Дождь лил уже четыре дня без перерыва, когда Демельза Полдарк заметила спускающегося в долину всадника.

Пелену дождя гнал юго-западный ветер, только никак не мог прогнать, прижимая тучи к земле и скрывая мрачное море, а узкие тропы превратились в потоки бурлящей грязи. Демельза любила подобный дождь — такой легкий для конца января, после декабрьских бурь. Для шахт погода всё равно не играла роли, ведь по большей части добыча велась под землей, а работники на поверхности привыкли мокнуть, но ферме дождь не сулил ничего хорошего. Нампара стояла в центре клочка обрабатываемой земли.

Невозможно было даже выйти из дома, чтобы не промокнуть, и потому все жили с постоянным ощущением сырости, несмотря на огонь в очаге. Пятно на потолке в библиотеке, которым всё собирались заняться, но так и не взялись, увеличилось ещё на несколько дюймов, сквозь плохо подогнанные окна сочилась влага, ковры кое-где отсырели. Но постоянная ходьба людей туда-сюда удручала куда больше, чем мелкие проблемы с домом — у дверей стояла грязная обувь, сушились мокрые чулки, нагретые пальто и плащи воняли сырым мехом, сырой тканью и промокшими людьми, а непогоду невозможно было удержать снаружи. Но не стоило беспокоиться или сердиться из-за того, что дом выглядит потрёпанным и неопрятным. Придёт день — и скоро он снова будет сиять.

А снаружи стало уже так тепло, что примулы показали носики с желтыми прожилками. Дождь оставлял на щеках соль и нежно щекотал их. Но эта ласка обманчива — не успеешь сообразить, как уже вымок. И всё же вдыхать этот соленый и влажный воздух было приятно, он очищал легкие.

Джереми находился в Брюсселе с молодой женой, по-прежнему в армии, но, к счастью, в безопасности, поскольку война закончилась, а Клоуэнс вышла за Стивена Каррингтона, которого безмерно любила, как, наверное, не любил его никто другой, и поселилась в Пенрине. В отсутствие старших детей Демельза проводила много времени с Изабеллой-Роуз — той вот-вот должно было исполниться тринадцать — и двухгодовалым Генри. Росс всегда твердил, что ей не следует перетруждаться («Ты же хозяйка, пусть другие делают тяжелую работу»), но ей трудно было последовать его совету, возможно, из-за собственного скромного происхождения, о чем она никогда не забывала, и потому не могла велеть кому-то сделать то, с чем сама могла справиться лучше и быстрее, а кроме того, ее просто переполняла энергия. Хотя в последнее время энергия переполняла ее с перерывами, а потому иногда она следовала совету мужа.

Он не мог заставить ее сидеть без дела, но теперь занятия стали более спокойными. Например, дважды в неделю навещать Джуда и Пруди Пэйнтеров. Или долгие прогулки по пляжу или к утесам с Изабеллой-Роуз, которая щебетала и искрилась удовольствием от всего подряд — из всех детей она больше напоминала Демельзу своей кипучей энергией, хотя порой и раздражала мать, но та никогда этого не показывала.

А еще Демельза ходила на шахту вместе с Россом и встречала его по пути домой. Суетилась в любимом саду, пока еще едва пробудившемся, но почва там была слишком песчаной, чтобы размокнуть и превратиться в грязь. Она присматривала за обмолотом и просеиванием овса. Поила Мальву, свою вороную лошадь, настоем собственного приготовления от простуды и кашля. Посещала Кэролайн Энис (та категорически отказывалась выходить из дома во время дождя), пила с ней чай и болтала о жизни.

Росс наконец-то был дома и с проснувшимся интересом погрузился в дела шахты и усадьбы. Демельза чувствовала бы себя еще лучше, если бы над ней не висела необходимость принять важное решение, это мучило ее, в особенности когда она просыпалась еще в полутьме и прислушивалась к шелесту дождя и ровному дыханию Росса.

До отъезда из Лондона Росс встречался с премьер-министром, и они обсудили миссию, с которой его могут послать в Париж — в качестве офицера по особым поручениям британского посольства, чтобы разузнать настроения во французской армии. Пока что дело находилось в подвешенном состоянии, лорд Ливерпуль ожидал дальнейшего развития событий для принятия решения, а Росс всё не мог определиться, хочет ли поехать. Предполагалось, что с ним свяжутся в конце февраля.

С тех пор много всего произошло. Америка и Англия подписали мирное соглашение, и герцог Веллингтон, скорее всего, останется британским послом в Париже, хотя и стал там непопулярен (или таковым его сделали события). Герцог вряд ли принял бы капитана Полдарка с распростертыми объятьями, потому что возражал против его появления в качестве наблюдателя в Португалии, перед сражением под Буссако.

Герцог не произнес слова «соглядатай», но пожаловался в письме брату, министру иностранных дел, на присутствие «некоего наблюдателя», присланного, как он полагал, недружественными членами кабинета министров. Неизвестно, прочел ли Веллингтон хвалебный рапорт Полдарка по поводу его командования, когда вернулся в Англию, но Росс уж точно не собирался отправляться на задание, где его встретят с подозрением, а не с готовностью сотрудничать, так что вероятность поездки в Лондон, а потом и в Париж в новом году уменьшилась. Утренние тревоги Демельзы тоже отступили.

Но вот по мосту скачет этот незнакомец в официальном наряде. Через минуту он спешится и, отряхиваясь от влаги, появится у двери.

Обычно в такую погоду никто не придает значения тому, что дом выглядит неопрятным и грязноватым, ведь всем знакомым известно, что небольшое сельское поместье — это практически ферма. С незнакомцами — совсем другое дело. Четыре минуты с тех пор, как она его завидела, Демельза носилась по дому, собирая сапоги, чулки, плащи и шарфы и рассовывая их по комодам, встряхнула ковры и коврики, очистила стол в гостиной, превратила скатерть в мешок для всякого барахла и запихнула ее в шкаф с учетными книгами Росса. И тогда в дверях гостиной появилась верная Джейн Гимлетт.

— Если не возражаете, мэм, там пришел человек к капитану Полдарку. Звать его Филипс. Мистер Филипс.

— Пригласи его сюда. И пошли кого-нибудь за капитаном Полдарком. Думаю, он еще на Грейс.

