг другу, я ушел из дому. Компенсация по безработице подходила к концу, и тут вновь позвонил Майрон Грин, адвокат. Он хотел, чтобы я опять стал посредником.

– Что-то не везет вашим клиентам, – ответил я.

– Видите ли, это не мой клиент, а моего друга, который помнит, как блистательно вы справились с прошлым заданием.

– Что на этот раз? Тоже драгоценности?

– Не совсем. Дело более серьезное.

– Насколько более?

– Ну, речь идет о похищении.

– Нет, благодарю.

Майрон Грин тяжело задышал в трубку.

– Да… конечно… возможен определенный риск.

– Поэтому я и отказываюсь.

– Клиент моего друга, разумеется, готов заплатить вам соответствующую компенсацию.

– И как же он оценивает этот определенный риск?

– Скажем, в десять тысяч долларов?

– Раз платятся такие деньги, значит, риск ой как велик.

– Ну, в некотором смысле…

– Подождите, – оборвал я его, ибо меня осенило. – Сколько вы берете за бракоразводный процесс?

– Мне еще не доводилось этим заниматься, – после длительной паузы ответил Майрон Грин.

– А если бы вы взялись за такой процесс, сколько бы запросили?

– Я, право, не знаю, здесь…

– Я выполню вашу просьбу за десять тысяч и свидетельство о разводе.

– Хорошо, – если Майрон Грин и колебался, то не более секунды. – Вас не затруднит приехать ко мне в пять часов?

Несмотря на дорогостоящий и абсолютно логичный совет адвоката, приятеля Майрона Грина, семья похищенного наотрез отказалась обращаться в полицию Нью-Йорка или в ФБР. Вместо этого они решили в точности следовать указаниям похитителей. Те же не отличались богатым воображением. Мне приказали бросить саквояж, набитый десяти– и двадцатидолларовыми купюрами на общую сумму в 100 тысяч долларов, на повороте к одинокой ферме в штате Нью-Джерси в половине четвертого утра. Затем я ехал по узкой дороге ровно три минуты со скоростью двадцать миль в час, прежде чем увидел сидящего на асфальте двадцатилетнего юношу со связанными за спиной руками.

История эта так и не стала достоянием газет, но не прошла незамеченной. Ко мне начали наведываться детективы и агенты ФБР. Когда же начались намеки на то, что сокрытие преступления – уголовно наказуемое деяние, я позвонил Майрону Грину, тот – своему приятелю, а последний – богатому клиенту. Клиент же связался с мэром Нью-Йорка, сенатором или Богом, но визиты представителей полиции и ФБР прекратились.

Третий раз Майрон Грин заглянул ко мне четыре месяца спустя, когда десять тысяч долларов подошли к концу, чему содействовала как моя расточительность, так и посетивший меня вежливый, но решительный сотрудник налогового управления. На этот раз Майрон Грин желал подписать договор, согласно которому он получал бы десять процентов моего вознаграждения.

– Другими словами, вы хотите (тогда мы еще не перешли на «ты») десять процентов от моих десяти процентов.

– Для вас в этом соглашении немалая выгода, – пояснил Майрон Грин.

– А мне-то казалось, что за тысячу долларов вы не согласитесь даже перейти улицу.

Он помолчал.

– Знаете, я не рассматриваю эту тысячу долларов как гонорар за юридическую консультацию. Отнюдь. Меня завораживают все эти манипуляции. Наверное, мне следовало идти в криминальные адвокаты.

Я, однако, решил, что Майрон Грин, ежели он желает стать адвокатом посредника, должен оказывать мне и дополнительные услуги. В тот день мы все и обговорили. В конце концов он согласился заполнять мои ежеквартальные декларации о доходах, оплачивать счета, следить, чтобы я не забыл перечислять алименты, и тому подобное. Разумеется, все эти труды легли на плечи сорокапятилетней секретарши Майрона Грина, ему же доставались десять процентов тех денег, что я зарабатывал, общаясь с разнокалиберными преступниками, главным образом ворами.

За четыре последующих года я понял, что моя новая профессия не нуждается в рекламе. Адвокаты, воры, страховые компании, даже полиция добровольно, не беря за то платы, распространяли славу о том, что я всегда следую полученным инструкциям да еще веду честную игру. На дело я выходил четыре-пять-шесть раз в год, и полученных денег вполне хватало на безбедную жизнь, даже с учетом уплаты алиментов.

Большинство воров таки попадались в сети полиции, но не все, в частности, тех похитителей так и не нашли. В тюрьмах они давали обо мне самые теплые отзывы тем, кто желал их слушать. Иногда я навещал их или посылал сигареты и журналы. Я полагал, что должен хоть как-то помогать тем, кто обеспечивал мое благосостояние.

– У вас, должно быть, интересная жизнь, мистер Сент-Ив. – Мы с Фрэнсис Уинго шли по коридору к столовой директора музея. – Мне еще не доводилось встречать профессионального посредника.

– Редко кто встречается с ним, кроме как по необходимости.

– У вас много конкурентов?

– Нет. Большинство людей достаточно благоразумны, чтобы не браться за такое дело.

С двумя из трех мужчин, стоявших у маленького бара в дальнем конце столовой, мне уже доводилось встречаться. В частности, с Огастусом Кихоулом, сенатором от штата Огайо, высоким, сухопарым, с прядью седых волос, постоянно падающей на меланхолические глаза. Политические карикатуристы его обожали. На их рисунках он напоминал убитого горем волкодава. В двадцать четыре года, сразу после второй мировой войны, во время которой он мужественно сражался с японцами, Кихоул женился на наследнице крупного состояния, нажитого на техническом воске. В последующие годы он затратил немалую толику этих денег, чтобы добиться своего избрания в законодательное собрание штата, палату представителей и, наконец, в сенат. Далее он пробиться не мог, хотя как-то намекнул мне, что не прочь оказаться на посту вице-президента, тем самым продемонстрировав, что человек он благоразумный и не позволяет разгуляться собственному честолюбию.

Рядом с ним, держа в холеной руке бокал с двойным мартини, стоял розовощекий и седовласый Лоуренс Игнейшус Тигью, президент профсоюза рабочих алюминиевой промышленности Америки, насчитывающего за миллион членов и входящего в АФТ/КПП[19]. Интересно, подумал я, пользуется ли он и теперь синькой[20]? Пять или шесть лет назад, в ходе очередной профсоюзной свары, один из его оппонентов провел меня в номер Тигью в «Уолдорфе» и, мрачно улыбаясь, показал мне на полочке в ванной флакончик с синькой. Он клялся, что президент регулярно ею пользуется, но не нашел убедительных доводов, чтобы уговорить меня написать об этом в газете. Собственно, я не видел ничего плохого в том, что человек желает ходить с седыми волосами.

– Вы знакомы с сенатором Кихоулом… – улыбнулась миссис Уинго.

– Добрый день, сенатор.

– Рад тебя видеть, Фил. – И мы обменялись рукопожатием.

– …и с Лоуренсом Тигью.

– Привет, Ларри.

– Как хорошо, что ты приехал, Фил. – Он поставил бокал и сжал мою правую обеими руками.. – Просто прекрасно.

Я, конечно, выразил свою радость по поводу встречи с ним и повернулся к третьему мужчине, державшемуся чуть отстраненно как от сенатора, так и от профсоюзного босса. Только его зеленые глаза шевельнулись, когда я посмотрел на него. Сначала они остановились на моем лице, затем двинулись вниз, ощупывая галстук, пиджак, брюки и туфли, вновь поднялись и уставились в точку, на дюйм выше моей левой брови. Я едва подавил импульс коснуться этой точки рукой и проверить, сильно ли прогнулась кость.

– Председатель нашего исполнительного комитета, – услышал я голос Фрэнсис Уинго. – Уинфилд Спенсер. Мистер Спенсер, мистер Сент-Ив.

Двигался мистер Спенсер с явной неохотой, производя впечатление, что перемещение в пространстве как всего тела, так и его частей дается ему очень нелегко. Он вытянул перед собой правую руку, и я пожал ее. Ответного пожатия я не ощутил. Ладонь и пальцы остались застывшими, когда я то ли прожимал, то ли массировал, то ли гладил их. Во всяком случае, я постарался как можно скорее убрать руку.

– Добрый день, мистер Спенсер.

– Добрый день, мистер Сент-Ив, – пробормотал он, опустив глаза, отвернулся и, оперевшись локтями о стойку бара, начал изучать этикетки стоявших под зеркалом бутылок.

Одно лишь упоминание такого сочетания имени и фамилии, как Уинфилд Спенсер, заставляет взглянуть на него дважды, кто интересуется деньгами, и трижды, если объект интереса – власть. Даже в августе он носил серый костюм-тройку из толстой ткани, сшитый то ли недавно, то ли в 1939 году. Исходя из материала и фасона, дать точный ответ я бы не рискнул. Волосы его обильно тронула седина, постригал он их, похоже, сам, но результата добился весьма и весьма посредственного. Баков не было, а на затылке волосы заканчивались волнистой линией, не доходящей на дюйм или около того до белого воротничка. В промежутке тут и там виднелись отдельные островки волос, мимо которых проскользнула его бритва или ножницы.

Долгие годы Спенсер старался создать себе репутацию человека скромного, но в то же время отталкивающего. Последнему в немалой степени способствовала его некрасивая физиономия, причем некрасивая не от природы, а по желанию хозяина: вечно поджатые губы, нахмуренный лоб и выпяченный вперед подбородок.

И мне с трудом верилось, что во время войны этот летчик Королевских ВВС Канады сбил девять «мессершмиттов». И уж тем более не укладывалось у меня в голове, что он входит в пятерку или шестерку самых богатых людей нации.

Состояние Спенсера брало начало в середине XIX века. Попервоначалу это были угольные шахты Пенсильвании. Потом к ним добавились золото и серебро Колорадо, медь Монтаны, железные дороги, нефть Техаса, Оклахомы и Калифорнии, а потом уран Юты. Теперь же гордость финансовой империи Спенсера составляли нефтеперерабатывающие заводы, флотилия танкеров и банк в Вашингтоне, депозиты которого, в том числе многомиллионные пенсионные фонды профсоюза рабочих алюминиевой промышленности, позволяли покупать акции самых прибыльных предприятий страны. И банк Спенсера следил, чтобы они и далее оставались прибыльными, вводя в состав директоратов своих представителей.

Окончив Принстон в 1939 году, в сентябре Спенсер поступил на службу в канадские ВВС. К концу лета 1942 года, когда его подстрелили над Проливом, он, как уже упоминалось выше, сбил девять немецких самолетов. Его отправили в Штаты то ли из-за ран, полученных в последнем бою, то ли, как говорили некоторые, из-за психологического шока.

С той поры главной заботой Спенсера стали: собственная анонимность, семейное состояние и искусство. Именно искусство свело его с Амосом Култером. В начале пятидесятых годов на аукционе «Сотбис» выставили на продажу картину Матисса. Доверенные лица Спенсера получили указание приобрести ее. С тем же намерением прибыл в Лондон и Амос Култер. Но деньги Култера не могли идти ни в какое сравнение с состоянием Спенсера. Последний приобрел картину Матисса, но, узнав, до какой ставки дошел Амос Култер, приказал уложить картину в ящик и отослал Култеру без короткой записки или хотя бы визитной карточки.

В результате мужчины стали друзьями, во всяком случае, близкими приятелями, ибо Спенсер утверждал, что друзей у него нет и быть не может. Култер входил в число трех десятков человек, удостоившихся чести лицезреть коллекцию Спенсера, размещенную в специально выстроенной и бдительно охраняемой галерее в его поместье близ Кэрринтона, что в штате Виргиния. По слухам, у Спенсера была прекрасная подборка постимпрессионистов. Но, несмотря на достаточно теплые отношения с Амосом Култером, потребовалось три телефонных звонка, в том числе и от президента, чтобы Уинфилд Спенсер согласился возглавить исполнительный комитет музея Култера.

Все это я вспоминал, стоя между сенатором и профсоюзным деятелем и слушая вполуха их разговор о состоянии дел в профсоюзе. Фрэнсис Уинго тем временем тихим голосом что-то втолковывала Спенсеру, который все еще разглядывал этикетки. Когда же бармен поставил передо мной полный бокал, я повернулся к сенатору Кихоулу.

– Как прошла сессия?

– Ужасно. – Он печально покачал головой. – Но, с учетом того, кто сидит у нас в Белом доме, даже лучше, чем я ожидал.

– Надо дать ему время, – вставил Тигью.

– Ради чего?

Тигью осторожно провел рукой по серебристым волосам, обдумывая ответ.

– Он собрал вокруг себя хороших людей.

– То же сделал и Цезарь.

– Как ты думаешь, есть у меня время выпить еще мартини? – Тигью печально посмотрел на пустой бокал.

– Не знаю, – покачал головой сенатор. – Почему бы тебе не спросить у Бога?

И в ту же секунду Бог или Уинфилд Спенсер отвернулся от Фрэнсис Уинго.

– Думаю, мы можем начинать, – и медленно двинулся к прекрасно сервированному столу и занял место во главе, не дожидаясь, пока сядет Фрэнсис Уинго.

Я заметил, что ходит Спенсер чуть прихрамывая, Лоуренс Тигью оказался более джентльменом. Отодвинул стул для миссис Уинго, по левую руку от Спенсера, помог ей усесться. Я в итоге оказался рядом с ней, сенатор и Тигью – напротив.

Четверо из нас получили на ленч вполне съедобные блюда: жареную баранину, зеленый горошек, молодой вареный картофель и салат. Бармен, он же официант, обслуживал нас и, кажется, подмигнул мне, выкладывая на тарелку Спенсера два яйца, сваренных вкрутую, и шесть крекеров. Рядом с его тарелкой появился стакан топленого молока.

За ленчем мы главным образом молчали. Спенсер ел не торопясь, мерно двигая челюстями, а доев, указательным пальцем стряхнул на скатерть несколько крекерных крошек, упавших ему на жилетку. Как я понял, этот жест означал переход к деловой части нашей программы.

– Мы начнем, когда подадут кофе, – взгляд его не отрывался от пустой тарелки.

В мгновение ока тарелки исчезли со стола, нам подали кофе, а я закурил. Единственный из всей компании.

Спенсер поднял голову, и его зеленые глаза уставились в воображаемого гостя, сидящего на другом торце стола. По тону Спенсера чувствовалось, что гость этот не блещет умом.

– В ночь на пятницу музей обокрали, Это ограбление и послужило причиной нашей встречи. Миссис Уинго подробно проинформирует нас о случившемся. Пожалуйста, не задавайте вопросов, пока она не закончит, – и взгляд его упал в ту точку, где совсем недавно стояла тарелка со сваренными вкрутую яйцами и крекерами. Так он и просидел, пока Фрэнсис Уинго вводила нас в курс дела. Сообщила она немало, но лишних фраз я не заметил.

– Позвольте начать с самого начала. Как вы все знаете, за исключением, возможно, мистера Сент-Ива, нашему музею крупно повезло, ибо именно у нас выставлена панафриканская коллекция. Название, разумеется, не совсем точное, потому что все экспонаты созданы к югу от Сахары, но тем не менее эта коллекция – самое полное на сегодняшний день собрание произведений искусств черной Африки. Большинство экспонатов по праву считаются национальными реликвиями и никогда ранее не выставлялись за пределами своих стран. Я не буду называть их стоимости, многие просто бесценны, но укажу, что ни один из экспонатов не может сравниться со щитом Компорена по красоте, исторической значимости и, к сожалению, политической важности. Именно щит Компорена и украли из музея в прошлую пятницу.

Она прервалась, чтобы глотнуть воды.

– Щит Компорена впервые упомянут неизвестным португальским мореплавателем в отчете о путешествии к западному побережью Африки в 1639 году. Он указывал, что щит висел за троном Одо, правителя Компорена, и местное население поклонялось ему как святыне. Компорен – прежнее название республики Жандола, британской колонии, получившей независимость в 1958 году. Вторично о щите Компорена упомянули лишь в 1870 году. Сэр Уильям Крэнвилл дал его подробное описание в известном «Докладе Крэнвилла». Он ошибочно указал на португальское происхождение щита, отметив при этом удивительную по красоте работу древних мастеров. Упомянул он и о мнении местных вождей, утверждающих, что на щите отражена их история с древнейших времен, но счел, что оно далеко от истины.

Вновь Фрэнсис Уинго выпила воды.

– В 1910 году Джонатан Твилл, археолог, опубликовал в Лондоне первую монографию по щиту Компорена. Щит, писал он, отлит по выплавляемой восковой модели методом, применяемым на Ниле еще при фараонах. Твилл взвесил и измерил щит, указав, что его масса – 68 фунтов, а диаметр – 3 фута. Он также указал, что щит круглосуточно охраняется, и впервые отметил, какой смысл вкладывают в него местные жители.

Как писал Твилл, компоренцы уверены, что только обладатель щита имеет право руководить страной. Вследствие чего из-за щита шли непрерывные межплеменные войны.

В конце сороковых годов нашего столетия англичане создали специальную комиссию по изучению щита Компорена. Хотя комиссии не удалось дать толкование значения многочисленных барельефных фигур, размещенных на щите по концентрическим кругам, она установила приблизительно возраст щита. Его отлили в IX веке. То есть гораздо раньше бронзовых статуй Ифе и Бенина.

Щит Компорена – экспонат Национального жан-дольского музея в Брефу, втором по величине городе республики. Правительство Жандолы с большой неохотой разрешило включить щит в коллекцию панафриканского искусства. Устроители выставки смогли добиться желаемого, лишь сыграв на национальных чувствах руководства страны. У вас, мол, есть возможность показать всему миру, какого высокого уровня достигла ваша цивилизация в то время, когда Европа пребывала во тьме средневековья.

Еще раз отпив из бокала, Фрэнсис посмотрела на Спенсера.

– Надеюсь, я отнимаю у вас не слишком много времени?

– Продолжайте, – поощрил ее Спенсер.

– Панафриканская выставка путешествует по миру почти год. За это время, о чем вы, несомненно, знаете, в Жандоле произошла революция. Федеральное правительство Жандолы и отделившаяся провинция, взявшая себе древнее название страны Компорен, заявляют свои права на щит. К сожалению, щит стал символом гражданской войны, и обе стороны придают ему огромное значение. У Соединенных Штатов нет дипломатических отношений с отделившимся Компореном. Жандола на текущий момент не возражает против того, чтобы щит оставался в Америке. Я лично проинформировала посольство Жандолы о краже щита. Должна добавить, что и посольство, и государственный департамент выразили свое крайнее неудовольствие.

О краже стало известно в ту же ночь, с четверга на пятницу, в ноль часов двадцать пять минут. Незамедлительно охранники известили об этом городскую полицию и меня. Я позвонила мистеру Спенсеру и в посольство Жандолы. Учитывая исключительную политическую важность щита, мы приняли решение не сообщать о краже в газеты. Полиция сразу заявила, что к краже причастен кто-то из сотрудников музея. Вы, разумеется, понимаете, что музей оснащен очень надежной электронной системой сигнализации. Некоторые ее компоненты сконструировал сам Амос Култер. Проникнуть в музей, взломав окна, стены или двери, просто невозможно. Версия полиции подтверждается тем, что на следующее утро один из охранников панафриканской выставки не явился на работу. Зовут его Джон Сэкетт, и полиция до сих пор не может найти его. В музее он работает уже восемь месяцев.

Фрэнсис Уинго снова выпила воды.

– В пятницу утром, в четверть двенадцатого, мне позвонил мужчина. Чувствовалось, что говорит он измененным голосом. Он уведомил меня, что готов вернуть щит за двести пятьдесят тысяч долларов. Особо указал, что обмен должен осуществляться через мистера Сент-Ива. Других посредников ему, мол, не нужно. Назвал мне имя и фамилию нью-йоркского адвоката мистера Сент-Ива, пообещал позвонить еще и повесил трубку. Первым делом я все рассказала полиции, потом – мистеру Спенсеру. Мистер Спенсер разрешил мне позвонить мистеру Майрону Грину, адвокату мистера Сент-Ива, и попросил организовать встречу членов исполнительного комитета с мистером Сент-Ивом. Человек, потребовавший 250 тысяч, более мне не звонил.

Я подумал, что она продолжит после очередного глотка воды, но по прошествии тридцати секунд заговорил Спенсер.

– Я предлагаю заплатить двести пятьдесят тысяч долларов плюс вознаграждение мистера Сент-Ива, составляющее, насколько мне известно, десять процентов, – вновь он обращался к воображаемому гостю, сидящему в торце стола.

Сенатор Кихоул поспешил вмешаться.

– Не следует ли нам сначала выяснить, согласен ли мистер Сент-Ив взять на себя функции посредника?

– Согласен, – кивнул я.

– И помочь задержать воров, – добавил Спенсер.

– Боюсь, это не входит в мои функции.

– Двадцать пять тысяч долларов слишком большая сумма для оплаты услуг посыльного, – гнул свое Спенсер.

– Я – не просто посыльный. Я – та ниточка, которая выведет вас к щиту, а другой у вас нет. Вам лишь сказали несколько слов измененным голосом, и у вас нет полной уверенности, что звонивший действительно украл щит, а не мошенник, который решил слупить с вас кругленькую сумму, не имея никакого отношения к краже. Но вы уже приняли решение. Вам хочется, чтобы щит вернулся в музей, независимо от того, поймают воров или нет, и вы готовы заплатить четверть миллиона за исполнение вашего желания. Разумеется, в действительности вам хочется, чтобы щит оказался в музее, а воры – за решеткой. Это естественная реакция. Она возникает у каждого, кого обокрали, но в случаях, вроде нашего, так не получается. Во всяком случае, одновременно.

Спенсер теперь смотрел в точку, отстоящую на дюйм от моей левой брови.

– А как получается, мистер Сент-Ив?

– Вы платите мне двадцать пять тысяч долларов, чтобы получить какие-то гарантии того, что ваши четверть миллиона не пропадут бесследно. Такое далеко не редкость, особенно когда дело касается похищений. Выкуп забирают, а жертву находят мертвой. Работа посредника основана на доверии. Вы даете мне четверть миллиона долларов, ибо уверены, что я не расстанусь с ними, не убедившись, что смогу получить взамен щит. Воры доверяют мне, потому что знают, что я не привезу им чемодан, полный нарезанной бумаги. И меня, не будет сопровождать полицейский эскорт. Копы верят мне, зная, что я поделюсь с ними каждой крупицей информации, но лишь после возвращения щита. И, наконец, двадцать пять тысяч – плата за риск, которому я подвергаю себя. Всегда остается вероятность того, что я получу пулю в спину, вы останетесь с пустыми руками, а воры – с четвертью миллиона и африканским щитом, который они повесят на стену в гостиной рядом с календарем, вырванным из «Плейбоя».

– Это все, на что мы можем рассчитывать? – спросила Фрэнсис Уинго.

– Да. И так я готов на многое, с учетом риска вашего поручения. Если же вы думаете, что для его исполнения вам нужен герой-супермен, который встретится с ворами в полночь на старой мельнице, выхватит «смит-вессон» и отведет их с чемоданами весом в пятьдесят фунтов, набитыми долларами, и шестидесятивосьмифунтовым щитом в ближайший полицейский участок, то я вам не гожусь.

– Быть может, поэтому воры и настаивали на вашей кандидатуре, мистер Сент-Ив. – Спенсер все еще сверлил взглядом мой лоб. – У вас репутация осторожного человека.

– Некоторые называют разумную осторожность трусостью.

– Да, – кивнул Спенсер, – имеет место и такая точка зрения. – Он перевел глаза на воображаемого гостя. – Я рекомендую нанять мистера Сент-Ива для ведения переговоров о возвращении щита. Сенатор?

– Я – за.

– Мистер Тигью?

– Согласен.

– Решено, – подвел черту Спенсер. – Вы принимаете наше предложение, мистер Сент-Ив?

– Да. На условиях, о которых я только что упомянул.

– Разумеется. Вы берете задаток?

– Половину всей суммы.

– Вы позаботитесь об этом, миссис Уинго? – спросил Спенсер.

– Конечно, – последовал ответ.

– И что вы предпримете теперь, став официальным посредником музея? – обратился ко мне Спенсер.

– Вернусь в Нью-Йорк и буду ждать телефонного звонка, письма или телеграммы.

– Вы не намерены остаться в Вашингтоне?

– Воры, укравшие щит и предложившие меня в качестве посредника, знали, что живу я в Нью-Йорке. Поэтому логично предположить, что свяжутся они со мной именно там.

– И ты думаешь, там же обменяют щит на деньги, Фил? – поинтересовался Тигью.

– Возможно. Там, здесь, а то в Канзасе или в Майами. Может, они большие любители путешествий.

Спенсер медленно встал.

– Вы будете держать нас в курсе событий через миссис Уинго.

– Хорошо.

Начали подниматься и мы, когда бармен-официант поспешил к нам с телефонным аппаратом.

– Вас, миссис Уинго. Секретарь говорит, срочно.

Она кивнула, и бармен-официант воткнул штекер в розетку под столом.

– Слушаю… Да, лейтенант, – долгая пауза. – Очень жаль, но благодарю за звонок. – Она положила трубку на рычаг, бармен-официант отключил телефон и унес его к стойке. – Это лейтенант Деметер из отдела краж городской полиции. Двое детей, игравших в парке Рок-Крик, нашли тело мужчины, убитого выстрелом из пистолета. Его опознали. Джон Сэкетт, охранник, не вышедший на работу в пятницу утром.

Когда миловидная негритянка-секретарь принесла чек, Фрэнсис Уинго, не глядя, подписала его и пододвинула ко мне через полированную поверхность стола.

– Вы еще можете отказаться, не так ли? – спросила она, пока я укладывал чек в бумажник.

– Я как раз думаю об этом.

– Причина тому – случившееся с охранником?

– В этом деле возникают новые нюансы.

– Вы полагаете, охранника убили те, кто украл щит?

– Это первое.

– А второе?

– Убийство означает, что ограбление музея – тщательно спланированная операция, подготовленная и осуществленная профессионалами.

Фрэнсис Уинго постучала карандашом по столу.

– Они могли готовиться целых три месяца.

– Почему три?

– Потому что за три месяца до открытия выставки мы узнали, что вся коллекция попадет к нам. До того полной уверенности у нас не было.

– И вы объявили об этом?

– Естественно. Кто же побрезгует такой рекламой?

– И щиту уделялось особое внимание?

– Да. Посольство Жандолы позаботилось об этом.

– То есть воры получили в свое распоряжение три месяца, чтобы найти сообщника среди сотрудников. За такой срок можно подобрать ключик ко многим.

Фрэнсис Уинго перестала постукивать карандашом, и я чуть не поблагодарил ее.

– Как, по-вашему, почему они убили охранника, если таки его убили они?

Я пожал плечами.

– Возможно, чтобы сэкономить деньги и не дать ему сболтнуть лишнее. А может, он подготовил операцию сам, но кто-то позавидовал и решил воспользоваться плодами чужих трудов. В последний вариант я, правда, не верю.

– Но убийство не заставило вас передумать?

– Пока еще нет.

– То есть такое возможно?

– Конечно.

Фрэнсис Уинго не понравился ход моих мыслей, и постукивание возобновилось.

– Вы не говорили об этом раньше.

– Упустил из виду, – признал я.

– Я думала, вам платят такие деньги именно за риск.

– Нет. Вы платите мне, чтобы получить назад щит, а не за то, чтобы я лез на рожон. Моя основная задача – обеспечить обмен денег на щит при минимальном риске. Если я пойму, что мне это не по силам, я дам задний ход.

Она пристально посмотрела на меня.

– То есть вы не искатель приключений?

– Отнюдь. – Тема наскучила мне, и я перевел разговор на другое. – Что мне делать, если внезапно выяснится, что завтра днем, скажем, в три часа, я должен приехать в Питтсбург с четвертью миллиона долларов в чемодане, причем мелкими купюрами?

Она ответила незамедлительно, под мирное постукивание:

– Вы позвоните мне. Мистер Спенсер все устроит. Или вам выдаст деньги местный банк, или их доставят на его личном самолете из Вашингтона.

– Туда, где они мне потребуются?

– Туда, где они вам потребуются. Что-нибудь еще?

– Да, по мелочам. Если вам позвонит мужчина, изменивший голос, скажите ему, что до девяти вечера он может связаться со мной в «Мэдисоне». После этого часа – в моей квартире в Нью-Йорке, – я продиктовал ей телефонный номер, и постукивание прекратилось лишь на те секунды, что потребовались ей, чтобы записать номер в блокнот.

– Хорошо. Это все?

– Осталось последнее. Если у вас сегодня свободный вечер, вы могли бы заглянуть в «Мэдисон», и я угощу вас коктейлем.

Она откинулась на спинку стула и задумчиво оглядела меня. На этот раз я представлял для нее не акварель, но подделку, пытающуюся сойти за работу старого мастера, причем подделку невысокого качества.

– А вы не думаете, что у моего мужа могут возникнуть возражения, мистер Сент-Ив?

– Нет, – честно ответил я, – потому как полагаю, что вы не замужем, во всяком случае, уже развелись.

– С чего вы это взяли?

– Вы не похожи на замужнюю женщину.

Она поднялась, и мне не осталось ничего другого, как последовать ее примеру.

– Если вам потребуется дополнительная информация, касающаяся щита, мистер Сент-Ив, пожалуйста, звоните в любое время дня и ночи.

– Если вы передумаете, мое предложение насчет коктейля остается в силе.

Она глянула на стол, взяла желтый карандаш, возобновила постукивание.

– Благодарю вас, но едва ли смогу принять ваше приглашение.

У двери я обернулся. Не знаю, что дернуло меня за язык, потому что особого желания угощать ее коктейлем я не испытывал.

– Но вы не замужем, не так ли?

– Нет, мистер Сент-Ив. Уже не замужем. Мой муж погиб в автокатастрофе четыре недели назад.

На улице еще потеплело, отметил я, стоя у музея и тщетно надеясь поймать такси. Стоял я в тени телеграфного столба и размышлял, а какая сейчас температура в Лидвилле, Сан-Франциско, Номе и некоторых других Богом забытых местах. Такси появилось четверть часа спустя с поднятыми стеклами, означающими, что кабина снабжена системой кондиционирования. Действительно, внутри было на двадцать градусов прохладнее, и я попросил отвезти меня в полицейское управление.

Тут он повернулся ко мне, негр с темно-коричневой кожей, в непроницаемых черных солнцезащитных очках.

– У нас много полицейских управлений. Парковой полиции, столичной полиции, муниципальной полиции. Да четырнадцать полицейских участков, не считая портового на Мэн-авеню. И я еще не упомянул ФБР и ЦРУ, что в Виргинии. Делайте выбор, и я доставлю вас точно по назначению.

– Давайте начнем с управления муниципальной полиции, – ответил я. – Если там у нас не выгорит, заглянем во все остальные.

Такси рвануло с места, словно на автогонках.

– Управление муниципальной полиции находится в доме 300 по Индиана-авеню, – пояснил водитель. – Очень хороший район с невысокой квартирной платой и совсем недалеко от Капитолия. А проезд от музея обойдется вам в шестьдесят пять центов.

Не успел водитель добавить еще несколько фраз, как такси затормозило у внушительного, отделанного гранитом шестиэтажного здания.

– Сколько с меня?

– Я же сказал, шестьдесят пять центов, если только вы не заезжий гуляка, сорящий деньгами.

– Вы таки меня вычислили, – улыбнулся я и отдал ему доллар.

– Благодарю вас, добрый человек, и надеюсь, что фараоны встретят вас со всем радушием.

– А я желаю вам выиграть в тотализаторе.

Внутри толпились люди, у которых нашлись причины явиться в полицию в три часа дня пополудни. В ожидании одного из четырех лифтов все они отводили глаза, избегая взгляда соседей. Каждый надеялся, что человек в форме или с полицейской бляхой, которому они изложат свои беды, обязательно все исправит.

В коридорах и холлах здания, в котором также размещалось налоговое управление, стены до высоты человеческого роста покрывал коричневый мрамор, далее переходящий в зеленую штукатурку. Пол устилали черные и белые мраморные плиты. Чувствовалось, что строилось здание на века. По указателю я определил, что отдел ограблений на третьем этаже, куда и поднялся на лифте. И, едва выйдя из кабины, увидел справа от себя коричневый щит с выбитыми на нем золотыми буквами: «Отдел ограблений». За приоткрытой дверью находилась маленькая приемная с обшарпанной деревянной скамьей у одной из стен, предназначенная, как я понял, и для грабителей, и для ограбленных. Слева находилась еще одна дверь и окошечко, такое же, как в банке, но без решетки. Я подошел к окошечку, и сидевший за ним мужчина в белой рубашке, синем галстуке и с пистолетом в кобуре под левой рукой пожелал узнать, чем он может мне помочь.

– Я хотел бы поговорить с лейтенантом Деметером.

– Ваши имя и фамилия?

– Филип Сент-Ив.

– По буквам, пожалуйста.

Я продиктовал мои имя и фамилию по буквам, он все записал и удалился, чтобы появиться несколько мгновений спустя. Открыл дверь справа от себя и предложил мне пройти.

– Сюда, – и я последовал за ним в комнату побольше, заполненную столами, стульями и телефонами. Он указал на дверь в дальнем конце. – Вам туда.

Я прошел в небольшой кабинет с двумя серыми металлическими столами и такими же стульями. За столами сидели мужчины в рубашках с короткими рукавами. Единственное окно закрывали жалюзи, поэтому мне не удалось узнать, открывается ли из него вид на Капитолий.

– Лейтенант Деметер? – спросил я.

Мужчина постарше оторвался от чтения какого-то документа.

– Я – Деметер. Какие трудности?

– Я – Филип Сент-Ив, – представился я. – Музей Култера нанял меня, чтобы выкупить щит у тех, кто его украл.

Деметер аккуратно опустил бумагу, которую читал, на стол, откинулся на спинку кресла, положил руки на подлокотники и впился в меня маленькими, похожими на черные фасолинки глазами. Я же отметил массивность его фигуры, покатые мускулистые плечи, тяжелую челюсть, коротко остриженные черные волосы. Крючковатый нос с торчащими из ноздрей волосами нависал над ртом с красными губами. А над верхней губой топорщились усики. Лет сорок, может, сорок пять, определил я для себя возраст лейтенанта.

– Вам, похоже, жарко. Вы весь потный. Присядьте, пожалуйста.

Под его пристальным взглядом я пододвинул стул и сел.

– Позвони миссис Уинго из музея Култера. Спроси, наняли ли они Сент-как-вас-там.

– Сент-Ива, – подсказал я.

А обращался Деметер ко второму детективу, помоложе, лет тридцати с небольшим, светловолосому и голубоглазому. Без усов под курносым носиком.

Блондин набрал номер.

– Говорит сержант Фастнот, миссис Уинго. К нам пришел мужчина, заявивший, что музей нанял его в связи с кражей щита. – Он зажал микрофон рукой. – Как ваше имя, мистер?

– Филип.

– Совершенно верно, – он уже говорил в трубку, – Филип Сент-Ив… Понятно… Благодарю вас, миссис Уинго. – Он положил трубку, также откинулся назад, заложив руки за голову. – Она подтверждает, что они наняли его сегодня днем.

Деметер кивнул. Теперь его глаза изучали мой нос.

– У нас тут полным-полно странных личностей. У вас есть какой-нибудь документ?

Я достал бумажник и передал ему водительское удостоверение, выданное мне в Нью-Йорке. Он изучил его от корки до корки, прежде чем вернуть мне.

– Он тот, за кого себя выдает, – Деметер скосил взгляд на сержанта Фастнота, который пожал плечами. А Деметер тем временем уставился в узел моего галстука.

– Они хотят выкупить щит, так?

– Вы правы.

– А вы понесете деньги?

– Да.

– А кто вы такой?

Я встал и шагнул к двери.

– Счастливо оставаться.

– Подождите, Сент-Ив, – остановил меня Деметер. – Ну что вы такой чувствительный?

У двери я обернулся.

– Вы знали, кто я такой, когда я вошел в этот кабинет. Миссис Уинго ввела вас в курс дела вчера или днем раньше. Но вы все равно начали ломать комедию. Вот и ваш сержант прикинулся, будто звонит Фрэнсис Уинго. Только ее номер начинается с 23, а он набирал то ли 67, то ли 78. Куда он звонил, в бюро погоды или в службу точного времени?

Сержант Фастнот широко улыбнулся.

– В бюро погоды. На улице 102 градуса[21].

– Я знаю.

– Хорошо, Сент-Ив. Можете опустить ваш гордо поднятый подбородок. Хотите, чтобы мы извинились? Я сожалею о случившемся, и сержант Фастнот тоже сожалеет, не так ли, Фастнот?

– Еще как сожалею, – подтвердил он.

– Просто к нам не так уж часто заглядывают посредники из Нью-Йорка, и нам хочется проверить их на прочность. А если начистоту, мы никогда не видели нью-йоркского посредника, правда, Фастнот?

– Никогда. Не только из Нью-Йорка, но и откуда бы то ни было.