На самом деле Росс не был на Уил-Грейс, хотя и заходил туда. Накануне он ездил в Редрат и делал там покупки вместе с Мэтью-Марком Мартином и Кэлом Тревейлом. Они могли бы управиться и без него, но, как и Демельза, он ощущал неопределенность, непонятное ожидание, чувство, что время не бесконечно, и это сподвигло его принять более живое участие в делах усадьбы и шахты. Помимо всего прочего, Росс купил три центнера картошки, чтобы наполнить оскудевшие кладовые, мешок с гуано и мешок натриевой селитры. Последний предназначался для ранней капусты, и Росс остановился перемолвиться словечком с Эрном Лоббом и Сефусом Биллингом, которые разбрасывали удобрение и рыхлили поле.

Он увидел, как из дома в сторону Уил-Грейс направляется Джон Гимлетт, а потом тот заметил хозяина и свернул к нему. Джон передал сообщение, и они вместе пошли к дому, хозяин и слуга, почти что друзья.

Демельза разговаривала в гостиной с худощавым молодым человеком в темной одежде, от воды ставшей еще темнее на манжетах и коленях. Не мундир, но Росс догадался о профессии визитера по военной выправке, когда тот встал.

— Меня зовут Хьюберт Филипс, сэр. Простите, что даю левую руку, но на правой у меня кой-чего не хватает.

Росс увидел, что у него осталась только часть ладони — указательный и большой палец.

— Мистер Филипс? — сказал он.

— Лейтенант, если точнее, сэр. Потерял часть руки в Саламанке, так что теперь не гожусь для армии.

— Какой полк?

— Семьдесят четвертый. Это была славная победа.

— Мой кузен служит в 43-м, в Легкой дивизии. А сын сейчас в Брюсселе, в 52-м.

Минуты три они разговаривали о прошедшей войне, пока Демельза облизывала губы, теребила волосы и гадала, когда же они перейдут к делу.

Филипс достал портмоне, а из него письмо.

— Сэр, я привез вам депешу от премьер-министра. Он сказал, что она срочная, потому он и не мог отправить ее с обычной почтой, но по правде говоря, чтобы добраться до вас, мне пришлось три дня трястись в почтовой карете, а потом верхом.

Росс взял письмо и вскрыл пальцем печать.

— Если вы добрались по земле за три дня, то вы сильно вымотались. На некоторых дорогах просто все кости растрясешь. Я с радостью предложу вам выпить. Обед будет через полчаса. Надеюсь, вы к нам присоединитесь.

— Благодарю вас, сэр. Вообще-то... — он умолк.

— Что? — улыбнулся Росс.

— Мне велено дождаться вашего ответа, его сиятельство ждет, что вы дадите его в течение суток. — Он повернулся к Демельзе. — Так вот, мэм, поскольку это довольно отдаленное место, вероятно, мне понадобится где-то переночевать. Я военный и привык к простым условиям, так что не беспокойтесь на мой счет.

— Мне нет нужды беспокоиться, — ответила она. — Можете остаться здесь, нам будет приятно. У нас не очень уютно, и мне жаль, что вы увидели дом в таком... мокром состоянии. Обычно всё не так.

— О, не сомневаюсь, мэм. Наверняка летом здесь замечательно.

Демельза продолжила вежливый разговор, едва задумываясь над тем, что говорит. Она почувствовала облегчение оттого, что прибытие гостя никак не связано с Джереми. Хотя ее старшему и любимому сыну больше не грозили опасности войны, она не могла избавиться от страхов иного рода. Тут никогда точно не знаешь.

Потому что она подозревала, а теперь была почти уверена — пару лет назад Джереми вместе с двумя приятелями каким-то удивительным образом (она не могла понять каким) ограбил дилижанс, и пока что это сошло ему с рук.

Эта мысль родилась из шестого чувства, а потом, собирая крупицы информации, она пришла к выводу, что ее сын — преступник, и однажды ранней осенью устроила опасную вылазку в ствол старой шахты, прозванный Лестницей Келлоу, и там, в боковом тоннеле, обнаружила ясное доказательство того, чего она так боялась. Три мешка с инициалами, написанными черной краской: Д., С., П. или Н. И бумаги. И печать банка Уорлеггана. И кольцо. А еще серебряную круговую чашу, так называемую чашу любви, с гравировкой на боку «Amor gignit amorem». Теперь чаша стояла на буфете в столовой Нампары. В последнем письме Джереми попросил убрать ее в комод в его комнате, и надо не забыть так и сделать.

Росс, конечно же, ничего об этом не знал и никогда не узнает, если Демельзе удастся сохранить всё в тайне. Для нее находка стала ужасным потрясением. Воспитанная на строгих принципах методистов, несмотря на пьяницу и дебошира отца, она быстро научилась у Росса легкомысленно относиться к религии и ограничиваться парой посещений в год церкви Сола. Она в самом деле привыкла к его вере, точнее ее отсутствию, как утка к воде, для Демельзы в этом не было никаких проблем, как бы ни просил ее брат Сэм подумать о спасении души, она добродушно не обращала внимания на эти мольбы.

Достаточно быть здоровой и вести себя прилично. Больше ей ничего и не требовалось. Но стать разбойником... Если его схватят, то повесят на перекрестке Баргус, а потом кости бросят в неосвященную могилу. А ведь речь шла о Джереми, ее старшем сыне, наследнике поместья после Росса — ста с лишком акров земли, двух шахт и славного имени. Росс стал самым известным Полдарком из всех доселе живущих, но и его предки были пусть и довольно разгульными, но все-таки землевладельцами, судьями, устроителями охоты, покровителями церкви — в общем, мелкая, но достойная знать Корнуолла в течение трехсот лет.

Демельзе страшно хотелось обсудить это с Россом, но она знала, что не должна. Чутье подсказывало ей, что он никогда не должен узнать. Но ей так хотелось спросить его: что мы сделали не так? Неужели мы неправильно воспитывали детей? Они так и не выучили десять заповедей и не поняли, что их нужно воспринимать всерьез? Может, мы были с ними слишком снисходительны — приходи-когда-хочешь, уходи-когда-пожелаешь — неужели свобода ведет к вседозволенности? Ее-то пьяный отец таскал за волосы и стегал ремнем, как только мог дотянуться.