– Поэтому, мистер Сент-Ив, – Деметер сложил руки на груди, – говорите, чем мы можем вам помочь, чтобы скрасить ваше пребывание в Вашингтоне? – Тут он чуть понизил голос. – Сколько вы получите, обычные десять процентов?

– Да.

– То есть двадцать пять тысяч долларов.

– За вычетом расходов. Я их оплачиваю из собственного кармана.

– Двадцать пять тысяч долларов, – мечтательно повторил Деметер. – Мы с Фастнотом не зарабатываем столько за год.

– Да еще вам приходится самим покупать патроны, – посочувствовал я.

Деметер наклонился вперед, положил руки на металлический стол.

– Сегодня я позвонил в Нью-Йорк одному знакомому, справился о вас. Знаете, что он мне сказал?

– Нет, но надеюсь, что-то приятное. Вы не будете возражать, если я закурю?

– Валяйте. Курите. Только не забывайте стряхивать пепел и не бросать окурки на пол. Вы должны помнить, что это полицейский участок. Так вернемся к тому парню из Нью-Йорка. Он сказал, что посредник вы хороший, если все ведут себя как джентльмены. Вы понимаете? Делают то, что от них ждут. Но он не знает, как вы отреагируете, если игра пойдет жестко. Он сказал, что вы еще ни разу не попадали в такую передрягу.

– Он прав… Не попадал.

– Именно об этом и говорил мой приятель. Он также сказал, что вы человек осторожный.

– Кажется, он сказал осмотрительный, – ввернул Фастнот.

– Фастнот слушал наш разговор, – пояснил Деметер. – Может, он сказал осмотрительный, но мне показалось – осторожный.

– Я и тот и другой, – честно признался я.

– Мой приятель, полагает, что эти посреднические операции вы разыгрываете, как партию в покер. Осторожно.

– Осмотрительно, – гнул свое Фастнот.

– Понятно. Что еще сказал вам Огден? – поинтересовался я.

– Более ничего. Просил передать вам привет.

– Вы намерены проявить предельную осмотрительность и в этом деле? – спросил Фастнот.

– Совершенно верно.

– Ага. – Деметер покивал большой головой. – Мы с Фастнотом на это и надеемся, потому что те, кто украл щит, как он там называется, щит…

– Компорена, – подсказал Фастнот.

– Вот-вот. Компорена. Так учтите, мистер Сент-Ив, те, кто украл щит Компорена, могут сыграть жестко. Вы слышали насчет убитого ниггера, не так ли?

– Вы имеете в виду Сэкетта, охранника?

Деметер коротко кивнул.

– Джон Сэкетт, возраст 32 года, негр, рост пять футов одиннадцать дюймов, вес 178 фунтов, шрамов на теле нет. Адрес: 5-я улица, дом 530. Саут-Вест. Жена Мартол Сэкетт, трое детей. Приводов в полицию, судимостей нет. Найден около Бич-Драйв, в парке Рок-Крик, в половине одиннадцатого утра Уильямом Феркиссом, восьми лет, и Клодом Декстрайном, заявившим, что ему десять, хотя на самом деле восемь с половиной. Я ниггера не видел, но его видел Фастнот. Расскажи ему, Фастнот.

Светловолосый сержант пожал плечами.

– Ему связали руки за спиной. А потом выстрелом из «кольта» сорок пятого калибра снесли полголовы. Неприятное зрелище, очень неприятное.

Деметер сунул руку в ящик стола и выудил сигару в металлическом футляре. Не торопясь достал ее, сунул в рот, раскурил, выпустил к потолку струю дыма.

– В день я выкуриваю три сигары. Скажу честно, они для меня слишком дороги, но я думаю, что каждый имеет право хотя бы на один грех. Возьмите вот Фастнота. Он не женат и мог бы позволить себе хорошие сигары, но он вообще не курит. Но и он не без греха. Знаете, что он делает? Бегает за женщинами, вернее, девушками. Предпочитая самых молоденьких. Как я и говорил, все мы грешные. А что водится за вами, Сент-Ив?

– Вроде бы ничего за собой не замечал.

Деметер хохотнул, помахал сигарой.

– Наверное, нам придется заняться вами вплотную. Людей без греха нет. У меня вот – дорогие сигары, у Фастнота – маленькие девочки. А скажи-ка нам, Фастнот, чем грешил этот ниггер?

– Вы и так знаете. – Фастнот разглядывал жалюзи.

– Я-то знаю, а вот Сент-Ив – нет.

Фастнот повернулся ко мне.

– Сэкетт был наркоманом. И его пристрастие к героину обходилось ему в сто – сто пятьдесят долларов в день, а то и больше. Так, во всяком случае, сказала его жена. И он находил эти деньги. Причем не грабил магазины по вечерам. И обходился без налетов на бензозаправки. Вставал в полдень и в четыре часа уходил на работу со шприцем, бутылкой лимонада и парой шоколадок. Музей Култера платит охранникам шестьсот долларов в месяц. Где, по-вашему, Сэкетт брал деньги на наркотики?

– Как давно он «сидел на игле»?

Деметер посмотрел на часы.

– Примерно в одиннадцать утра она сказала Фастноту, что ей плевать, жив ее муж или мертв, потому что, уйдя на службу в пятницу, он оставил ее без крупицы героина в доме. А сейчас она криком кричит, потому что мы посадили ее в камеру, а ее потребность в героине ничуть не меньше, чем у самого Сэкетта. Так где же они брали две или три сотни долларов, необходимые им каждодневно, чтобы чувствовать себя людьми?

– Догадаться не сложно.

– Вы правы, – кивнул Деметер. – Догадаться не сложно.

В маленьком кабинете воцарилась тишина. Сержант Фастнот достал полоску жевательной резинки, развернул ее, сложил резинку втрое, сунул в рот, начал ритмично жевать, разглядывая носки начищенных черных ботинок, которые он положил на краешек стола. Лейтенант Деметер развернул кресло так, чтобы насладиться видом жалюзи. Мне же не осталось ничего другого, как восхищаться черными кудрями лейтенанта, ниспадающими на белый воротник рубашки. Деметер вздохнул, встал, шагнул к окну и выглянул в просвет между пластинами жалюзи.

– Вас интересует, как мы с Фастнотом все это узнали?

– Как?

– Проверили круг знакомых Сэкетта. Со вторника он работал с четырех до полуночи. Его жена практически ничего нам не сказала. Не могла или не хотела. Даже не назвала имени пушера[22]. Соседи показали, что Сэкетты жили очень тихо. Старший ребенок каждое утро уходил в школу, в первый класс. Двое младших оставались дома. Они, правда, обратили внимание, что в последние несколько недель Сэкетты вообще перестали появляться на людях. Даже по воскресеньям и понедельникам, выходным дням Сэкетта. У наркоманов такое возможно. Героин – не спиртное. Жизнь течет своим чередом, человек моет посуду, убирает по дому, ходит на работу, и все такое. Если получает каждодневную дозу.

– Как звали того доктора? – спросил Фастнот. – Который «сидел на игле» и оперировал три, а может, четыре или пять раз в день?

– Магер, – ответил Деметер. – Кололся нещадно, но продолжал оперировать, и никто ничего не замечал.

– И что произошло? – задал я естественный вопрос.

– На один из дней он назначил десять операций, утром проснулся, решил, что столько ему не потянуть, и пришел к нам. Не в этот кабинет, но в политическое управление. Кажется, он до сих пор в клинике.

– Превосходный был хирург, – вставил Фастнот.

– Вот-вот, – покивал Деметер. – Потом мы опросили парней, с которыми работал Сэкетт. Они не заметили ничего подозрительного. Сэкетт всегда держался особняком, но свои обязанности выполнял добросовестно, то есть каждые двадцать минут выходил на связь, патрулируя залы музея.

– Он охранял и африканскую выставку? – спросил я.

– Да. Очень интересная экспозиция. Вам удалось осмотреть ее?

– Нет.

– Напрасно. Там есть удивительные экспонаты.

– Мне понравились маски, – вставил Фастнот. – Никогда не видел таких страшилищ.

– Так вот, – продолжал Деметер. – Сэкетт попросил, чтобы его включили в охрану африканской выставки. В этом нет ничего необычного. Охранники постоянно меняют смены. Некоторым нужно поработать ночью, чтобы иметь свободные дни. Другие предпочитают побродить по музею от четырех дня до полуночи. Музей закрывается в шесть, и число охранников уменьшается на сорок процентов. Сэкетта включили в охрану африканской выставки, потому что он первый попросил об этом. За месяц до ее открытия.

– К тому времени он уже кололся? – спросил я.

– Скорее всего. Как мне представляется, те, кто украл щит, понимали, что в музей им не проникнуть, не имея там своего человека. В музее потрясающая система охранной сигнализации. Сплошная электроника. Поэтому они подкатились к Сэкетту, пообещали ему жирный куш, пристрастили к героину, давая его так много, что хватило и жене, а после открытия выставки умыкнули щит.

– Как они его вынесли? Через парадную дверь?

– Едва ли они заходили в музей. – Деметер выпустил к потолку струю дыма и посмотрел на меня, ожидая моей реакции.

– А что им мешало?

– Двери. В шесть часов они блокируются электронными замками, – ответил Фастнот.

– Кроме одной, – добавил Деметер.

– Совершенно верно, – согласился Фастнот. – Кроме одной.

– Эта дверь ведет из подвала на грузовую площадку, – пояснил Деметер. – Она тоже блокируется электронным замком, но лишь снаружи. А изнутри ее можно открыть, не поднимая тревоги. Вы меня понимаете?

Я кивнул.

– Она служит для пересменки охранников. Кроме того, наличия такой двери требуют правила противопожарной безопасности. Сэкетт отнес щит к этой двери, открыл ее, передал сообщникам, а потом еще и сообщил, что щит украден.

– Он сообщил о пропаже щита?

– Именно так.

– А у этой двери не было круглосуточной охраны?

– Нет.

– Вы поговорили с ним? Я имею в виду Сэкетта.

– Мы в тот день не работали. Я спал дома, в собственной постели. А в чьей постели был Фастнот, известно только Господу Богу.

Фастнот мечтательно улыбнулся.

– Ей исполнилось восемнадцать. Как раз в тот день. Я принес ей красивый подарок.

– Нам-то голову морочить не обязательно, – пробурчал Деметер.

– Когда вам поручили это дело? – спросил я.

– В пятницу. Когда началась наша смена. Мы сразу отправились к Сэкетту, но тот испарился. И знаете, каков итог, Сент-Ив?

– Каков же?

– Едва ли не единственная наша ниточка – жена Сэкетта.

– И она ничего не знает, – добавил Фастнот.

– Честно говоря, я в этом не уверен. Возможно, что-то и знает, но не хочет поделиться с нами. Но, кроме этой ниточки, у нас есть и маленькая зацепка.

– Неужели? – удивился Фастнот.

– Конечно, зацепка эта – посредник из Нью-Йорка, что сидит перед нами.

Фастнот опустил ноги на пол, наклонился вперед, его челюсти ритмично двигались, пережевывая резинку, синие глаза впились в меня. Я заметил, что белки чуть покраснели, возможно от недосыпания.

– Это точно. У нас есть Сент-Ив.

– Который намерен всемерно сотрудничать с нами. – И Деметер так радостно, так дружелюбно улыбнулся, словно я только что сообщил о присвоении ему очередного звания.

Я решил, что пора трогаться. Встал и направился к двери.

– Премного благодарен за полученную от вас информацию, господа. Если вы найдете грабителей до половины девятого, дайте мне знать в отель «Мэдисон». Если позже – я буду в Нью-Йорке.

– Вы слышали, сержант Фастнот? Мистер Сент-Ив будет в «Мэдисоне» до половины девятого.

– Я предполагал, что он поселился в «Мэдисоне», – ответил Фастнот. – В «Хилтоне» для него слишком много коммивояжеров.

– Если вы что-нибудь услышите, пусть даже это будут шутки безответственных подростков, касательно щита Компорена, вы позвоните нам, не так ли? – Деметер глубоко затянулся, выпустил дым. – Пусть и не по своей вине, но вы замешаны в деле об убийстве, мистер Сент-Ив, и мы хотим, чтобы вы поддерживали с нами связь, если это не слишком обременительно.

– Отнюдь. Я всегда готов помочь муниципальной полиции.

– Рад это слышать, ибо у меня такое чувство, что в ближайшем будущем нам предстоят довольно частые встречи. И еще…

– Да?

– Будьте осторожны. – И Деметер ухмыльнулся, словно рассказал мне остроумный анекдот.

– Осмотрительны, – добавил Фастнот, когда я уже выходил в коридор, выстланный плитками белого и черного мрамора.

Оказавшись на улице, залитой яркими солнечными лучами, я отыскал окно, закрытое жалюзи. И удовлетворенно отметил, что из него хорошо видна автомобильная стоянка.

Я удивился, услышав в трубке женский голос. Она позвонила около шести, как раз после того, как я добил вторую бутылку пива и дочитал передовицу «Вашингтон стар», посвященную ответу русских на ноту государственного департамента с протестом по поводу некорректного обращения с парой американских туристов в Москве. «Стар» не столько возмущалась тоном ответа, сколько недоумевала по поводу решения туристов поехать в Москву, а не в Большой каньон или Рехобо-Бич.

– Будьте добры внимательно выслушать все, что я вам сейчас скажу, мистер Сент-Ив, – женщина, похоже, читала записанный на бумажке текст.

– Я слушаю.

– Завтра утром вы вернетесь в Нью-Йорк и останетесь в своей комнате в отеле «Аделфи» до шести вечера. Если вам не позвонят до этого срока, остаток вечера можете провести по своему усмотрению. Если вам не позвонят во вторник, то в среду, ровно в одиннадцать утра, вам нужно зайти в первую слева телефонную будку в вестибюле отеля «Юбенкс» на 33-й улице. Ровно в одиннадцать вам позвонят. Мне повторить?

– Нет. Я все понял.

Она повесила трубку не попрощавшись, а я вернулся к пиву и газете. Но опасность загрязнения окружающей среды более не волновала меня, а пиво не доставляло удовольствия. Я старался вспомнить, сколько раз за последние четыре года мне приходилось заходить в телефонные будки, чтобы услышать вибрирующие от нервного напряжения голоса людей, желающих обменять украденное на деньги бывших владельцев. Они говорили шепотом, через носовые платки, иной раз с иностранным акцентом. Каждый из них предлагал свой вариант хитроумных указаний, призванных запутать всех и вся, за исключением автора.

Минусов в моей профессии хватало, но они компенсировались одним большим плюсом. И, чтобы еще раз убедиться в этом, я достал бумажник, вытащил чек и пару минут любовался им. А потом подошел к телефону и набрал номер. Когда на другом конце сняли трубку, попросил позвать лейтенанта Деметера. Он не заставил себя ждать.

– Отдел ограблений, лейтенант Деметер.

– Это Сент-Ив. Они позвонили. Женщина.

– Продолжайте.

– Они хотят, чтобы завтра утром я вернулся в Нью-Йорк и ожидал их нового звонка. Если они не позвонят мне домой, то в среду утром позвонят в телефон-автомат в вестибюле одного отеля.

– Она сказала что-нибудь насчет денег?

– Нет.

Деметер вздохнул.

– Ладно. Завтра я найду вам попутчиков.

– Кого?

– Скорее всего с бляхами нью-йоркской полиции. А может. ФБР. Дело, похоже, поднимается на федеральный уровень.

– Нет, – отрезал я.

– Что значит «нет»?

– То и значит. Меня наняли, чтобы выкупить шит. Если меня начнут сопровождать копы или фэбээровцы, щита мне не видать как своих ушей. Получив щит, я расскажу обо всем в мельчайших подробностях. Но до того я работаю один. Если такое не сочетается с вашими планами, пусть музей ищет другого посредника.

– Блестящая идея! – воскликнул Деметер. – Я полностью за, но вот другая сторона, насколько я слышал, возражает, так что мы обречены работать с вами.

– Тогда не мешайте мне.

Лейтенант помолчал.

– Ладно, Сент-Ив, мы принимаем ваши условия. Но если вас интересует мое мнение, впрочем, в этом я очень сомневаюсь, вы допускаете серьезную ошибку. И причина в том, что вы имеете дело с людьми, уже убившими одного парня. Возможно, они захотят довести счет до двух, да еще получить деньги в придачу.

– Сначала им нужно получить деньги, а уж потом добавлять к одному покойнику второго.

– Надеюсь, вы так же умны, как кажетесь самому себе.

– Не умен. Осторожен.

– Осторожен, – согласился Деметер. – Едва не забыл об этом.

– Что-нибудь еще?

– Да, один пустячок.

– Какой же?

– Жена ниггера.

– Что с ней?

– Больше мы не выжмем из нее никакой информации.

– Почему?

– Час назад она повесилась в камере. – И Деметер бросил трубку на рычаг.

Я как раз съел бифштекс, оказавшийся не таким вкусным, как обещало меню, и ожидал лифт, когда он возник рядом со мной, в розовато-лиловом пиджаке с восемью блестящими медными пуговицами, в кремовой рубашке и ярко-алом галстуке. А уж улыбка, та просто ослепляла.

– Если не ошибаюсь, мистер Сент-Ив? – И он поклонился мне в пояс. Поклон получился знатный, если учесть, что макушкой он едва не касался верхней перекладины дверного косяка кабины лифта, а в ширину занимал чуть ли не весь проем. Пока он кланялся, я обратил внимание на его светло-коричневые брюки и зеленые замшевые туфли с большими серебряными пряжками.

– Сент-Ив, – подтвердил я.

– Позвольте представиться. – Он вытащил из кармана кожаный бумажник, из него – визитную карточку и протянул ее мне. Два слова, написанные витиеватым шрифтом: «Консепшн Мбвато».

Мистер Мбвато отличался не только габаритами, но и цветом кожи: такого черного негра видеть мне еще не доводилось. Говорил он по-английски без малейшего акцента и не предложил обменяться рукопожатием.

– Чем я могу вам помочь, мистер Мбвато?

На его широком, без единой морщинки лице выделялись глаза, мягкие, даже грустные.

– Мне хотелось бы перекинуться с вами парой слов.

– О чем же?

– О щите Компорена.

Я кивнул.

– Хорошо. Где бы вы хотели поговорить? Здесь, в моем номере или в баре?

– Мне кажется, нам более всего подойдет ваш номер.

– Как вам будет угодно, – согласился я.

Когда мы поднялись в мой номер, я указал мистеру Мбвато на самое большое кресло. Он сел, облегченно вздохнул.

– Ужасно жаркий день. Даже для меня.

– Но вы привыкли к жаре?

Мбвато осветил улыбкой мой номер.

– Да, мистер Сент-Ив. Я действительно привык к жаре.

Я сел за письменный стол, на котором стоял телефонный автомат. Мбвато положил ногу на ногу и оценивающе оглядел комнату, словно собирался купить мебель. Я же закурил, ожидая, что он заговорит первым, поскольку инициатива нашей встречи исходила не от меня.

– Я из Брефу, – вероятно, эта короткая фраза все объясняла.

– Из Жандолы, – я хотел показать, что понял, о чем речь.

Мбвато покачал головой.

– Не из Жандолы, мистер Сент-Ив, – возразил он. – Из Компорена.

– У вас там возникли некоторые осложнения?

– Еще какие осложнения, и ситуация может значительно ухудшиться, прежде чем произойдет поворот к лучшей жизни.

– Это печальное известие.

– Печальное? Почему?

– Нет оправдания человеческим страданиям. А из того, что я читал или слышал, можно понять, что людям в вашей стране приходится несладко.

– В действительности все гораздо хуже, но я пришел сюда не для того, чтобы говорить о моей стране. Меня интересует щит Компорена, который вы должны выкупить у воров по поручению исполнительного комитета музея Култера, откуда этот щит и украли.

– Вы, похоже, прекрасно осведомлены.

– Совершенно верно. Но не думайте, мистер Сент-Ив, что информация просочилась от тех лиц, с кем вы вели переговоры относительно выкупа щита. Нет-нет, нас держит в курсе высокопоставленный сотрудник посольства Жандолы.

– Понятно.

Мбвато наклонился вперед, уперевшись локтями в колена.

– Вам что-нибудь известно о щите Компорена, мистер Сент-Ив, помимо того, что вам поручено предложить за него двести пятьдесят тысяч долларов?

– Не так уж много. Я знаю, что он ярд в диаметре, весит шестьдесят восемь фунтов, является каким-то важным символом для обеих сторон: как для ваших людей, так и для центрального правительства Жандолы, и из-за него погиб не один человек.

– Один человек в Соединенных Штатах и более миллиона в моей стране, – пояснил Мбвато. – К сожалению, у этого щита кровавая история. Если мы заглянем в глубь столетий, то счет жизней пойдет на миллионы. Вы, похоже, понимаете, что щит Компорена – символ власти в моей стране. Его можно сравнить, хотя аналогия и не будет полной, с короной Англии. В сердцах моих соотечественников он занимает то же место, что и Декларация независимости в сердцах американцев. Но это еще не все. Щит – нечто большее, чем исторический документ. Щит – олицетворение легенды, которая бытует среди моего народа, придающего большое значение легендам. Причем в эту легенду верят не только жители Компорена, но и большинство, если не все жандольцы, и многие ужасные войны велись за право обладания щитом. Если говорить о щите Компорена как о символе, то для моего народа он вобрал в себя и корону Англии, и христианский крест, и Декларацию независимости. И я полагаю, – задумчиво добавил он, – что точно так же относятся к нему и жандольцы.

Он помолчал, должно быть, собираясь с мыслями, а затем его бас вновь заполнил комнату.

– Война идет для нас неудачно. Нам не хватает самого необходимого. Патронов, снарядов, оружия, горючего, еды. Особенно еды. Государство Компорена, а я заверяю вас, мистер Сент-Ив, у нас есть государство, признано лишь несколькими странами, главным образом африканскими, такими же бедными, как мы. Но есть шанс, и, должен сказать, неплохой шанс, что нас признают две ведущие европейские державы, а с признанием мы получим помощь, вооружение и продукты.

– Что это за державы?

– Как это ни странно, Франция и Германия.

– Действительно, странно.

– Полностью с вами согласен. Британия, разумеется, на стороне Жандолы, а ваша страна, можно сказать, умыла руки. Сохраняет нейтралитет, то есть фактически солидаризируется с политикой Англии. Что же касается России, то она поставляет оружие обеим сторонам: по тайным каналам – нам, открыто – Жандоле.

– Я этого не знал.

– Вы мне не верите? – В глазах его отразился упрек.

– Я этого не говорил. Просто не знал, какую роль играет в вашем конфликте Россия.

– Прошу простить. Знаете, слышишь одно, думаешь о другом. Надо держать себя в руках. Но позвольте продолжить, мистер Сент-Ив. Признание нашего государства со стороны Франции и Германии зиждется на нашей способности продолжать борьбу за независимость. Если мы продержимся еще месяц, максимум два, то признание и соответственно помощь нам обеспечены. Если мы продержимся!

– А у вас есть сомнения?

Мбвато покачал головой.

– Еды на месяц хватит, может, даже на два. Кто-то умрет от голода, но недоедание – давний спутник африканцев. И патронов хватит недель на пять. А при удаче – на шесть. У нас есть чем сражаться, мистер Сент-Ив. Вопрос в другом – есть ли у нас желание?

– А оно есть?

– Моральное состояние армии оставляет желать лучшего. Война продолжается уже девять месяцев, сопровождается многочисленными жертвами. В отличие от жандольцев мы, жители Компорена, народ веселый, мягкий, нам ближе радости жизни, а не война. Жандольцы всегда завидовали нам, потому что мы быстро учимся, впитываем в себя знания, как губка – воду. Кроме того, у нас самый высокий процент грамотности в Западной Африке. Мы сами ремонтируем грузовики, у нас есть свои инженеры, мы изготовляем велосипеды, строим радиостанции и обеспечиваем их работу. Мы способны на большее, значительно большее, потому что знания ценятся у нас превыше всего. Кажется, мы самый любопытный народ во всей Африке. Вопрос «почему?» не сходит с наших губ.

– Похоже, у вас прекрасные перспективы.

– Были и перспективы, но жандольцы помешали их осуществлению. Их чрезмерные требования привели к тому, что нам пришлось заявить об отделении и идти собственным путем. Я думаю, мы сможем добиться успеха, если, конечно, сохраним высокий моральный дух. Вот почему я прилетел в Соединенные Штаты и сейчас беседую с вами.

– Тут какая-то связь со щитом, не так ли?

– Да, мистер Сент-Ив.

– Какая же?

– Признаюсь честно и откровенно, мы сами намеревались выкрасть щит из музея. Один из моих соотечественников – блестящий инженер-электронщик, он нашел способ нейтрализовать систему сигнализации, используемую в музее. Видите ли, возвращение щита в Компорен укрепит моральный дух общества. Вдохнет в наш народ волю, возродит желание продолжить борьбу, не на два-три месяца, но до полной победы. Такое трудно осознать европейцу или американцу, но, уверяю вас, это чистая правда.

– Я верю вам. Когда вы собирались выкрасть щит?

– Вчера. В воскресенье.

– Но его украли раньше.

– Да. Мы узнали об этом сразу же, едва наш информатор из жандольского посольства смог добраться до телефона.

– Что ж, остается только сожалеть, что украли его не вы. Похоже, вы использовали бы его с максимальной пользой.

– Благодарю вас, мистер Сент-Ив, за столь теплые слова.

– Пустяки.

– А теперь мы подошли к сути проблемы. Мы будем всемерно стремиться к тому, чтобы заполучить щит. Во-первых, он поднимет наш боевой дух, а во-вторых, он по праву принадлежит Компорену, а не Жандоле. Как мне сообщили, за возвращение щита музею вы должны получить двадцать пять тысяч долларов. Я уполномочен предложить вам пятьдесят тысяч, если вы передадите щит нам. К моему великому сожалению, большего я предложить не могу. Это все, что нам удалось наскрести.

Мбвато откинулся на спинку кресла и одарил меня еще одной лучезарной улыбкой, словно мы заключили многомиллионную сделку и теперь можем удалиться от дел, проведя остаток дней на Мальорке или в каком-либо ином райском уголке.

Я улыбнулся в ответ и покачал головой.

– Извините, мистер Мбвато, но это совершенно невозможно. Я не могу нарушить мою договоренность с музеем.

Он пожал плечами, словно ожидая такой реакции, снова улыбнулся, встал.

– Я предчувствовал, что не услышу от вас ничего иного, мистер Сент-Ив, но не мог не попытаться. Думаю, вы понимаете.

– Пожалуй, что да.

Он двинулся к двери, великолепно одетый черный гигант с походкой победителя, прибывший из терпящей поражение страны. На пороге обернулся. Губы разошлись в широкой улыбке, но в глазах стояли грусть и тревога.

– Я хочу поблагодарить вас за вашу доброту, мистер Сент-Ив. Я не вижу лучшего способа, как предостеречь.

– Против чего?

– Перечисляя многочисленные добродетели жителей Компорена, я забыл упомянуть об одном нашем недостатке, хорошо известном всей Западной Африке, а особенно жандольцам.

– Каком же?

– Нас знают как самых искусных воров в мире.

Мы попытаемся добыть щит у воров, вы кравших его из музея. Если нам это не удастся, мы утащим его у вас. Спокойной ночи, мистер Сент-Ив.

Когда-нибудь я буду жить в собственном доме на окраине, с лужайкой, которую придется выкашивать, дорожкой, с которой сам буду сгребать снег, и соседской женой, которая будет запрыгивать ко мне в постель за сорок пять минут до того, как забрать детей из школы. Все это, как и смерть, ждут меня в будущем отдаленном или не очень – и первое и второе вызывает у меня легкую дрожь, а пока я продолжаю жить в разваливающемся центре города, стараясь не лезть в чужие дела, но и не допускать никого в свои.

И уже почти три года моим домом стал отель «Аделфи» – с небольшим числом постояльцев, с приемлемыми ценами, где в меру заботятся о тех, кто регулярно платит за проживание. Мне достался номер «люкс», отличающийся от остальных крохотной кухонькой и повышенной на пятьдесят процентов стоимостью. Помимо каждодневной уборки, отель «Аделфи» предлагает ресторан и бар, почему-то не упомянутые в путеводителях по Нью-Йорку, табачный и газетный киоски и коммутатор, выполняющий функции телефонной службы. То есть, если постояльцу отеля трижды звонили в его отсутствие, телефонистка обязательно назовет ему фамилию хотя бы одного из звонивших.

Из Вашингтона самолет прибыл с сорокапятиминутным опозданием. До «Аделфи» я добрался на такси и еще не успел распаковать чемоданы, как зазвонил телефон. Майрон Грин хотел знать, что произошло в Вашингтоне.

– Вашингтонские копы полагают, что у грабителей был свой человек в музее, и этого человека уже убили. А его жена повесилась. Оба сидели на игле. Ежедневно потребляли героина на сто пятьдесят долларов каждый. Таково мнение полиции.

– О Господи, – ахнул Грин.

– Это только цветочки. Самое интересное впереди.

– Я тебя внимательно слушаю.

– Мне позвонила женщина, сказав, что представляет воров. Кто-то позвонит мне сюда сегодня или завтра. А потом ко мне заглянул Консепшн Мбвато, полномочный представитель государства Компорен, законного, по его словам, владельца щита. Он предложил мне пятьдесят тысяч долларов, если я отдам шит ему, получив его от воров. Я отклонил это предложение, должен признать, с неохотой, и тогда он пообещал выкрасть щит – если не у тех, у кого он сейчас находится, то у меня. Я приглашал Фрэнсис Уинго на коктейль, но она отказалась.

– Ты лучше пошли мне чек, а я позабочусь о том, чтобы деньги перевели на твой счет.

– Если у них есть марки.

– У кого?

– В газетном киоске.

– Ты опять шутишь. Такое случается с тобой, когда ты нервничаешь.

– Придется принять что-нибудь успокоительное. Пожалуй, заодно с марками куплю и сигару. Курение расслабляет.

– Что ты намерен делать?

– Ждать звонка.

– А что говорит вашингтонская полиция?

– У них сложилось впечатление, что я зарабатываю слишком много.

– Они полагают, что щит выкрали профессионалы?

– Я даже не спрашивал. И так ясно, что работали не дилетанты. Убийство охранника я трактую двояко. Первое – они профессионалы. Второе – ты запросил слишком мало за мои услуги.

– Еще не поздно поговорить об увеличении общей суммы вознаграждения, учитывая изменившуюся ситуацию. Во всяком случае, я могу попробовать.

– Пожалуйста, займись этим.

– А твои планы?

– Я же сказал, буду сидеть у телефона. Потом попытаюсь выяснить, а вдруг кто-нибудь да что-то знает. Ворам известно, кто я такой. Значит, они выходили на одного из моих знакомых. А раз они из тех, кто стреляет людям в затылок, возможно, и мне удастся установить их личности.

Майрон Грин помолчал.

– Неплохая идея. При условии, что она ни в коей мере не помешает переговорам по обмену щита на деньги.

– Если я выясню, что имею дело с теми, кто не оставляет свидетелей, никаких переговоров не будет. Переговоры, заканчивающиеся выстрелом в упор, мне не по нутру.

– Конечно, конечно. Я не об этом.

– О том, что тебе нужны две с половиной тысячи долларов?

– Нет, черт побери, не нужны мне эти две с половиной тысячи, а если ты думаешь, что моя доля слишком велика, в этот раз я не возьму с тебя ни цента.

– Успокойся, Майрон. Ты же астматик, тебе нельзя волноваться.

– К черту мою астму, Сент-Ив, – по фамилии Майрон Грин называл меня только в состоянии крайнего возбуждения.

– Что тебя гложет? – поинтересовался я.

– Сегодня утром мне звонили из Вашингтона.

– Фрэнсис Уинго?

– Нет. Из государственного департамента.

– И что они хотят?

– Они, вернее помощник заместителя секретаря по африканским делам, некий мистер Литтмен Кокс, хотят, чтобы щит был возвращен Жандоле. Этот мистер Кокс, надеюсь, я правильно расслышал его должность, – помощник заместителя секретаря, пожелал узнать, не может ли государственный департамент чем-нибудь помочь.

– Как? – поинтересовался я.

– Именно этот вопрос я ему и задал. Он предложил подключить к этому делу ФБР.

– Что ты ему сказал, Майрон?

– Брось этот тон, Сент-Ив. Я заверил его, что в этом нет абсолютно никакой необходимости, что мы привыкли работать в одиночку и, если он действительно хочет помочь, пусть позаботится о том, чтобы ФБР держалось в стороне до получения щита музеем.

Я решил, что Майрону Грину пришелся по душе звонок из госдепа. А еще больше понравился ему отказ от помощи. Тем самым он уже причислял себя к главным действующим лицам, отсюда и местоимение «мы».

– Что еще сказал помощник заместителя секретаря по африканским делам после того, как ты отверг его помощь?

– Он продолжал долдонить, что мое положение не позволяет мне оценить политическое значение щита Компорена, а его возвращение… я даже записал эту фразу, «станет краеугольным камнем будущих отношений между Жандолой и Соединенными Штатами». Как тебе это нравится?

– Последнее лишь означает, что Штаты солидаризируются с Британией и не хотят, чтобы Франция и Германия оказывали помощь Компорену.

– Откуда тебе это известно? – удивился Майрон Грин.

– Меня просветил Консепшн Мбвато.

– Понятно, – по голосу чувствовалось, что ничего-то ему не понятно. – Короче, я дал ему от ворот поворот и предупредил, что мы умоем руки, если в дело вмешается ФБР.

Когда он положил трубку, я позвонил и попросил Эдди, дневного коридорного, принести мне сандвич с бифштексом и стакан молока.

– Бифштекс сегодня так себе, – ответил Эдди.

– А как сегодня ливерная колбаса?

– Колбаса хорошая.

– Тогда неси сандвич с ливерной колбасой.

Дожидаясь Эдди, я расписался на обороте чека, положил чек в конверт и адресовал его Майрону Грину. Когда же Эдди принес сандвич, я заплатил за него и дал Эдди два доллара, чтобы поставить на лошадь, которую я выбрал в самолете, и письмо.

– У них опять нет шестицентовых марок, – предупредил Эдди, – но у меня завалялись несколько штук.

– Во сколько они мне обойдутся?

– По десять центов штука.

– Наклей на письмо одну, – я дал ему десять центов. Вот почему я так люблю Нью-Йорк. Сосед никогда не откажет в помощи. Правда, не без выгоды для себя.

Я съел сандвич и остаток дня провел в ожидании телефонного звонка, читая детектив, купленный в вашингтонском аэропорту, – об агенте ЦРУ, который два года болтался по Китаю, отравляя источники питьевой воды.

К шести часам телефон так и не зазвонил, но я подождал еще пятнадцать минут, прежде чем набрать номер.

– Авторемонтная мастерская «От А до Я», – ответил мужской голос.

– Мне нужен Паризи.

– Кто?

– Паризи, – отчетливо произнес я. – Джонни Паризи.

– Такого здесь нет.

– Скажите ему, что звонит Филип Сент-Ив.

– Сент-… кто?

– Ив. Повторить по буквам?

– Сейчас погляжу.

Через пару минут трубку взял Паризи.

– Привет, Везунчик.

– Мне понравился твой новый секретарь.

– Ты о Джое? Что-то в нем есть, не так ли?

– Полностью с тобой согласен.

– Между прочим, вернувшись от тебя в субботу, я понял, что проигрался в пух. Вечер обошелся мне в девятьсот баксов, и большая их часть перекочевала к Огдену.

– Ему нужны деньги. В следующем месяце его дочь идет в колледж.

– Черта с два. Он столько заколачивает, что может отправить в колледж дюжину дочерей, причем это никак не отразится на его бюджете.

– Таких богачей просто нет, – возразил я.

– Может, ты и прав, – не стал спорить Паризи. – Все было по-другому, когда мы учились в колледже. Не понимаю я нынешнюю молодежь. Вечно орут, бунтуют, чего-то требуют.

– Они просто другие.

– Им слишком легко достаются деньги, – определил причину Паризи.

– Ты сможешь пообедать со мной сегодня? – сменил я тему.

– В десять у меня встреча с одним парнем.

– Подъезжай к восьми, и я угощу тебя бифштексом.

– У «Доминика»?

Я вздохнул. «Доминик» означал, что мне придется выложить за обед сорок долларов.

– У «Доминика».

– Идет. В восемь часов.

Я уже собрался попрощаться, когда он спросил:

– Ты снова работаешь, не так ли?

– Работаю, – подтвердил я.

– Я так и понял. – И он положил трубку.

«Доминик» – небольшой ресторанчик в западной части 54-й улицы – однажды приобрел популярность, когда один голливудский актер стал захаживать туда, приезжая в Нью-Йорк. В ресторане царили тишина и покой, посетителям подавали отменную еду, да еще тридцать процентов стоимости ресторана принадлежали доброму другу кинозвезды, занимавшему достаточно высокую ступеньку в преступной иерархии. Однако когда об убежище кинозвезды стало известно, в ресторанчик повалили заезжие туристы, заказывая спагетти, фрикадельки и даже пиццу, чем вывели из себя шеф-повара, который пригрозил, что уволится. Киноактер перестал появляться в ресторане, его владельцы подняли цены, туристы перебрались в другие заведения, где могли встретить какую-нибудь знаменитость, чтобы потом поделиться впечатлениями в Джоплине или Седар-Фоллз. А может, в Чикаго или Далласе. В Америке много желающих поглазеть на знаменитостей, и живут они не только в Джоплине или Седар-Фоллз.