А отец Росса, по его словам, был безразличен к единственному сыну, холоден и груб. По сравнению с родителями, Джереми рос в тепличных условиях всяческих удобств и мягкой заботы. И оказался типичным продуктом подобного воспитания — творческой натурой, добродушным, способным выйти из себя только при виде жестокого обращения с животными — он всегда сбегал, когда резали свинью. Талантливый инженер, даже более чем, высокий, нескладный, иногда апатичный, но добрый и остроумный. И как подобный человек мог совершить совершенно несвойственный ему поступок?

При необходимости несколько месяцев усадьба может обойтись и без присмотра. Джон Гимлетт, хоть сам никогда не занимался сельским хозяйством, но знал достаточно, чтобы дать указания и поддерживать дела в порядке. А выйдя из запоя, последовавшего за свадьбой Клоуэнс, Бен Картер трудился не покладая рук, стараясь показать себя компетентным управляющим шахты. Грейс потихоньку угасала, но добыча на Лежер была стабильной, а руда хорошего качества: жил в старых выработках Треворджи оказалось много. Мистер Хорас Тренеглос, уже давно покойный, много лет назад как-то заметил, что уважает древних — они знали, где копать. Шахта работала еще во времена римлян и с тех пор не единожды исчезала из поля зрения, но по-прежнему приносила красную медь, цинк и серебро.

По крайней мере, в ближайшие годы Полдаркам будет хватать на хлеб с маслом. Как и шахтерам, Росс об этом позаботится. В графстве, даже в стране, пока что ничто не предвещало послевоенный бум, и Нампаре с окружающими деревнями удавалось жить, в отличие от многих в округе, чуть выше уровня бедности.

Тридцатого января Демельза с раннего утра отправилась к ближайшей подруге. Годы обошлись с Кэролайн Энис не так благосклонно, как с Демельзой, которую лейтенант Филипс счел второй женой Росса. И прежде худая, Кэролайн стала даже костлявой, но гордый и умный профиль компенсировал потерю ярких красок.

— Ах, вот оно что, — сказала она. — Судя по лихорадочной спешке, я уж было подумала, что Хью Бодруган в кои-то веки поднялся с постели и преследует тебя своими непристойными предложениями. И что вы решили?

— Пока ничего, — ответила Демельза. — Или почти ничего. Мы должны ответить к полудню.

— Да будет тебе. Вы же согласитесь, верно? Кто же отвергает подобные предложения? Свобода Парижа за английские деньги! И великолепные три или четыре месяца в самом изысканном и шикарном городе мира!

— Именно этого я и боюсь, — сказала Демельза. — Я ведь не говорю ни слова по-французски. Я там просто потеряюсь!

— Ты нигде не потеряешься, дорогая. Эти опасения не делают тебе чести. А Росс что думает?

— Говорит, что без меня не поедет.

— И это правильно. Значит, ты должна дать ответ, и поскорее.

Демельза облизала губы.

— Предположим, я скажу, что без тебя не поеду.

После небольшой заминки Кэролайн рассмеялась.

— А вот это будет неправильно. Хотя и сказано от души. Думаю, Дуайту есть что сказать по этому поводу!

— Что ж, в прошлом году мы разговаривали, сама знаешь, о совместной поездке в Париж после войны. Разве вы оба не собирались составить нам компанию? Дуайт хотел навестить своих друзей-ученых, а пока мужчины будут заняты, мы с тобой могли бы посмотреть Париж. Это было бы чудесно!

Кэролайн нахмурилась, глядя в окно — на стеклах по-прежнему блестел дождь. 

— Не отрицаю, это заманчивая мысль. Но разве ты не сказала, что вы должны уехать совсем скоро?

— Если мы поедем... да.

У двери раздались шаги, и вошел Дуайт.

— Демельза, — сказал он, — я только что видел Росса и знаю, что вы все здоровы, так что ты пришла не за помощью. Сейчас еще так рано, что я даже удивлен, когда это моя жена успела одеться, чтобы тебя принять.

Двадцать пять лет ухода за больными придали его всегда серьезному лицу немного мрачноватое выражение, но в обществе друзей Дуайт всегда сиял. После пленения во Франции его собственное здоровье оставляло желать лучшего, и, как раздраженно заявляла Кэролайн, он вечно цеплял всякие хвори от простонародья. Он буквально загонял себя работой, но давным-давно, еще в лагере для военнопленных, пришел к убеждению, что разум и воля способны перебороть многие телесные недуги. И хотя он был вполне доволен своей жизнью в отдаленном уголке на юго-западе и редко его покидал, доктор Энис завоевал определенную репутацию и переписывался со многими известными мыслителями.

— Что ж, она пришла не за помощью в обычном смысле, — сказала его жена.

Он поцеловал Демельзу.

— Так ты видел?.. — спросила она.

— Росса? Да. По дороге из Мингуза, у Агнеты был приступ эпилепсии. Да, он мне рассказал.

— Что?

— О том, что вам предложили. И что нужно ответить до полудня.

— Разумеется, они поедут! — вмешалась Кэролайн. — Нельзя же отвергать такую возможность! Но Демельза хочет, чтобы мы поехали с ними.

— Как и Росс.

— Дуайт! — просияла Демельза. — Так вы поедете? Вы оба поедете?

Дуайт опустил саквояж и нежно дотронулся до плеча жены, когда прошел мимо нее.

— Ты промок, — неодобрительно заявила Кэролайн.

Дуайт согрел руки у камина.

— Мы ведь это обсуждали. И обещали... Но я просто не могу поехать прямо сейчас. На время отсутствия в течение полутора-двух месяцев я должен найти себе на замену кого-нибудь посообразительнее Клотуорти. Есть один молодой человек в Эксетере, который мог бы приехать, но это требует времени. Я сказал Россу, что мы могли бы поехать на Пасху. Это довольно скоро — Страстная пятница уже двадцать четвертого марта.

— На Пасху! — разочарованно воскликнула Демельза.

— Я знаю, это хуже, чем если бы мы поехали вместе. Но Росс сказал, что если вы примете предложение, то должны отбыть на следующей неделе. Для нас это неприемлемо. А кроме того, Росс разберется с делами в Париже и к Пасхе, возможно, будет посвободней. Ведь мы поедем как обычные туристы, вы же там с полуофициальной миссией. И когда мы приедем, то в полной мере насладимся общением, и в кои-то веки, возможно, именно Демельза устроит Кэролайн экскурсию!