И теперь в «Доминике» вновь царили тишина и покой, цены остались астрономическими, шеф-повар сиял от счастья, а ресторан выполнял первоначальную задачу – приносить владельцам убытки, чтобы хоть как-то прикрыть прибыли от других, не столь респектабельных предприятий.

Паризи уже сидел за столом, жуя стебелек сельдерея, когда я вошел в ресторан в самом начале девятого.

– Пытаюсь бросить курить, – пояснил он. – Говорят, что сельдерей помогает этому.

– Удачи тебе. – И я поднес зажигалку к сигарете.

– О, черт. – Паризи выудил из кармана янтарный мундштук. – Одолжи мне сигарету. Курить брошу завтра.

Мы заказали по мартини, затем углубились в изучение меню.

– Ты голоден? – осведомился Паризи.

– Пожалуй, что да.

– Я тоже. Пришлось пропустить ленч. Закажем жареное мясо?

Жареное мясо стоило двадцать семь с половиной долларов.

– Нет возражений.

Паризи широко улыбнулся, не вынимая изо рта мундштук.

– Как я и говорил, я голоден.

Паризи долго объяснял официанту, разумеется, на итальянском, как жарить мясо, что положить в салат, какое подать вино. Я оглядел наполовину пустой зал. Ниша, в которой принимал гостей киноактер, отпугивала темнотой, и я подумал, что со временем в ней следовало бы устроить храм экранного дива. В ожидании главного блюда мы с Паризи говорили о покере и потягивали мартини.

– Этот Уиздом в прошлую субботу тоже проигрался. – Паризи попросил у меня еще одну сигарету.

– Он может себе это позволить.

– Сколько ему оставила бабушка, пять миллионов?

– Семь, но они вложены в фонд, и он должен жить на проценты.

– И сколько ему причитается?

– Если исходить из пяти процентов, то 350 тысяч в год, но, возможно, процентная ставка еще выше.

– О Господи, при таких деньгах он мог бы одеваться получше. – Паризи ценил в людях опрятность.

– Наоборот, с такими деньгами он может позволить себе оставаться разгильдяем, – возразил я.

Паризи кивнул, не то чтобы соглашаясь со мной, но показывая, что он распорядился бы этими деньгами лучше, чем Парк Тайлер Уиздом Третий, ходивший по городу в кроссовках и футболке.

– А чем он занимается? – спросил Паризи. – Не играет же он целыми днями в покер?

– Шутками.

– Шутками? Как в «Ридерс дайджест»?

– Не совсем, Уиздому нравится подшучивать над известными людьми, которым недостает чувства юмора.

– Но ведь они не понимают шуток.

– Это-то и забавляет Уиздома.

Паризи заинтересовался.

– Что же это за шутки? Не вспомнишь ли одну из них?

– Хочешь, расскажу тебе о парке Бонфорд Джентри?

– Где это?

– У Уиздома есть ферма или поместье в Коннектикуте. Там у него жил старый полуслепой эрдельтерьер. Лет тринадцати или четырнадцати. За ним присматривал садовник. Однажды садовник взял собаку с собой и поехал в близлежащий городок. Там собака вылезла из машины и решила погулять. День выдался жаркий, и у нее вывалился язык. В таком виде эрделя увидел мэр, кликнул копов, и они застрелили собаку.

– Подумали, что она бешеная? – догадался Паризи.

– Этим они потом оправдывались.

– И что произошло?

– Садовник забрал трупик эрделя, увез в поместье и похоронил. Позвонил Уиздому и все рассказал. У Уиздома выдалась свободная пара недель, он поехал в Кеннектикут и заглянул к мэру. Городские власти как раз собирались разбить новый парк. Уиздом заявил, что оплатит все расходы, если парк назовут Бонфорд Джентри, в честь давнего друга. Он даже предложил построить фонтан. Мэр принял все за чистую монету и не ждал никакого подвоха. Началось строительство, и Уиздом действительно платил: за деревья, качели, клумбы, кусты. К месту установки фонтана подвели трубы, и ночью, перед открытием парка, Уиздом привез на грузовике фонтан, подключил к трубам, укрыл брезентом.

Парк открывали в субботу. Мэр произнес речь, полную слов благодарности Уиздому, а затем дернул за шнур. Брезент упал, одновременно пошла вода. По основанию фонтана тянулась надпись: «Бонфорду Джентри, близкому другу и верному спутнику, 1954 – 1968». Сам фонтан являл собой восьмифутовую скульптуру Бонфорда Джентри, эрделя, застреленного по приказу мэра. Бонфорд Джентри стоял, задрав левую заднюю ногу, и писал водой.

– И что сделал мэр? – поинтересовался Паризи.

– Ничего.

– Он не вспомнил, что приказал застрелить эту собаку?

– Нет.

– Тогда он ничего не понял?

– Нет, что и дало повод Уиздому от души посмеяться.

– Да, пожалуй, таких историй в «Ридерс дайджест» не найдешь, – признался Паризи.

– Согласен, там пишут совсем о другом.

Покончив с мясом, мы заказали по бокалу бренди, два доллара каждый, и по чашечке кофе, по 75 центов. Паризи позаимствовал у меня еще одну сигарету, вставил в мундштук, прикурил от спички.

– Ладно, ты пригласил меня на обед не для того, чтобы рассказывать собачьи истории.

– Ты абсолютно прав.

– Тебе опять предложили стать посредником?

– Да.

– Где?

– В Вашингтоне. У вас есть какие-нибудь контакты с Вашингтоном?

– Никаких. Там заправляют черные, и мы оставили их в покое. В Балтиморе – другое дело. С Балтиморой у нас самые тесные отношения.

– Я должен выкупить и вернуть владельцам некий предмет, украденный у них, в обмен на двести пятьдесят тысяч долларов. Воры, судя по всему, профессионалы. К тому же они уже убили одного парня, и я хочу знать наверняка, что они не строят аналогичных планов и в отношении меня.

Паризи сбросил воображаемую пылинку с лацкана своего двубортного пиджака с накладными карманами.

– Полтора месяца назад нам позвонили. Интересовались тобой.

– Кто?

– Какой-то тип, который сослался на другого, а тому номер дал третий, и так далее.

– Что они хотели узнать?

– Обычные вещи. Что ты за человек, можно ли тебе доверять. Я не придал этому никакого значения. Просто сказал, что у нас с тобой никаких дел не было, но мы знаем людей, которые обращались к тебе, и жалоб с их стороны не поступало.

– Давно он звонил?

Паризи уставился в потолок.

– По меньшей мере шесть недель назад. Может, и семь. Хочешь поговорить с человеком, который мне звонил?

– Да, – кивнул я. – Пожалуй, что да.

– Но учти, что он последний в цепочке, И, возможно, ничего не знает, кроме фамилии парня, который попросил его обратиться к нам.

– Понятно.

– Если хочешь, можешь сказать ему, что его фамилию ты узнал от меня.

– Благодарю.

– Запишешь?

Я достал листок и шариковую ручку.

– Говори.

– Его зовут Эл Шиппо. Альберт Эм. Шиппо по телефонному справочнику.

– Чем он занимается?

Паризи пожал плечами.

– Крутится вокруг.

– Я позвоню ему.

– Не забудь упомянуть меня.

– Обязательно. – Я дал знак официанту принести чек.

Пока я расплачивался, Паризи барабанил пальцами левой руки по столу.

– Вот что я тебе скажу…

– Что?

– Эта статуя писающей собаки. Я думаю, в воскресенье стоит съездить в Коннектикут взглянуть на нее.

Следующим утром, за несколько минут до одиннадцати, я уже стоял в пыльной телефонной будке в вестибюле отеля «Юбэнкс», неухоженного, рассыпающегося прямо на глазах.

За исключением портье, явно страдающего от похмелья, в вестибюле пребывал лишь тощий, лысый старикашка лет семидесяти с гаком. Едва я вошел в будку, он с трудом поднялся с обшарпанной кушетки и засеменил ко мне.

– Долго вы будете говорить? Мне нужно позвонить доктору, а другой телефон не работает. Доктор должен прописать мне лекарство от радикулита. Прошлой ночью меня так скрутило…

Зазвонил телефон-автомат, я взял трубку, плотно прикрыл дверь, приветливо кивнул старичку, которого, возможно, скрючило от радикулита, а может, он просто хотел поболтать.

– Мистер Сент-Ив? – На этот раз мужской голос, глуховатый и нечеткий, словно мой собеседник говорил с полным ртом.

– Да.

– Старику, что стоит у будки, заплатили пять долларов, чтобы он передал вам конверт. В нем инструкции. Если вы четко их выполните, то получите щит. – И в трубке раздались гудки отбоя.

Я повернулся и глянул на старика, который кивал и радостно улыбался. Должно быть, он уже давно не приносил никакой пользы, а тут его попросили об услуге да еще заплатили пять долларов.

– Речь шла о вас? – спросил старик.

– Если вы имеете в виду конверт, то да.

– Они дали мне пять баксов, чтобы я подержал его у себя до вашего прихода.

– Кто дал вам пять баксов?

– Подростки. Хиппи с длинными волосами и бусами. Они пришли вчера вечером, когда я смотрел телевизор. Кроме меня, никого не было, так что они обратились ко мне. Пообещали дать мне пять долларов, если я передам конверт мужчине, который войдет в эту телефонную будку в одиннадцать утра. «Давайте глянем на ваши денежки», – ответил я. Они дали мне пятерку и конверт. Я его не вскрывал. Вы из ФБР?

– Нет.

– Может, из ЦРУ?

Я решил не разочаровывать его.

– Из министерства финансов.

– Инспектор, да? – Он огляделся, чтобы убедиться, что нас не подслушивают.

Но портье сидел за стойкой, положив голову на руки, занятый лишь собственным похмельем.

– Конверт у вас?

– Во сколько вы его цените?

– Еще в пятерку. Я бы дал больше, но в Вашингтоне срезали дорожные расходы.

– Новая администрация?

– Именно она.

Он сунул руку во внутренний карман бесформенного пиджака и выудил конверт. Я потянулся к нему, но старик отвел руку.

– Вы что-то говорили насчет пяти баксов.

– Вы совершенно правы.

Я достал бумажник, из него – пятерку и протянул старику. Он дал мне конверт.

– Я его не вскрывал, – повторил старик. – Хотелось, конечно, но я устоял.

– Я доложу об этом шефу.

– А, дерьмо. – И старик двинулся к кушетке, стоявшей рядом с телевизором, из которого доносились радостные вопли и смех.

Конверт я вскрыл, лишь вернувшись в «Аделфи», Вытащил листок бумаги с несколькими строчками, напечатанными на пишущей машинке.

«К четвергу приготовь 250 000 купюрами по десять и двадцать долларов. Поезжай в мотель „Говард Джонсон“ на Джерси Тернпайк. Зарегистрируйся до шести часов. Никаких контактов с полицией. Жди получения дальнейших инструкций».

Я решил, что щит украли-таки профессионалы. Мотели весьма популярны в посредническом деле. Они удобны и для совершения обмена, и для наблюдения за тем, как посредник следует полученным указаниям. Дважды мне приходилось действовать по одной схеме: приезжаешь в мотель с деньгами, ставишь автомобиль у дверей одной кабинки, сам идешь в другую, ждешь там предписанное число минут и уходишь, оставляя деньги в стенном шкафу, а дверь – незапертой. Садишься в машину и обнаруживаешь под сиденьем искомое. В обоих случаях это были драгоценности. Сидишь пять минут в машине, пока воры смогут убедиться, что и они получили требуемую сумму денег, то ли в чемодане, то ли в дорожной сумке, а потом уезжаешь, чтобы возвратить драгоценности их владельцу. Воры тем временем отправляются по своим делам, обычно на юг, чтобы прокрутить добычу в Майами, в Сан-Майне или в Билокси.

Анонимность, окружающая мотели, в особенности маленькие, куда любят заскакивать на часок-другой парочки, исключительно благоприятствует такого рода обменам. Вор может приехать на день или два раньше, с тем чтобы убедиться, что в остальных номерах не проживает полиция. Для посредника преимущество таких мотелей заключается в том, что он может незамедлительно добраться до телефона, если ничего не найдет под передним сиденьем. И последнее, вор и посредник не вступают в прямой контакт, что очень важно для вора, если, конечно, ему попадается не столь осторожный, как я, посредник.

Я прочитал записку трижды, а затем снял трубку и позвонил Фрэнсис Уинго в Вашингтон. Секретарь соединила меня с ней, едва я назвался.

– Доброе утро, – поздоровалась Фрэнсис.

– Доброе утро. У меня есть новости.

– Да?

– Я получил послание от тех, кто украл щит. Деньги мне нужны в четверг. То есть завтра.

– Хорошо. Когда мне их привезти?

– Вам?

– Как я понимаю, ответственность лежит на мне.

– С этим никто не спорит. Я лишь подумал, как вы понесете такую тяжесть. Они просят бывшие в употреблении десяти– и двадцатидолларовые банкноты. Вся сумма будет весить более пятидесяти фунтов.

– Я справлюсь. Куда мне их принести?

– В мой отель, «Аделфи», – я продиктовал адрес.

– Когда?

– В любое время до трех часов. Если вы успеете до двух, я приглашу вас на ленч.

Мое приглашение она пропустила мимо ушей.

– Вы рассчитываете получить щит завтра?

– Не знаю. Но возможно и такое.

– Только возможно?

– Могу лишь повторить, не знаю. Я не имею ни малейшего представления, с кем работаю. Вполне вероятно, что на Джерси Тернпайк я съезжу впустую, лишь для того, чтобы воры убедились, что я в точности следую их инструкциям. Но возможно и другое: им нужны деньги, и они стремятся побыстрее избавиться от щита. Не забывайте, щит – не безделушка, которую носят в кармане, и едва ли его можно заложить в ближайшем ломбарде. Рынок сбыта крайне ограничен. – Я уже хотел рассказать ей о пятидесяти тысячах, предложенных мне Мбвато, но в последний момент передумал, потому что не захотел выслушивать вопросы, на которые не знал ответа.

– Я позвоню мистеру Спенсеру, чтобы он договорился о деньгах.

– Когда вы с этим закончите, вас не затруднит позвонить также лейтенанту Деметеру и сказать ему о полученной мною записке?

– Но вы же не хотели, чтобы полиция вмешивалась в это дело.

– Я их не вмешиваю. Просто выполняю обещание, данное Деметеру: держать его в курсе событий.

– Хорошо, я позвоню ему, – согласилась она.

– Когда мне вас ждать завтра?

– После двух.

– Так я и думал.

Она положила трубку, и я тяжело вздохнул, поняв, что близкими друзьями нам не стать. Отыскал в буфете банку томатного супа, открыл, вылил содержимое в кастрюльку, добавил положенное количество воды и поставил на конфорку. Пока суп грелся, я нашел в справочнике номер Альберта Шиппо и набрал его.

– "Альберт Шиппо и компания", – ответил мужской голос.

– Я хотел бы поговорить с мистером Шиппо.

– Я – Шиппо.

– Меня зовут Филип Сент-Ив. Вы позволите заехать к вам?

– Зачем?

– Джонни Паризи полагает, что нам следует повидаться. Ему кажется, что вы сможете мне помочь.

– Паризи, значит?

– Паризи, – подтвердил я.

– Вы оптовый продавец?

– Нет.

– Ну, розничной торговлей я практически не занимаюсь, но раз Паризи считает, что нам нужно повидаться, возражений у меня нет. Когда вы хотите подъехать?

– Сегодня днем, если вас это устроит.

– В любое время. Я на месте.

– Я буду у вас в половине третьего.

– Третьего, четвертого, какая разница. Я никуда не собираюсь.

Переговорив с Шиппо, я налил суп в тарелку, достал коробку крекера и бутылку пива и поел за восьмигранным столиком, предназначенным для игры в покер.

Контора «Альберт Шиппо и компания» находилась в восточной части 24-й улицы, на восьмом этаже Джордж-Билдинг, здания, столь же незапоминающегося, как и его название. Из двух лифтов работал только один под присмотром старика в поношенном костюме, с длинными седыми волосами.

– Восьмой, – сказал я.

Дверь не хотела закрываться, поэтому он пнул ее тяжелым башмаком, после чего кабина лифта, поскрипывая, поползла вверх.

Выйдя в коридор, я довольно быстро нашел дверь с панелью из матового стекла, на которой значилось «Альберт Шиппо и компания». На приклеенной липкой лентой бумажке указывалось, что перед тем, как войти, следует постучать. Я постучал, и мужской голос разрешил мне войти. Всю обстановку составляли дубовый стол, два стула и четыре конторских шкафа. Единственное окно покрывал густой слой пыли и грязи. За столом восседал Альберт Шиппо, представляющий, как я понял, и себя и компанию.

Выглядел он лет на сорок пять. Двойной подбородок, обширная лысина, бакенбарды на толстых щеках. Маленький ротик под розовым носом, очки в тяжелой роговой оправе. Под двойным подбородком белел воротник рубашки, стянутый галстуком в сине-белую полоску.

Я сел и огляделся. Черный телефон на столе, на стенах ничего нет, даже календаря. Безликость полная. Альберт Шиппо мог переехать сюда как сегодня утром, так и шесть лет назад.

– Как вы уже поняли по нашему телефонному разговору, я оптовик и розничной торговлей более не занимаюсь, – начал Шиппо. – Но раз Джонни посоветовал вам заехать ко мне… – заканчивать фразу он не стал.

– Расслышали ли вы, как меня зовут? – поинтересовался я. – Сент-Ив. Филип Сент-Ив.

Шиппо кивнул.

– Шесть или семь недель назад вы звонили Паризи насчет меня.

– Я много кому звоню.

– И чем вы торгуете?

– Произведениями искусства. Допустим, человек хочет открыть собственное дело. У него есть работа, но хочется чего-то своего, чем можно заниматься, не выходя из дома. И я даю ему такое дело. Письма к конкретным адресатам. Причем всю черную работу выполняет почтовое ведомство. – Он сунул руку в ящик стола, вытащил лист бумаги и протянул мне. – Вот один из последних вариантов. Отдача – тридцать процентов, это чертовски высокий результат.

Я взял листок и посмотрел на него. Отпечатанное на ксероксе рукописное письмо, начинающееся словами: «Привет, дружок!» В правом верхнем углу размытая фотография обнаженных мужчины и женщины. Ниже следовал текст:

"Я – Салли, а рядом со мной Билл. Мы – свободно мыслящие люди и не возражаем против того, чтобы показать вам, чем мы занимаемся друг с другом и с нашими приятелями. Я блондинка со стройной фигурой. Билл высок ростом, хорошо сложен. Мои размеры 36– 24– 36[23].

В прошлом месяце мы ездили в Мехико-Сити с моими подругами и посетили один из экзотических ночных клубов, о которых вы, должно быть, слышали. В Мексике они запрещены законом, и попасть в них довольно сложно. Но вы, конечно, знаете об их существовании, как и о том, что творится внутри.

Мы попросили сфотографировать нас вместе с другой парой. Девушек с девушками, а потом всех вместе в самых разнообразных позициях. Это не те подделки, что продаются в магазинчиках. Фотографии подлинные.

Я пришлю вам весь комплект, за восемь долларов – черно-белые фотографии, за 12 – цветные и добавлю парочку снимков, где только я и Бетти. Вышлите мне деньги, и я незамедлительно отправлю вам фотографии.

Искренне ваша,

Салли".

Я бросил письмо на стол.

– Дело выгодное, да?

– Будьте уверены, – кивнул Шиппо. – Я поставляю все: письмо, набор фотографий, список адресатов. Им остается лишь ксерокопировать письмо, разослать копии и ждать, пока закапают денежки. Они остаются с наваром, я – тоже, а многие одинокие люди получают хоть какое-то развлечение. Хотите комплект цветных фото? Уступаю за пятьдесят баксов.

– В письме сказано – двенадцать.

– Так я добавлю кое-какой информации.

Я кивнул.

– Позвольте мне сначала взять ваши фотографии. – Он поднялся, подошел к одному из шкафов, достал конверт из плотной бумаги, заглянул в него, чтобы убедиться, то ли он взял, вернулся к столу, сел.

Я вытащил бумажник, из него – две купюры по двадцать и одну – в десять долларов и положил их на стол. Шиппо протянул мне конверт.

– Когда звонили, мы выяснили, остается сказать – кто?

Шиппо оглядел стол, словно понял, что пришло время прошелестеть бумагами.

– Забавный случай вышел с вашей фамилией. Звонит мне парень, которого я не видел лет пять или шесть, и спрашивает, не знаю ли я, кто может охарактеризовать некоего Филипа Сент-Ива. Я отвечаю, что знакомых у меня полным-полно, но его интересует человек, на слово которого можно положиться. Я интересуюсь, как насчет моего доброго друга Джонни Паризи, его слова достаточно? Парень удивляется, откуда я знаю Джонни Паризи. Я отвечаю, что мы с Джонни давние друзья.

– Что он еще сказал?

– Ничего. Попросил позвонить Джонни Паризи и разузнать кой-чего о вас.

– Что именно?

– Во-первых, можно ли иметь с вами дело. И во-вторых, действительно ли вы посредник. Хотите знать, что сказал о вас Паризи?

– Нет, меня интересует, кто спрашивал обо мне.

– А, этот тип. Я взял с него тридцать баксов, большего он не стоил, но за пару телефонных звонков это не так уж и мало.

– Разумеется. Так кто он?

– Фрэнк Спиллейси, но вы должны понимать, что он звонил мне по чьей-то просьбе.

– Как мне найти Спиллейси?

– По телефонному справочнику. Манхэттен.

– Что он делает?

– Чем зарабатывает на жизнь?

– Вот-вот.

Шиппо пожал плечами.

– Разве важно, как это называется? Я вот считаю себя торговцем произведениями искусства, помогающим одиноким людям, и поверьте мне, таких у нас предостаточно. А вы знаете, как меня назвали эти подонки из почтового отделения? Распространителем порнографии. Так я послал их к черту и больше не пользуюсь их услугами. Отправляю все посыльным, если недалеко, или через «Рейлуэй экспресс».

– Им, должно быть, не понравилось, что вы отняли у них жирный кусок?

– Вы говорите о почтовиках?

– Да.

– У них столько работы, что они и не заметили отсутствия моих писем.

– Так чем все-таки занимается Спиллейси?

– Всем помаленьку.

– К примеру?

– Ну, пять или шесть лет назад у него играли в карты.

– На деньги?

– Естественно. Я иной раз помогал ему, и дела шли весьма неплохо, но потом возник какой-то конфликт с полицией, и Спиллейси пришлось прикрыть лавочку. Потом я пару лет о нем не слышал. Вероятно, он уезжал из города.

– А может, отбывал срок?

– Да, он нашел себе не слишком прыткого адвоката. А адвоката нужно брать самого лучшего, если хочешь выжить в этом мире. Не зря же его называют джунглями.

– Но к настоящему времени Спиллейси вернулся в Нью-Йорк. Так чем он сейчас занимается?

– Он говорит что-то насчет торговли недвижимостью. О каком-то проекте в Аризоне.

Я поднялся.

– Благодарю за информацию.

Шиппо и не подумал оторваться от стула, лишь лениво махнул рукой.

– Всегда рад помочь.

Я уже направился к двери, когда меня остановил его голос:

– Эй, вы забыли фотографии.

Я вернулся к столу, подхватил конверт.

– Действительно, я же приходил именно за ними.

Высокий молодой негр, небрежно опершийся о крыло «крайслера», припаркованного в нарушение правил стоянки автомашин перед Джордж-Билдинг, явно стремился к тому, чтобы привлечь внимание. Иначе он не стал бы надевать костюм лимонного цвета и оранжевую рубашку с темно-лиловым галстуком. Белоснежный плащ, переброшенный через руку, также помогал выделить его в толпе пешеходов, которые как на подбор обходились лишь рубашками с коротким рукавом. Последний дождь прошел в Нью-Йорке три недели назад, а то и раньше.

Я удостоил негра мимолетным взглядом, когда выходил из подъезда, и повернул налево, держа курс на ближайший бар, аптеку или будку телефона-автомата, чтобы найти в справочнике адрес и номер Фрэнка Спиллейси. Но не прошел и пяти шагов, как он пристроился рядом, слева от меня, с плащом на правой руке.

– Мистер Сент-Ив?

Я остановился и повернулся к нему.

– Да.

– Мистер Мбвато интересуется, не мог бы он вас подвезти, – бархатистый, как и у Мбвато, голос, но не бас, а баритон.

– Не сегодня, благодарю, – я начал поворачиваться от него, когда белый плащ ткнулся мне в бок, а под ним оказалось что-то твердое – пистолет, ручка или выставленный палец. Я, правда, поставил бы на пистолет.

– Ладно. Где Мбвато?

– Чуть дальше по улице. Мы не смогли найти место рядом с домом.

Я посмотрел негру в глаза.

– Как вы узнали, что я здесь?

– В Джордж-Билдинг? Мы видели, как вы вошли в подъезд. И предположили, что рано или поздно выйдете из него.

– То есть вы следили за мной?

– Да, мистер Сент-Ив, следили.

Не торопясь, мы подошли к черному семиместному «кадиллаку», взятому напрокат, как следовало из номерного знака. Высокий молодой негр открыл заднюю дверцу, и я нырнул в кабину. Мбвато устроился на заднем сиденье, своими габаритами буквально сжимая внутреннее пространство «кадиллака». Еще один негр сидел за рулем. Мой спутник с плащом обошел автомобиль и сел позади шофера.

– Мистер Сент-Ив, – густой голос Мбвато едва не оглушил меня. – Как я рад новой встрече с вами. Куда вас подвезти?

– Если не возражаете, к моему отелю.

– Ну разумеется. Отель мистера Сент-Ива, – скомандовал он шоферу.

На этот раз Мбвато надел другой костюм, темно-зеленый, с медными пуговицами на жилетке, белую рубашку с широким воротником и пестрый галстук. Одежда сидела на нем как влитая, и я с трудом подавил искушение узнать адрес его портного.

– Почему? – вместо этого спросил я.

– Простите? – не понял меня Мбвато.

– Чем обусловлено приглашение под дулом пистолета? – разъяснил я первый вопрос.

– Пистолета? – удивился Мбвато. – Какого пистолета?

– Ваш друг на переднем сиденье угрожал мне пистолетом.

Мбвато захохотал.

– Мистер Уладо сказал, что у него есть пистолет?

– Да.

Мистер Уладо повернулся ко мне, губы его разошлись в улыбке. Он поднял шариковую ручку и подмигнул.

– Вот что служило пистолетом, мистер Сент-Ив. Извините, что вынудил вас пойти со мной, но мистер Мбвато очень хотел переговорить с вами.

– Моя вина, – признался Мбвато. – Я попросил мистера Уладо найти самые убедительные выводы, вот он и перестарался.

– Но добился желаемого, – подвел я черту и откинулся на спинку сиденья.

Молчание затянулось. Мистер Уладо смотрел прямо перед собой. Мбвато уставился в окно, хотя едва ли мог увидеть что-либо интересное на Тридцать восьмой улице и Третьей авеню, по которым мы ехали.

– Как я понимаю, люди, укравшие щит, дали о себе знать. – Он так и не оторвался от окна.

– Да.

– Наверное, вы не скажете нам, что вы от них узнали?

– Нет.

– Собственно, другого ответа я и не ждал, но не мог не спросить. Вы меня понимаете, не так ли?

– Конечно.

– В Вашингтоне я исчерпал все возможности.

– Какие возможности?

– Добиться признания Компорена вашей страной. Вы, наверное, заметили, что на мне и мистере Уладо довольно необычная одежда. Впрочем, не заметить мог только слепой.

– Заметил, – кивнул я.

– Видите ли, нам надоело сидеть в приемных ваших учреждений в строгих деловых костюмах. Сквозь нас смотрели не только чиновники, но и клерки. Конечно, следовало сменить костюмы на национальную одежду, особенно с учетом вашингтонской погоды, но достать ее мы не смогли, поэтому приобрели эти попугаичьи наряды.

– Приобрели или сшили на заказ? – уточнил я.

Мбвато покачал головой, глаза его наполнила грусть.

– Мистер Кокс признал, что все это ужасно, но он ничем не может помочь. Потом поблагодарил за полученную из первых рук очень важную информацию и откланялся, сославшись на совещание у руководства. У меня сложилось впечатление, что государственной службе толку от него ноль.

– Возможно, вы и правы. – Мне вспомнились слова Майрона Грина. – Но вы не остановились на помощнике заместителя секретаря, не так ли? Влияния у него больше, чем у меня.

– Нет, конечно. За два месяца, которые я и мистер Уладо провели в Штатах, готовя кражу щита, и в этом нас постигла неудача, мы встречались со многими нашими сенаторами и конгрессменами, с руководителями государственного департамента, министерства сельского хозяйства, министерства обороны. Даже провели один час и с вашим вице-президентом. Все нам сочувствовали, но никто не поддержал. Наш единственный порт по-прежнему блокирован. Англичане снабдили Жандолу зенитными комплексами с радарным наведением на цель, и теперь практически невозможно доставлять продукты и военное снаряжение по воздуху. Лишь немногие пилоты готовы пойти на такой риск.

Уладо сидел вполоборота, внимательно прислушиваясь к разговору, резко кивая в тех случаях, когда чувствовал, что Мбвато произнес ключевую фразу.

– Мне очень жаль. Хотелось бы хоть чем-то вам помочь. Но…

Мбвато глубоко вздохнул, медленно выпустил воздух из груди. Чувствовалось, что он хочет сказать что-то важное, но опасается, что злость и негодование могут помешать подобрать нужные слова.

– Вы можете нам помочь, мистер Сент-Ив. Еще как можете. Вы можете передать нам щит Компорена после того, как он попадет в ваши руки. Я получил разрешение поднять ваше вознаграждение до семидесяти пяти долларов. – Он уже не улыбался.

Я покачал головой.

– Я не могу этого сделать. Вы знаете, не могу.

Эмоции, накопившиеся у Мбвато за время, проведенное в Вашингтоне, едва не прорвались наружу. Невероятным усилием воли он попытался сдержаться. Я видел, как заходили желваки на его щеках. Действительно, взрыва не произошло, но голос, голос выдал всю боль человека, постоянно встречающего отпор.

– Не можете! Вы говорите, не можете! Черт побери, щит спасет страну, нацию, народ, а вы сидите и убеждаете меня, что ничего не можете сделать. Позвольте рассказать вам о голоде, мистер Сент-Ив. Позвольте рассказать, что уже произошло с детьми Компорена, число которых превосходит восемьсот тысяч. В первые дни у них схватывает живот, боли ужасные, нестерпимые. Потом живот начинает раздуваться, а тело – усыхать. Первые дни они плачут. Плачут и едят все, что попадается под руку, лишь бы унять боль. Едят грязь и траву, солому и мел. Все. А потом они слабеют, так слабеют, что не могут даже плакать, лишь всхлипывают, а изо рта идет запах ацетилена, потому что расходуется жировой запас и они не получают углеводов, чтобы возместить потери. Они впадают в летаргический сон. Без белка еще больше раздувается желудок, отказывают почки, печень. Если им везет, то они подхватывают какую-нибудь инфекцию, от которой быстро умирают. Даже от царапины или от легкой простуды. Другие же, не заболевшие, умирают медленно и мучительно. Сколько… сколько вы хотите, Сент-Ив, чтобы сохранить жизнь детям моего народа? Сто тысяч? Такова ваша цена? Хорошо. Я дам вам сто тысяч. Не такая уж и высокая плата. Со щитом мы сможем продержаться до признания Компорена Германией и Францией, а с признанием придет еда и голодать будут лишь сто, а не пятьсот или семьсот тысяч детей. Для вас, Сент-Ив, щит – лишь кусок бронзы. Для моей страны – сама жизнь.

Мбвато откинулся на спинку сиденья, вымотанный донельзя, вложивший в монолог всю душу. Я повернул голову, через окно посмотрел на пешеходов. Все сытые, накормленные, многие даже с избыточным весом. Заговорил, не глядя на Мбвато, чувствуя, как лицо заливает краска.

– Вы просите невозможного. – Складывалось впечатление, что говорю не я, а хладнокровный рационалист, не имеющий ко мне ни малейшего отношения. И я не нес никакой ответственности за его слова. – Вы просите, чтобы я взял четверть миллиона долларов, принадлежащих чужим людям, и отдал их воровской банде, – вещал Рационалист. – А потом принес щит вам, чтобы вы сунули мне под столом семьдесят пять или сто тысяч. Тем самым я сам стану вором, и именно поэтому я не могу выполнить вашу просьбу. Потому что меня поймают и отправят в тюрьму, а я не хочу сидеть в тюрьме. Из-за вас. Из-за Компорена. Даже из-за голодающих детей. Это не по мне, понимаете? На мою помощь не рассчитывайте. Я могу предложить только одно – возьмите щит у тех, кто его украл. Любым способом. Выкупите или выкрадите. Мне все равно. Но и в этом я вам не помощник.

Я повернулся к Мбвато и увидел, что он смотрит на меня. Во взгляде читалась неприязнь. Не ненависть, лишь неприязнь. А также презрение, от которого у меня вновь вспыхнуло лицо. Но он уже успокоился, и голос стал холодным и жестким.

– Вы боитесь, что пострадает ваша репутация посредника, мистер Сент-Ив? Позвольте вас заверить, что ваши страдания не идут ни в какое сравнение с тем, что испытывают голодающие дети Компорена.

«Кадиллак» остановился у моего отеля, но я не сдвинулся с места. Уладо все еще сидел вполоборота и кивал, соглашаясь с последней фразой Мбвато.

– Очень сожалею, но не могу. Я вам сказал почему. Очень сожалею.

Я взялся за ручку, но вновь повернулся к Мбвато. Неожиданно для меня он ослепил меня улыбкой, наклонился и шлепнул по колену.

– Не сожалейте, мистер Сент-Ив. Никогда не сожалейте о том, чего не решились сделать, иначе вас до конца дней будет мучить чувство вины.

– Хорошо. – Я вновь потянулся к ручке.

– Мы еще не раз увидимся, – пообещал Мбвато.

– Я так не думаю.

– Тогда вы заблуждаетесь.

– Хорошо. – Я не стал спорить.

– И знаете, какая мысль пришла мне в голову? – продолжал Мбвато.

– Нет.

– Излагая причины, по которым вы не можете вернуть нам щит, вы говорили точь-в-точь как мелкий чиновник государственного департамента. – Провожаемый его улыбкой, я открыл дверцу и ступил на тротуар. – До свидания.

Я молча кивнул и проводил взглядом отъезжающий «кадиллак».

Хладнокровный Рационалист поднялся в свой номер-квартиру на девятом этаже, вытащил бутылку шотландского из шкафчика над раковиной, плеснул в стакан, надеясь, что спиртное сотрет воспоминание о той боли и беспомощности, что стояли в глазах Мбвато.

Разумеется, виски ничего не стерло. Оно лишь превратило Хладнокровного Рационалиста в Сентиментального Слюнтяя, стоящего у окна, глядя на улицу, и перебирающего в голове афоризмы, вроде «семь раз отмерь, один – отрежь» или «дурак думает сердцем, мудрец – разумом». Но афоризмы помогли ничуть не больше шотландского, поэтому не осталось ничего другого, как взять телефонный справочник Манхэттена, чтобы найти адрес и номер Фрэнка Спиллейси. В справочнике значился лишь один Спиллейси, проживающий на Парк-авеню. Я набрал номер, и мужской голос ответил: «Меса Верде Эстейтс».

– Мистера Спиллейси, пожалуйста.

– Это я, – голос переполняло дружелюбие. – Секретарша выбежала на минутку выпить чашечку кофе. – Он явно улыбался, высказывая понимание человеческих слабостей. – Чем я могу вам помочь?

– Я хотел бы поговорить с вами. Сегодня днем. Моя фамилия Сент-Ив. Филип Сент-Ив.

Последовала короткая заметная пауза. В дружелюбном голосе послышалась нотка сожаления.

– Я проглядел записи моей секретарши, мистер Сент-Ив, и, похоже, сегодня днем мне предстоят два важных совещания. Может, мы сможем встретиться в другой день, к примеру, в пятницу. Да, в пятницу, в три часа дня. Вас это устроит?

– Нет, пятница мне не подойдет. Встретимся сегодня, в четыре часа.

– Но я только что сказал вам…

– Я слышал, что вы сказали. Два важных совещания. Отложите их.

– Послушайте, мистер Сент-Джон…

– Ив, – поправил его я. – Сент-Ив.

– Ив так Ив. Мне не по душе незнакомцы, которые звонят по телефону и учат меня, как вести дела! – негодующе воскликнул Спиллейси.

– Но меня-то нельзя назвать незнакомцем, не правда ли? Тем более что у нас есть общие друзья. В частности торговец произведениями искусства мистер Альберт Шиппо и известный в прошлом спортсмен мистер Джонни Паризи. Кстати, только вчера вечером я обедал с Джонни.

– Вы упомянули мою фамилию, – дружелюбие в голосе сменилось обреченностью.

– Мы поговорим об этом. Сегодня.

Долгая пауза, тяжелый вздох.

– Хорошо. В четыре часа. У меня.

– Договорились. – И я положил трубку.

Я поставил на плиту воду для чая и начал резать огурцы, когда в дверь постучали. Томатный суп и крекеры давно переварились, и я снова проголодался. По телевизору показывали какой-то английский фильм, действующие лица постоянно пили чай и ели сандвичи с огурцом, – я их, кстати, очень люблю, – и растравили-таки мой аппетит. Я положил нож на столик и пошел открывать дверь. На пороге возник лейтенант Огден из полиции нравов, в одном из своих трехсотдолларовых костюмов, с широкой улыбкой на лице.

– Хочешь сандвич с огурцом? – спросил я.

– Что?

– Сандвич с огурцом. Заходи.

Огден вошел.

– Твоя беда, Сент-Ив, в том, что ты живешь один. Это неестественно. Противоречит веленью Божьему.

– Если не хочешь сандвич с огурцом, могу предложить тебе выпить. Шотландское, водка, бурбон, чего изволите?

– Бурбон, – выбрал Огден. – С водой.

Я смешал ему бурбон с водой и вновь занялся сандвичем. Срезал корочку с двух кусков хлеба, аккуратно намазал их маслом, положил на один ломтики огурца, накрыл вторым и разрезал по диагонали на четыре части.

Огден стоял рядом, наблюдал за моими трудами. Один раз я искоса глянул на него, но не заметил восхищения в его глазах. Я нашел пакетах с чаем, опустил в чашку, залил кипятком. Когда чай заварился, вынул пакетик и отнес чашку и сандвич к моему любимому креслу. Осторожно сел, держа в одной руке чашку, а во второй – тарелку с сандвичем.

– Тебе снова нужно жениться, – гнул свое Огден. – Или найти работу. Сандвич с огурцом в половине третьего дня плюс телевизор. С ума можно сойти. – Он шагнул к телевизору и выключил его. – Ты плохо кончишь, Сент-Ив.

– Я люблю огурцы, – оправдывался я. – А также чай и сандвич с огурцом. – Я откусил кусок и начал медленно жевать. Сандвич оказался не таким вкусным, как я ожидал. Все потому, что ел я его в компании Огдена, а не английских актеров на экране телевизора.

– С чем ты пришел? – поинтересовался я.

Огден отпил из бокала.

– Хороший бурбон.

– Тебе лучше знать. Я не пью бурбона. Наверное, и в этом повинна моя монашеская жизнь.

Огден сел в кресло напротив меня. В пятьдесят с небольшим он сохранил хорошую фигуру, но волосы изрядно поседели, а лицо прорезали глубокие морщины. Лицо у него было грубое, жесткое, привыкшее ко лжи и грязи нью-йоркского дна. Маленький нос дергался каждые несколько минут, словно чуя неприятный запах, причину которого установить он не мог. Глаза цветом напоминали морозное январское небо.

– Как твоя дочь? – Я пригубил чай.

– Начинает учиться. В следующем месяце.

– Где?

– Огайо Стейт. Мне придется отвезти ее.

– Это хороший колледж.

– Да. Мне говорили. Но и стоит недешево.

– Почему она не захотела учиться поближе к дому?

Огден неопределенно помахал рукой.

– О Господи, ты же знаешь, какая нынче молодежь. Они не хотят жить дома и каждый день ходить в колледж. Им подавай кампус, в другом штате, по меньшей мере в другом городе.

– С этим все ясно. – Я отправил в рот еще один кусок сандвича. – Но почему ты пришел ко мне в половине третьего дня вместо того, чтобы ловить злостных нарушителей нравственности?

– До меня доносятся кое-какие слухи.

– Из Вашингтона? От Деметера?

– Он звонил в понедельник. Справлялся о тебе. Я сказал, что дело с тобой иметь можно, но ты отличаешься излишней осмотрительностью.

– Я думал, ты говорил ему о моей чрезмерной осторожности.

– Возможно. Не помню. Осторожность, осмотрительность – какая разница.

– Он сказал тебе, чем я занимаюсь?

– Да. Каким-то щитом. Африканским. Ты должен выкупить его у воров за двести пятьдесят тысяч. Тот еще щит!

– У него давняя история.

– Деметер полагал, что тебе не помешает помощь.

– Ты предлагаешь свои услуги?

Огден допил бокал и поставил его на ковер, поскольку столика под рукой не оказалось.

– Неофициально.

– Неофициально?

– Если ты думаешь, что я тебе пригожусь.

– Не думаю.

Огден пожал плечами.

– Мне просто пришла в голову мысль, что завтра не грех провести несколько часов на свежем воздухе. Тем более завтра у меня выходной.

– А что такого особенного в завтрашнем дне?

– Я слышал, что именно в этот день ты намерен выкупить щит.

– От кого же ты это слышал?

Тут он впервые улыбнулся, показав ровные белые зубы. Слишком белые и ровные. Вставные зубы! Почему-то меня обрадовало, что у Огдена вставные зубы. Словно тем самым нашел его слабое место. А Огден тем временем сомкнул губы, стерев с лица улыбку.

– Прослужив двадцать три года в полиции, поневоле научишься собирать самую разнообразную информацию. У тебя в газете было точно так же, не правда ли? Ты понимаешь, звонит какая-нибудь темная личность, что-то говорит, а ты, зная, что это темная личность, все равно начинаешь проверку, и в итоге выясняется, что он не врал. В данном случае тот же вариант.

– Почему Деметер позвонил тебе?

– Мы с ним давние друзья. Вместе учились в академии ФБР.

– Я не верю в анонимный звонок.

Огден изогнул бровь, левую.

– Не веришь?

– Нет. Я думаю, после того как Деметер позвонил и назвал тебе сумму выкупа, ты начал трясти всю городскую шушеру. Возможно, нашел человека, который что-то знал, не все, лишь малую толику, но достаточно для того, чтобы ты смог предъявить претензии на кусок пирога. Не слишком большой кусок, но стоящий того, чтобы пожертвовать выходным днем. На какую сумму ты рассчитывал?

На этот раз Огден улыбнулся, не разжимая губ.

– Допустим, ты прав. Я ничего не признаю, но полагаю, что пять тысяч меня бы устроили.

– И что ты собирался сделать, чтобы заработать их?

– Помочь тебе остаться в живых, Сент-Ив. Мне кажется, за это можно отдать пять кусков.

– Ты знаешь, кто украл щит?

Огден покачал головой.

– Нет, не знаю, и это чистая правда. Я лишь слышал, что обмен назначен на завтра, а они иной раз играют грубо, кто бы они ни были.

На этот раз улыбнулся я, желая показать, что питаю к нему дружеские чувства, хотя не уверен, что мне это удалось.

– Но ведь мог быть и другой вариант, не так ли? Вполне вероятно, что ты час или два назад позвонил в Вашингтон Деметеру, который уже успел переговорить с Фрэнсис Уинго из музея. Он-то и сказал тебе о завтрашнем обмене. Более тебе и не требовалось. Ты сразу смекнул, как войти в долю. И заработать пять кусков в выходной день. Зайти ко мне, предупредить, что воры играют жестко и могут сделать из меня отбивную, после чего я, недолго думая, соглашусь на твою защиту, отвалив требуемую сумму. Такое тоже возможно, не так ли, Кен?

Огден печально покачал головой.

– Мне жаль тебя, Сент-Ив.

– Почему? Из-за моей враждебной подозрительности?

Он оторвался от кресла.

– Придет день, когда ты станешь слишком осторожным, слишком осмотрительным. Ты перестанешь доверять даже тем, кому следовало довериться, а в результате – пиф-паф! И прощай, Сент-Ив.

Я поставил на ковер пустую чашку и тарелочку из-под сандвича.

– Но этот день еще не настал, так?

Огден подхватил шляпу с восьмигранного стола.

– Может, и нет. Скорее всего не настанет он и завтра. Но как знать наверняка? – Он надел шляпу, чуть сбив ее набок, еще раз продемонстрировал мне вставные зубы. – Благодарю за бурбон. – И ушел.

Я же поднял с ковра бокал, чашку и тарелку, отнес к раковине, тщательно вымыл и поставил на сушку.

Адрес, почерпнутый из справочников, привел меня к двадцатидевятиэтажному административному зданию на Парк-авеню, битком набитому различными фирмами и конторами, куда люди приходят к девяти утра, чтобы уйти в пять вечера, продав, купив, поменяв и даже создав что-либо, начиная от рекламы и кончая проектом нового кладбища. По указателю в холле я определил, что «Меса Верде Эстейтс» находится на одиннадцатом этаже. Часы показывали без трех минут четыре. Я вошел в автоматический лифт с девчушкой с белым пластиковым пакетом. Она вышла на шестом, я в одиночестве поднялся на одиннадцатый.

«Меса Верде Эстейтс» занимала комнату 1106, четвертую по левую сторону от лифта. Табличка на двери гласила: «МЕСА ВЕРДЕ ЭСТЕЙТС, ФРЭНК СПИЛЛЕЙСИ, ПРЕЗИДЕНТ». Я постучал, но не услышал в ответ ни «Заходите», ни «Кто там», ни даже «Катитесь к чертовой матери». Я попробовал ручку. Она легко повернулась, я толкнул дверь и вошел. Комната представляла собой средних размеров кабинет, в котором хватило бы места только двоим – хозяину и его секретарю. Вдоль левой стены тянулись зеленые металлические полки с многоцветными брошюрами, рекламирующими «Меса Верде Эстейтс». Дальнюю занимали три окна с наполовину опущенными жалюзи. Двинувшееся к горизонту солнце освещало большой стол, стоящий перед окнами. Перед столом застыли три больших кожаных кресла. Пол покрывал коричнево-черный, с блестками, синтетический ковер. Правую стену украшали симпатичные акварели с пейзажами пустыни. Под ними стояли диван и кофейный столик со стеклянным верхом. Стола секретаря с пишущей машинкой я не обнаружил, как, впрочем, и самого секретаря. А вот хозяин кабинета сидел за большим столом в кресле с высокой спинкой, наклонившись вперед, его лысая голова покоилась на белом листе бумаги, левая рука протянулась к бежевому телефонному аппарату, а правая сжимала карандаш. Я приблизился к столу и посмотрел на Спиллейси. Бумага не смогла впитать всю кровь, вылившуюся из хозяина кабинета. Я попытался прощупать пульс на руке, сжимавшей карандаш. Сердце не билось. Зазвонил телефон, и я даже подпрыгнул от неожиданности. Он звонил семь раз. Но умерший Спиллейси не слышал ни единого звонка.

Полноватый мужчина, в сером костюме, с очками в золотой оправе, с закрытыми глазами и чуть приоткрытым ртом. Лет пятидесяти от роду. В солнечных лучах его лысина казалась более розовой, чем на самом деле. Под рукой с карандашом оказался маленький блокнот. Спиллейси написал на нем одно слово. По тому, как заваливались и набегали друг на друга буквы, я понял, что писал он уже распростершись на столе, умирая. Но разобрать слово не составляло труда. Написал он – «Уинго».

Мой следующий поступок обусловила лишь одна причина: я почувствовал, что единственное слово, фамилия, написанная на блокноте, предназначалась мне. Принадлежала мне, поэтому я вытянул блокнот из-под руки, сжимавшей карандаш, и сунул в карман пиджака. А затем, подчиняясь инстинкту самосохранения, вытащил носовой платок и, обернув им внутреннюю ручку, открыл дверь. В коридоре тщательно стер отпечатки пальцев с наружной ручки, сбежал по лестнице на два этажа и вызвал лифт. В кабине вел себя предельно скромно, стараясь оставаться не замеченным тремя пассажирами, ехавшими сверху, и еще тремя, что вошли на седьмом, четвертом и третьем этажах.

Снаружи Никерсон-Билдинг выглядел точно так же, как и многие другие административные здания, возведенные в двадцатых годах на Парк-авеню подрядчиком, несомненно отошедшим в мир иной раньше Фрэнка Спиллейси. Поэтому я не стал восхищаться его архитектурными достоинствами, я прошагал два квартала по Парк-авеню и свернул вправо, в поисках первого попавшегося бара.

Назывался он то ли «Холодная утка», то ли «Зеленая белка». Стойка занимала всю правую стену, в зале стояли столики под клетчатыми скатерками, вдоль левой стены тянулись кабинки. Часы показывали десять минут пятого, так что столики пустовали, а за стойкой сидели лишь два завсегдатая. Я устроился на другом конце стойки, поближе к двери, подальше от пьяниц, и, когда бармен подошел ко мне, заказал двойное шотландское.

– Со льдом? – спросил Бармен.

– Чистое и стакан воды.

Мне следовало попросить его налить виски в высокий бокал, потому что рука моя сильно дрожала и несколько капель упало на стойку, когда я подносил рюмку ко рту. Виски я выпил залпом и тут же дал знак бармену повторить заказ. Увлеченный разговором с двумя пьяницами, должно быть о спорте, автомобилях или политике – что еще могут обсуждать в четыре часа пополудни бармены и пьяницы, – он с явной неохотой прошествовал к моему краю стойки. Возможно, правда, что у него просто болели ноги.

– Снова двойное? – спросил он.

– Нет, одинарное. Где у вас телефон?

Он махнул рукой в направлении дальней стены.

– Там, у мужского туалета.

Я прошел в будку, закрыл за собой дверь, набрал «911», дождался, пока ответил голос, голос полицейского, и выпалил: «Слушайте внимательно. В помещении 1106 в Никерсон-Билдинг на Парк-авеню вы найдете убитого. Его зовут Фрэнк Спиллейси, Спиллейси». И я повесил трубку.

Полная рюмка уже дожидалась меня. Пить не хотелось, но не пропадать же добру. Поэтому я выпил виски, положил на стойку три долларовые купюры и мелочь, вышел на улицу, поймал такси и поехал в «Аделфи». Поднявшись к себе, достал из кармана маленький блокнот, прочитал единственное записанное на нем слово: «Уинго». Вырвал страничку из блокнота, порвал ее на мелкие кусочки и спустил в унитаз. Затем, вспоминая уроки, полученные с больших и малых экранов, разорвал все остальные странички. Мне пришлось провести в ванной добрых пять минут, спуская бумагу в унитаз. Картонную обложку блокнота я бросил в мусорное ведро.

Вернулся в гостиную и плюхнулся в мое любимое кресло, в котором еще два часа назад ел сандвич с огурцом, пил чай и доказывал нью-йоркскому копу, что вполне обойдусь и без его услуг. Мысли мои крутились вокруг человека, убитого выстрелом из пистолета или ударом ножа, который потратил последние остатки жизни на то, чтобы написать единственное слово. Я решил, что оно предназначалось мне. Ни его жене, ни детям, ни полиции, но мне и только мне, незнакомцу, с которым он говорил лишь единожды, по телефону, в течение сорока пяти секунд, максимум минуты. И вместо того чтобы позвонить в полицию, сообщить об убийстве, дождаться приезда детектива и рассказать им обо всем, что я знал, а эта информация могла привести к убийцам мелкого мошенника, продававшего участки земли в пустыне, я позорно сбежал.

Выкурив сигарету и проведя в глубоком раздумье еще с четверть часа, я снял трубку, позвонил на междугородную станцию и попросил соединить меня со службой коронера[24] Вашингтона, округ Колумбия. Телефонистка пожелала узнать, с кем именно я хочу поговорить, ни одной фамилии я назвать не мог и в конце концов заявил, что хочу поговорить лично с коронером, но готов объясниться и с тем, кто возьмет трубку. Ответил мне хорошо поставленный мужской голос: «Служба коронера».

Назвавшись, я спросил:

– Если человек гибнет в автокатастрофе, такое дело автоматически переходит к вам?

– Да, разумеется, – последовал ответ.

– И вскрытие проводите вы?

– Если смерть наступила в результате несчастного случая, убийства или самоубийства, обязательно. Даже в случае болезни, если усопший не находился под наблюдением врача в последние десять дней жизни.

– Меня интересуют некоторые сведения о человеке, погибшем в автокатастрофе примерно четыре недели назад.

– Вы его родственник? – поинтересовался мужской голос.

– Нет. Я репортер. Из «Нью-Йорк таймс». – Играть так по-крупному.

– Как фамилия усопшего?

– Уинго.

– Имя?

Имени я не знал.

– Мы еще не успели выяснить его имени. Он умер при весьма загадочных обстоятельствах.

Последовала пауза, долгая, томительная пауза. В службе коронера округа Колумбия на углу 19-й и Е-стрит думали или совещались.

– Извините, но в подобных случаях для получения информации необходимо разрешение ближайших родственников.

Я поблагодарил то ли коронера, то ли его сотрудника и положил трубку. А потом начал перебирать в памяти знакомых мне влиятельных персон Вашингтона, которые могли заглянуть в картотеку коронера без разрешения ближайших родственников усопших. Почему-то у меня сложилось впечатление, что Фрэнсис Уинго не поймет моего интереса к гибели мужа. Таких влиятельных персон я нашел, но решил, что едва ли ответят мне прямо сегодня, скорее всего попросят перезвонить завтра, а я не мог ждать, съедаемый нетерпением. И набрал номер Майрона Грина, адвоката.

– Окажи мне услугу, – попросил я его после того, как мы поздоровались и он сообщил мне, что чек, полученный мною от музея Култера, уже в банке.

– Какую услугу? – В голосе Майрона Грина слышалась подозрительность.

– Мне нужно заключение вашингтонского коронера, чтобы узнать, как и от чего умер один человек.

– На это требуется разрешение ближайшего родственника, – ответствовал Грин.

– Это мне известно. Я уже говорил с коронером. Поэтому и звоню тебе. Информация нужна мне сегодня.

– Это невозможно.

– Для кого-то да, но не для тебя. У тебя там есть знакомые, а у меня – нет. Иначе я бы тебе не позвонил.

– Извини, но сейчас я очень занят. Завтра, пожалуй, я смогу что-нибудь предпринять.

– Если я не получу требуемую мне информацию сегодня днем, в крайнем случае вечером, я выхожу из этой игры.

– Что? Что?

– Выхожу. Умываю руки. Пусть кто-то вызволяет щит.

– Что-то случилось? – встревожился Грин. – Что именно? Я должен знать. Я имею на это право.

– Убили человека.

– Кого?

– Фамилия тебе ничего не скажет.

– Он связан… с ворами?

– Трудно сказать. Но, возможно, он их знал.

– Черт побери, Сент-Ив, ну почему ты все ходишь вокруг да около?

– Добудь то, что мне нужно, и я введу тебя в курс дела. Может, ты станешь криминальным адвокатом. Если я не получу требуемого, я – пас. Можешь сразу же звонить в музей. Пусть подбирают замену.

Майрон Грин тяжело вздохнул.

– Ладно, попробую. Один мой добрый друг стал помощником генерального прокурора США. Он сможет все выяснить.

– Сегодня?

– Если я попрошу его. Он учился в моей школе на класс младше.

– Попроси его.

– Скажи точно, что ты хочешь знать?

– Меня интересует причина смерти мужчины по фамилии Уинго. Вроде бы он погиб в автокатастрофе четыре недели назад.

– Уинго? Разве это не фамилия женщины…

– Ты абсолютно прав.

– Ее муж?

– Да.

– Ты думаешь, что она…

– Я ни о чем не думаю, Майрон, – прервал я его. – Я лишь стараюсь понять, что мне думать.

– Хорошо, хорошо. Как его звали?

– Не знаю.

– О Боже.

– Не так уж много Уинго умерло за четыре недели назад в автокатастрофе. Пусть твой приятель выяснит, что показало вскрытие.

– Тебя осенило или твоя просьба на чем-то основана?

– Осенило, – заверил я его. – Ничего более.

– Я тебе перезвоню. – И в трубке раздались гудки отбоя.

Майрон Грин позвонил в тридцать пять минут седьмого.

– Я пропустил мой поезд. Маргарет будет в ярости, – речь шла о его жене.

– Хочешь, чтобы я позвонил ей?

– Нет, не надо тебе ей звонить. Она считает, что ты плохо влияешь на меня.

– Скорее всего она права.

– Твоя догадка подтвердилась.

– Неужели?

По учащенному дыханию Майрона Грина чувствовалось, что он взволнован.

– Успокойся, Майрон, – посоветовал я. – Попробуй глубоко вздохнуть.

Он помолчал, видимо, успокаивая дыхание.

– Я переговорил с моим другом. Он позвонил в службу коронера. Там не обрадовались его просьбе, но он проявил должную настойчивость.

– И что он узнал?

– 26 июля Джорджа Комптона Уинго, сорока четырех лет, нашли в разбитой машине на Кольцевой автостраде 495 близ развилки 13. Машину, новенькую «шевроле-импалу», смяло в лепешку. – Майрон Грин читал по бумажке. – Вскрытие, проведенное 27 июля, показало, что Уинго был уже мертв, когда его машина летела с откоса, при этом трижды перевернувшись. Умер он на несколько часов раньше от избыточной дозы героина.

– Он «сидел на игле»?

– Не понял?

– Он был наркоманом?

– О да. Многочисленные следы от уколов на правой и левой руках свидетельствовали о том, что он регулярно принимал наркотики, вероятнее всего героин.

– Это все?

– Разве тебе этого недостаточно?

– Да как сказать… Майрон, я попрошу тебя еще об одной услуге.

– Что делать?

– Поезжай в Дариэн на такси, а расходы занеси на мой счет.

Во вторник Фрэнсис Уинго постучала в мою дверь без двадцати три. То ли она прилетела на частном самолете, то ли часовым рейсом из Вашингтона, вылетевшим и приземлившимся точно по расписанию.

– Входите, – крикнул я.

– Благодарю. – Она вошла с недорогим чемоданом в одной руке и полосатым сине-белым плащом, перекинутым через другую.

– Тяжелый? – Я потянулся к чемодану.

Она отдала его, как мне показалось, с некоторой неохотой.

– Тяжелый.

Я оглядел комнату, гадая, куда бы поставить чемодан весом 55 или 60 футов. Наконец решил, что лучшего места, чем ванна, не найти. Но перед этим опустил его на весы. Чемодан потянул на шестьдесят восемь фунтов.

– Почему вы отнесли его в ванную? – спросила Фрэнсис, когда я вернулся.

– Не знаю. Должно быть, потому, что я никогда не стал бы искать его там.

– Вы не собираетесь пересчитать деньги?

– А вы пересчитывали?

– Нет.

– Но хоть взглянули на них?

– Да.

– Впечатляет?

– Не слишком.

– Раз вы безразличны к деньгам, может, не откажетесь выпить?

– Пожалуй, что нет.

– Бурбон или шотландское?

– Бурбон.

– Присаживайтесь в кресло. Или вы предпочитаете диван? Удобно и там и там.

– Благодарю. – Она положила плащ на спинку стула, села в кресло, в синем платье, неброском, но хорошо сшитом, туфельках под цвет платья, с сумочкой из той же кожи, что и туфли. Когда я повернулся к ней с полными бокалами, она оглядывала комнату и сумела не скривиться, когда ее взгляд упал на репродукции, которыми украсила стены страдающая дальтонизмом администрация «Аделфи».

– Ужасные, не правда ли? – Я подал ей бокал.

– Есть немного.

– Их выбрал лично управляющий отелем.

– Не вы?

– Нет. Мне больше нравится Максилд Пэрриш.

– Он умер в возрасте девяноста шести лет. В 1966-м.

– Вы его поклонница?

– Нет. А вы?

– Скорее да, чем нет. – Я опустился на диван напротив нее. – Жаль, что вы не успели к ленчу.

Фрэнсис Уинго не стала развивать эту тему.

– Щит вы получите сегодня?

– Не знаю.

– Они больше с вами не связывались?

– Нет.

– Свяжутся?

– Понятия не имею.

– И что вы намерены предпринять?

Я отпил из бокала.

– Первым делом возьму напрокат машину. Своей у меня нет, знаете ли. А потом на взятой напрокат машине поеду в мотель «Говард Джонсон» на Джерси Тернпайк. Зарегистрируюсь ровно в шесть вечера в компании пятидесяти восьми фунтов купюр по десять и двадцать долларов. И буду сидеть у телефона, пока они не позвонят и не скажут, что делать дальше. После чего в точности выполню все их указания, ибо в противном случае я могу кончить, как ваш муж. То есть отправиться на тот свет.

То ли она была хорошей актрисой, то ли знала, о чем я толкую.

– Боюсь, я потеряла ход ваших рассуждений, мистер Сент-Ив. При чем здесь мой муж? Какая связь между его смертью и щитом?

Я не стал играть в кошки-мышки.

– Ваш муж был наркоманом. И умер не в автокатастрофе, а от избыточной дозы героина.

На ее губах заиграла легкая улыбка.

– Вы проявили такой интерес к моему мужу. Почему?

– К примеру, меня интересует, какой человек мог жениться на такой женщине, как вы. Или, скорее, за какого человека вы соблаговолили выйти замуж. И наркоман никак не тянет на вашего мужа.

– А какое вам до этого дело?

Я поставил бокал на стеклянный столик.

– Есть дело. Из-за щита уже погиб один человек, даже двое, если считать его жену. С вашим мужем число покойников увеличивается до трех, а я не хочу стать четвертым. – Я умышленно не упомянул Спиллейси, хотя четыре трупа произвели бы большее впечатление, чем три.

– Вы становитесь агрессивным, не так ли?

– Это один из моих недостатков.

– Вам нужно с ним бороться.

– Ближайшей осенью я этим и займусь. Как вы думаете, мне поможет групповая психотерапия?

– Я в этом не сомневаюсь.

– Вы знали, что он был наркоманом?

– Да, знала. Да и как я могла не знать.

– Где он добывал героин?

– Я не спрашивала.

– А как расплачивался?

– Вас не затруднит дать мне сигарету? Я бросила курить три года назад, но… – Голос ее дрогнул. Я вскочил, предложил ей сигарету, поднес к кончику огонек зажигалки. Она глубоко затянулась и выпустила тонкую струю дыма.

– Я расскажу вам о своем муже, мистер Сент-Ив. Расскажу, потому что не хочу, чтобы вы копались в моей личной жизни. Желающих и без вас предостаточно. Скажу честно, мне это не нравится. И я искренне надеюсь, что потом вы оставите меня в покое.

Она помолчала, надеясь услышать от меня подтверждение ее надежд. Но я ограничился кивком.

– Мой муж, до того как пристрастился к героину, был не только превосходным художником, но и одним из лучших директоров художественных музеев. Он учился в Гарварде, в сорок третьем ушел на флот, стал военным художником, репродукции его боевых зарисовок публиковались в «Лайфе» и привлекли к нему внимание специалистов. По окончании войны ему предложили пост директора небольшого, но хорошего музея на Среднем Западе. Оттуда он перешел в Чикаго и далее в Нью-Йорк, где возглавил один частный музей. Какой – неважно, не так ли?

– Неважно, – кивнул я.

– Мы встретились в Нью-Йорке на какой-то вечеринке. Я хотела рисовать, но вовремя поняла, что таланта у меня нет. И приняла правильное решение – заняться музейным делом. Джордж всемерно помогал мне. Он-то рисовал каждую свободную минуту, и рисовал с блеском. Друзья Джорджа, знакомые с его работами, не раз убеждали его организовать выставку, но он постоянно отказывался, говоря, что сейчас не время. Мы поженились, когда я закончила учебу, и по рекомендации Джорджа меня назначили директором маленького музея в Нью-Йорке. А несколько лет спустя пришло приглашение из музея Култера. Он его отверг.

– Он?

– Да. Они хотели Джорджа. Он рекомендовал меня. Мистер Спенсер поначалу возражал, но в итоге меня взяли на работу.

– Почему он отказался возглавить музей Култера?

Фрэнсис пожала плечами.

– Он решил, что музейная работа более не интересует его. Хотел только рисовать. Я, разумеется, согласилась, и мы переехали в Вашингтон. Моего жалованья вполне хватало на двоих, и поначалу все шло очень хорошо.

– А потом?

– Джордж впал в глубокую депрессию. Перестал рисовать, слишком много пил, исчезал на несколько дней. Полтора года назад он признался мне, что пристрастился к героину. Я не знаю, когда это началось.

– Какую дозу он принимал ежедневно?

– Не знаю.

– Ладно. Сколько он каждый день тратил на героин?

– Перед смертью порядка двухсот долларов.

– Где он брал деньги?

– Продавал свои картины. Одну за другой. За них давали хорошую цену. Он был блестящим художником.

– Но в конце концов все картины уплыли?

– Да.

– И что за этим последовало?

– Я снабжала его деньгами.

– Как долго?

– Несколько месяцев.

– Пока они не кончились?

– Да.

– А далее?

– Однажды он сказал мне, что больше не нуждается в деньгах. Потому что нашел, где брать героин.

– Когда это произошло?

– Два месяца назад, может – два с половиной.

– Кто знал об этом?

– О чем?

– О его пристрастии к героину.

– Лишь несколько человек. Его доктор. Давние друзья, перебравшиеся к этому времени в Вашингтон. Мистер Спенсер. Я не могла не сказать ему.

– Как он отреагировал?

– Посочувствовал мне. Даже предложил оплатить лечение Джорджа в частной клинике.

– И?

– Джордж отказался.

– Что сказал Спенсер?

– Ничего. Более он к этому не возвращался.

– То есть о его пристрастии к героину знали только друзья и Спенсер?

– Да.

– И еще один человек, – добавил я.

– Кто же?

– Тот, кто снабжал вашего мужа бесплатным героином.

Фрэнсис Уинго отбыла в три пятнадцать, чтобы успеть на четырехчасовой рейс в Вашингтон. У двери она задержалась, повернулась ко мне.

– Вы действительно думаете, что мой муж был как-то связан с кражей щита?

– Да. По-моему, я выразился достаточно ясно.

– Как?

– Как он был связан?

– Да.

– Этого я не знаю. Определенные предположения у меня есть, но не более того.

– Вы думаете, он имел прямой выход на охранника, того, что убили?

– Да.

– Не могли бы вы поделиться со мной вашими предположениями?

– Нет, потому что сейчас они не подкреплены фактами.

– А когда вы найдете подтверждения?

– Тогда я вам все расскажу. Если вы захотите меня выслушать.

Несколько секунд она молча смотрела на меня.

– Уверяю вас, мистер Сент-Ив, захочу. Очень захочу.

– Хорошо.

– И вы расскажете мне о том, что произойдет сегодня вечером?

– Обязательно.

– Позвоните мне домой. Я дам вам мой номер.

Она продиктовала номер, и я записал его.

– Я бы проводил вас до лифта, но мне не хотелось бы оставлять чемодан.

– Разумеется, я все понимаю. До свидания, мистер Сент-Ив.

– До свидания.

Я стоял в двери и наблюдал, как она идет по коридору, высокая стройная блондинка с коротко стриженными волосами, четырехнедельная вдова, возможно, плачущая каждый вечер перед тем как уснуть, потому что ее муж не только употреблял наркотики, но и, возможно, помог ограбить музей.

В четыре часа я выехал из гаража «Авис» на взятом напрокат четырехдверном «плимуте» и взял курс на Нью-Джерси Тернпайк. Этот отрезок транснациональной автострады не вызывал у меня добрых чувств. Машины, особенно грузовики, мчались как оглушенные, водители не замечали ничего вокруг, поэтому ехал я в постоянном напряжении, ожидая удара в задний бампер.

В четверть шестого я свернул к мотелю «Говард Джонсон». Получил ключ от номера 143 в обмен на шестнадцать долларов плюс налог на продажу, вернулся к машине, проехал мимо номера 143 и остановился напротив двери с цифрами 135. Открыл багажник, достал чемодан и зашагал к номеру 143. Внутри, как я и ожидал, оказались кровать, туалетный столик, черно-белый телевизор, несколько ламп и ковер. Все закрепленное намертво, чтобы у постояльцев не возникло желания где-нибудь в три часа ночи покуситься на собственность мотеля. В ванной комнате меня встретили сияющие синим фаянсом раковина и унитаз. Я убрал чемодан в шкаф и развалился на кровати.

Не оставалось ничего другого, как ждать, что зазвонит телефон и я смогу отдать четверть миллиона долларов, получив взамен бронзовый щит массой в шестьдесят восемь фунтов, отлитый тысячу, а то и более лет назад.

Когда раздался телефонный звонок, я первым делом посмотрел на часы. Ровно шесть. Голос принадлежал женщине, звонившей мне в отель «Мэдисон» в Вашингтоне.

– Вы в точности следовали инструкциям, мистер Сент-Ив?

– Как насчет щита?

– В чемодане, который вы отнесли в свой номер, настоящие деньги?

– Да.

– Много денег, не так ли?

– Щит, – напомнил я.

Она хихикнула, будто я сказал что-то очень забавное.

– Щит Компоре-ена, – она даже понизила голос, в котором появились драматические нотки. Затем сказала что-то еще, но уже не мне, а кому-то рядом с собой. Что именно, я не разобрал. Затем продолжила деловым тоном: – Обмена сегодня не будет. Завтра вылетайте в Вашингтон. Остановитесь в отеле «Мэдисон». В половине первого получите дальнейшие инструкции. Мне повторить?

– Нет, повторения мне не нужно. Мне нужен щит.

– Завтра, мистер Сент-Ив, – и она вновь изобразила драматическую актрису. – Завтра щит Компорена будет у вас. – Захихикав, она положила трубку.

Я сидел на мягкой кровати мотеля «Говард Джонсон» и думал о том, что через восемнадцать часов снова услышу голос Хохотушки или ее приятеля. По голосу чувствовалось, что его обладательница окончила как минимум среднюю школу, а он, видимо, полагал, что двести пятьдесят тысяч долларов – большие деньги, ради которых можно пойти на два-три убийства.

Особенно тревожило меня ее хихиканье. Я слышал, как люди хихикали точно так же после сигареты с марихуаной или укола героина, хотя героин скорее вызывал идиотскую улыбку, а не смех. А может, она немного выпила, хотя язык не заплетался у нее, как у пьяной.

Чтобы активизировать мыслительный процесс, я достал из кармана бутылку виски, прогулялся в ванную, снял гигиеническую упаковку со стаканов для воды, плеснул в стакан виски, разбавил водой, убедился, что чемодан с деньгами в шкафу, и уселся на кровать.

Действия воров укладывались в несколько версий. Они могли следовать за мной из Нью-Йорка и позвонить по телефону-автомату. Могли приехать в мотель утром и наблюдать за моим прибытием. Или один из них, мужчина, мог сидеть в автомобиле, дожидаясь, пока я не приеду и не перенесу чемодан в номер, затем он позвонил женщине, а уж та перезвонила мне из двенадцатикомнатной квартиры в восточной части 62-й улицы, сидя в кресле-качалке и лакомясь сдобренными гашишем конфетками. Правда, последний вариант больше относился к области фантастики, потому что по ходу нашего разговора она обращалась к кому-то еще, скорее всего к мужчине, что звонил мне в «Аделфи». А возможно, к коту.

Окончательно зайдя в тупик, я поставил стакан на стол, взялся за телефонную трубку и позвонил Фрэнсис Уинго в Вашингтон.

– Это Филип Сент-Ив, – представился я, когда в трубке, раздался ее голос. – Съездил впустую.

– Щит вы не получили?

– Нет.

– Но деньги все еще при вас?

– Да, все еще при мне.

– Что произошло?

– Они проверяли, как точно я следую инструкциям. Теперь они намерены связаться со мной в половине первого в вашингтонском отеле «Мэдисон». Сделайте одолжение, забронируйте мне номер.

– Конечно, конечно, – согласилась она. – Но что произошло?

– Я приехал в мотель и снял комнату, как они и просили. Ровно в шесть позвонила женщина, похихикала, а затем велела мне прибыть завтра в «Мэдисон».

– Похихикала?

– Похоже, полагая, что все это очень забавно.

– Я что-то не понимаю.

– Я тоже. Но у меня нет иного выбора, кроме как делать все, что они говорят.

– Я позвоню мистеру Спенсеру и расскажу обо всем. Он очень обеспокоен, знаете ли.

– Я тоже. Можете сказать ему, что я обеспокоен не меньше его.

– Да, могу представить, – впервые от ее голоса не повеяло холодом. И даже появились первые намеки на тепло. – Как по-вашему, зачем им ваше возвращение в Вашингтон?

– Полагаю, что щит там. Более того, мне кажется, он не покидал Вашингтона. Кому захочется таскать его по Манхэттену и Нью-Джерси.

– Есть ли шанс вернуть щит завтра? Спенсер обязательно спросит об этом.

– Не знаю. Очень уж они осторожничают, но время их поджимает. Шансы, как говорится, пятьдесят на пятьдесят. Не более того.

– Когда вы позвоните завтра?