Все замолчали, только Гораций Третий грыз косточку.

— Это не то, чего я хотела, — сказала наконец Демельза.

Кэролайн наклонилась вперед и похлопала ее по руке.

— Это не то, чего хотела и я, но я думаю, и довольно неожиданно, что Дуайт прав. Пасха — отличное время!

Демельза потеребила локон темных волос, еще влажных от дождя.

— Дуайт, а для детей в Париже безопасно?

Он отвернулся от окна и обменялся взглядом с Кэролайн.

— Как мне на это ответить? Опасности есть везде. Не думаю, что Париж менее законопослушный город, чем Лондон.

— Я беспокоюсь о других опасностях.

Как и Дуайт, хотя он надеялся избежать прямого ответа. И тут вошла миссис Майнерс с горячим шоколадом, который попросила Кэролайн, так что снова можно было собраться с мыслями.

Когда миссис Майнерс ушла, Дуайт сказал:

— Ты говоришь о рисках для здоровья? Что ж, опасности есть везде. В прошлом месяце в Плимуте была вспышка холеры.

— Но не в Нампаре, — отозвалась Демельза.

Наступила напряженная пауза. Когда-то давно Дуайт лечил Демельзу и ее первую дочь от смертельного воспаления горла, выкашивающего графство, и Джулия умерла.

— Я не могу дать тебе совет по этому поводу, дорогая, — мягко сказал он. — Тысячи детей преспокойно растут в городах. Ты обсуждала это с Россом?

— Нет. Да и как бы я смогла? — Когда Кэролайн вопросительно посмотрела на нее, Демельза снова потеребила локон. — Не в моем стиле перекладывать ответственность. Или вселять в Росса страх.

Кэролайн протянула Дуайту чашку шоколада, а тот передал ее Демельзе.

— А Софи и Мелиору мы возьмем? — с живостью спросила Кэролайн.

Кэролайн тоже потеряла ребенка. Но вполне в ее духе было ринуться на штурм этой крепости в присутствии Демельзы. Такова была их дружба.

— Разумеется, — ответил Дуайт.

В тот же день в конце января, когда Демельза почуяла, что молодой всадник, скачущий под дождем по долине, нарушит ее спокойствие, ее старшая дочь, Клоуэнс Каррингтон, принимала другого нарушителя спокойствия.

Она в одиночестве отправилась кататься на Неро. Стивен был дома, а не в море, но занимался собственными делами. Обычно он не скрывал их от нее — он без конца делился с женой планами и надеждами, так что Клоуэнс спокойно отнеслась к временному недостатку доверительности.

По утрам она часто ездила верхом. Конечно, это было не то же самое, что в Нампаре — никакого длинного пляжа, на который накатывают ворчливые волны, в лучшем случае можно было проехать по узким тропкам вверх по холму, до пустоши над Фалмутом. А там удавалось и пустить коня в легкий галоп, а то и в карьер, и любоваться дивными пейзажами с далекими утесами и морем. Вроде те же воды, и всего за углом от мыса Лендс-энд, просто с видом на Ла-Манш, а не на Атлантический океан, но всё же море выглядело другим.

Здесь не было таких пляжей, как на северном побережье, полоска песка была более узкой и обычно мягче, потому что приливы ниже, а утесы, пусть острые и грозные, достигали только половины привычной высоты. Клоуэнс скучала по вздохам прибоя, перекатывающегося по скалам чуть ниже Нампары, по глухому рокоту прилива в скалах, по запаху водорослей, пелене брызг и вкусу соли на губах.

Не то чтобы она возражала. Она была замужем за любимым человеком, всю зиму они чудесно проводили время вместе — охотились раз в неделю, а то и дважды. Часто вместе с леди Харриет Уорлегган. С тех пор как Стивен доверил свои дела банку Уорлеггана, он преуспел.

Они потратили немало денег. Охота — недешевое удовольствие, и обычно раз в неделю после охоты они ужинали в Кардью с Харриет Уорлегган, а потом играли в карты и кости. Разрыв Джорджа со своим сыном Валентином лишил Харриет компании молодежи, которую тот собирал, когда бывал дома, и она взяла в привычку приглашать некоторых друзей пасынка, к примеру, Энтони Трефузиса, Бена Сэмпсона, Перси и Анджелу Хиллов и Рут Смит, остаться после охоты на ужин и игру до рассвета. Клоуэнс со Стивеном входили в это общество. Иногда с ними ужинал и Джордж, но чаще предпочитал перекусить в своем кабинете или поужинать до них вместе с Урсулой. Он никогда не оставался на карточную игру — никогда не мог понять игру на деньги ради удовольствия.

Но он всегда был любезен со Стивеном и Клоуэнс, хотя всё ее существо восставало против этой дружбы. Стивен не знал о ее настороженности. Он считал, что находится на короткой ноге с одним из самых влиятельных людей Корнуолла, вскоре станет ценным клиентом банка, а в будущем его ждет процветание. И действовал он в соответствии с этими представлениями.

Пенрин, где жили Стивен и Клоуэнс, был старинным вольным городом и стоял в глубине залива Пенрин, дома сгрудились по склонам холма. Население составляло около тысячи человек. Город считался древнее и благороднее Фалмута — его более крупного и молодого соседа. Ему даровали самоуправление в 1236 году специальной хартией, за четыреста лет до того, как Фалмут стал городом. Между двумя городами существовало яростное соперничество, потому что более глубокая гавань и более крупные доки Фалмута отнимали у Пенрина доходы.

Клоуэнс никогда раньше не жила в городе, и он казался ей странным и скрытным. Все, с кем она встречалась, вели себя любезно, некоторые даже заискивающе. Но она была чужаком, они оба были здесь чужаками. Двадцать лет Клоуэнс наслаждалась жизнью и принимала людей и обстоятельства как есть, не беспокоясь о чудачествах и классовых различиях. Одной из причин ее успеха в Бовуде, резиденции Лансдаунов в Уилтшире, стало отсутствие наигранности, естественное поведение — она просто не знала, что должна вести себя в соответствии с положением в обществе. В Нампаре Клоуэнс тоже обращалась со всеми как с равными, и поскольку все знали, кто она такая, то никто этим не злоупотреблял.

В Пенрине всё оказалось по-другому. Жители города делились на определенные категории, а она не подходила ни под одну из них. Полдарков здесь едва знали, но Клоуэнс явно была леди, а ее отец — не только владельцем шахт, но и членом парламента. Стивен же, как всё сообразили, не принадлежал к той же породе и даже не из Корнуолла, хотя был жизнерадостным, дружелюбным, щедрым и процветающим. Они снимали небольшой дом, один из немногих, выходящий окнами на залив, лошадей держали у Кэмброна в «Сундуке жестянщика». А еще они находились в родстве с Блейми из Флашинга. Они также ездили на охоту, что поднимало их на уровень выше по сравнению с соседями.

Зимой Клоуэнс часто думала о любимом брате Джереми и гадала, как он устроился в Брюсселе с новой и прекрасной женой, которую с таким трудом добился — ведь она поначалу отвергла его, чтобы выполнить волю семьи, выйдя замуж по расчету, и этого Клоуэнс никак не могла забыть. Возможно, теперь всё будет хорошо, но Клоуэнс больше чем кто-либо знала, насколько Джереми увлечен этой девушкой, о его депрессии и тщетных попытках казаться веселым, когда на самом деле страсть к Кьюби привела его на грань отчаяния. Это было сродни безумию. Клоуэнс надеялась, что всё позади. Она считала, что, как только пройдет первый восторг, с Кьюби будет не так-то легко ужиться. Конечно, письма Джереми создавали впечатление подлинного счастья. Но она не будет полностью уверена, пока снова его не увидит.

Когда Клоэунс въехала под дождем на конюшню, Кимбер, милый мальчишка-конюх, вышел, чтобы принять Неро. Дождь шел уже почти неделю, но этим утром проглянуло солнце и бросило косые лучи на залив. Было время прилива, и вода между пристанью и стоящими на причале кораблями блестела, как нож. А теперь опять зарядил дождь, и река исчезла в туманной дымке, видимость упала до сотни ярдов. В тумане всё выглядело загадочным, даже знакомые мостовые теперь уже знакомого города.

Отсюда до дома рукой подать. Рядом с «Сундуком жестянщика» находилась свечная лавка, за ней постоялый двор для моряков «У Мадда», имеющий не очень хорошую репутацию, потом дом кузнеца, производителя якорей, затем дом таможенника, за ним дом утонченной дамы по фамилии Карноу, она занималась портняжным делом, а в следующем доме жили Каррингтоны.

Когда Клоуэнс подошла к дому, выглянула мисс Карноу.

— Ой, миссис Каррингтон, где-то с час назад вас спрашивал молодой человек. Я не знала, когда вы вернетесь.

— Он назвался? — спросила Клоуэнс.

— Нет, я не догадалась спросить. Но сказал, что вернется.

Глаза у мисс Карноу были маленькими и косили. Трудно сказать — то ли от шитья при скудном освещении, то ли они свидетельствовали о ее особой, всепроникающей любознательности. Клоуэнс склонялась ко второму варианту.

Он поблагодарила соседку и вошла в дом. Вид из него открывался великолепный, но домик был небольшим. Всего четыре комнаты внизу и четыре наверху, но все крохотные. И совсем никакого палисадника, но у каждого дома имелся небольшой садик на заднем дворе и земляной туалет. В саду Каррингтонов находилась водокачка, снабжавшая водой семь домов, так что и на заднем дворе они не могли уединиться. Клоуэнс проводила время главным образом в доме, вспоминая наполовину позабытые навыки шитья, чтобы повесить на все окна ярко-оранжевые шторы с тесьмой.

Она не сомневалась, что соседи считают шторы вызывающе яркими, но Стивену они нравились, и это главное.

Он велел не ждать его к обеду, так что Клоуэнс разогрела себе пирог в маленькой каменной печке, еще теплой после приготовления завтрака, а потом сняла амазонку, сапоги и приступила к еде, разрезав пирог пополам и налив в него молока.

Она как раз закончила, когда увидела на мостовой молодого человека. Клоуэнс сразу почувствовала, что это и есть тот самый юноша, о котором упоминала мисс Карноу, и теперь поняла особое любопытство в ее глазах — подобные взгляды обычно вызывали у Клоуэнс неприятное ощущение. Дело в том, что молодой человек был почти что в обносках и с небольшой бородкой, что в те дни означало не осознанный выбор, а скорее отсутствие денег на цирюльника.

И точно — юноша остановился у их двери и постучал. Клоуэнс убрала остатки обеда, сунула ноги в туфли и открыла дверь.

Вероятно, ему было не больше двадцати — высокий, широкоплечий блондин с резкими чертами лица и ясными голубыми глазами. Он выглядел худым, но не тощим, но одежда на редкость потрепанная: выцветшая рубаха, когда-то, видимо, синего цвета, с прорехой на плече и одним рукавом, оторванным на четыре дюйма, приличная шерстяная куртка синего цвета, новее всего остального, грубые темно-синие штаны, залатанные парусиной и стянутые на лодыжках веревкой, и стертые до дыр парусиновые башмаки, откуда торчали голые ноги.

— Простите, — сказал он, — дома ли мистер Стивен Каррингтон?

Голос был хриплым, с акцентом западных графств, но речь правильной.

— Боюсь, что нет. Он должен скоро появиться.

Гость помолчал.

— А вы миссис Каррингтон, мэм?

— Да.

Он бросил взгляд вправо и влево, как будто ожидал увидеть хозяина дома.

— Это касается одного из его кораблей? — спросила Клоуэнс.

— Ну... в некотором роде, можно и так сказать... — Юноша погрыз большой палец и оглядел Клоуэнс. — Видите ли, я только что сошел на берег. Мы пришвартовались на заре. «Аннабель». Ее и отсюда видно, вон тот бриг.

— Да, я вижу.

— Из Ливерпуля. Хотя хозяин из Бристоля. Идем с грузом свечей, мыла, щеток, веревок и шпагата.

Клоэунс посмотрела ему за спину, вниз по склону холма. Мощеная улица круто спускалась прямо к гавани.