– Когда получу щит. Или буду знать наверняка, что не получу его.

– Вы хотите, чтобы я позвонила лейтенанту Деметеру?

Я на мгновение задумался.

– Не нужно. Я сам поговорю с ним завтра.

Мы попрощались, я опустил трубку на рычаг и посмотрел на часы. Половина седьмого. Я решил подождать до семи, пока схлынет транспортный поток, налил себе виски с водой и включил телевизор. Выпуск новостей ничем не порадовал меня, но утешил хотя бы тем, что в мире много людей, у которых полным-полно забот и проблем, причем похлеще моих. В семь я выключил телевизор, положил ключ от номера на туалетный столик, раскрыл дверцы стенного шкафа, подхватил чемодан и направился к взятой напрокат машине. Сумерки еще не спустились, но он возник у моего плеча совершенно неожиданно, словно материализовался из воздуха, едва я захлопнул багажник, предварительно уложив в него чемодан.

– Добрый вечер, мистер Сент-Ив.

Я повернулся. На этот раз он отдал предпочтение строгого покроя синему костюму, белой рубашке и галстуку в полоску.

– А, мистер Уладо. Я едва узнал вас в вашем новом костюме.

Он улыбнулся и поправил узел галстука.

– Мы решили сменить наряд.

– Под «мы» вы подразумеваете себя и мистера Мбвато, который, должно быть, затаился где-то поблизости.

– Он не таится, мистер Сент-Ив.

– Возможно, но слово больно хорошее, а мне уж давно не приходилось употреблять его. Так где вы прятались? На крыше?

– Я ждал за стоящей следом за вашей машиной, пока вы выйдете или к вам войдет кто-то со щитом.

– Должно быть, итог разочаровал вас.

Уладо вежливо улыбнулся.

– Если у вас есть несколько свободных минут, мистер Мбвато хотел бы поговорить с вами.

– На этот раз вы без пистолета?

– Без пистолета, мистер Сент-Ив. Даже без ручки.

– И где мистер Мбвато?

– За углом.

– Если мистер Мбвато хочет поговорить со мной, я буду крайне признателен, если он подойдет сюда. Мне не хотелось бы оставлять мою машину без присмотра.

– Или двести пятьдесят тысяч долларов в багажнике, – вновь улыбнулся Уладо.

– Их тоже, – не стал спорить я.

Уладо кивнул и скрылся за углом здания мотеля. Несколько мгновений спустя из-за того же угла выплыл уже знакомый мне семиместный «кадиллак», остановился вровень с моим «плимутом». Открылась задняя дверца, я влез в кабину, и опять непомерные габариты Мбвато сжали «кадиллак» до жалкого «фольксвагена».

– Добрый вечер, мистер Сент-Ив. – Он сидел в сером костюме, белой рубашке и синем галстуке, которые обошлись ему как минимум в пятьсот долларов. В Компорене могли голодать, подумал я, но тамошнему правительству удавалось хорошо кормить и одевать своих представителей за границей.

– Щита у меня нет, – признался я.

– Мистер Уладо уже сообщил мне об этом. Какая жалость, не так ли?

– Не могу с вами не согласиться.

– Что случилось, мистер Сент-Ив?

– Ничего не случилось. Они просто не появились.

– Они?

– Я полагаю, их как минимум двое.

– То есть они хотели лишь проверить вас?

– Не знаю. Может, они обратили внимание, что кто-то ездит вокруг на «кадиллаке». Не так уж сложно заметить и вас, и ваш автомобиль.

– То есть они побывали в мотеле?

– Я этого не говорил. Об их местопребывании мне ничего не известно. Мне лишь позвонили по телефону и сказали, что сделка не состоится.

– Но они назначили новую встречу, не так ли?

Ответа не требовалось, и Мбвато понял это без слов. Он чуть наклонился ко мне и похлопал по колену ладонью, размерами ненамного превышающую ракетку для настольного тенниса.

– Позвольте заверить вас, мистер Сент-Ив, что мы бы полностью компенсировали доверенные вам денежные средства, если в этим вечером нам удалось завладеть щитом.

– Вы меня безмерно обрадовали.

В какой уж раз он ослепил меня улыбкой.

– Возможно, придет время, когда вы с благодарностью примете и нашу заинтересованность, и наше участие.

– Я в этом сомневаюсь.

Улыбка бесследно исчезла. Мбвато стал серьезным, даже суровым.

– И напрасно.

– Возможно, вы правы.

Почувствовав во мне недостаток уверенности, он приободрился. Вновь улыбнулся.

– Между прочим, я взял на себя смелость послать венок на похороны мистера Фрэнка Спиллейси. Разумеется, анонимно. Надеюсь, вы одобрите мой поступок?

– Не знаю я никакого Фрэнка Спиллейси.

– Совершенно верно. Вы видели его лишь однажды. Да и то после того, как он умер.

Я открыл дверцу «кадиллака».

– Вы не теряете времени даром, не правда ли?

– Да, мистер Сент-Ив, – опять улыбнулся Мбвато, – не теряем, потому что его у нас мало. Слишком мало.

До Манхэттена я добирался долго. Столкнулись пять машин, погибло два человека, и из-за огромной пробки автомобили ползли со скоростью черепахи. В гараж «Ависа» я прибыл уже раздраженным, не доставила мне удовольствия и поездка на такси до отеля «Аделфи», а увидев лейтенанта Кеннета Огдена, удобно устроившегося в кресле вестибюля отеля, я едва не затопал ногами.

А Огден неторопливо поднялся и вновь позволил мне лицезреть его вставные зубы.

– Не повезло, да? – Его, несомненно, обрадовала моя неудача.

– Нет.

– Значит, тебя только прощупали. Иногда они пользуются этим приемом.

– Я знаю.

– Деньги там? – Он указал на чемодан.

– Там.

Огден облизал губы, и я попытался вспомнить, где же я в последний раз видел такой взгляд. Особенный, который встречается очень редко. Когда глаза суживаются, губы влажнеют и чуть шевелятся и забывается все, кроме одного, самого желанного, да еще находящегося в пределах досягаемости. Я вспомнил. То был толстяк в кафетерии. Весил он больше трехсот фунтов и именно так смотрел на стоящие перед ним тарелки с едой, которой вполне хватило бы, чтобы накормить четверых с нормальным аппетитом. Еда для толстяка, деньги – для Огдена. А двигало ими одно – жадность.

– Как ты намерен ими распорядиться?

– В отеле есть сейф.

– Я знаю. Его можно открыть отверткой.

– В вестибюле всегда кто-то дежурит.

Огден хмыкнул, не отрывая глаз от чемодана, который с каждой секундой становился все тяжелее. Я переложил его в левую руку.

– Черт, ему же семьдесят пять лет, и он дрыхнет всю ночь.

– Ты хотел бы постеречь его сам?

– Мы можем отвезти чемодан в полицейский участок. Там он будет в безопасности.

Я направился к стойке, Огден – за мной.

– Ты помнишь похищение Бакстера в Омахе пятнадцать лет назад?

Он искоса глянул на меня.

– Послушай, Сент-Ив…

– Бакстера похитили и потребовали выкуп в двести тысяч долларов.

За стойкой сидел ночной портье, тщедушный старичок, которого все звали Чарли.

– Добрый вечер, мистер Сент-Ив.

– Привет, Чарли. Для меня нет писем?

Он посмотрел в мою ячейку. Я мог бы сделать это и сам, но он любил, когда к нему обращались с просьбами, а о многом ли можно просить семидесятипятилетнего старика?

– Пусто.

– Вы можете положить этот чемодан в сейф? – Я поставил чемодан на стойку.

Чарли попытался поднять чемодан одной рукой, не сумел, но двумя руками ему удалось спустить его на пол. Потом он открыл сейф и засунул чемодан в черный зев. Я смотрел на сейф и видел, что Огден абсолютно прав. Его можно было открыть отверткой. Или заколкой для волос. Но все-таки лучше держать деньги в сейфе, чем в ванной. Я повернулся к Огдену, который не мог оторвать глаз от дверцы сейфа, за которой скрывалась его мечта.

– Так вернемся к похищению Бакстера.

– Кого?

– Бакстера. Из Омахи.

– А… – Огден, похоже, плевать хотел и на Бакстера, и на Омаху.

– Похитители запросили двести тысяч долларов выкупа. Родственники согласились заплатить. Отдали деньги полицейскому, кажется лейтенанту. От него требовалось привезти деньги в указанное место, получить инструкции, как найти Бакстера, а затем привезти его домой, к родным и близким. Так вот, лейтенант оставил деньги, где требовалось, и получил инструкции, как найти Бакстера. Но не поехал за ним, а затаился, поджидая похитителей. Попытался их арестовать. Началась стрельба. Потом лейтенант утверждал, что их было трое, он пристрелил двоих, а последний удрал с деньгами. За Бакстером, оставленным на заброшенной ферме, лейтенант приехал на час позже. И опоздал. Потому что Бакстер задохнулся от кляпа, вставленного похитителями ему в рот. Во всяком случае, такое заключение вынесла судебная экспертиза.

Огден одарил меня суровым взглядом, из тех, что предназначались проституткам, сутенерам да мужчинам среднего возраста, с грустными лицами, часто отирающимся около туалетов.

– К чему ты клонишь, Сент-Ив?

– Просто рассказываю историю.

– Ради чего?

– Видишь ли, этим дело не кончилось. Семья Бакстера осталась не только без денег, но и без кормильца. Третьего похитителя так и не поймали. Двести тысяч исчезли бесследно. А лейтенант два месяца спустя вышел в отставку и уехал на Гавайские острова. В возрасте тридцати восьми лет.

Огден откашлялся.

– Я все помню. Лейтенанту пришлось долго доказывать, что существовал третий похититель. А кто-то высказал предположение, что лейтенант помог Бакстеру умереть. Если того как следует связали и вставили в рот хороший кляп, достаточно было на пять минут зажать ему нос…

– Тем более что смерть Бакстера пришлась весьма кстати, – добавил я. – Потому что лишь он, разумеется, помимо лейтенанта, мог указать число похитителей.

Мы подошли к лифтам, и я нажал кнопку вызова кабины.

В вестибюле был только Чарли. Ночной коридорный куда-то сгинул, а ларьки, табачный и газетный, закрывались ровно в шесть.

– Ты наверх? – спросил Огден.

– Да, пожалуй. Или ты хочешь пригласить меня в участок?

– Нет, хочу убедиться, что ты доберешься до номера в целости и сохранности.

– И на это ты тратишь часть своего выходного?

– Совершенно верно. А тебя интересует, на что я потратил другую часть?

– На что?

– Я ходил на похороны Фрэнка Спиллейси. Ты знал Фрэнка, – в тоне его не чувствовалось вопроса.

– Нет, не имел чести.

– Странно. А я думал, знал. Ты мог бы написать о нем в своей колонке. Он относится к тем людям, что вечно балансируют на острие. А знаешь, как он умер?

– Как?

– Ему воткнули нож в горло, и он изошел кровью.

В его конторе в Никерсон-Билдинг на Парк-авеню. Он продавал простакам участки в пустыне. А кроме основного занятия, у него было и побочное. Знаешь какое?

– Нет. – Я с нетерпением ждал кабины лифта, чтобы улизнуть от Огдена.

– Держал справочное бюро. Ты понимаешь, если кто-то что-то хотел, Фрэнк сводил его с людьми, которые могли это сделать. Многие из тех, что не могли воспользоваться официальными каналами, пользовались его услугами.

– Интересная личность этот Фрэнк. – Я вновь нажал кнопку вызова.

– Хорошие похороны. Собралось много народу. Так говоришь, ты его не знал?

– Нет.

– Это забавно.

– Почему?

– Он тебя знал. В отделе убийств мне сказали, что у него нашли на тебя полное досье.

– Я занимаюсь необычным делом. Может, потому он и составил это досье.

– Возможно. Но парни из отдела убийств нашли еще кое-что интересное в его ежедневнике, который лежал на столе. Туда он записывал все намеченные встречи.

– И что же они нашли?

– Твою фамилию. Похоже, он ждал тебя к четырем часам в тот день, когда его убили. То есть вчера. Но в отделе убийств не придали особого значения этой записи. Согласно результатам вскрытия, Фрэнк умер задолго до четырех часов дня.

Более я не выдержал.

– Чего ты хочешь, Огден? Говори прямо.

Он оглядел пустой вестибюль, наклонился ко мне, постучал пальцем по лацкану моего пиджака.

– Я хочу войти в дело.

– Места для тебя нет.

– Позаботься о том, чтобы оно появилось.

– Это невозможно.

– Двести пятьдесят тысяч – большие деньги.

– Мне не нравятся тюрьмы.

– Какие еще тюрьмы? Ты обменяешь деньги на щит, музей будет счастлив. Но возьмешь меня с собой. А второй обмен произведу я сам. Денежки приплывут к нам, мы их поделим поровну. Кто будет возражать?

– Воры. Им это не понравится.

– Кому они пойдут жаловаться?

– О Боже, они могут написать письмо в любую газету. Его не опубликуют, но отнесут в полицию, и следующие десять лет мне придется видеть небо в клетку.

На лице Огдена вновь отразилась жадность. Его влажные губы зашевелились, поначалу беззвучно, взгляд сощуренных глаз уперся в меня.

– После моего обмена воры не станут никому писать. В этом вся прелесть. Им будет не до жалоб.

Я ответил не сразу.

– Я тебе верю. Ты позаботишься о том, чтобы они никому не пожаловались.

Он вновь оглядел вестибюль отеля.

– Мне пятьдесят три, Сент-Ив. Через пару лет я уйду на пенсию. Сто двадцать пять тысяч скрасят мне жизнь.

– Получи их со своих шлюх, Огден. Не с меня.

– Возьми меня в долю, Сент-Ив.

– Нет.

– У меня есть что предложить взамен.

– Я уже понял, что ты пришел не с пустыми руками.

– Видишь ли, Сент-Ив, – он перешел на шепот, – я знаю, кто воры.

Он радостно улыбнулся, обнажив все тридцать два вставных зуба, покивал, повернулся и зашагал к выходу, в летнюю ночь.

– Мистер Сент-Ив, – крикнул от стойки Чарли, – лифт не работает.

Когда я проснулся в семь утра, за окном лил дождь. Капли барабанили по окну, а я стал у плиты, дожидаясь, пока закипит вода, чтобы выпить чашечку растворимого кофе. Взбодрившись кофе и первой утренней сигаретой, я позвонил в «Истерн Эйрлайнс», где мне ответили после четырнадцатого звонка. Все полеты на Вашингтон отменили. В столице тоже лило как из ведра. Наверное, дождь шел над всей планетой.

Оставалось выбрать между автобусом и поездом. Я позвонил в «Пенсильвания сентрал рейлроуд». Там скучающий мужчина в конце концов сознался, что поезд в Вашингтон отходит в восемь часов и он даже может продать мне билет.

Я набрал номер портье и попросил к телефону Эдди, дневного коридорного.

– Ты получишь два доллара, если через десять минут, когда я спущусь вниз, у подъезда будет стоять такси.

– О Господи, мистер Сент-Ив, я же промокну насквозь!

Я вздохнул.

– Три бакса.

– Идет. Три бакса. Между прочим, та лошадь, на которую вы поставили…

– Выиграла?

– К сожалению, нет.

– Жаль.

– Да, тут уж ничего не поделаешь. Хотите поставить сегодня на другую?

– Нет времени. Эдди, мне нужно такси.

За четыре минуты я оделся, положил в дорожную сумку рубашку, белье, носки, туалетные принадлежности, на это ушло еще две минуты, добавил бутылку виски, постоял минуту у починенного лифта и подошел к стойке через девять минут после того, как закончил говорить с Эдди. Небритый и неумытый.

Чемодан мне отдали, Эдди каким-то чудом удалось поймать такси.

– Я весь промок, – заявил он, принимая от меня три доллара. Вероятно, эту фразу следовало расценивать как благодарность.

Водитель хмыкнул, когда я назвал ему пункт назначения, и ворчал всю дорогу к Пенн-стейшн. Милю, разделявшую отель «Аделфи» и вокзал, мы преодолели за пятнадцать минут, по меркам утреннего дождливого Манхэттэна, должно быть, установили рекорд скорости. В семь сорок я уже стоял у кассы, вслед за женщиной, которая хотела доехать поездом до Катбэнка, что в штате Монтана. Ехать она собиралась не сегодня – на следующей неделе, а может, неделей позже, в зависимости от того, когда родит дочь, но желала заранее получить всю необходимую для дальней поездки информацию. Кассир также оказался неравнодушным к младенцам, и они обсудили, кто лучше для первенца, мальчик или девочка, прежде чем он протянул руку к толстому справочнику, чтобы определить, какие поезда и когда уходят в Катбэнк. Наконец он продиктовал женщине, как ей ехать, она все записала, после чего они вновь поговорили, на этот раз о погоде.

Женщина ушла, и кассир подозрительно глянул на меня, будто я пришел не за билетом, а с каким-то неприличным предложением.

– Вашингтон, место в первом классе.

– Не знаю, есть ли свободные места. – Он взглянул на часы. – Вы припозднились, знаете ли.

– Да уж, так получилось. – Я не стал перекладывать вину на него.

– Первый класс. Это дороже, чем купе.

– Я знаю.

– Но все равно хотите ехать первым классом?

– Хочу. – Мне даже удалось не повысить голоса.

– Ага, один билет таки остался.

– Я рад, что вы меня не подвели.

– Купе обойдется вам в девятнадцать долларов девяносто центов. Это большие деньги.

– Я недавно получил наследство.

– Понятно. – Он протянул мне билет, я ему – двадцатидолларовую купюру. – Как говорится, береги центы, а уж доллары сами позаботятся о себе, – и вслед за билетом он отдал мне десятицентовик.

– Вы это сами придумали? – поинтересовался я.

– Следовал этому правилу всю жизнь. – Он вновь глянул на часы, милый семидесятилетний старичок. – Если вы поторопитесь, то еще успеете на поезд.

Я поторопился, хотя пятидесятивосьмифунтовый чемодан больно бился о мое правое колено. Спешил я напрасно. Состав подали на десять минут позже.

Последний раз услугами железных дорог я пользовался, когда ехал на трансъевропейском экспрессе из Кельна в Париж. Кормили прекрасно, обслуживали еще лучше, поезд летел как на крыльях, в вагоне совсем не трясло. «Пенсильвания сентрал рейлроуд» не баловала пассажиров комфортом. Я заплатил на восемь долларов и тридцать пять центов больше лишь для того, чтобы получить кресло, вращающееся на 360 градусов, которое давало мне возможность в полной мере насладиться городским пейзажем восточного побережья Соединенных Штатов. Я увидел фабрики, свалки, кварталы разваливающихся домов и одну корову.

Я не знаю, когда начался закат американских железных дорог. Некоторые говорят, что в двадцатых годах, но скорее всего после второй мировой войны, когда развернулось строительство скоростных автострад, вновь появились в продаже легковые машины, а полеты на пассажирских самолетах уже никого не удивляли. И по железным дорогам перестали ездить. Вагоны не менялись, работники старели, а молодежь не желала заниматься этим непрестижным делом. И неожиданно где-то в середине шестидесятых годов страна обнаружила, что небеса и автострады забиты до отказа, а рельсы пусты. Во всяком случае, пассажиров по ним не возят. Вот тогда-то пустили скоростной экспресс между Вашингтоном и Нью-Йорком, преодолевающий 227 миль за два часа и пятьдесят девять минут, на час быстрее междугородного автобуса. Со временем трассу предполагали продлить до Бостона.

А пока, чтобы добраться туда, приходилось ползти по дорогам, рассчитанным на транспортный поток пятидесятых годов, или часами тереться в аэропортах, которые работали с перегрузкой с первого дня после открытия.

Многие из прежних железнодорожных компаний канули в Лету, думал я. «Коммодоре Вандербилд», «Твентис Сенчури лимитед», «Уобэш Кэннонболл». А вот в других странах, по всему миру поезда спорили успешно с автобусами, быстрее их и точно в срок доставляя пассажиров в пункт назначения. Путь из Токио в Осаку, 320 миль, занимал три часа и десять минут. «Голубой поезд» все еще курсировал между Йоханнесбургом и Кейптауном, «Золото Рейна» мог доставить вас из Амстердама в Женеву, 657 миль, менее чем за одиннадцать часов, и в дороге вы могли диктовать письма секретарю, говорящему на четырех языках, одновременно наслаждаясь видом древних замков. А «Пенн Сентраль»… Едва ли я мог рассчитывать даже на чашечку хорошего кофе.

В час дня мы вкатились на «Юнион-стейшн» Вашингтона, опоздав более чем на пятьдесят минут. Дождь все еще лил, и мне пришлось ждать такси пятнадцать минут. Заказал завтрак и отправился в ванну, чтобы побриться и смыть поездную пыль. После завтрака позвонил лейтенанту Деметеру.

– Хорошо, что вы объявились, – приветствовал меня он. – Как дела с обменом?

– Они заставили меня прогуляться в мотель в Нью-Джерси, чтобы убедиться, насколько точно я следую их инструкциям.

– Но сами не появились?

– Нет.

– Может, вы заглянете ко мне и расскажете обо всем?

– Не могу. Мне велели прибыть к половине первого, но самолеты не летают, пришлось ехать на поезде, поэтому я опоздал. Они обещали позвонить сюда.

– Деньги у вас с собой? – поинтересовался Деметер.

– Да.

– Где?

– Здесь. В моем номере.

– Ради Бога, Сент-Ив, немедленно положите их в сейф отеля! – взорвался Деметер. – Может, в Нью-Йорке совсем другая жизнь, может, там сплошь милые люди, души не чающие в цветах, но в этом городе я бы не вышел на улицу, имея в кармане больше пятидесяти долларов. – Похоже, он отвернулся от телефона, потому что следующая фраза долетела до меня приглушенной. – Представляешь, деньги у него в номере, – наверное, он говорил с сержантом Фастнотом.

– Я собирался положить их в сейф.

– Кончайте собираться и кладите! Где вы остановились, снова в «Мэдисоне»?

– Да.

– Какой номер?

Я сказал.

– Будем у вас через полчаса.

Я отнес чемодан с деньгами в сейф «Мэдисона», вернулся к себе, постоял у окна, наблюдая за тугими струями дождя. Двадцать минут спустя в дверь постучали. Я подошел к двери, открыл. На пороге стоял Огден с перекошенным от боли лицом.

– Дай мне пройти.

Я отступил в сторону, он шагнул вперед, едва не упал. В светло-коричневом плаще, он крепко прижимал руки к животу, но кровь выступала из-под пальцев.

– На кровать. – Я подхватил его и повел к кровати.

Ложиться он не пожелал, лишь сел, не отрывая рук от живота.

– О Боже, как больно. Вызови доктора, вызови доктора!

Я схватил трубку и набрал номер коммутатора отеля.

– Пришлите врача в 429-й номер. Человек ранен.

Телефонистка не стала спорить или задавать вопросы.

– Вызываю «скорую помощь».

– Не теряйте времени. – И я бросил трубку на рычаг.

Огден уже завалился на кровать, голова легла на подушку, ноги оставались на полу, руки сжимали красное пятно на плаще.

– В вестибюле, – бормотал он. – Он ударил меня ножом прямо в вестибюле.

– Кто?

– Они были там оба. Эта сучка хихикала, когда он ударил меня. – Огден застонал, потом стон перешел в крик. – Ну почему я должен так страдать?

Подходящего ответа я не нашел.

– Кто был в вестибюле, Огден?

– Вызови мне доктора. Вызови чертова доктора.

– Он уже едет. Кто был в вестибюле?

– Деньги у тебя? – Он попытался сесть. – Деньги у тебя? Покажи их мне. Покажи.

– У меня их нет. Они в сейфе. Кто ударил тебя ножом, Огден?

– Я увидел их в поезде, потом они приехали сюда, а эта сучка хихикала, когда он всадил в меня нож.

– Кто, черт побери?

– Это сутенер. Фредди. Фредди и его шлюха.

– Какой Фредди?

Огден хотел что-то сказать, кровь хлынула у него горлом, и лейтенант нью-йоркской полиции Кеннет Огден вновь повалился на кровать, на этот раз мертвый.

– Мы приехали, поднимаемся к вам, – уведомил меня Деметер.

– Вы опоздали, – ответил я.

Помощник управляющего отделом «Мэдисона» нашел-таки мне другой номер на другом этаже, но по его физиономии чувствовалось, что он с легким сердцем препроводил бы меня в другой отель, предпочтительно в другом городе. После того как я рассказал трем детективам в штатском из отдела убийств, вызванным Деметером, о том, что произошло, мне пришлось повторить свой рассказ. Затем, чтобы убедиться, что я ничего не упустил, меня попросили пойти на третий круг. Но и этого оказалось недостаточно, ибо один из детективов пожелал в четвертый раз услышать то же самое. Я не выдержал и посмотрел на Деметера. Тот стоял у двери и не отрывал глаз от своего бывшего однокашника по Академии ФБР, Кеннета Огдена, лейтенанта нью-йоркской полиции. Фастнот у окна всматривался в пелену дождя.

– Четвертый вариант не будет отличаться ни от третьего, ни от второго, ни от первого, – вырвалось у меня.

Деметер не повернулся ко мне, продолжая смотреть на лежащее на кровати тело.

– Расскажите, Сент-Ив. Просто расскажите, что случилось.

И я вновь рассказал детективам из отдела убийств, как Огден умер на кровати в моем номере.

– А теперь начните с прошлого вечера, мистер Сент-Ив, – предложил мне другой детектив, коренастый, лет пятидесяти, с седеющими волосами. – А именно с того момента, как Огден встретил вас в вашем отеле в Нью-Йорке.

Я рассказал, и после этого тело Огдена переложили на каталку. Полицейские и технические эксперты сновали взад-вперед. Заглядывали в аптечку в ванной, пересчитывали мои носки на полке, в общем, создавали видимость кипучей деятельности. Кто-то сфотографировал тело Огдена. На снятие отпечатков пальцев времени решили не тратить. Помощник управляющего заглядывал в мой номер дважды. Появившись в третий раз, он едва не столкнулся с каталкой.

– На служебный лифт, – заверещал он. – Пожалуйста, на служебный лифт, – и с мольбой взглянул на Деметера. – Не могли бы вы приказать им спуститься на служебном лифте.

– Мы остановились у главного входа, – вставил один из санитаров.

– Спуститесь на служебном лифте, – изрек Деметер, и мне подумалось, что помощник управляющего сейчас поцелует ему руку.

– Это ужасно, – воскликнул он, обращаясь ко всем и ни к кому в отдельности. – Ужасно!

– А пока приготовьте ему другой номер. – Деметер махнул рукой в мою сторону.

– Неужели он собирается остаться в отеле? – изумился помощник управляющего. – Разве вы не заберете его с собой?

– Нет, с вами он не поедет. Здесь ему нравится больше, не так ли, Сент-Ив?

– Потому что здесь поуютнее, – ответил я.

Помощник управляющего уже пришел в себя.

– Я пришлю коридорного с ключом, – и исчез за дверью.

Деметер повернулся к седовласому детективу.

– Сент-Ив рассказал вам все, что вы хотели узнать?

– Похоже, что да.

– Как вам понравилось желание Огдена отхватить половину от двухсот пятидесяти тысяч?

– Мысль интересная, – усмехнулся детектив. – В Нью-Йорке эта часть показаний мистера Сент-Ива произведет немалое впечатление. Особенно намерение Огдена разделаться с ворами после того, как они заполучат деньги. – Он оторвался от стула, на котором сидел, подошел ко мне. – Вам больше нечего добавить, мистер Сент-Ив?

– Нечего.

– Нам придется составить официальный протокол.

– Я понимаю. Когда?

– Скажем, завтра, в десять утра? Не слишком рано для вас?

– Отлично.

Детектив тем временем посмотрел на Деметера.

– Так вы знали Огдена?

– Знал, – сухо ответил тот.

– Хорошо?

– В пятидесятых годах мы вместе учились в Академии ФБР.

– И что вы думаете насчет всего этого?

– Ничего. Абсолютно ничего.

– Из ничего каши не сваришь, – вздохнул седовласый детектив. – Если придет в голову какая мысль, дайте мне знать. – Он повернулся к двум другим детективам из отдела убийств, помоложе возрастом, повыше ростом. – Давайте спустимся в вестибюль. Может, найдем свидетелей. – Он вновь обратился к Деметеру: – Знаете, сколько мы найдем свидетелей?

– Сколько?

– Скорее всего ни одного, – он направился к двери, открыл ее, оглянулся и посмотрел на залитые кровью подушку и покрывало. – Вот что я вам скажу, копа должны убивать в том городе, где он работает.

Коридорный появился вскоре после ухода детективов из отдела убийств, подхватил мою дорожную сумку, в которую я упаковал вещи, и Повел меня, Деметера и Фастнота к лифту. Мы поднялись на два этажа, коридорный открыл дверь номера.

– Сколько крови, – прокомментировал он увиденное. Но беседу не поддержали, и он молча стоял, пока я не вспомнил, что надо дать ему чаевые. Фастнот снова подошел к окну, чтобы полюбоваться дождем. Деметер выбрал себе стул и осторожно опустился на него, будто сомневался, гнутся ли у него ноги. Я расстегнул «молнию» на дорожной сумке и достал бутылку шотландского.

– Хотите выпить?

– Мне с водой, – подал голос Фастнот.

– А вы, лейтенант.

– Мне тоже. Почему бы и нет.

Я смешал напитки ираздал стаканы гостям. Фастнот отвернулся от окна и стоял, оперевшись задом на подоконник. Деметер достал сигару и неторопливо раскурил ее. Я уселся на спинку кресла напротив Деметера.

– Так что вы насчет этого думаете, сержант Фастнот? – осведомился Деметер.

Фастнот глотнул виски, прежде чем ответить.

– Я думаю, что ситуация в корне изменилась.

– А что заставило вас прийти к такому выводу, сержант Фастнот? – Деметер смахнул капельки виски с усиков.

– Ваш приятель Огден.

– Мой приятель Огден, – мягко повторил Деметер. – Меня тоже интересует, что случилось с моим приятелем Огденом. Когда я впервые встретился с ним пятнадцать лет назад, на уме у него было только одно – показать всем фотографии дочери-малютки. А как серьезно относился он к обязанностям полицейского! Я часто ставил его себе в пример. Хотелось бы знать, что он почувствовал, впервые испытав вкус легких денег. Когда тебе вменено в обязанность следить за нравственностью, деньги эти лежат вокруг пачками. Только наклонись и возьми. Протяни руку, и к ней прилипнет сотня. А к Рождеству, я полагаю, пара лишних сотен ой как не помешает. Особенно если у тебя жена и маленькая дочь. Наверное, именно перед Рождеством старина Огден протянул руку. Как по-вашему, Сент-Ив?

– Он – преступник, – ответил я. – Преступник, готовый на убийство ради половины от двухсот пятидесяти тысяч долларов.

– Таков ваш приговор, Сент-Ив?

– Я лишь повторяю то, что слышал от него.

– Вас потрясли его слова, может, даже немного удивили?

– Нет, – я покачал головой. – Не сказал бы…

– Почему нет, Сент-Ив? Почему вы не вознегодовали? Почему не заложили его? Почему не пошли к его начальнику и не сказали: «Между прочим, у вас служит некий Огден. Боюсь, он ступил на ложный путь, который может привести его к беде»?

Я выудил из пачки сигарету, закурил.

– Сколько вы платите за ваши костюмы, лейтенант?

– Максимум семьдесят пять долларов – это за тот, в котором хожу к мессе.

– А вы, сержант Фастнот?

Сержант чуть улыбнулся.

– Однажды заплатил сто двадцать пять, но дело было до свадьбы.

– Огден платил за свои никак не меньше трехсот долларов. Ездил он на «линкольн-континентале». Играл в покер по-крупному и даже не кривился, спуская за вечер пятьсот долларов. Жил в квартире, обошедшейся ему по меньшей мере в восемьдесят тысяч. Я знал обо всем этом, хотя виделся с Огденом не более десяти раз в год и только за столиком для покера. Но если об этом знал я, почему оставались в неведении люди, под началом которых он служил, или те, что работали с ним плечом к плечу? А если так, почему я должен негодовать? И кому, по-вашему, я должен был высказать свои претензии? Его непосредственному начальнику? Насколько мне известно, он стриг двадцать пять центов с каждого доллара, полученного Огденом.

– Допустим, – Деметер разглядывал потолок, – допустим, мы с Фастнотом сделаем вам предложение, аналогичное тому, что, как вы говорите, сделал вам Огден?

– Он его сделал.

– А теперь мы пойдем по его стопам. Вас это удивит?

– Да.

– Почему? Только из-за того, что мы носим дешевые костюмы?

– Нет.

Деметер наклонился вперед и пристально посмотрел на меня.

– Наверное, у вас в голове какой-то прибор, Сент-Ив. Этакий внутренний радар, сразу определяющий, честен полицейский или нет. Есть он у вас?

– Нет.

– Тогда на основании чего вы судите обо мне и Фастноте? Почему вы решили, что мы – честные полицейские?

– Потому что вы не дали мне повода убедиться в обратном.

– Но вы удивитесь, если мы сделаем вам предложение?

– Я уже сказал, что удивлюсь.

Деметер допил виски и поставил пустой стакан на столик. Я не стал спрашивать, налить ли ему еще. Он стряхнул пепел с кончика сигары на поднос, посмотрел на Фастнота, а когда тот кивнул, вновь откинулся на спинку.

– Фастнот и я намерены сделать вам предложение. Мы обговаривали сложившуюся ситуацию до того, как узнали, что в этом деле замешан Огден. Теперь мы хотели бы услышать ваше компетентное мнение. Вы говорите, Огден знал, кто украл щит?

– Он сказал мне, что знал.

– И вы пришли к выводу, что именно потому они и убили его.

– Причина достаточно веская.

Деметер затянулся, выпустил струю дыма.

– А теперь, после его смерти, они все же попытаются обменять щит на двести пятьдесят тысяч?

– Откуда мне знать?

– Я думаю, попытаются, – сам себе ответил Деметер. – А как по-вашему, Фастнот?

– Еще один покойник их не остановит.

– Скорее всего, вы правы, – кивнул Деметер. – Сколько их у нас? – Он сунул сигару в рот и начал загибать пальцы. – Сэкетт, ниггер-охранник, это один. Огден – уже два. Да еще этот парень из Нью-Йорка, Фрэнк Спиллейси. Вы забыли назвать его детективам из отдела убийств, Сент-Ив.

– Вы тоже.

– Ну, тогда у нас не было полной уверенности.

– Кто вам сказал? Огден?

– Нет. Не Огден. Огден не единственный полицейский, которого я знаю в Нью-Йорке.

– Он даже знаком с одним-двумя честными копами, – вставил Фастнот.

– Нам стало известно, что вы собирались встретиться с Фрэнком Спиллейси в тот день, когда его убили, а Огден замолвил за вас словечко.

– Пусть так.

Деметер пересчитал загнутые пальцы левой руки.

– Так что у нас получается? Охранник, Огден и Спиллейси. Трое. Я никого не забыл, Фастнот?

– Забыли, – отозвался тот с подоконника, – Джордж Уинго. Но вы знали о нем, не так ли, Сент-Ив? Я хочу сказать, вы знали, что он был наркоманом.

– Знал. – Отпираться я не стал.

– В канцелярии коронера нам сообщили, что вы интересовались подробностями смерти Джорджа Уинго и даже упросили помощника генерального прокурора Соединенных Штатов выяснить их для вас.

– Вы, я вижу, не сидите сложа руки.

– Обычная полицейская текучка. Даже в канцелярии коронера смогли сложить два и два, когда Фастнот попросил прислать ему результаты посмертного вскрытия в один день, а помощник генерального прокурора – днем позже. Этот парень из канцелярии позвонил нам, мы – помощнику генерального прокурора, тот признал, что оказывал услугу вашему адвокату… как его?

– Майрон Грин, – подсказал Фастнот.

– Грину, – повторил Деметер. – Так о чем вы подумали, уяснив, что и Сэкетт, охранник, и мистер Уинго баловались героином?

– Ни о чем, – ответил я.

– Как бы не так, – пробурчал Фастнот.

– Подождите, Фастнот. Может, мистер Сент-Ив не так силен в дедукции, как вы. А вас интересует, о чем подумал Фастнот?

Я вздохнул.

– Этот Уинго посадил охранника на иглу и уговорил его украсть щит. Об этом догадался бы даже пятилетний ребенок. Мой, к примеру. У него высокий Ай-Кью.

– Наверное, хорошая голова досталась ему по наследству от папули, – продолжал Деметер. – Так вот, по мнению Фастнота, Уинго нуждался в деньгах, чтобы покупать наркотики. Будучи специалистом по искусству, он решил украсть щит, а потом продать его музею. Но ему требовалась помощь. Не только внутри музея, но и снаружи. И куда он пошел, чтобы найти помощников?

– К Спиллейси.

– Вам следовало бы поступить на службу в полицию, Сент-Ив. Как вы до этого додумались?