— Кажется, мой муж уже идет, — сказала она. — Я вижу его голову. — А потом добавила: — Говорите, из Бристоля? Вы были знакомы, когда он там жил?

Молодой человек вспыхнул и повернулся в том направлении, куда она указывала.

— В общем, да, мэм, можно и так сказать, хотя много лет не виделись. Видите ли, я его сын.

В Бельгии сыпал снег. С тех пор как прапорщик 52-го Оксфордширского полка Полдарк привез молодую жену из Грейвзенда в Антверпен, а оттуда в Брюссель, стояла ненастная ветреная погода. Переправа прошла без особых трудностей; море окутал непроглядный холод серого неба; и похоже, с того времени и стал падать легкий снежок.

Они прибыли в казарму Джереми, но быстро переехали в маленькую, но приятную комнату на улице Намюр. Служебные обязанности Джереми в мирное время носили условный характер: редкие занятия по строевой подготовке и военной стратегии, иногда визиты и кое-какие поручения старших офицеров. В остальном у них всё складывалось отлично, они ходили на частые балы и званые вечера, познакомились с другими английскими семьями, прибывшими сюда, потому что кто-то из семьи носил военную форму; ездили в Суаньский лес в нескольких милях к югу от города, читали, беседовали, ходили по магазинам и предавались любовным утехам.

Они отдавались друг другу со всем пылом новобрачных и примесью еще какого-то чувства. Четыре года назад Джереми убегал от таможенников, и его укрыла эта властная девушка. И с той поры стала для него единственной. Беззаветно преданный ей, как одержимый, он перестал замечать других женщин. Такая губительная и невыносимая любовь встречается редко, а он страдал от неразделенной любви свыше четырех лет.

И тогда, окончательно потеряв всякую надежду, Джереми решил последовать безумному отцовскому совету и напоследок увидеться с Кьюби. Как вор, он забрался ночью к ней в замок и каким-то непонятным образом убедил ее, сам до сих пор не понимая, как ему это удалось, уехать вместе с ним. И она уехала. Они сбежали, как в средневековом рыцарском романе, и Кьюби сознательно отдалась ему до свадьбы. Сбылась его мечта; порой ему не терпелось увидеть ее, чтобы удостовериться — это не сон, а холодный и циничный реальный мир.

Что касается Кьюби, то после отказа Валентина от брака с ней, она смирилась с мыслью навсегда остаться старой девой и даже посчитала, что счастлива жить с матерью, сестрой, братом и двумя его детьми в прекрасном замке, строительство которого все еще не завершено; и тут перед ней предстал высокий офицер, повзрослевший и более уверенный в себе, и внезапно на нее нахлынуло сильное чувство, влечение, которого она прежде не ощущала, едва осознавая или успевая сообразить, что оно значит... Кьюби не мучилась сомнениями, разочарованиями, внезапными прозрениями. Порой она вспоминала оставленную в Каэрхейсе семью, но только как тень прошлого.

Словно в ее характере столкнулись все чувства, эмоции, невольно сдерживаемые здравым смыслом, поэтому прежде ее не взволновала мысль о свадьбе с Валентином, обаятельном юноше, который ее не любил, и лишь совсем немного всколыхнуло обожание Джереми, желающего только ее на всем белом свете.

Плотина чувств вовремя прорвались, к счастью для Джереми и благодаря ему. Прорвалась окончательно — единожды поддавшись чувствам, Кьюби уступила им дорогу. Она с радостью дарила свое прекрасное тело мужу по первой же прихоти, то целомудренно, то вызывающе, то исступленно, в зависимости от настроения. Они предавались любви до полного изнеможения. Но не насыщались друг другом.

Они прекрасно ладили, пылко, радостно, ничего не скрывая. Джереми не видел в ней ничего дурного, как и она — в его поступках. Даже появление Лизы Дюпон, его бывшей любовницы, не омрачило настроения. Эта интрижка случилась, когда Джереми утратил все надежды на Кьюби. Теперь он даже не смотрел на Лизу, и после второй встречи та пожала плечами и спокойно отошла прочь. 

           — Милая девица, но, по-моему, станет толстушкой, — сказала Кьюби. — Я счастлива, что ты выбрал меня.

Они жили прекрасно. У Джереми лежали деньги в брюссельском банке — следствие той авантюры, о которой он старался не вспоминать, а когда они закончились, он взял кредит. Кьюби, умудренная горьким опытом расточительства брата, стала экономить, но Джереми сказал, что скоро получит деньги за счет прибыли от Уил-Лежер, и можно покупать в кредит, в расчете на то, что они оплатят счета, когда Джереми покинет армию.

Когда это случится? Довольно скоро, думал он. В условиях мира во всей Европе полки, скорее всего, распустят, хотя до него доходили слухи, что союзники не сошлись во взглядах на Венском Конгрессе, и не исключено, что британское правительство решит пока оставить войска в Европе. Предпочтительно остаться до октября, тогда он отслужит два года. И если все пойдет хорошо, он сможет продать свой офицерский чин, хотя этот полк не самый привлекательный, и вернуться в Корнуолл к Рождеству.

Тем временем жизнь в Брюсселе протекала славно.

Невзирая на то, что она редко вспоминала о прошлой жизни, Кьюби слегка омрачало отсутствие вестей из Каэрхейса (ни слова), поэтому, когда она получила письмо, то нервно сломала печать и поднесла бумагу к окну, чтобы прочесть. Его послала мать.

Моя дорогая дочь!

Не знаю, что побудило тебя сбежать из дома обманным и тайным путем. Мы с твоим братом, не говоря уже о Клеменс, страшно расстроились, по-настоящему горевали по поводу обстоятельств твоего побега. Письмо, что ты оставила, ничего толком не разъяснило, в нем сказала, что сама не можешь понять этот поступок. И твое последнее письмо, хотя и более подробное, мало что прояснило.

Не думаю, что из-за каких-то поступков или слов мы могли утратить твое доверие. Ты убедила нас, что счастлива дома и рада предстоящему браку с Валентином Уорлегганом. Когда все сорвалось, пусть и не по нашей вине, ты не расстроилась, в отличие от нас, и стала ждать, пока не подвернется подходящая партия.

Вместо этого ты выбрала мистера Джереми Полдарка. Приятный юноша и джентльмен. Он произвел весьма отрадное впечатление, когда приходил сюда, и мне известно, что Клеменс очень хорошо о нем отзывается.

Я, как и все мы, желаю тебе только огромного счастья. Вы будете жить в Брюсселе? У нас, как тебе известно, остались печальные воспоминания о Валхерене, где погиб твой брат. Какое огромное облегчение, что война наконец окончена, и если победители не рассорятся, можно надеяться на продолжительный мирный период.

Огастес в Лондоне, все так же служит в Казначействе, и я написала ему о твоем замужестве. Полагаю, Джон в этом месяце отправится в Лондон, как того требуют кредиты и другие дела. Здесь очень сыро, начиная с самого Рождества, безветренно и уныло, расцвели примулы и камелии.

Твоя любящая мать,

Франсис Беттсворт

До Дувра они добрались в воскресенье и сели на десятичасовой пакетбот до Кале. Море слегка штормило, ветер был встречный, и плавание заняло шесть часов. Демельзу тошнило, Беллу и миссис Кемп тошнило, только новоиспеченный баронет и его сын чувствовали себя прекрасно.

***

— Итак, капитан Полдарк, пять лет прошло, верно? — спросил принц-регент.

— Ровно пять, сэр, в этом месяце.

— Тогда вы пытались вразумить меня по поводу блестящих способностей командующего в Португалии и моего долга по отношению к Англии.

— Я лишь ответил на ваши вопросы, сэр.

— А мне помнится не так. Совсем не так. Ну что ж, вразумляли вы меня или нет, но вы стали свидетелем, как Англия и ее принц-регент сохранили веру в миссию страны и освободили Европу от тирана!

— Безусловно, сэр. И вся Англия за это признательна.

— Кроме вигов, а? Кроме вигов.

Пять лет, подумал Росс, довольно мягко обошлись с предполагаемым Георгом IV. В тот раз он тяжело дышал, нетвердо держался на ногах и раздулся от излишеств роскошной жизни, которую этот представитель Ганноверской династии посвятил удовольствиям и потаканию собственным прихотям. Лишь пару раз Росс сумел заметить в этой груде жира проблеск живого ума. Теперь принц-регент выглядел не хуже, даже немного лучше. Возможно, его последние любовницы, склонные к более сдержанному образу жизни, пошли ему на пользу, по крайней мере, предотвратили быстрое ухудшение состояния. Старик, его отец, как говорили, сейчас уже осознавал только прикосновения и запахи и не мог самостоятельно передвигаться.

— А теперь мне сообщили, что вы едете в Париж с новым заданием. Что это за задание?

Столкнувшись с прямым вопросом, Росс немного подумал и ответил:

— Полагаю, меня направили наблюдателем, сэр.

— Как в Португалию, да? Значит, так и есть. У моего правительства, по крайней мере, у некоторой группировки внутри правительства, есть собственные идеи. Надеюсь, ваша миссия станет успешной.

— Благодарю, сэр.

Принц потеребил рукоять сабли.

— А верно ли, Полдарк, что вы имеете пристрастие к дуэлям?

Кто нашептал ему эти бредни?

— Ничего подобного, ваше высочество. Один раз в жизни мне пришлось драться на дуэли, и удовольствия я от этого не получил.

— Что ж, позвольте предупредить вас, друг мой. Парижане сейчас с ума сходят по дуэлям. Может, потому, что больше не дерутся на войне и пытаются выплеснуть избыток энергии другим способом, не знаю. Но они повсюду видят оскорбления, а если это случится, вас вытащат в шесть утра на какой-нибудь продуваемый ветрами пустырь, с пистолетами, секундантами и всем прочим, даже пикнуть не успеете. Вы хороший стрелок?

— Неплохой, я полагаю. Но не более.

— Что ж, ходите осторожно и избегайте темных углов. Лично я не терплю этот обычай, как не терпят его и английские законы, но французам это нравится.

— Я ценю ваше предупреждение, ваше высочество.

Принц хмыкнул.

— Странный народ эти французы, а? Ни сдержанности, ни чувства юмора. Помните бунт лорда Гордона? [4]

— Кажется, тогда я был за границей.

— Возможно. Это было тридцать пять лет назад, плюс-минус год. За девять лет до заварушки с Бастилией. Теперь уже и не вспомню, с чего всё началось.

Принц погрузился в собственные мысли, и Росс гадал, не забыл ли он о цели встречи.

— Надо полагать, это имело какое-то отношение к человеку по фамилии Гордон. В общем, в Лондоне творился ужас. Народ обезумел. Двери всех тюрем распахнулись настежь: Флит, Маршалси, тюрьмы Королевского суда. Заключенных освободили, прямо как в Бастилии. Некоторые винные фабрики подожгли — кажется, Лангсдейла, джин раздавали всем желающим. Говорят, люди валялись в канавах и лакали джин прямо из них. Всюду мародерство и поджоги. Мой отец — вы же знаете, он не тиран, но и не тряпка — в конце концов приказал вывести конную гвардию. Они разогнали толпу саблями и штыками. Погибло двести восемьдесят человек или около того. И человек тридцать вздернули. Практически мгновенно. Мертвых так и не нашли — их тела сбросили во Флит. Еще до зари поврежденные дома оштукатурили, а заляпанные кровью стены Банка Англии побелили. На следующее утро стояла тишь. Никто не требовал расследования, ни парламент, ни народ. А ведь эти события были куда более кровавыми, чем взятие Бастилии. Но привели ли они к двадцати годам революции и жаждущему крови диктатору? Нет. Всё было кончено за одну ночь. Полагаю, у Англии больше благоразумия.

— Похоже на то, — согласился Росс.

Принц снова взвесил в руке саблю и зевнул.

— Что ж, а теперь вам лучше опуститься на колено, сэр. Таковы традиции, знаете ли. Ну, если ваша спина еще гнется... Не бойтесь, я не собираюсь рубить вам голову.

Проснулись они поздно, никто их не разбудил. Позавтракали в своих комнатах с видом на широкие лужайки длинного бульвара с множеством экипажей, а потом слуга сопроводил их до квартиры на улице Виль-Левек. Она находилась на третьем этаже четырехэтажного здания и была просторной, светлой, со ставнями на окнах, защищающими от отсутствующего солнца, скудно обставленной и со сквозняками, несмотря на зажженные камины и двух лакеев, поддерживающих в них огонь. Фицрой Сомерсет накануне предупредил Демельзу, что «французы не вполне понимают, что для англичан означает камин».