– Когда я заглянул в контору Спиллейси, я увидел, что он написал на блокноте фамилию Уинго. Последнее слово, написанное им при жизни.

– И вы никому об этом не сказали?

– Нет.

– Вы могли бы избавить нас от многих забот, – укорил меня Фастнот. – Очень многих.

– Мог, но не избавил, – подытожил Деметер. – И вчера вечером нам пришлось поехать к миссис Уинго и познакомить ее с нашими выводами. Ей это не понравилось. Ой как не понравилось. Но она позволила нам заглянуть в бумаги мужа, и в них мы обнаружили кое-что интересное.

– Что же?

– Переписку между Уинго и Спиллейси. Лет шесть или семь назад, живя в Нью-Йорке, Уинго через Спиллейси играл на бирже. И, похоже, Спиллейси задолжал Уинго крупную сумму. Мы позвонили в Нью-Йорк, чтобы справиться насчет Спиллейси, но нам сказали, что он уже на том свете. А также ввели в курс дел покойного, и мы поняли, что тот без труда мог найти для Уинго пару воров.

– И посредника, – вставил я. – Он нашел меня для Уинго.

– Вы запамятовали сообщить и об этом, – заметил Фастнот. – Не очень-то вы разговорчивы, мистер Сент-Ив.

– А что еще можно ожидать от высокооплачиваемого посредника, Фастнот? – посмотрел на него Деметер. – Или вы полагаете, что он будет выкладывать все, что ему известно, копам, которые, возможно, связаны с преступным миром, хотя и не носят трехсотдолларовые костюмы.

– Наверное, вы правы, – вздохнул он. – Нельзя требовать невозможного.

Я встал и налил себе виски, добавил воды. Не спрашивая дорогих гостей, хотят ли они выпить.

– Что теперь?

– Вы хотите выслушать нашу версию?

– Кажется, я только что выслушал ее. Уинго задумал украсть щит, чтобы на всю жизнь обеспечить себя героином. Для кражи ему требовался соучастник, работающий в музее, и он пристрастил к героину охранника. Затем связался со Спиллейси, и тот подобрал двух помощников, мужчину и женщину, которые звонили мне. После завершения всех приготовлений парочку обуяла жадность, они накачали Уинго героином и организовали автомобильную аварию. Взяли командование на себя и, когда охранник принес щит, снесли ему полголовы. Спиллейси догадался если не обо всем, то о многом, пригрозил, что заговорит, если не получит большую долю, поэтому ему в горло всадили нож. А час или чуть более того назад в вестибюле этого отеля свое получил и Огден. Я не знаю, каким образом Огден их вычислил, да, в общем, мне нет до этого никакого дела.

– Почему же это, Сент-Ив? – вкрадчиво спросил Деметер.

– Потому. Слишком много покойников. – Я встал, прошелся по комнате. – Я откланиваюсь. Выхожу из игры.

– Опять он проявляет осторожность, лейтенант, – прокомментировал Фастнот.

– Похоже на то, – согласился Деметер.

– Вы можете найти кого-нибудь еще, – посоветовал я. – Из тех, кто обожает риск.

– Сядьте, Сент-Ив, – в голосе Деметера зазвучали стальные нотки. – Сядьте, и я объясню, почему вам не удастся выйти из игры.

Сержант Фастнот оторвался от подоконника и перекочевал к двери. Наверное, у него зачесалась спина, потому что он потерся о косяк, не сводя с меня глаз. Деметер же наклонился вперед, в правой руке тлела забытая им сигара.

– Более всего вам хочется, чтобы я положил бутылку шотландского в сумку и попытался выйти из номера, – заявил я. – Вот его вам хочется.

– Перестаньте, Сент-Ив, – рассердился Фастнот.

Деметер посмотрел на него.

– А чего вы от него ожидали, сержант Фастнот? Я только что сказал ему, что выйти из игры не удастся, а вы подошли к двери и выглядите так, будто с удовольствием врежете ему по зубам, если он попытается покинуть номер. Сент-Ив имеет свою точку зрения, и мы должны ее уважать. После всех разговоров о жестокости полиции он просто не может думать иначе.

– Извините, – съехидничал Фастнот. – Я забыл роль, предписанную нам обществом. Разумеется, двинув ему в зубы, мы окажемся на высоте. А газеты запестрят привычными заголовками: «Полиция отделала нью-йоркского посредника в отеле» или «Вашингтонские копы „разобрались“ с жителем Нью-Йорка в роскошном отеле».

Деметер важно кивнул.

– Фастнот, вы зарываете талант в землю. Вам самое место в отделе отношений с общественностью. Вы согласны, Сент-Ив?

– Просто не представляю, как там до сих пор без него обходятся, – поддакнул я.

– А теперь, – Деметер вновь откинулся на спинку и вспомнил про сигару, – я расскажу, почему вам нельзя выходить из игры. Вы не возражаете?

– В общем и целом нет, но не лучше ли начать с другого? Может, сперва мне объяснить, почему я хочу выйти из игры?

Деметер поощряюще махнул сигарой.

– Валяйте.

– Если ваши математические выкладки справедливы, из-за щита погибли уже четверо. И причина их смерти одна – они или знали, или догадывались, кто украл щит. Поэтому велика вероятность того, что тот, кто пырнул ножом нью-йоркского полицейского в вестибюле отеля «Мэдисон», едва ли станет колебаться, когда представится случай навсегда отделаться от посредника часа в три ночи где-нибудь на пустынной дороге в Виргинии или Мэриленде. Даже если они предложат безопасный вариант, исключающий прямой контакт, все равно я останусь нежелательным свидетелем, из-за которого они будут просыпаться в холодном поту в пять утра, гадая, не допустили ли они ошибки и не смогу ли я опознать их. Так вот, с такими людьми я не хочу иметь дело ни за двадцать пять тысяч, ни даже за пятьдесят. Выражаю уверенность, что вы меня поняли.

– В этом можете не сомневаться, – заверил меня Деметер.

– Тогда ясен и вывод: я выхожу из игры.

– Ну уж нет, – покачал головой Деметер. – Не выходите.

– Это почему же?

Деметер встал, прогулялся к окну.

– Вашингтон – забавный город. Совсем не такой, как Нью-Йорк или Чикаго, даже Филадельфия. Им правит горстка конгрессменов, а тот, кто имеет подход к этим конгрессменам, вертит и Вашингтоном. Улавливаете мою мысль, Сент-Ив?

– Улавливаю.

– Вы обратили внимание на вежливость этих парней из отдела убийств? Минимум вопросов, никакой суеты, хотя убили полицейского, мало того, иногороднего полицейского.

– Я это заметил.

– Да и в газете об этом происшествии упомянуто лишь на последних страницах и всего два абзаца. Не больше. Видите ли, Сент-Ив, прошла команда. Щит нужно вернуть и без лишнего шума. Наверное, вы хотите спросить, кто отдал эту команду, но ответить я не могу, потому что не знаю. Однако готов поспорить, что поступила она из дома 1600 на Пенсильвания-авеню[25], перекочевала в Капитолий, а уж оттуда по инстанциям докатилась до нас с Фастнотом. И на днях, позавчера, – не так ли, Фастнот? – с нами провели обстоятельную беседу. Помахали перед нами морковкой, которую получим, если вернем щит, но не забыли упомянуть о невзгодах, которые выпадут на нашу долю, если мы его не добудем. И им наплевать, сколько человек погибнет из-за этого куска бронзы. Их это не волнует. Им нужен щит, и они дали нам карт-бланш. Я правильно использовал это выражение, не так ли? А Фастнот возьми да спроси: «А что будет, если посредник струсит и даст задний ход?» Нам ответили долгим взглядом. И сказали: "Но вы же сможете объяснить ему, что делать этого не следует? Иначе ему создадут «особые условия». После чего нас одарили еще одним долгим взглядом.

– Лучше испытывать какие-то жизненные неудобства, чем умереть, – ответил я, прекрасно понимая, что он имеет в виду.

Деметер отвернулся от окна и покачал головой. Глаза его наполняла грусть.

– Вы не умрете, Сент-Ив. Во всяком случае, мы с Фастнотом приложим все силы, чтобы не допустить этого. Вот что я вам скажу. Мое будущее целиком зависит от вас. Фастнот моложе. Он может начать все заново, а мне уже больше сорока пяти, так что деваться просто некуда. А эти люди не бросают слов на ветер. Они действительно могут создать вам «особые условия», если вы пойдете против их воли. Вас затаскают по судам, обвиняя в неуплате подоходного налога. Все сбережения вам придется потратить на адвокатов. В три часа ночи к вам будет приходить судебный пристав с повесткой. Вас будут вызывать в суд за то, что вы плюнули на тротуар или сошли на мостовую в неположенном месте. Вы взвоете от такой жизни. Не могу сказать, что мне нравятся подобные методы, но в этой стране много такого, от чего следовало избавиться давным-давно.

– Это только ваша работа, – констатировал я.

– Совершенно верно, Сент-Ив, это только моя работа, и выпадают дни, когда становится противно от того, что приходится делать.

За окном все еще лил дождь, и долгое время лишь его шум нарушал тишину моего номера. Деметер вернулся к своему стулу, Фастнот подпирал дверь, я же пересек комнату и выглянул в окно, на Пятнадцатую улицу и мокрые крыши автомобилей. Наверное, Деметер был прав. Команда поступила от одного из бесчисленных сотрудников аппарата Белого дома, который надавил на кого-то в государственном департаменте. А может, от сенатора или одного-двух влиятельных конгрессменов, перевыборы которых зависели от человека, желавшего, чтобы щит вернулся в музей, и без особого шума. К примеру, к ним мог обратиться Спенсер. А надавили как следует, потому что сидевшие в моем номере копы совсем не напоминали желторотых птенцов, кланяющихся каждому начальнику. И угроза осложнить мне жизнь могла оказаться не пустым звуком. Двое из моих знакомых не вняли такому предупреждению. В результате один попал в загородную клинику для психохроников, а второй удрал в Италию, которая ему совсем не нравилась, не выдержав «особых условий» Нью-Йорка.

Я посмотрел на Деметера, разглядывавшего ковер на полу.

– Хорошо. Я подумаю…

– Я рад, – откликнулся Деметер. – Все-таки не каждый раз удается уговорить посредника. Бронзового посредника.

Телефон зазвонил в половине четвертого. Фастнот лежал на одной из кроватей. Деметер в кресле читал газету, за которой я посылал коридорного. На этот раз со мной говорил мужчина.

– Вы хорошо знаете Вашингтон?

– Нет.

– В северо-западной части города есть гольф-клуб, – он продиктовал мне адрес. – Запомнили?

– Да.

– Приезжайте туда сегодня вечером, ровно в четверть одиннадцатого. Чемодан с деньгами положите на заднее сиденье четырехдверного седана. Припаркуйте автомобиль, но из кабины не выходите. Не оглядывайтесь. Это ясно? Не оглядывайтесь. Щит также положат на заднее сиденье. Подождите еще пять минут и делайте все, что вам заблагорассудится. Вы все поняли?

– Да.

Раздались гудки отбоя, и я положил трубку. Фастнот сел на кровати. Деметер отложил газету. Они оба смотрели на меня.

– Сегодня в четверть одиннадцатого, – и далее я повторил все то, что сказал мне мужчина.

– Людное местечко, не правда ли? – отметил Деметер.

– Едва ли кто-нибудь придет туда в дождь, – возразил я.

Фастнот подошел к окну.

– Дождь уже кончился. Мне кажется, погода налаживается.

Деметер встал, потянулся.

– Значит, в четверть одиннадцатого. Как вы играете в гольф, Фастнот?

– Так себе.

– Возможно, вечером у вас будет шанс попрактиковаться, но сейчас нас ждут другие дела.

– Неужели вы уходите? – удивился я.

– Извините за спешку, Сент-Ив, но надо кое с кем поговорить, подготовиться к желанной встрече.

– Но вечером вы будете поблизости?

– Вы найдете нас в машине с мигающим маячком и ревущей сиреной.

Они двинулись к двери.

– Теперь Сент-Иву не о чем беспокоиться, не так ли, Фастнот? – молвил Деметер.

– Это уж точно, – пробасил Фастнот.

– Хочу обратиться к вам с одной маленькой просьбой, – подал голос и я.

– Какой же? – поинтересовался Деметер.

– Постарайтесь не напортачить.

У двери Деметер повернулся, и его черные глаза оценивающе пробежались по мне, от носков туфель до прически. По выражению лица Деметера я понял, что он раздумывает, каких размеров мне понадобится гроб. Разумеется, из дешевых.

– Мы не напортачим, Сент-Ив. Во всяком случае, постараемся не напортачить.

После их ухода я пролистал телефонный справочник, нашел и набрал нужный мне номер. Когда на другом конце провода взяли трубку, спросил: «Когда вы закрываетесь?»

– В десять часов, – ответил женский голос. – Выдача инвентаря прекращается без четверти восемь.

Я поблагодарил, положил трубку и шагнул к окну, чтобы убедиться, что Фастнот не ошибся насчет дождя. Действительно, небо очистилось, поэтому я оставил плащ в стенном шкафу, на лифте спустился вниз, остановил такси. Когда я залез на заднее сиденье, водитель вопросительно посмотрел на меня, желая знать, куда ехать.

– Библиотека конгресса, пожалуйста, – удовлетворил я его любопытство.

Имея в достатке времени и терпения, вероятно, я бы смог найти в библиотеке ответы на все интересующие меня вопросы. Но я провел в отделе периодики лишь два часа, направляемый в своих поисках пожилым джентльменом со слуховым аппаратом, который не возражал против того, чтобы приносить и уносить подшивки достаточно скучных изданий. Без четверти шесть, когда отдел периодики закрылся, я перебрался в главный центральный зал и еще час знакомился с газетами, к которым, судя по их виду, за последние двадцать лет не прикасалась рука человека. В половине восьмого я вышел из библиотеки, обогащенный информацией, часть которой, возможно, могла мне пригодиться.

На такси я добрался до пункта проката автомобилей Хертца, оформил документы на четырехдверный «форд-галакси», на нем вернулся в «Мэдисон» и поставил машину в гараж отеля. В номере налил себе виски, добавил воды и по телефону заказал сандвич с бифштексом и высокий стакан молока. Съел сандвич, запил молоком, но не почувствовал вкуса ни первого, ни второго. Потом растянулся на кровати и принялся изучать потолок, стараясь не обращать внимания на мысли, проносящиеся в голове.

Гольф-клуб назывался «У Пакетта» и занимал несколько акров пустующей земли вдоль Висконтин-авеню. Дюжина моих сограждан, несмотря на поздний час, продолжала совершенствовать свое мастерство в свете ярких прожекторов. Машины, стоящие у тротуара, числом превышали играющих в гольф. Должно быть, у сидящих в них сломались телевизоры, и они не нашли лучшего зрелища, чем тренировка сорокапятилетних непрофессионалов. Часть машин пустовала, а в некоторых виднелись одинокие женщины, смирившиеся с тем, что судьба выбрала им в мужья любителей помахать клюшкой на зеленом поле.

Я поставил «форд» за пять машин от белой деревянной сторожки, где хранились мячи и клюшки. Часы показывали четверть одиннадцатого, на заднем сиденье в чемодане лежали двести пятьдесят тысяч, в аккуратных пачках десяти– и двадцатидолларовых купюр. Я сидел и ждал, когда откроется задняя дверца и чья-то рука заберет чемодан и положит на сиденье щит, который, по мнению некоторых, мог спасти тысячи жизней, но пока что отправил на тот свет четверых.

В десять семнадцать вырубился свет. Мгновением раньше гольф-клуб и ближайшие к нему окрестности заливали яркие желтовато-белые лучи прожекторов, и внезапно мир погрузился в кромешную тьму. Люди отреагировали не сразу. Прошло не меньше пяти секунд, прежде чем кто-то догадался нажать на клаксон. Послышались крики: «Какого черта…» – и тут открылась задняя дверца. Я забыл о предупреждении и начал оборачиваться, чем, наверное, спас себе жизнь. Что-то тяжелое опустилось мне на голову, повыше виска, самого уязвимого места. Кто нанес удар и чем, я не увидел, но позднее, при здравом рассуждении, решил, что били со знанием дела. Естественно, не удалось мне увидеть и того, кто унес чемодан с четвертью миллиона долларов.

В себя я пришел, лежа на спине на переднем сиденье. Деметер склонился надо мной. Я повернул голову, и меня вырвало на коврик.

– С вами все в порядке? – несколько раз спросил Деметер, прежде чем я решил было ответить: «Нет, далеко не все, ужасно болит голова», – но вместо слов изо рта вырвался новый поток блевотины. Наконец в желудке ничего не осталось и я сумел-таки сесть. Коснулся рукой того места, куда пришелся удар, нащупал шишку высотой не меньше дюйма и шириной дюйма в два. Меня удивили такие малые размеры шишки. Болела она так, словно была в два раза больше.

Я откинулся на спинку сиденья и взглянул на Деметера, сидевшего на корточках у открытой правой дверцы.

– С вами все в порядке? – опять повторил он.

Я заметил, что прожектора вновь освещают зеленое поле.

– Нет, – я начал было поворачиваться, чтобы посмотреть на заднее сиденье, но передумал, вовремя поняв, что там я ничего не увижу.

– Щита нет?

– Нет, – подтвердил Деметер.

– И денег тоже?

– И денег, – кивнул он.

– Один из них добрался до главного рубильника на распределительном щите.

– Скорее всего, женщина.

– А мужчина ударил меня и взял чемодан.

– Совершенно верно.

– Сколько времени не горел свет?

– Две минуты, может, три, – ответил Деметер.

– А они взяли деньги и уехали?

– Нет.

– Не говорите мне, что вы их поймали.

– Если б они уехали отсюда, то поймали бы. Мы перекрыли улицу с двух сторон.

Я коснулся шишки. Она выросла еще больше.

– Но они уехали не отсюда.

– Нет. Оттуда. – Он показал на другую сторону поля для гольфа.

– Сколько я был без сознания? – поинтересовался я.

– Десять-одиннадцать минут.

– Как они это сделали?

– Наверное, побывали здесь раньше и выяснили, где находится главный рубильник. В металлическом ящике на стене будки. Не спрашивайте меня, почему он на самом виду. Пакетт говорит, что запирает ящик на ключ, когда уходит, но пока клуб работает, ящик открыт. Они поставили машину за теми деревьями. Подождали вашего приезда. Потом женщина повернула главный рубильник, свет погас, мужчина оглушил вас, схватил чемодан, побежал к электрической тележке. – Сейчас тележка стояла на дальнем конце поля. – Вот как все было.

– Как они нашли тележку в темноте?

– У них был фонарик. Я видел, как мужчина зажигал его, но подумал, что это водитель тележки. Его они тоже оглушили и удрали. А теперь, должно быть, пересчитывают денежки.

– Интересно, – прокомментировал я. – А где были вы и сержант Фастнот, когда погас свет?

– В четвертой машине от вас, – мрачно ответил Деметер.

– Как я понимаю, единственное светлое пятно в вашем отчете о сегодняшнем дне.

Глаза Деметера блеснули.

– Не подначивайте меня, Сент-Ив.

– Вы сообщили в музей или миссис Уинго?

Мне показалось, он покраснел. Во всяком случае, смутился.

– Нет. Пока еще нет…

С правого сиденья я перебрался на левое. Завел мотор.

– Куда вы? – спросил Деметер.

– Учитывая, что сегодня мне не придется расставаться еще с одной четвертью миллиона долларов, я полагаю, что пора вернуться в отель и попросить принести лед. Часть я заверну в полотенце и приложу к голове. Остальное брошу в бокал, куда предварительно налью виски. Потом позвоню Фрэнсис Уинго и расскажу, как я потратил двести пятьдесят тысяч баксов, вверенных мне музеем.

– Понятно, – кивнул Деметер.

– Что-нибудь ей передать? Заверить, что следствие идет полным ходом и вскорости ожидается арест преступников? Ей это понравится.

Деметер захлопнул правую дверцу.

– Возвращайтесь в отель, Сент-Ив. Возвращайтесь и напейтесь до белой горячки. Делайте что хотите, но чтобы я вас больше не видел.

Я уехал.

В гараже отеля я дал дежурному пять долларов, чтобы он вымыл коврик, а в вестибюле справился у портье, не интересовались ли мной. Оказалось, что дважды звонила Фрэнсис Уинго. Поднявшись в номер, я сразу же позвонил ей. Она взяла трубку после второго звонка.

– Это Сент-Ив, – представился я.

– Да, мистер Сент-Ив. Я только что говорила с мистером Спенсером, и он очень хотел бы, чтобы завтра вы доложили о результатах. Вы сможете подъехать в одиннадцать часов?

– Подъехать-то я смогу, да вот результатов никаких нет.

– Тем не менее мистер Спенсер хочет получить полный отчет. Можете не упоминать, что полиция подозревает моего мужа в организации кражи. Я уже сказала об этом мистеру Спенсеру.

– И как он отреагировал?

– Едва ли это имеет к вам хоть малейшее отношение. Я жду вас в моем кабинете в одиннадцать утра. Спокойной ночи.

Она положила трубку до того, как я успел сообщить ей, что деньги музея использованы не по назначению. Наверное, мне следовало с этого начать, но я привык выкладывать неприятное в самую последнюю очередь. Я подумал об утренней встрече и буквально почувствовал, как холодные зеленые глаза Спенсера сверлят новую дырку в моей голове.

Когда мне принесли заказанный по телефону лед, я завернул несколько кубиков в полотенце и приложил к шишке. Попытался вспомнить симптомы сотрясения мозга. Кажется, одним из них являлось раздвоение зрения. Вроде бы мне вспомнилось, что при сотрясении мозга очень помогает спиртное. Уж в этом-то я убедил себя довольно быстро. Налил виски в стакан для воды, добавил льда, жадно глотнул, приготовился повторить, но зазвонил телефон.

– Это Мбвато, – послышался знакомый голос. – Как вы себя чувствуете, мистер Сент-Ив?

– Не так хорошо, как хотелось бы.

– Правда? А что случилось?

– Просто болит голова.

– Наверное, от нервного потрясения, вызванного потерей значительной суммы денег? – И он добродушно рассмеялся.

– Откуда вы… – начал я, но он не дал мне договорить.

– Откуда я знаю? – Он вновь рассмеялся. – Простите меня, но я счастлив, предчувствуя, что скоро шит вернется на родину, а когда компоренец счастлив, он всегда смеется.

– А как насчет денег? – напомнил я.

– Разумеется, разумеется. Вы очень озабочены их потерей.

– Немного тревожусь, знаете ли.

– Успокойтесь, мистер Сент-Ив. Ваши деньги в целости и… и…

– Сохранности, – подсказал я.

– Совершенно верно, в сохранности. Странно, как это вдруг забываются в нужный момент самые расхожие фразы.

– И где же они в целости и сохранности? – Я так сжал трубку, что едва не переломил ее пополам.

– У меня, разумеется, – в голосе отразилось изумление: неужели я мог подумать, что они могли быть в каком-то ином месте. – Вы хотели бы их забрать?

– Если вы не возражаете, то да.

– Так забирайте. Вы могли бы приехать по этому адресу? – Он назвал дом на Конкорэн-Плейс, между Эр– и Кью-стрит.

– Я возьму такси, – пообещал я.

– Между прочим, мистер Сент-Ив… – Мбвато выдержал паузу.

– Что?

– Мы приготовили вам еще один сюрприз.

– Какой же?

– Воры тоже у нас.

Такси остановилось у трехэтажного здания на Конкорэн-Плейс, узкой улочке с односторонним движением. Фонари освещали выбеленный фасад. Чувствовалось, что хозяин, кто в он ни был, следит за домом и постоянно подновляет его. Я расплатился с водителем, поднялся на семь ступеней, нажал на кнопку звонка. Через минуту в прихожей зажегся свет, дверь чуть приоткрылась, затем распахнулась.

На пороге стоял мистер Уладо, высокий, стройный, без пиджака, в рубашке с короткими рукавами.

– Заходите, мистер Сент-Ив. Извините, что так долго не открывал дверь, но мы были на третьем этаже.

Я вошел не в прихожую, но в просторный холл, отделанный панелями полированного дерева. На стенах висели картины, мебель явно сработали не в двадцатом, а может, и не в девятнадцатом веке. Хозяин, похоже, не испытывал недостатка в деньгах. Мистер Уладо направился к лестнице. Я последовал за ним.

– Дом принадлежит американскому другу мистера Мбвато, который симпатизирует нашей борьбе, – объяснил он по пути наверх. – Он и его жена улетели в отпуск в Европу и разрешили нам пользоваться домом как своей штаб-квартирой. Территориально дом расположен очень удобно, не так ли?

Я с ним полностью согласился.

На третьем этаже мистер Уладо толкнул дверь и отступил в сторону, пропуская меня вперед. Я вошел в просторную комнату, освещенную единственной лампочкой, свисающей с потолка. Под лампой стояли два деревянных стула, а на них, спиной ко мне, сидели мужчина и женщина. Их руки были привязаны к спинкам стульев. За стульями горой возвышался мистер Мбвато. Едва я вошел, он посмотрел на меня.

– А, мистер Сент-Ив. Как вы быстро доехали, – голос его источал радушие.

– На то была веская причина. Двести пятьдесят тысяч долларов.

– А, деньги, – он рассеянно огляделся. – Кажется, они там, – он указал на левую стену. Чемодан стоял под окном.

– Благодарю, – промямлил я.

Мбвато помахал рукой.

– Какие пустяки. А теперь познакомьтесь с ворами. К сожалению, они ничем не хотят нам помочь.

Я подошел к Мбвато, встал рядом с ним, черноволосый, с длинными бакенбардами. В черной водолазке, брюках, туфлях. Восточный разрез глаз, выступающие скулы. Тонкие бескровные губы, острый нос. Такого легко представить контролером в супермаркете. Женщина лет двадцати двух. Тоже в черной водолазке и брюках. Длинные русые волосы, синие глаза, обычный носик, чуть надутые губки, в общем, ничего особенного.

– Это Джек, а это – Джилл, – представил их Мбвато. – Больше мы пока от них ничего не узнали. Но я уверен, что со временем они разговорятся.

– Как вы их поймали?

Уладо присел на корточки за стульями, вероятно, проверяя, надежно ли завязаны узлы. Затем поднялся и остался за спинами пленников, сложив руки на груди.

– Вы редко оглядываетесь, не правда ли, мистер Сент-Ив? – спросил Мбвато.

– Пожалуй, вы правы.

– Последние несколько дней мы держали вас под постоянным наблюдением. Один из моих помощников заглянул следом за вами в Никерсон-Билдинг, где убили этого Спиллейси.

– Он не поднимался за мной на лифте.

– Не поднимался. Но наблюдал за вами, когда вы читали указатель учреждений, расположенных в доме. И заметил, на каких этажах останавливался лифт. В указателе вы просмотрели только раздел на букву "м", а лифт останавливался на шестом и одиннадцатом этажах. Из контор на этих этажах лишь одна, «Меса Верде Эстейтс», начиналась с буквы "м". Когда вы спустились вниз, другой мой помощник пошел за вами, а третий поднялся на одиннадцатый этаж, заглянул в комнату, занимаемую «Меса Верде Эстейтс», и убедился, что мистер Спиллейси мертв.

– Сколько же у вас помощников? – осведомился я.

Мбвато блеснул улыбкой.

– О, с дюжину, наверное, здесь и в Нью-Йорке. Главным образом студенты.

– А как вы вышли на них? – Я искоса глянул на мужчину и женщину.

– Совершенно случайно. Из Нью-Йорка мы приехали на том же поезде, что и вы, но в купейном вагоне. Признаюсь, эта поездка не доставила мне ни малейшего удовольствия. Мы последовали за вами в «Мэдисон», вернее, мистер Уладо. Обосновавшись в вестибюле, он узнал нью-йоркского копа, потому что тот дважды заходил к вам в «Аделфи». Поэтому мистер Уладо уже не спускал с него глаз. Потом в вестибюле появилась эта парочка, должно быть, и они приехали поездом. Парень ткнул ножом полицейского, если не ошибаюсь, его фамилия Огден. И мистер Уладо, должным образом оценив ситуацию, последовал за этой парочкой, надеясь, что они приведут нас к щиту. Мы держали их под наблюдением весь день и вместе с ними приехали к гольф-клубу. Расположились неподалеку от оставленной ими машины и стали ждать. Когда они вернулись, надо отметить, в спешке, с чемоданом денег, мы решили, что пора переходить к решительным действиям. Так вот мы и оказались здесь.

– Они ничего не сказали?

– Еще нет, – признался Мбвато. – Но до сих пор мы лишь убеждали их заговорить. И меня тревожит, что придется прибегнуть к другим методам.

– Например?

– К пыткам, мистер Сент-Ив, – пояснил он. – А западноафриканские вариации, это я говорю для наших юных друзей, очень мучительны. Мистер Уладо, кстати, большой специалист в этом деле, не так ли, мистер Уладо?

Тот чуть улыбнулся, кажется, даже смутился.

– А почему просто не передать их полиции? – спросил я.

– Щит, мистер Сент-Ив, вы забываете про щит. Мы готовы на все, чтобы заполучить его.

Я повернулся к мужчине.

– Вас зовут Джек, так?

Он ничего не ответил, а в его глазах я не увидел ни страха, ни тревоги, ни сожаления. Они были пусты, как выброшенная бутылка из-под пива.

– Я думаю, вам лучше сказать этому человеку, где находится щит.

Он помолчал еще секунды две, затем нецензурно выругался.

Я кивнул и посмотрел на женщину.

– Этот человек не шутит. Я имею в виду пытки. Вам лучше ответить на его вопросы.

И в ее глазах не отразилось никаких эмоций, она улыбнулась, выругалась так же, как и ее спутник, и хихикнула. Это хихиканье я уже слышал в телефонной трубке.

Я повернулся к Мбвато.

– Они ваши. С чего вы хотите начать?

Мбвато вздохнул.

– Я не силен в этих делах, знаете ли. Давайте обратимся к мистеру Уладо. Вас не затруднит рассказать, что вы можете предложить нашим друзьям, мистер Уладо?

– Разумеется, нет, – он подошел к подоконнику и взял какой-то сверток длиной в двенадцать дюймов. Вернулся и встал перед парочкой. – К сожалению, у нас нет специального оборудования, которое обычно используется для этих целей, поэтому приходится импровизировать. Впрочем, в магазинах Америки мы без труда подобрали адекватные заменители. – Он развернул бумагу. Внутри оказалась коробочка. – Вот это электрические щипцы для завивки волос. Нагреваются до очень высокой температуры. Вызывают очень сильную боль, если вставить во влагалище женщины или задний проход мужчины. Сейчас вы все увидите сами.

Он достал щипцы из коробочки и бросил ее на пол. Женщина неожиданно хихикнула. Мужчина лишь смотрел на Уладо. А тот вставил штепсель в розетку. Держа щипцы в правой руке, повернулся к Мбвато.

– С кого нам следует начать, сэр?

Мбвато вроде бы задумался.

– Даже не знаю, мистер Уладо. Как по-вашему, мистер Сент-Ив, с джентльмена или с дамы?

Я пожал плечами.

– Думаю, с женщины.

– Очень хорошо. Мистер Уладо, с этой юной леди.

Мистер Уладо кивнул, плюнул на палец, коснулся щипцов. Слюна зашипела.

– Подержите, пожалуйста, щипцы, сэр, пока я подготовлю женщину, – он протянул щипцы Мбвато и шагнул к ней.

– Вы не посмеете вставить в меня эту штуку! – взвизгнула она.

– В этом не будет нужды, если вы скажете, где щит, – заверил ее Мбвато. – В противном случае… – он выразительно покачал щипцами.

Женщина глянула на мужчину.

– Я ему все скажу.

– Заткнись, – рявкнул тот. – Ничего они тебе не сделают. Просто блефуют. – Я заметил, что на его лбу выступила испарина.

– Продолжайте, мистер Уладо, – скомандовал Мбвато.

– Первым делом я должен снять с нее брюки.

– Так снимайте.

– Жаль, что у нас нет стола.

– А вы импровизируйте, импровизируйте, – посоветовал Мбвато.

– Сначала брюки, – он протянул руку к «молнии».

– Не трогай меня, проклятый ниггер! – взвизгнула женщина. – Не прикасайся ко мне! – Тут она разрыдалась. – У нас его нет. Нет у нас этого проклятого щита.

Мбвато вытащил штепсель из розетки, осторожно положил щипцы на пол.

– А где же щит? – спросил он, отчетливо выговаривая каждое слово.

– Не знаем, – простонала женщина. – У нас его нет.

– Но вы украли его из музея? – настаивал Мбвато.

– Да, тот ниггер отдал его нам. Но пробыл он у нас лишь несколько минут.

Мбвато повернулся к мужчине. Испарина на его лбу собралась в капли пота, которые падали ему на глаза. Он тряс головой, чтобы смахнуть их.

– С самого начала, Джек, – попросил Мбвато. – С самого начала.

Вновь мужчина ответил ругательством.

И тогда Мбвато отвесил ему сочную затрещину. Лицо мужчины скривилось, только тут я понял, что он плачет.

– Хорошо, хорошо, – он хлюпнул носом, бросил на женщину злой взгляд. – Дубина. Ну почему я всегда связываюсь с полными идиотками?

– С самого начала, – напомнил Мбвато.

– Спиллейси, – выдохнул Джек. – Он втянул меня в эту историю. Он знал парня из Вашингтона, который предлагал выгодное дельце. Подойти к задней двери, взять кое-что и за это получить десять тысяч баксов.

– Десять тысяч? – переспросил я.

– Такова была наша первоначальная доля. Спиллейси связался с этим парнем из Вашингтона. Уинго. Законченный наркоман. Он выложил нам все детали. С охранником он договорился раньше, и мы вчетвером встретились в Вашингтоне. Эти двое уже прочно сидели на игле. Вот тогда-то Уинго упомянул про двести пятьдесят тысяч. Сумму выкупа. Я перезвонил Спиллейси и сказал, что негоже предлагать нам всего десять тысяч из двухсот пятидесяти. Мы все обговорили и решили избавиться от Уинго. Вкололи лишнюю долю героина как-то вечером, посадили в машину и скинули ее под откос. Вот тут мы столкнулись с трудностями. Уинго поставлял этому ниггеру героин, так что после его смерти наркотик пришлось добывать нам. Спиллейси покупал героин в Нью-Йорке, а мы возили его в Вашингтон и отдавали охраннику.

– Где Уинго брал героин? – спросил я. – Насколько мне известно, ему ежедневно требовались пятьсот баксов, чтобы он сам, Сэкетт и его жена могли наслаждаться жизнью.

– Не знаю, – ответил Джек. – Однажды я спросил его, но он лишь рассмеялся и сказал, что у него надежный источник.

– Продолжайте, пожалуйста, – вставил Мбвато.

– А остальное вы знаете. Мы получили щит и избавились от охранника. То есть деньги предстояло разделить на троих. Я, Спиллейси и эта дура. А что сделал Спиллейси? Ничего.

– Поэтому-то вы и зарезали его, – кивнул я.

– Где щит? – спросил Мбвато.

– Не знаю.

– А что вы с ним сделали?

– Как и договаривался Уинго, мы проехали шесть кварталов и положили щит на заднее сиденье припаркованной там машины. Больше я его не видел.

– Щит Компорена, – женщина хихикнула.

– Какой машины? – не отставал Мбвато.

– Мой Бог, откуда мне знать? Обычной машины, которой надлежало стоять в определенном месте, где она и стояла. И я положил щит на заднее сиденье.

– Понятно. – Мбвато вздохнул и посмотрел на меня. – Кажется, мы раскрыли несколько убийств и кражу, мистер Сент-Ив, но ни на йоту не приблизились к щиту.

– Я в этом не уверен. А пока он настроен говорить, давайте выясним все до конца. Что насчет лейтенанта Огдена, Джек? Как он вышел на вас?

– Спиллейси, – мрачно ответил Джек. – Огден пронюхал, что вы интересуетесь Спиллейси, и догадался, что тот замешан в этом деле. А от него потянулась ниточка ко мне. Мы со Спиллейси часто работали вместе. И Огден знал об этом. Он и меня знал. Еще бы ему не знать меня. Сколько раз я платил ему за таких дурех, как эта, – он качнул головой в сторону женщины.

– Он с тобой говорил?

– Пытался. Мне сказали, что он меня ищет. Да ну его к черту. Он мертв, – тут он посмотрел на меня и осклабился. – А мы заставили тебя побегать, не так ли, парень?

– Это точно, – подтвердил я. – Заставили.

– И все из-за какого-то паршивого щита.

– Щита Компорена, – и женщина вновь порадовала нас хихиканьем.

Мбвато и я оставили мистера Уладо приглядывать за пленниками, а сами спустились вниз, продегустировать шотландское, которому отдавал предпочтение хозяин дома. В правой руке я нес чемодан. Вроде бы он весил поменьше, чем раньше, и я подумал, а не пересчитать ли мне деньги, но потом отказался от этой мысли. Действительно, что я мог предпринять, если бы обнаружил недостачу? Уж наверняка не стал бы докладывать свои.

Мбвато наполнил два бокала, и мы уселись в уютной гостиной, с множеством картин и книжных полок. Я – на диван, Мбвато – в самое большое кресло.

– Итак, мистер Сент-Ив, как нам поступить с нашими юными друзьями, что сейчас наверху?

– Передать их полиции.

– Вы думаете, они в своем уме?

– Мужчина – да. Насчет женщины – не знаю. Возможно, она с причудами, а может, действительно дебилка.

– Однако раскололась она не сразу, – пробормотал Мбвато.

– Щипцы для завивки оказались весьма убедительным доводом. Скажите мне, неужели ваш Уладо действительно специалист по пыткам?

Мбвато хохотнул.

– Разумеется, нет. Разве вы не видели, в каком он был ужасе? Идею-то он почерпнул из одного из ваших многокрасочных журналов. Но сработала она преотлично, не так ли?

– А если б они не заговорили? Если в продолжали упрямиться? Вы использовали бы щипцы?

Мбвато задумчиво посмотрел на меня.

– Позвольте мне ответить вопросом на вопрос: вы попытались бы остановить меня?

Я кивнул.

– Пожалуй, что да.

– И достигли бы успеха, – он шумно вздохнул. – Однако и угрозы хватило с лихвой. Жизнь, которую они ведут, подготовила их к мысли, что два африканских дикаря будут пытать их часами, пока не добьются своего. Это элементы американской культуры, впитанные с молоком матери.

– Они видели слишком много фильмов, где негры из Африки, не задумываясь, поступают так, как вы обещали поступить с ними.

– Не только это. Если в поменялись местами, они бы не колеблясь воспользовались раскаленными щипцами, чтобы получить интересующие их сведения от меня или мистера Уладо. Так что они не сомневались относительно наших намерений, – он вновь вздохнул. – Но что нам с ними делать?

– Полиция, – подсказал я.

– Да перестаньте, мистер Сент-Ив.

– Почему нет?

– Мы сможем это сделать… анонимно?

– Ну, едва ли нам удастся запаковать их в ящик и отправить по почте.

– А может быть, вы…

– Может быть.

– Я был бы вам крайне признателен.

– Я у вас куда в большем долгу. Вы же вернули мне деньги.

Мбвато поставил бокал на столик, наклонился вперед, уперся локтями в колени, начал изучать рисунок ковра.

– Деньги для вас гораздо важнее щита?

– Пожалуй, да. Если я верну деньги музею, мы окажемся в исходной точке. И я смогу откланяться, пожелав им дальнейших успехов.

– Именно это вы и намерены сделать завтра?

– Отнюдь.

Вот тут он посмотрел на меня.

– То есть как?

– Сначала я намерен вернуть щит.

Его глаза широко раскрылись.

– Вы знаете, где он?

Я ответил не сразу.

– Кажется, знаю.

– Кажется?

– Да.

– Мое предложение остается в силе, мистер Сент-Ив.

– Забудьте о нем.

– Вы получили более выгодное?

– Нет.

Мбвато встал, прошелся по гостиной.

– Подобными намеками и недомолвками можно довести до белого каления кого угодно, мистер Сент-Ив. Впрочем, вы, наверное, и сами об этом знаете.

– Я не подумал об этом. Извините.

Он остановился передо мной, чернокожий гигант, на широком лице которого надежда боролась с отчаянием. Отчаяние, похоже, брало верх.

– Вы понимаете, сколь велика значимость щита, не для меня лично, но для моей страны?

– Вы говорили мне об этом. Дважды. Если не трижды.

– Тогда нет нужды повторяться.

– Нет.

– А теперь вы намерены вернуть щит?

– Совершенно верно.

– Как?

– Вас больше интересует – кому?

– Да, разумеется. Кому?

– Я еще не решил. Думаю. Но уже знаю наверняка, что мне потребуется помощь.

– Это просьба?

Я кивнул. Навалилась усталость. Хотелось лечь в постель. Вновь заболела голова.

– Можно сказать, да.

– Когда?

– Самое позднее, завтра.

– А потом вы передадите щит в музей?

– Не знаю. Возможно, я его не получу. Я лишь могу догадываться, где сейчас щит. Но уверен в том, что меня обвели вокруг пальца, хотя и не знаю наверняка, кто именно. Может, и вы. А может, мой адвокат, или музей, или лейтенант Деметер с сержантом Фастнотом. Может, все это гигантский заговор, о котором известно всем, кроме меня. А может, причиной всему – полученное мною сотрясение мозга, из-за которого я все толкую превратно. И я постепенно превращаюсь в параноика.

Голова у меня уже разламывалась от боли.

– Не надо больше вопросов, мистер Мбвато, – продолжил я. – Не надо вопросов, ответов на которые у меня нет. Сейчас я хочу вернуться в отель и лечь спать. Но даже этого я не могу сделать, потому что сначала мне надо позвонить в полицию и сообщить о ваших друзьях, что сидят наверху. Вы найдете другое место для ночлега?

– Да, конечно, – кивнул Мбвато.

– Как я смогу связаться с вами завтра? – Я закрыл глаза, но боль от этого не утихла.

– По этому номеру, – он достал одну из своих визиток и нацарапал несколько цифр. Протянул визитку мне, а я сунул ее в карман. – В какое время ждать вашего…

– Не знаю. Я уже сказал вам, ничего не знаю. Кроме догадок, у меня ничего нет. Может, я совсем не позвоню. Потому что моя версия лопнет как мыльный пузырь.

– Вы плохо себя чувствуете, мистер Сент-Ив? – В голосе Мбвато слышалась искренняя забота. К тревоге за щит прибавились опасения, что я могу умереть у него на руках.

– Да, плохо. Где телефон?

– У вас под рукой.

– Понятно, – слово мне понравилось, и я повторил его вновь. – Понятно. Мне кажется, еще один глоток спиртного мне не повредит, мистер Мбвато. Глоток прекрасного шотландского, которое пьет хозяин этого дома. А после того как вы принесете мне полный бокал, зовите вашего мистера Уладо и растворяйтесь в ночи. Но поначалу убедитесь, что ваши юные друзья привязаны надежно.

– Хорошо, – он протянул мне бокал. – Я прослежу. Чем еще я могу вам помочь, мистер Сент-Ив? Мне кажется, вы сильно побледнели, хотя я не слишком разбираюсь в оттенках кожи белых.

– Со мной все в порядке, – ответил я. – Только голова разваливается на части.

– Я пойду за мистером Уладо, – и он направился к лестнице.

Я же набрал номер лейтенанта Деметера. Он ответил как обычно:

– Отдел ограблений, лейтенант Деметер.

– Как подвигается отчет, лейтенант?

– Что вы хотите, Сент-Ив?

– Перекинуться с вами парой слов, всего лишь парой слов.

– Вы пьяны?

– Возможно, возможно. Голова у меня вот-вот оторвется и начнет плавать по комнате.

– Вы пьяны, – констатировал Деметер.

– Воровская парочка, лейтенант. Я их связал и заткнул рты кляпом. Ну, пусть обошелся без кляпов, но связал. Да, связал прочной веревкой. И деньги. Четверть миллиона долларов. Они опять у меня. Вам это интересно?

Деметер не сразу обрел дар речи.

– Это шутка, Сент-Ив?

– Едва ли такую шутку могли бы признать удачной, не так ли? Никаких шуток. Воры и деньги. Они здесь. Я решил позвонить вам, прежде чем вы закончите отчет о сегодняшних событиях.

– Где вы?

Я отхлебнул из бокала. Боль в голове сконцентрировалась в районе глаз, пытаясь вытолкнуть их из орбит. Я закрыл глаза.

– В очаровательном доме на Коркорэн-Плейс.

– Адрес, черт побери?

– О, да. – Я назвал номер дома.

– Если это шутка…

– Никаких шуток, лейтенант. Абсолютно никаких, – и я положил трубку.

Мбвато и Уладо тем временем спустились в гостиную. Оба в пиджаках и при галстуках. Уладо приблизился ко мне и выложил на столик какие-то предметы.

– Это мы взяли у них. Наверное, полиции они потребуются как вещественные доказательства. – На столе лежали два ножа с выскакивающими лезвиями, револьвер тридцать восьмого калибра и дубинка.

– Мы уходим, мистер Сент-Ив, – обратился ко мне Мбвато. – Вам больше ничего не нужно?

Я протянул ему пустой бокал.

– Наполните еще раз, пожалуйста.

Уладо взял бокал из моих рук, посмотрел на Мбвато, тот кивнул.

– Вам нужно поспать, мистер Сент-Ив.

– Я знаю, – ответил я. – Минут шестьсот, а то и поболе.

Уладо принес мне полный бокал.

– Я буду ждать вашего звонка, – напомнил Мбвато.

– Посадите у телефона дежурного, – предупредил я. – Я позвоню.

У двери мистер Мбвато обернулся и пристально посмотрел на меня.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, мистер Сент-Ив.

– Я тоже надеюсь, мистер Мбвато. Очень надеюсь.

К приезду Деметера и Фастнота боль немного отступила. Наверное, сказалось благотворное действие шотландского. А может, я просто перестал думать о том, что мне предстоит на следующий день. Голова уже не кружилась, и, когда начали барабанить в дверь, я поднялся без посторонней помощи, пересек гостиную и холл и открыл ее.

– Есть же звонок. Или вы думаете, что он испорчен? – спросил я Деметера.

– Вы пьяны, Сент-Ив, от вас разит виски.

– Заходите, господа, – я отступил в сторону. – Вижу, вы в полном составе.

– Если это шутка, Сент-Ив, вы о ней пожалеете, – он прошел в холл, сопровождаемый Фастнотом, челюсти которого мерно пережевывали резинку.

– Вы ужасно выглядите, – сообщил мне Фастнот.

– Болела голова, но сейчас стало лучше.

– Перейдем к делу, – набычился Деметер. – Зачем мы приехали?

– Джек и Джилл на третьем этаже, – ответил я. – Джек и Джилл – воры. Они также убийцы, отвратительный продукт нашего отвратительного общества.

Деметер подозрительно глянул на меня.

– Сидят наверху и ждут нас, так?

– Они связаны, – напомнил я. – Крепкой веревкой.

– Ладно, проверим, – Деметер достал из кобуры пистолет и махнул им в сторону лестницы. – Вы пойдете, Сент-Ив?

– Слишком далеко. И высоко. У меня трещит голова.

Достал пистолет и Фастнот. Вдвоем они, крадучись, поднялись по лестнице. Я же вернулся в гостиную и опять налил себе виски, рассчитывая, что очередная порция окончательно вылечит меня. Сел на диван и прикрыл глаза. Наверху что-то загремело. Наверно, дверь на третьем этаже вышибли ударом ноги и она упала на пол. А может, стукнулась о стенку. Мне не оставалось ничего другого, как пить виски мелкими глоточками. Наконец заскрипели ступени. Фастнот спустился первым, с пистолетом на изготовку. За ним женщина, руки ее сковывали наручники. Мужчина – тоже в наручниках, и последним – Деметер, с пистолетом в руке.

– А, вы поймали их, лейтенант, – я отсалютовал ему полупустым бокалом. – Отличная работа.

– Заткнитесь, – рявкнул Деметер.

Фастнот повернулся и указал пистолетом на два стула.

– Сядьте там, – приказал он мужчине и женщине. Те пошли к стульям и сели.

– Чемодан с деньгами у того стула, – добавил я. – Вы пересчитывали деньги?

– Нет. А с какой стати?

– Даже не открывали чемодан?

– Нет.

– Посмотрите, что там, Фастнот.

Фастнот склонился над чемоданом, положил его на пол, щелкнул замками, откинул крышку. Аккуратные пачки десяти– и двадцатидолларовых купюр никуда не делись.

– О Господи!

По возгласу я понял, что такого количества денег видеть Фастноту еще не приходилось.

– Ладно, закройте чемодан, – Деметер повернулся ко мне. – А теперь рассказывайте обо всем, Сент-Ив.

– Мне в отель позвонил человек, не пожелавший представиться. Сказал, что воры и деньги находятся по этому адресу, в целости и сохранности. Я взял такси, приехал сюда, убедился, что меня не обманули, и перезвонил вам.

– Он лжет! – воскликнул мужчина, называвший себя Джеком. – Нас схватили два здоровенных ниггера. Со странным выговором, как у англичан. Они грозились вставить мне в задницу, а ей в соответствующее переднее место раскаленные щипцы для завивки волос, если мы не ответим на их вопросы, а этот гад собирался им помогать.

– Какие вопросы? – рявкнул Деметер.

Джек отвернулся.

– Никакие. Не о чем нам разговаривать. Но он лжет.

– Странно, – я пожал плечами. – А лишь несколько минут назад они трещали без умолку. О том, как украли щит и убили четверых. Сэкетта, Уинго, Спиллейси и вашего бывшего однокашника, лейтенант.

Деметер огляделся, нашел подходящее кресло, сел. Достал из внутреннего кармана сигару в металлическом футляре, вытащил ее, неторопливо раскурил. Затем посмотрел на меня.

– Нет ничего лучше хорошей сигары.

– Этот чемодан может обеспечить вас ими до конца жизни, – ответил я.

– А что вы об этом думаете, Фастнот? – Деметер обратился к сержанту, также убравшему оружие в кобуру и облокотившемуся на каминную доску.

– Насчет чего?

– Да я вот о чемодане, который может купить мне великое множество сигар.

– Это точно, – согласился Фастнот.

– Сигары мне, девочек – вам, да и Сент-Иву кое-что перепадет.

– А как насчет этих двоих, Джека и Джилл? – поинтересовался я.

– Их же зовут иначе, не Джек и не Джилл. Что сказал вам Огден перед смертью? Фредди и его шлюха, не так ли? – Деметер повернулся к мужчине и женщине. – Ты же Фредди, а это твоя шлюха? – осведомился он.

Джек-Фредди послал лейтенанта куда подальше. Фастнот вздохнул, оторвался от каменной доски, подошел к мужчине и дважды ударил по лицу открытой ладонью. А затем неспешно вернулся на прежнее место. Из глаз мужчины опять покатились слезы. Кому понравится, когда бьют.

– Я задал тебе вопрос, сынок, – напомнил Деметер. – Тебя зовут Фредди?

Мужчина кивнул. Женщина посмотрела на него и хихикнула.

– Фред.

– А дальше?

– Фред Симпсон.

– Ладно, Фред Симпсон, а эта мадам? Она тебе жена?

– Нет.

– Он – мой сутенер, – подала голос Джилл. – Мой маленький сутенер. Фредди Сутенер.

– А как зовут вас? – спросил женщину Деметер.

– Ванда.

– Ванда…

– Ванда Лу Весолоски.

– Полька, – процедил Фред. – Польская дебилка.

– Расскажи нам обо всем, Фредди, – попросил Деметер.

– Мне нужен адвокат. Я имею право ничего не говорить.

– Совершенно верно, Фредди, имеешь, – Деметер покосился на меня. – Так вы говорите, этот Фредди чуть раньше пел как соловей?

– Именно так, – подтвердил я.

– Раз уж вы все слышали, Сент-Ив, может, введете нас в курс дела?

– Нет возражений. – И я повторил все то, что сказал Джек-Фредди, пока Мбвато искал место, куда бы положить щипцы для завивки волос. Не упоминая, правда, самого Мбвато и мистера Уладо. По какой-то неведомой мне причине я и про себя называл высокого молодого африканца не иначе, как «мистер Уладо».

Когда я закончил, Деметер довольно хмыкнул, огляделся в поисках пепельницы, нашел искомое на одном из столиков, стряхнул столбик пепла с сигары.

– И все это вам рассказал Фредди? Должно быть, в свое время вы были хорошим репортером, Сент-Ив.

– Неплохим, – признал я без ложной скромности. – Люди делились со мной самым сокровенным.

– Он – лжец, – пробубнил Фредди. – Тут были два ниггера. С электрическими щипцами для завивки волос. Он собирался помочь им засунуть щипцы мне в задницу. А Ванде… Спросите Ванду!

– Он говорит правду, Ванда?

Та ответила непонимающим взглядом.

– Что?

– Насчет щипцов для завивки волос и двух ниггеров.

– Ага, – она хихикнула. – И щита Компорена, – она хихикнула вновь.

Деметер вздохнул.

– Действительно, с таким чемоданом можно купить много сигар. Сколько приходится на треть от двухсот пятидесяти тысяч?

– Я уже подсчитал, – ответил Фастнот. – Восемьдесят три тысячи триста тридцать три доллара и тридцать три цента.

– Кругленькая сумма. Как вам кажется, Сент-Ив?

– Что будет с этой парочкой?

– Наверное, они могут попытаться сбежать. Но речь не об этом. Достаточно ли вам восьмидесяти трех тысяч трехсот тридцати трех долларов, не говоря о тридцати трех центах?

– Нет.

– Я так и думал, – кивнул Деметер. – Нью-йоркскому посреднику этого, конечно, мало. Впрочем, вашингтонский коп тоже смог бы распорядиться и большей суммой, – он повернулся к Фредду Симпсону. – Так в какую машину ты положил щит, Фредди?

– В обычную машину, которая стояла… – он осекся. – Я не буду отвечать на ваши вопросы. Я имею право на адвоката.

Деметер поднялся.

– Имеешь. Тебе понадобится адвокат. Хороший адвокат. Вставайте, нам предстоит небольшая поездка. Возьмите чемодан, Фастнот.

– Не следует ли вернуть его в музей? – спросил я.

– В чем дело, Сент-Ив? Вы беспокоитесь, что двум вашингтонским копам не хватит по сто двадцать пять тысяч на брата?

– Ни о чем я не беспокоюсь.

– Держу пари. Но давайте проясним все до конца. Деньги – наше единственное, вещественное доказательство. Без них у нас нет ничего, кроме ваших показаний. А в суде они ничего не значат, поскольку вы получили эту информацию из вторых рук. А когда мы вернемся в участок, я позвоню этой Уинго и скажу, что деньги и подозреваемые у нас. Вас это устроит?

– Вполне.

– Тогда в путь, – подвел черту Деметер.

Фастнот подошел к парочке в наручниках и указал на дверь. Поднялся и я. Фредди шагнул к двери, остановился передо мной.

– Почему ты не скажешь им о двух ниггерах, парень? Зачем тебе это вранье?

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, Фредди. Его лицо исказила гримаса.

– Ты лжешь, парень! – воскликнул он. – Ты лжешь.

– Заткнись, Фредди! – встряла женщина.

– Пошли, – рявкнул Фастнот и подтолкнул их к двери.

Замыкавший колонну Деметер у порога оглянулся.

– Может, вас подвезти, Сент-Ив?

– Спасибо, не надо, – покачал головой я.

– Вы помните, в десять утра вас ждут в управлении?

– Помню.

– Сначала вы побеседуете в отделе убийств, а потом загляните в мой кабинет. Мне тоже нужны ваши письменные показания.

– Хорошо.

– Позвольте задать вам один вопрос.

– Валяйте.

– Вы и два ниггера действительно хотели вставить раскаленные щипцы ей по влагалище, а Фредди в задницу?

– Ничего не знаю ни о щипцах, ни о ниггерах, лейтенант.

Деметер кивнул и дважды затянулся сигарой.

– Насколько велика должна быть сумма, чтобы вам хватило одной трети? Я имею в виду нью-йоркского посредника.

– Не знаю, – ответил я. – А сколько хватит лейтенанту отдела ограблений?

– Тоже не знаю, – ухмыльнулся Деметер. – Честное слово. И надеюсь, что не узнаю никогда.

Влажность заметно повысилась, когда следующим утром я вышел из здания полицейского управления, расположенного в доме 300 по Индиана-авеню. Серые низкие облака медленно плыли на восток. Часы показывали четверть двенадцатого, и в горле у меня пересохло, потому что я отвечал на вопросы не меньше часа и некоторые из моих ответов с небольшой натяжкой можно было назвать правдивыми.

Я остановил такси и в одиннадцать двадцать семь вылез из кабины у входа в музей Култера. Ровно в половине двенадцатого негритянка, секретарь Фрэнсис Уинго, открыла мне дверь в ее кабинет. На этот раз Фрэнсис встретила меня без улыбки. Мало того, что я не вернул щит, я еще и опоздал на полчаса.

В четыре утра, когда я ворочался в постели, а сон все не шел, ситуация казалась предельно ясной и простой. Теперь же, когда я входил в кабинет Уинго, в душу мою закрались сомнения: а правильно ли я все рассчитал?

Фрэнсис Уинго и Уинфилд Спенсер сидели в дальнем конце кабинета у камина. Я заметил, что со стены исчезла картина Клее. Ее место заняло абстракционистское полотно с многочисленными ярко-синими кубиками. Фрэнсис Уинго на этот раз надела белое платье. Спенсер был в том же сером костюме-тройке, правда, сменил рубашку и галстук, надев синюю «бабочку» в белый горошек. Они оба недовольно глянули на меня – деловые люди, вынужденные ждать бездельника.

– Извините, что опоздал. Пришлось давать показания в двух отделах полиции, и на это ушло больше времени, чем я предполагал.

– Пока мы вас ждали, – первой из них заговорила Фрэнсис Уинго, – я рассказала мистеру Спенсеру о телефонном звонке лейтенанта Деметера. Он позвонил в час ночи и сообщил об аресте двух подозреваемых. Их взяли с деньгами. При нашем последнем разговоре вы могли хотя бы намекнуть, что деньги пропали, мистер Сент-Ив.

– Я бы все вам сказал, но вы бросили трубку.

Спенсер опять уставился в мой лоб.

– Если я понял правильно, деньги возвращены, воры пойманы, но щита по-прежнему нет. Таков сегодняшний итог, не так ли, мистер Сент-Ив?

– Да, – кивнул я.

– А вы, судя по всему, сделали то, чего делать не собирались.

– Простите?

– Помогли поймать воров.

– Получается, что так.

Спенсер кивнул, и взгляд его переместился на кофейный столик между креслами, на которых они сидели, и диваном, где расположился я.

– Мы, разумеется, крайне разочарованы.

– Я вас понимаю.

– Щит для нас куда важнее, чем воры или деньги.

– Естественно.

У меня вновь разболелась голова.

– У нас появляются новые проблемы, – подала голос Фрэнсис Уинго. – Мы больше не можем скрывать кражу от прессы. После того как утром я связалась с посольством Жандолы, они потребовали, чтобы музей Култера подготовил соответствующее сообщение для прессы.

– Это довольно-таки необычно, – заметил я.

– Согласна с вами, но и национальные сокровища крадут не каждый день.

Я огляделся в поисках пепельницы, но не обнаружил ничего подходящего. Фрэнсис Уинго, прочитав мои мысли, прошла к столу, принесла пепельницу и поставила передо мной. Я закурил, не обращая внимания на недовольную гримасу Спенсера.

– В этом деле все необычно, – начал я. – Началось с кражи, а кончилось убийством четырех человек, и я не уверен, что под этим списком подведена черта. Но самое-то странное состоит в том, что щит и не собирались возвращать. Во всяком случае, музею.

Спенсер засмеялся. Я даже ни разу не видел, как он улыбается, так что этот смешок несказанно изумил меня.

– Извините, но мне вспомнилась лекция, которую вы прочитали нам при нашей первой встрече, когда мы собрались, чтобы назначить вас нашим посредником. В тот раз вы всячески открещивались от того, чтобы принять участие в разгадке совершенного преступления или высказать какие-либо предположения насчет личности воров. Теперь же, лично передав воров, если я правильно понял, мужчину и женщину, полиции, вы решили сыграть Шерлока Холмса, чтобы определить мотив преступления. Еще раз извините, мистер Сент-Ив, но это весьма забавно. Может, вы доиграете эту роль до конца и скажете нам, где сейчас щит?

– Кражу спланировал безвременно ушедший от нас муж миссис Уинго.

– Это ложь, – голосу Фрэнсис Уинго не хватало убедительности.

– А я думаю, правда, – возразил я. – Того же мнения придерживается и полиция, и воры. Они сказали мне об этом прошлой ночью. Ваш муж и не собирался возвращать щит музею. Он лишь хотел получить выкуп. Его доли хватило бы на героин, а потом всегда оставалась возможность шантажа.

– И кого он намеревался шантажировать, мистер Сент-Ив? – поинтересовался Спенсер.

– Человека, для которого он украл щит.

– И, если следовать вашей логике, щит сейчас у него?

– Да.

– Потрясающе. Значит, сейчас нам осталось установить, кто этот человек, и затем передать его полиции.

– Совершенно верно.

– И вы, несомненно, знаете, кто он?

– Думаю, да.

– Думаю, но не уверены?

– Уверен, но не на все сто процентов.

– Вы нам его назовете?

– Нет. Я назову его имя и фамилию только вам, мистер Спенсер, а уж затем вы, как представитель исполнительного комитета музея, решите, что необходимо предпринять. А миссис Уинго была замужем за организатором кражи. В такой ситуации ей угрожает обвинение в соучастии.

– Это нелепо! – воскликнула Фрэнсис Уинго.

– Отнюдь, – покачал головой я. – Скорее более чем логично. Ваш муж тратил на героин много денег. Он потратил все сбережения, свои и ваши, и в дальнейшем у него остался лишь один путь добывания денег. Причем больших денег. Как директор музея, вы могли познакомить его с кем-то из охранников, к примеру с Сэкеттом. Потом он все делал сам, но, возможно, именно от вас узнал о единственной двери, которую можно открыть изнутри, не поднимая тревоги. Полиция уверена, что в подготовке ограбления принимали участие сотрудники музея. Правда, они не подозревали, сколь высокое положение занимали эти люди.

Взгляд ее переполнился отвращением вкупе с презрением. Я же ответил легкой улыбкой.

– Вы должны признать, одно сходится с другим.

– Вы упомянули, что можете предположить, у кого сейчас щит, – Спенсер попытался повернуть разговор в другое русло.

– Я также упомянул, что назову его имя только вам, но не миссис Уинго. Если она – соучастница преступления и если я действительно укажу на человека, в настоящий момент владеющего щитом, она сможет предупредить его.

– Но вы же не думаете, что щит у нее? – спросил Спенсер. – Спрятанный где-то на чердаке, чтобы она могла восхищаться им в полном одиночестве долгими зимними вечерами, – Спенсер засмеялся вновь. Наверное, второй раз за этот год.

– Нет. Я уверен, что у нее щита нет.

Фрэнсис Уинго поднялась, не посмотрев на меня, и, ничего не сказав, направилась к двери, открыла ее и вышла из кабинета. Спенсер проследил за ней взглядом. Когда же дверь закрылась, повернулся ко мне, и впервые наши взгляды встретились.

– Итак, мистер Сент-Ив, кто же он?

Я глубоко вздохнул, но голос у меня все равно дрогнул:

– Вы. Щит у вас.

В 4.36 утра, когда я лежал в кровати в номере «Мэдисона», эта сцена выглядела получше. Спенсер застывал, прижатый к стене безупречной логикой моих обвинений. Капельки пота появлялись на его верхней губе. На виске начинала пульсировать жилка. Руки он засовывал в карманы, чтобы я не мог видеть, как они дрожат. Он сжимался, придавленный тяжестью вины. Но то было в 4.36. А в 11.47 Спенсер не повел и бровью. Лишь на мгновение на его лице отразилось легкое разочарование. И разочаровался он не в себе, а во мне.

– Понятно, – он отвел глаза, как будто пытался найти тему разговора, которая поможет нам забыть, что чуть раньше я выказал себя круглым идиотом.

Вот тогда-то я и подумал, что хорошего копа из меня не выйдет. У меня сместились понятия преступления и наказания. Возмездие не являлось моей целью. Я восхвалял преступников и становился циником, когда речь заходила о законе и порядке. Еще немного, и я начал бы извиняться перед миллиардером за то, что обозвал его вором.

– Все сходится, – промямлил я.

– Действительно, – Спенсер остановил свой взгляд на Капитолии, как бы раздумывая, не нуждается ли он в покраске.

– Во-первых, – продолжил я, – вы входили в число тех немногих, кто знал, что Джордж Уинго – наркоман. Вы также знали, что денег на покупку героина ему постоянно не хватает.

– М-м-м-м, – кажется, в глазах Спенсера мелькнула искорка интереса.

– Во-вторых, вам хватало денег, чтобы удовлетворить все его потребности. Я не ведаю, кто предложил посадить на иглу охранника. Едва ли это имеет какое-то значение. По крайней мере, не для меня. Но в Уинго вы нашли организатора кражи, а в Сэкетте – лазутчика в стане врага. А через некоего Спиллейси из Нью-Йорка подобрали еще двух сообщников и посредника. То есть меня. В-третьих, мотив.

На этот раз Спенсер чуть улыбнулся.

– Ах да, мистер Сент-Ив. Мотив. Не мог же я действовать без мотива, не так ли?

– Не могли.

– Позвольте высказать предположение. Внезапно щит зачаровал меня, это грубый, нелепый кусок бронзы. Я решил, что должен завладеть им любой ценой. Меня обуяла навязчивая идея. Похоже, эта версия в русле ваших рассуждений.

– Нет, – я покачал головой. – Мотив – «Эльдорадо».

– А-а, – протянул он, – «Эльдорадо».

– "Эльдорадо Ойл энд Гес". Одна из ваших компаний.

– Ясно.

– До того как в Жандоле произошла революция, эта компания вела переговоры о покупке прав на добычу полезных ископаемых. Точнее, нефти. А находится месторождение на территории Компорена. Мне очень помогла библиотека конгресса.

– Понятно.

– И тут на сцене появился злодей. Голландско-британский концерн. Он тоже желал качать нефть и предложил жандольскому правительству куда лучшие условия. Вы тоже изменили свои условия, чтобы ни в чем не уступать конкуренту, но голландцы вкупе с англичанами пошли еще дальше. Так что правительство Жандолы начало склоняться к тому, чтобы уступить права на разработку нефтяного месторождения им. Побить ставку концерна помешала революция. И переговоры застопорились, потому что нефть осталась в Компорене. Пока я прав?

– В общем и целом, – признал Спенсер.

– Поначалу казалось, что жандольцы расправятся с мятежниками за неделю. Но вышло по-иному. Компоренцы сражались лучше, чем ожидалось. Какая-то помощь стала поступать из Франции и Германии. Если Компорен продержится еще месяца два, он, возможно, даже добьется независимости. Или по меньшей мере признания Францией и Германией, что поможет ему вести борьбу с Жандолой долгие годы. И тогда вам придется пойти на переговоры с правительством Компорена. Если же Компорен потерпит поражение, все вернется на круги своя. И вам будет противостоять голландско-британский концерн. Вам нужен сильный козырь, каковым и является щит. Он исключительно важен как для Компорена, так и для Жандолы. И вы это знаете. Поэтому и организовали кражу, чтобы затем, в удобное для вас время, предложить его в качестве взятки победителю, тем самым обеспечив себе доступ к нефти.

– А как бы я объяснил, каким образом щит оказался у меня? – спросил Спенсер.

– Просто. Сказали бы, что выкупили его у воров на собственные деньги.

– Понятно, – вновь повторил Спенсер и уставился в окно.

– Полагаю, к четырем смертям вы не имеете никакого отношения, – добавил я.

– Благодарю.

– Парочка, найденная Спиллейси, пожадничала и после того, как узнала о всех этапах операции, начала действовать, ничего не меняя. Да им бы и не хватило воображения на какие-либо перемены. Украденный щит они положили на заднее сиденье автомобиля, стоявшего в условленном месте, и его привезли к вам. Они и понятия не имели о вашем участии в этом деле. Об этом знала только Уинго.

– А теперь и вы?

– Я уверен, что щит сейчас у вас.

– И что вы намерены предпринять?

– Есть несколько вариантов. Первый – сказать полицейским. Меня поднимут на смех, но начнут проверку. Им потребуется время, но, даже если они ничего не докажут, вам это расследование доставит немало хлопот. Второй – обратиться в посольство Жандолы. Вот уж кто рассердится на вас по-настоящему. И вам не удастся подкупить их щитом, после того как они узнают, что вы его украли или организовали кражу.

Спенсер поднялся и прошествовал к окну. Постоял, глядя на Капитолий.

– Сколько вы хотите, Сент-Ив?

– Не сколько, а что.

– Хорошо. Что?

– Щит. Он нужен мне сегодня.

Пауза длилась секунд пятнадцать. Полагаю, он прикидывал уже понесенные убытки, дальнейшие потери, возможные доходы, отыскивал слабину в моей аргументации. Наконец он отвернулся от окна.

– И что вы намерены с ним делать?

– Это вас уже не касается.

– Я могу перебить любую цену.

– В это я не сомневаюсь.

– Значит, продажи не будет?

– Нет.

– Тогда я ничего не понимаю.

– Правильно, – кивнул я. – И не поймете.

– Где гарантии того, что вы будете молчать?

– Их нет.

– Да, этого следовало ожидать, – он вновь помолчал. – Сегодня вечером, в восемь часов.

– Хорошо. Где?

– В моем поместье в Виргинии. Недалеко от Уэррингтона. – Тридцать секунд ушло на то, чтобы он продиктовал, а я записал как туда добраться. – Вы, разумеется, приедете один?

– Нет.

Спенсеру это не понравилось. Он нахмурился.

– Все-таки нам ни к чему лишние свидетели, мистер Сент-Ив.

– Четверо, а может, пятеро умерло из-за двухсот пятидесяти тысяч долларов, выкупа за щит, мистер Спенсер. Судя по тем газетам и журналам, что я пролистал в библиотеке конгресса, запасы нефти в Компорене оцениваются в двести, а то и больше миллиардов долларов. Я гарантирую, что человек, которого я приведу с собой, никому ничего не расскажет. Но в его присутствии я буду чувствовать себя в большей безопасности.

– Надеюсь, он не из полиции?

– Нет, он не полицейский. Для меня он будет страховым полисом.

– И вы действительно думаете, что вам нужен… страховой полис?

– Да, – честно ответил я. – Я действительно так думаю.

В мой номер в «Мэдисоне» я вошел в четверть первого и сразу же позвонил по телефону. После первого же гудка в трубке раздался знакомый бас.

– Мбвато?

– Мистер Сент-Ив? Как хорошо, что вы позвонили.

– Щит вы получите сегодня, в восемь вечера.

Последовало долгое молчание.

– Вы уверены?

– Я не уверен даже в том, что Земля круглая.

Он рассмеялся.

– Согласно нашим верованиям она кубическая.

– Не отступайте от них ни на шаг.

– Да, конечно. – Он вновь помолчал. – В вашей стране есть поговорка насчет дареного коня.

– Приходите в «Мэдисон». В семь часов.

– Что-нибудь еще? – спросил Мбвато.

– Нет.

– Тогда позвольте мне заняться подготовкой.

– Нет возражений.

Он, однако, не попрощался и не положил трубку.

– Извините, мистер Сент-Ив, но меня снедает любопытство. Почему вы все это делаете, если совсем недавно мы слышали от вас лишь железное «нет»?

– Я передумал.

– Но почему?

– Сахарная вата.

– Не понял.

– Я сладкоежка. Меня хлебом не корми, а дай что-нибудь сладенькое. Или расскажи историю о голодных детях, потерянных щенках или больных котятах. А если история выдается особенно трогательная, у меня возникает непреодолимое желание помочь слабым и сирым. – И я положил трубку, прежде чем он успел сказать что-то еще.

На выезде из Вашингтона лишь однажды мы сбились с пути. Заблудиться в столице можно без труда, что мы и сделали неподалеку от мемориала Линкольна, повернув к Балтиморе. Мбвато, штурман нашего экипажа, скоро в этом сознался: «Кажется, мы едем не туда, старик».

Увидев перед собой указатель: «Балтимора – прямо», я с ним согласился, развернулся в неположенном месте и вновь взял курс на мемориал Линкольна. На этот раз мы переехали в Виргинию по Мемориальному мосту, нашли Вашингтон Мемориал Маркуэй, проскочили мимо поворота к комплексу ЦРУ и наконец свернули на шоссе 495, кольцевую дорогу, огибающую Вашингтон. Кондиционер во взятом напрокат «форде» не работал, и настроение у меня было ниже среднего. Такое случалось со мной всегда, стоило поехать не в ту сторону.

Мбвато, наоборот, что-то напевал себе под нос, оглядывая окрестности. На коленях у него лежал черный «дипломат».

– Мы должны свернуть с шоссе 495 на автостраду 66, которая выведет нас на дорогу 29. А за пять миль до Уэррингтона съедем с нее, – напомнил он мне.

– В ящичке на приборном щитке бутылка виски, – сообщил я Мбвато.

Он открыл ящичек, посмотрел, закрыл крышку.

– Есть бутылка.

– Вас не затруднит отвинтить пробку и передать бутылку мне? Надеюсь, этой просьбой я не потревожу ваш покой?

– Разумеется, нет. – Он достал виски, отвинтил пробку, передал мне бутылку. Я сделал глоток и вернул бутылку Мбвато.

– Но в то же время я полагаю, что за рулем пить не следует.

– Вы абсолютно правы. И я полностью с вами согласен. – Между нами царило полное взаимопонимание.

– Однако возникают ситуации, – продолжил он, – особенно если едешь навстречу опасности, когда не грех и выпить.

– Даже штурману, – поддакнул я.

– Именно это я имел в виду, – и он поднес бутылку ко рту. А после трех глотков убрал обратно в ящичек.

И вновь начал любоваться окрестностями. Я же не нашел ничего примечательного: поля, рощи, редкие дома, принадлежащие людям, готовым на ежедневные сорокапятиминутные поездки в Вашингтон ради того, чтобы жить среди белых соседей.

– Как я понимаю, они не забрались так далеко, – прервал молчание Мбвато.

– Кто, негры?

– Какие негры?

– Наверное, я вас не понял. О ком вы?

– Я говорил о конфедератах.

– Они дошли до Дрансвилля. А потом повернули на сквер, к Пенсильвании. Дрансвилль в пятнадцати милях или около того от Вашингтона.

– Как жаль, что у меня мало времени. С каким удовольствием я провел бы несколько дней на полях былых сражений. Меня очень интересует ваша гражданская война, знаете ли.

– Я бывал в Геттисберге. Но, честно говоря, толком ничего не понял.

– Вы воевали, мистер Сент-Ив? – полюбопытствовал Мбвато.

– Давным-давно. И едва ли показал себя молодцом.

– Изучая вашу гражданскую войну в Сэндхерсте[26], я проникся глубокой симпатией к конфедератам. Жаль, что они не нашли более подходящей идеи.

– Другой тогда просто не существовало.

– Однако я нахожу много параллелей между конфедерацией и моей страной. И Юг, и Компорен можно характеризовать как слаборазвитый сельскохозяйственный регион, жителей которого отличает невероятная гордость. И почтение к традициям.

– И всеобщее благоденствие. Настоящий южанин может часами рассуждать о прежней жизни. О заботе, о неграх и кружащихся на балах платьях. На Юге мифы умирают с большим трудом, и, похоже, тем же самым отличается и Компорен.

– Да, вы можете судить об этом хотя бы по нашему отношению к щиту. Но когда не остается ничего иного, мифы приобретают особую важность. Становятся жизненно необходимыми.

– Когда вы учились в Сэндхерсте?

– Еще в шестидесятых годах. Наверное, я забыл упомянуть об этом, но в нашей армии я ношу звание подполковника.

– Забыли, – кивнул я. – А сколько у вас генералов?

– Ни одного. Есть только полковник Алоко, он сейчас глава государства, и еще три подполковника.

– А кто вы, руководитель Джи-2?[27]

На лице Мбвато отразилось изумление.

– Да. А как вы узнали?

Я сместился в правую полосу, чтобы повернуть на автостраду 66.

– Просто догадался.

– Мистер Уладо – мой заместитель. Вернее, капитан Уладо.

– Специалист по организации отступления, – покивал я. – Надеюсь, в этом он разбирается лучше, чем в пытках.

– Будьте уверены, – заверил меня Мбвато. – Он все делает как надо.

Далее разговор прервался. После указателя «Уэрринггон, 5 миль» я повернул направо.

– Вы знаете, как зовут человека, к которому мы едем? – спросил Мбвато.

– Да.

– Это тайна?

– Нет. Мы едем к Уинфидду Спенсеру.

– А, я понимаю.

– Неужели?

– Пожалуй, что не совсем. Но мистер Спенсер, если я не ошибаюсь, возглавляет исполнительный комитет музея Култера, и одна из его фирм стремилась получить права на добычу нефти в Компорене. Я прав?

– Да.

– Потрясающе. И щит у мистера Спенсера?

– Да.

– И он вот так запросто собирается отдать его вам?

– Угу.

– Чудеса, да и только. Как-нибудь вы должны рассказать мне всю историю.

– Расскажу, – пообещал я. – Как-нибудь.

Мы ехали по узкой полоске асфальта, огороженной с обеих сторон барьерами из рельсов. Затем слева от дороги поднялся восьмифутовый проволочный забор, по верху которого бежали три ряда колючей проволоки. За забором виднелись луга и леса. Там не выращивали ни пшеницы, ни ржи, и я предположил, что правительство платит Спенсеру за «гуляющую» землю. Проволочный забор тянулся две мили – такое я видел раньше лишь на военных базах. А затем уперся в каменную сторожку, из одного окна которой торчал задний торец кондиционера. Дорога кончалась небольшой площадкой перед воротами, на которой наш «форд» мог бы разъехаться с мотоциклистом. Я остановил машину, и к нам неторопливо направились двое мужчин в серой форме, вышедших из сторожки. Один из них, лет тридцати пяти, положил руку на крышу «форда» над окном моей дверцы и пристально вгляделся в меня. Второй так же внимательно смотрел на Мбвато, который ответил лучезарной улыбкой.

– Мистер Сент-Ив? – спросил охранник, стоящий с моей стороны.

Его правая рука при этом легла на выглядывающую из кобуры рукоять револьвера.

– Да.

– У вас есть какое-нибудь удостоверение?

Я вытащил бумажник и протянул ему водительские права, выданные мне в Нью-Йорке. Он просмотрел права, вернул их мне.

– Другой джентльмен? – По его голосу чувствовалось, что джентльмен и негр для него – понятия несовместимые.

– Ему нужно какое-нибудь удостоверение?

– Ну конечно.

Из внутреннего нагрудного кармана темно-синего пиджака Мбвато извлек паспорт.

Охранник раскрыл его, глянул на фотографию, потом – на Мбвато, убедился, что имеет дело с тем самым человеком, который на ней изображен.

– Как вы произносите ваши имя и фамилию?

– Консепшн Мбвато, – ответил подполковник компоренской армии на безупречном английском.

– Одну минуту, – охранник вернулся в сторожку и снял телефонную трубку. Второй так и держался рядом с Мбвато.

– Вы у нас мужчина крупный, – прокомментировал он очевидное, и Мбвато опять широко улыбнулся.

Первый охранник положил трубку на рычаг и подошел к нам.

– Поезжайте прямо. Никуда не сворачивайте. Скорость не должна превышать двадцать миль в час. Не останавливаться. В миле от ворот увидите синий джип. Далее следуйте за ним.

– Благодарю.

Он кивнул, скрылся в сторожке и, наверное, нажал кнопку, включающую привод, потому что железные ворота распахнулись. Меж лугов и рощ мы проехали примерно милю. Я следил, чтобы стрелка спидометра не заходила за цифру двадцать.

– Мистер Спенсер уделяет немало внимания охране поместья, – прокомментировал Мбвато.

– Его коллекция произведений искусства оценивается Бог знает во сколько миллионов долларов, – ответил я. – Наверное, он не хочет, чтобы ее растаскивали по ночам.

– И сколь велика его ферма?

– Плантация, – поправил я Мбвато.

– Извините.

– Кажется, четыре тысячи акров. То есть примерно одиннадцать квадратных миль.

– Однако.

Синий джип действительно ждал с указателем над задними колесами: «Следуйте за мной». Водитель был в такой же серой форме, и ехал он меж лугов и рощ, кустов и клумб со скоростью двадцать миль в час. Еще через три мили мы взобрались на холм и на его вершине увидели-таки особняк, в котором жил человек с состоянием в миллиард долларов.

Дом возвышался на склоне холма, сбегавшего к искусственному озеру. В бетонном доке покачивался на волне шестиместный «бичкрафт», модифицированный для взлета и посадки на воду. Размеры озера позволяли осуществить и то и другое. Дом – особняк, вилла или шатер – тянулся ярдов на сто, сложенный из массивных, длиной в десять и высотой в два фута, серых гранитных блоков. Толстые печные трубы выступали над черной черепичной крышей. Окна на фут утопали в стенах. Архитектор блестяще использовал ландшафт, так что окна и двери фасада размещались чуть ли не на двенадцати уровнях. А к воде сбегал ярко-зеленый кожух, украшенный клумбами и декоративными рощицами кустов.

В пятидесяти ярдах от особняка находилось еще одно сооружение, без единого окна, заглубленное в холм, – строителям, вероятно, пришлось переместить не одну тысячу кубических ярдов земли. Я догадался, что там хранится коллекция Спенсера.

Джип с табличкой «Следуйте за мной» подкатил к большим позеленевшим бронзовым дверям и остановился. Я последовал его примеру. Водитель-охранник подошел к нашему «форду», подозрительно оглядел нас.

– В дом нельзя вносить ни свертков, ни «дипломатов», ни чемоданов, – предупредил он. – Пожалуйста, выходите из машины.

Я вылез из кабины.

– Пожалуйста, поднимите руки. – Он тщательно обыскал меня. – Благодарю. – Обошел машину и повторил то же самое с Мбвато. Большой черный «диплома!» Мбвато остался на сиденье.

Охранник поднялся по трем ступеням, ведущим к дверям, нажал на кнопку, наклонился к переговорному устройству.

– Проверка закончена. Возвращаюсь на пост один. Гендерсон.

Переговорное устройство что-то прокрякало в ответ. Бронзовые двери раскрылись, и из них вышел высокий мужчина лет тридцати с небольшим, широкоплечий, узкобедрый, с коротко стриженными каштановыми волосами и лицом, которое я бы даже назвал красивым, если бы не нос, сломанный каким-то злодеем.

– Мистер Сент-Ив и мистер Мбвато, – он смотрел на меня. Я кивнул. – Я секретарь мистера Спенсера. Пожалуйста, следуйте за мной.

По широкому, застеленному ковром холлу мы прошли к закрытой двери. Мужчина постучал, открыл дверь и отступил в сторону, знаком приглашая нас пройти. Я вошел первым, Мбвато – за мной. Мы оказались в просторной комнате, богато обставленной, с роскошным ковром на полу. Через стеклянную стену напротив двери мы могли полюбоваться озером. В правом углу стоял большой, резного дерева, письменный стол. За столом сидел Спенсер, а за его спиной на полу, прислоненный к стене, виднелся щит Компорена. Вероятно, Спенсер не успел найти щиту более достойного места.

Мбвато шумно выдохнул, пока мы шли к столу. Спенсер встал, глянул на щит, потом – на меня.

– Раньше вы его не видели, не так ли, мистер Сент-Ив?

– Нет.

– Но мистер Мбвато… вернее, подполковник Мбвато видел.

– И не один раз, – подтвердил тот.

– Вы обещали не приводить с собой полицейских, мистер Сент-Ив. – Спенсер вертел в руках нож для резки бумаги. – Вы меня обманули.

– Неужели?

– Да. Подполковник Консепшн Мбвато – полицейский. Правда, служит он в полиции Компорена.

– Я думал, вы служите в армии, – повернулся я к Мбвато.

Тот лучезарно улыбнулся и пожал плечами.

– В такой маленькой стране, как моя, мистер Сент-Ив, трудно разделить обязанности полицейского и солдата.

– У подполковника Мбвато в его стране есть прозвище, – добавил Спенсер. – Там его зовут Вешатель.

– Неужели? – осведомился я у Мбвато.

– Только враги нашей страны, заверяю вас, мистер Сент-Ив.

– И их число в последние месяцы составило по меньшей мере две тысячи, – гнул свое Спенсер. – И все они болтались в петлях веревок.

– История показывает, что у каждой революции есть свои предатели и патриоты, – не уступал Мбвато. – Было время, когда мне поручали заниматься предателями.

Я шагнул к щиту, присел, оглядел его. Его покрывал густой слой зелени. Еще бы, эту бронзу отливали добрых девятьсот лет назад. В центре круг изображал солнце. Фигурки в концентрических кругах изображали людей, занятых самыми различными делами: они бежали, убирали урожай, пахали землю, любили друг друга или убивали острыми ножами и дротиками. Особенно удались неизвестному мастеру фигурки животных, ставших добычей охотников. Возможно, вся композиция была объединена какой-то общей идеей, но ее суть ускользала от меня.

Я поднялся, повернулся к Спенсеру.

– Что-нибудь еще?

– Вы, похоже, обходитесь мне в кругленькую сумму, Сент-Ив.

– Я как-то об этом не подумал.

– Еще успеете. – Рот его превратился в тоненькую полоску.

Я пожал плечами и посмотрел на Мбвато.

– Вы хотите, чтобы я вам помог, или справитесь сами?

– Больше к вам никто не обратится. Я позабочусь об этом.

Мбвато склонился над щитом, правой рукой наклонил его, левую всунул в две скобы на тыльной стороне щита, легко оторвал от пола все шестьдесят фунтов бронзы, и я подумал, что щит отливали именно для такого воина, как Мбвато.

– Других угроз не будет? – спросил я Спенсера.

Тот облизал губы, не отрывая горящих глаз от щита.

– Он никогда не попадет в Африку. Мбвато продаст его в Лондоне или Роттердаме. Он обманул вас, Сент-Ив, но меня ему не обмануть. Он продаст щит.

– Вы намерены продать его в Лондоне или Роттердаме? – полюбопытствовал я.

– Сколько, мистер Спенсер? – спросил Мбвато. – Сколько он будет стоить, скажем, в Роттердаме?

– Сколько вы хотите? – прошептал Спенсер, вновь облизав губы. Мбвато смотрел на него, прижав щит к груди, лицо его напоминало маску. – Сколько? Сколько вы хотите? – последнее слово Спенсер выдохнул.

Мбвато молча смотрел на него, а затем улыбнулся своей ослепительной улыбкой. И направился к двери. Я – следом за ним.

– Сколько, Мбвато? Сколько вы хотите? – крикнул вслед Спенсер.

Мы даже не обернулись, чтобы ответить. Пересекли холл, оставили за спиной бронзовые двери, спустились по трем ступеням. Мбвато положил щит на заднее сиденье. Я уже завел мотор, когда он сел рядом со мной.

– Между прочим, сколько сейчас времени?

Я не взглянул на часы. А посильнее нажал на педаль газа. Из-под задних колес веером брызнули камешки.

– Время бежать отсюда!

По пути к воротам скорость «форда» не превышала заданных двадцати миль. Мы проехали мимо синего джипа, и охранник лишь мельком глянул на нас.

– Вы думаете, он так легко сдастся? – спросил Мбвато.

– Спенсер? Не знаю.

– Может, у ворот?

– Что у ворот?

– Они попытаются нас остановить.

– Он мог бы сделать это и в доме. Народу у него хватило бы.

– Нет, – покачал головой Мбвато. – Только не в доме. Зачем ему лишние сложности? Я думаю, такую попытку они предпримут у ворот, поэтому следует подготовиться к возможным неожиданностям.

Он достал из кармана ключик, вставил в замок «дипломата», повернул. Поднял крышку, и я невольно заглянул в «дипломат».

– Это еще что такое?

– Часть плана отступления для Виргинии. Пистолет-пулемет. «Карл Густав М45», если говорить точнее, изготовленный в Швеции. – Он торопливо собрал пистолет-пулемет. – Скорострельность – шестьсот выстрелов в минуту. В магазине тридцать шесть патронов.

С металлическим прикладом «Карл Густав» выглядел достаточно внушительно.

– Весит чуть больше девяти фунтов. – Мбвато столь ловко управлялся с пистолетом-пулеметом, что мне начало казаться, будто тот стал продолжением его руки.

– Если вас задержат с этой штукой, вы получите тридцать лет тюрьмы, – предупредил я.

– Правда? У меня есть кое-что и для вас.

– Я понятия не имею, как с ним обращаться.

– И не надо, вам я захватил пистолет. Держите.

Мне пришлось снять правую руку с руля, чтобы взять его подарок. Я удивился его легкости. Посмотрел, что мне досталось, прочитал выгравированное название фирмы-изготовителя. «Кольт».

– Отличная вещь. «Кольт 45 Коммандер» из алюминиевого сплава. Весит всего 26 унций. Огромная убойная сила.

– Даже не знаю, стоит ли мне вас благодарить. – Я положил пистолет на сиденье рядом с собой.

– Это лишь меры предосторожности.

– Он заряжен?

– Естественно.

Охранники в сторожке увидели нас загодя, потому что ворота открылись до того, как мы подъехали к ним. Тот охранник, что ранее проверял наши документы, помахал нам шляпой, предлагая проезжать без остановки. Мбвато улыбнулся ему, когда мы поравнялись, но ответной улыбки я не заметил. Я вдавил в пол педаль газа, и стрелка спидометра метнулась к цифре 60. Пожалуй, для такой дороги я развил слишком большую скорость.

– Куда теперь?

– На дороге 29 мы повернем налево. Который теперь час?

Я посмотрел на часы.

– Двадцать минут девятого.

– Начинает темнеть.

– Сумерки не противоречат вашему плану?

– Наоборот, очень способствуют.

– Это хорошо, потому что ваш план, похоже, придется реализовать.

– Вы уверены?

– За нами две машины.

– Они преследуют нас?

– Совершенно верно.

– О Господи! Мы сможем оторваться от них?

– Едва ли.

Мбвато обернулся.

– В каждой по два человека, и их одежда очень напоминает форму охранников Спенсера. Он, должно быть, передумал.

– Похоже на то.

– Эта машина рассчитана на большую скорость?

– Думаю, что да.

– Тогда, полагаю, мы должны выжать из нее все, что возможно.

– Именно этим я сейчас и занят. Но мне хотелось бы знать, куда мы едем.

– Булл Ран, – ответил Мбвато и мечтательно добавил: – «Смотрите! Вот стоит Джексон, словно каменная стена». Слова генерала Барнарда Эллиота Би. Он дал Джексону это прозвище.

– В Булл Ран, – уточнил я.

– Точнее, в Манассасе. В первую битву при Манассасе. Джексон был непреклонный человек. Очень суровый.

– И куда мы едем? В Манассас?

– Не в город, но на поле битвы.

– Сражение шло на большом пространстве. Какое конкретное место вы имеете в виду?

– Холм Генри.

– И где именно на холме Генри?

– Там, где стоял Джексон. Кстати, на холме сооружен памятник. Исход битвы мог быть совсем иным. Но войска северян, возглавляемые Макдоуэллом, состояли почти сплошь из новобранцев. Если бы Макдоуэлл удержал плато, победа осталась бы за ним. Об этом до сих пор вдут споры. Но в результате победу праздновали южане. Свою первую победу. Собственно, при Манассасе состоялось первое настоящее сражение Гражданской войны.

– Сожалею, что приходится прервать вашу лекцию, подполковник, но что мы собираемся делать, добравшись до холма Генри?

Мбвато обернулся, чтобы посмотреть в заднее стекло.

– Они приближаются, не так ли?

– На холме Генри мы встретимся с капитаном Уладо.

– Как я понимаю, место встречи выбирал он.

– Да. Холм Генри расположен в двенадцати милях от международного аэропорта имени Даллеса.

– Это напрямую, а сколько ехать по шоссе?

– Это не имеет значения, мистер Сент-Ив. Капитан Уладо будет ждать нас с вертолетом.

Я кивнул, никак не выказав удивления, и посмотрел в зеркало заднего обзора. Две преследовавшие нас машины заметно приблизились. Первая из них находилась в сотне футов от «форда». Поворачивая на дорогу 29, ж чуть притормозил, а затем резко прибавил газ. Стрелка спидометра закачалась у цифры 95.

– Больше из нее не выжмешь, – прокричал я Мбвато, перекрывая рев мотора и ветра. Тот кивнул, сел вполоборота, положив ствол пистолета-пулемета на спинку переднего сиденья.

По мере удаления от Уэррингтона машин становилось все меньше: водители предпочитали более быструю автостраду 66. И вскоре наши преследователи решили, что пора переходить к активным действиям. Первая машина, черный «олдсмобиль», легко достала нас и пристроилась рядом. Второй, его близнец, – в десяти футах позади. Мы оказались в ловушке, «олдсмобиль», идущий слева, сблизился с «фордом», и мне пришлось выехать на обочину, чтобы избежать столкновения. Потом я вывернул руль, чтобы вернуться на асфальт. Вырваться вперед я не мог: не хватало мощности мотора. Притормозить – тоже: сзади поджимал второй «олдсмобиль». Оставалось только пойти на столкновение с первым, что я и попытался сделать, но водитель нажал на педаль тормоза и чуть отстал.

– Больше этого не делайте! – проорал Мбвато. – Дайте ему встать параллельно с нами.

Он перебрался на заднее сиденье, захватив с собой пистолет-пулемет. «Олдсмобиль» пристроился рядом с «фордом», и тут же ударила автоматная очередь.

– Что вы делаете? – вырвалось у меня.

– Стреляю по ним. Кажется, в одного попал.

Я глянул в зеркало заднего обзора. Оба «олдсмобиля» чуть отстали. Мужчина, сидящий рядом с водителем первого, что-то говорил в микрофон, наверное, консультировался с сидящим во второй машине, выбирая лучший способ спихнуть нас с дороги.

– Ни в кого вы не попали! – уведомил я Мбвато.

– Сколько времени? – прокричал он в ответ.

Я глянул на часы.

– Восемь сорок.

– Можем мы ехать быстрее?

– Нет. Нам еще далеко?

– Пять минут.

Мбвато перебрался на переднее сиденье, достал из ящичка на приборном щитке карту. Сгущались сумерки, но света еще хватало. Я решил, что попытка организовать автокатастрофу не лишена смысла. По крайней мере, для Спенсера. Когда автомобиль слетает с дороги при скорости девяносто пять миль в час, редко кто из пассажиров остается в живых. Мы гибнем, охранники Спенсера забирают щит, пусть даже с небольшими повреждениями, а уж затем Спенсер обменяет его на право добывать нефть в Компорене. Автокатастрофа куда привлекательнее и безопаснее, чем стрельба в доме. Нет нужды избавляться от тел, затыкать рот слугам. И никто не будет гадать, что случилось с посредником из Нью-Йорка и негром-подполковником со странным именем. Мало ли народу гибнет в автокатастрофах.

– Вон тот каменный дом впереди! – воскликнул Мбвато. – Поворачивайте направо.

Я повернул направо, едва разминувшись с каменной колонной. Асфальтированная дорога поднималась на холм.

– Куда теперь?

Мбвато всматривался в карту.

– Налево. Следующий поворот налево.

Я свернул на более узкую дорогу. Поворот был сделан на слишком большой скорости, и шины протестующе скрипнули. Скосил глаза на зеркало заднего обзора. Нас преследовал только один «олдсмобиль».

Дорога оборвалась перед сборным домиком с белыми стенами.

– Не там свернули, – пробормотал Мбвато. – Не там свернули. Виноваты не вы. Я так и не научился читать карты.

Черный «олдсмобиль» застыл в пятидесяти футах от нас, сидящие в нем охранники Спенсера не хотели подставляться под пули пистолета-пулемета Мбвато.

– Что будем делать? – осведомился я. – Вступим в последний бой?

– Доберемся пешком. – Мбвато распахнул дверцу.

– Куда?

– Туда, – он махнул рукой в сторону вершины холма. Я смог различить возвышающуюся там конную статую. – На холм Генри.

Нас разделяло триста ярдов. Мбвато открыл заднюю дверцу и вытащил из кабины щит. Сунул его под левую руку и махнул мне пистолетом-пулеметом.

– Бежим.

Раздался выстрел, и в заднем стекле «форда» появилась дырка. Я схватил с сиденья «кольт» и вывалился из машины. Мбвато ответил короткими очередями. Из «олдсмобиля» выстрелили дважды.

– Вперед, – и мы двинулись по уходящему вверх склону.

Мы одолели треть пути, когда услышали шум подлетающего вертолета. Летел он низко, над самыми вершинами деревьев, подходящих к холму слева, и опустился рядом с конной статуей, увековечившей, как я понял, подвиги генерала Томаса Джонатана Джексона, прозванного Каменной Стеной.

Сзади раздались еще два выстрела. Мбвато остановился, обернулся. Положил шестидесятивосьмифунтовый щит на траву, дал две очереди. Длинную и короткую. Я обернулся и увидел, как у одного из охранников подогнулись колени, а затем он рухнул на землю. Второй, как мне казалось, с ружьем в руках, наоборот, лег сам, чтобы получше прицелиться. Он выстрелил раз, второй. Пистолет-пулемет Мбвато выплюнул короткую очередь, и я посмотрел на подполковника, здоровяка негра, в темно-синем костюме, с африканским щитом в одной руке и шведским пистолетом-пулеметом в другой. Жуткий крик исторгся у него из груди. А мгновением позже он рухнул на зеленый склон, полого поднимающийся к вершине холма Генри, где чернокожего подполковника, питающего симпатии к конфедератам, поджидали вертолет и статуя генерала Джексона Каменная Стена.

Я повернулся к охраннику с ружьем. Он приподнялся на одно колено. Я направил на него «кольт» и нажал на спусковой крючок. Один раз, два, три, четыре. Мне, конечно, повезло. На таком расстоянии из пистолета никуда не попадешь, но третья или четвертая пуля угодила в него, он отбросил ружье, схватился за живот и начал медленно клониться к земле.

Я подбежал к лежащему на спине Мбвато. На его белой рубашке краснели два пятнышка размером с девятицентовик. Воздух с трудом вырывался у него из груди.

– Возьмите его, – прохрипел Мбвато.

– Взять что? – не понял я.

– Щит, идиот вы этакий.

– Рана тяжелая? – спросил я.

– Щит, черт побери, – он приподнял щит, все шестьдесят восемь фунтов бронзы, левой рукой.

Я взял его и положил на траву.

– Передайте щит Уладо. Он знает, что с ним делать.

– Хорошо.

Мне ответил взгляд его удивительно нежных черных глаз, глаз человека, которого прозвали Вешатель. Потом он улыбнулся, как всегда, ослепительно.

– Вы очень помогли нам, мистер Сент-Ив. – И умер.

Я так и стоял рядом с ним на коленях, когда мне что-то крикнули с вертолета. Я сунул пистолет в карман, поднял щит обеими руками и зашагал к вершине. Ничего не видя перед собой, загораживаясь щитом. Услышал выстрел, второй. Что-то с силой ударило о щит, отбросило меня назад. Я выронил щит. Двое мужчин в серой форме приближались ко мне справа, спускаясь по склону. Оба с ружьями. Я выхватил «кольт» и начал лихорадочно нажимать на спусковой крючок. Нас разделяло пятьдесят футов, чуда на этот раз не произошло, и мои пули пролетели мимо. Мужчины не торопясь приблизились еще на несколько шагов, остановились, одновременно подняли ружья к плечам, чтобы выстрелить наверняка. Я швырнул в них уже бесполезный «кольт», наклонился над щитом. И в этот момент с вертолета загремела автоматная очередь. Оба охранника в сером повалились на траву. Я не стал разбираться, ранило их или убило. И побежал к вертолету. Едва ли я мог похвалиться скоростью. Тащить на себе шестьдесят восемь фунтов лишнего веса – удовольствие маленькое. Наверное, меня обогнал бы и ребенок. Уже совсем стемнело, и я шел на звук вращающихся лопастей вертолета и свет фонаря в его стеклянной кабине.

Чьи-то руки приняли у меня щит.

– Залезайте в кабину, мистер Сент-Ив, – голос принадлежал капитану Уладо. Он уложил щит на одно из четырех сидений, затем поднял с земли пистолет-пулемет, точно такой же, как у Мбвато, и выпустил еще очередь по двум охранникам, лежащим на траве.

– Должно быть, они объехали холм Генри с другой стороны. – Я мог похвалиться безупречной логикой своих рассуждений.

– Залезайте, – повторил Уладо. – Где мистер Мбвато?

– Мертв. Его убили на склоне холма Генри.

– Вы уверены?

– Да.

– Залезайте.

Я влез в кабину. Уладо занял место рядом с пилотом, стройным молодым негром в зеленой велюровой рубашке и соломенной шляпе с черной лентой.

– Даллес, – рявкнул он, негр кивнул, и вертолет рванулся ввысь.

Уладо повернулся ко мне.

– Пилот проходил практику во Вьетнаме, – крикнул он.

Я кивнул, отвечать не было сил. Полет занял чуть меньше десяти минут. По рации пилот связался с наземными службами аэропорта, посадил вертолет неподалеку от главного здания. Уладо и я спустились на бетон. Затем Уладо вновь всунулся в кабину и получил щит из рук пилота.

– Мбвато сказал, вы знаете, что с ним делать.

Капитан Уладо кивнул.

– Знаю, мистер Сент-Ив. Позвольте поблагодарить вас за ваше содействие. Давайте попрощаемся здесь. Мой самолет уже на взлетной полосе. – Он опустил щит, прислонил его к левой ноге, протянул правую руку. Я ее пожал. – Даже не представляю, что бы мы без вас делали. – И он растворился в темноте, унося с собой щит.

Я уже открыл рот, чтобы напомнить, что он забыл в кабине пистолет-пулемет, но передумал. Возможно, оружие ему больше не требовалось.

В главном здании аэропорта я достаточно быстро нашел человека, который ответил на интересующие меня вопросы.

– Через несколько минут мой друг улетает на взятом напрокат самолете, рассчитанном на нескольких пассажиров.

Клерк в синей униформе нажал несколько кнопок на консоли дисплея.

– Совершенно верно. «Констеллейшн». Взят напрокат неким мистером Мбвато. – Он посмотрел на настенные часы. – Он уже должен быть на взлетной полосе.

– Вас не затруднит назвать мне пункт назначения?

– Нет проблем, – улыбнулся он. – Роттердам.

В восемь утра я лежал в своей комнате в номере отеля «Мэдисон» и разглядывал потолок, гадая, когда же за мной явится полиция. Но зазвонил телефон.

Мисс Шулт из агентства Хертца уведомила меня, что украденная у меня машина найдена в Силвер-Спрингс. В Мэриленде. В целости и сохранности, если не считать дырки от пули в заднем стекле.

– Как же она туда попала? – изумился я.

Мисс Шулт этого не знала, но заверила, что ремонт будет оплачен за счет страховки. Спросила, заплачу ли я за аренду или прислать мне счет по домашнему адресу. Я попросил прислать счет, и ее это вполне устроило.

– Если вам вновь понадобится машина, непременно обращайтесь в агентство Хертца, – и она положила трубку.

Я никуда не заявлял о краже машины, но резонно предположил, что об этом позаботились громилы Спенсера. Собрав покойников, они, должно быть, подобрали не только гильзы, но и окурки, после чего отогнали взятый мною напрокат «форд» в Силвер-Спрингс, где и оставили на боковой улочке. Конечно, меня интересовало, что они сделали с Мбвато, на случай, что кто-то начнет его разыскивать, но я правильно рассудил, что, имея миллиард долларов, можно найти удачный вариант решения и этой проблемы. Задался я и вопросом, сколько заплатит британско-голландский концерн капитану Уладо, когда тот привезет щит в Роттердам, потратит ли он эти деньги на Капри или в Акапулько, и будет ли при этом вспоминать детей с раздувшимися животами, которые едят грязь, солому и мел. И пришел к выводу, что едва ли эти мысли, если они таки появятся, разбудят его совесть, как не разбудили бы они и совести подполковника Мбвато.

По телефону я заказал завтрак и «Вашингтон пост», а когда принесли и то и другое, прочитал короткую заметку о том, что в национальном парке битвы при Манассасе прошлой ночью слышались выстрелы неподалеку от статуи Джексона Каменная Стена. Полиция, однако, не нашла ничего подозрительного. Я наливал третью чашку кофе, когда в дверь постучали. Меня навестил лейтенант Деметер, в зеленой рубашке и светло-серых брюках.

– Кофе? – предложил я.

– С удовольствием. Черный.

Я налил ему чашку и вернулся к креслу.

– Мы его еще не нашли, – Деметер отпил кофе.

– Что?

– Щит.

– А-а.

– Откуда такое безразличие, Сент-Ив?

– Я уже вышел из игры. Музей Култера отказался от моих услуг.

Деметер кивнул и поставил чашку и блюдце на стол.

– Именно это сказала мне миссис Уинго вчера вечером. Я позвонил ей, потому что разыскивал вас. Она была не в духе, сказала, что вы сурово обошлись с ней, чуть ли не обвинили в соучастии.

– Пустые разговоры, – вздохнул я.

– Не более того?

– Не более.

– Ясно, – Деметер кивнул. – Я, собственно, так и думал. А разыскивал я вас вчера, чтобы поговорить о двух ваших приятелях.

– Каких приятелях?

– Сутенере и его шлюхе. Ворах.

– Так что с ними?

– Они нашли себе адвоката.

– Эка невидаль.

– Не просто адвоката, но самого лучшего, которого можно купить за деньги. Естественно, за большие деньги.

– Кто же он?

– Уилфред Коули.

– Да, он стоит недешево.

– Вот я и задумался, кто оплатит счет?

– Спросите Коули.

– Он не скажет.

– И вы спрашиваете меня?

– Совершенно верно, Сент-Ив. Я спрашиваю вас.

– Я не знаю, – солгал я. Платил, разумеется, Спенсер, заметая следы.

– А я думаю, знаете, – настаивал Деметер.

– Я вышел из игры, лейтенант. Полностью и бесповоротно.

Деметер откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову. Умиротворенный, отдохнувший, никуда не торопящийся. Наверное, он горько бы сожалел, если в использовал свой выходной по-иному, не заглянув ко мне.

– Веселенькое будет зрелище.

– О чем вы?

– Я с удовольствием посмотрю, как Коули будет обрабатывать вас.

– Меня?

– На суде. Вы будете главным свидетелем обвинения.

– Я как-то не подумал об этом.

– Он разорвет вас на куски. Маленькие такие кусочки.

– Как я слышал, он действительно большой специалист в этом деле.

– Он вывернет вас наизнанку. Но и у вас достаточно ума. Вы не скажете ему ничего, кроме правды. Как и говорите мне. О, некоторые мелкие подробности вы, наверное, опустите. К примеру, двух ниггеров и электрические щипцы для завивки волос.

– Все это выдумки.

– Естественно. Поэтому вы их и опустите. Наверное, не упомянете и о местонахождении щита.

– О чем?

– О том, что знаете, где щит.

– Я этого не знаю.

– А вот Фрэнсис Уинго утверждает, что вы сказали ей и Спенсеру, будто вам известно, где находится щит, но поделиться этой тайной вы можете только со Спенсером. Было такое?

– Спросите его. Я не знаю, где щит.

Деметер расцепил руки и помахал правой.

– Не волнуйтесь. Пока дело дойдет до суда, о щите давно забудут. Речь идет об убийстве, и этот бронзовый щит всем до лампочки. Всем, кроме меня, но я не могу ничего доказать. Есть догадки, но они так и остаются догадками. И, пожалуй, я не стал бы ничего доказывать, даже имея улики. Знаете почему?

– Почему?

– Потому что вы на этом ничего не заработали. Так?

– Да.

Он покивал, довольная улыбка заиграла на его губах.

– А те, кого, как вы заявляете, не было с вами, кое-что да получат.

– Я не понимаю, о чем идет речь.

Он продолжал улыбаться.

– Так я и думал. Разве может вести себя иначе нью-йоркский посредник. Держу пари, щит был у вас в руках, вы могли бы разбогатеть, но не заработали ни цента, не правда ли? Ни единого цента.

– Ни единого, – подтвердил я.

Он покивал, лицо его светилось тихой радостью.

– Как я и говорил, – продолжил Деметер, – мне представляется, что я составил более-менее полную картину. С помощью этих ниггеров с щипцами для завивки и какого-то денежного мешка, которого интересует судьба щита, вы наняли Коули для защиты этой парочки, убедили всех, что муж миссис Уинго тратил много денег на героин, и таким образом связали все свободные концы. Не намертво, но связали.

– Я рад, что и вы пришли к такому выводу.

– Держу пари. Разумеется, черные дыры еще остались, но они не так уж велики, и их можно обогнуть. Вы хотите знать, до чего я додумался?

– Кет, – ответил я. – Пожалуй, что нет. А если честно, совсем не хочу.

Он опять покивал, взял чашку, допил кофе, поставил ее на блюдце, встал. Двигался он легко, как человек, хорошо выспавшийся ночью. Скорее всего, даже без сновидений.

– Еще несколько вопросов, Сент-Ив. Неофициально. Все останется между нами. Я ничего не могу доказать, да и не хочу ничего доказывать. Кому охота переть на миллиард долларов?

– Каких вопросов? – полюбопытствовал я.

– Последняя часть операции, за которую вы не получили ни цента, закончилась не так, как вы предполагали, не правда ли?

– Да.

Медленным шагом он направился к двери, с опущенной головой, погруженный в раздумья. Затем повернулся и посмотрел на меня.

– Но вы же могли заработать уйму денег. Они же валялись под ногами, и вам не составило бы труда нагнуться и подобрать их.

– Пожалуй, не составило бы.

Вновь он остановился у самой двери.

– Раз вы все сделали не за деньги, так за что же?

Я ответил не сразу, а Деметер, собственно, никуда и не торопился.

– Из-за сладких карамелек и голодных детей. А может, больных котят и потерявшихся щенков.

Деметер чуть кивнул, словно показывал, что вроде бы понял.

– Что ж, это тоже ответ. Как раз то, что можно было ожидать от вас.

– Другого у меня нет, – признался я.

И действительно, другого ответа я найти не смог, даже после ухода Деметера, когда я долго стоял у стола, положив руки на телефонную трубку, пытаясь решить, кому я должен позвонить в Роттердам. И следует ли мне вообще звонить туда?