Шелковые портьеры нуждались в стирке, по углам скопилась пыль, а местами висела паутина, к тому же в квартире было слишком много зеркал в позолоченных рамах. Но кухня выглядела чистой, кровати — вполне чистыми, и определенно хватало места для всех. Белла протанцевала по всей квартире, прыгая с ковров на наборный паркет и обратно и напевая «Травушка созрела» — к счастью, только вполголоса. Генри ковылял по ковру, в конце концов стукнулся головой о массивный стул и тут же объявил его своим.

Обедали они в посольстве и там же переоделись к приему, назначенному на пять.

Демельза порадовалась тому, что пару лет назад потратила кучу денег на новые платья для поездки в Бовуд. Возможно, они и не были на пике моды, но вполне в стиле времени и не выйдут из моды еще года три.

К тому времени, как прием достиг полного размаха, собралось блестящее общество. Росс познакомился с моложавым артиллерийским офицером, бригадным генералом Гастоном Руже, и тот ему очень понравился. Жизнерадостный, откровенный, обаятельный человек со шрамом после дуэли, по сравнению с которым старый шрам Росса выглядел булавочной царапиной. Его часть была расквартирована в Осере, и Руже пригласил Росса посетить её «в любой день на следующей неделе, когда я вернусь пообедать с сослуживцами и провести там пару ночей». Он был большим поклонником Наполеона до последнего мрачного сражения в прошлом году, когда встал на сторону Нея [5] и других генералов. Тем не менее, из пары полушутливых замечаний создавалось впечатление, что ему не очень-то просто принять правление Бурбона. Руже сказал Россу, что его отец был торговцем, а сам он начинал клерком у адвоката. В девятнадцать он вступил в армию, а в тридцать восемь стал уже закаленным ветераном полусотни сражений.

Гастон Руже выглядел в точности тем человеком, с которым Россу для сомнительного задания агента графа Ливерпуля следовало завести знакомство, и потому он принял приглашение. Руже спросил его, не собираются ли она завтра вечером в оперу, и пригласил в свою ложу.

Некоторое время Демельза стояла рядом с мужем в главном зале, прислушиваясь к тому, что могла разобрать, и восхищаясь, хотя и не показывая этого, роскошью убранства анфилады залов для приемов. Это и в самом деле был дворец, не такой огромный, как Бовуд, но превосходящий его в великолепии. В канделябрах уже горели десятки свечей, хотя еще не стемнело, освещая барельефы, статуи, позолоченные кресла и картины, вокруг сновали женщины с обнаженными плечами в элегантных платьях и мужчины в ярких мундирах.

Но потом не по годам развитая Белла потащила ее в большой салон, где подавали мороженое. Демельза никак не могла решить, брать ли Изабеллу-Роуз на прием, ведь она как раз в самом неуклюжем возрасте — наполовину ребенок, а наполовину девушка — и не понятно, где проходит грань. Настояла на ее присутствии Эмили Фицрой Сомерсет, поскольку будет и другая молодежь, к тому же Белла высокая и развитая, чрезвычайно энергична и, когда ей удается сдерживать энергию в определенных границах, очень привлекательная девушка. Накануне за ужином и сегодня за обедом она так хорошо себя вела, что заслужила эту милость.

Но как же ужасно оказаться на острове в океане говорящих по-французски! Правда, большинство из них, обнаружив, что Демельза ничего не понимает, смогли произнести несколько слов на английском, улыбались, кивали и вообще ввели себя очень любезно. Перед тем как Белла ее увела, Демельза слышала, как Росс говорит на корявом французском с бригадным генералом Руже, и решила, что должна во что бы то ни стало выучить язык. Завтра же утром первым делом нужно найти преподавателя для нее и Изабеллы-Роуз, и если это не понравится миссис Кемп (обладавшей поверхностными знаниями, но воображавшей, что знает больше), то так тому и быть.

Она провела на приеме уже довольно много времени и гадала, скоро ли можно будет ускользнуть, когда кто-то за спиной произнес:

— Леди Полдарк?

Она повернулась и увидела стройного молодого человека с длинными волосами, спускающимися до плеч, и не менее длинными усами. Он был в ярко-синем бархатном сюртуке, зеленом вышитом жилете, темно-желтых панталонах и улыбался ей, как будто они знакомы. Демельза могла точно сказать, что никогда в жизни его не видела.

Она почувствовала комок в горле — как всегда, когда кто-то называл ее новым титулом.

— Да?

— Меня зовут Хавергал. Кристофер Хавергал. Эмили сказала, что вы здесь, и я уверен, что с такой-то необычной фамилией вы наверняка в родстве с майором Джеффри Чарльзом Полдарком из 43-го Монмутширского. Если я ошибся, умоляю меня простить. 

Он посмотрел на Изабеллу-Роуз и улыбнулся.

— Джеффри Чарльз — сын моего кузена, — ответила Демельза. — Сын кузена моего мужа. Он в соседнем зале. Я имею в виду мужа. Так вы... мистер Хавергал?

— Лейтенант Хавергал, мэм. Имел честь драться под командованием майора Джеффри Чарльза Полдарка в сражении за Тулузу — последнем сражении войны. А вскоре после этого, увы, майор Полдарк подал в отставку.

Изабелла-Роуз взглянула на лейтенанта Хавергала и улыбнулась.

— А вы до сих пор в армии? — поинтересовалась Демельза.

— Я перевелся из 43-го Монмутширского, прежде чем полк отправили в Америку, теперь я в 95-м стрелковом. Сейчас в отпуске, разумеется. А раз мы не воюем, наслаждаюсь долгим отпуском в Париже. Могу я спросить, мэм, эта юная леди — ваша дочь?

— Да, это Изабелла-Роуз, наша вторая... третья дочь.

Лейтенант Хавергал поклонился.

— Прелестная девушка.

— Благодарю, — сказала Демельза, а Белла снова взглянула на него, ничуть не смутившись.

— Но как же иначе, чего же еще ожидать? — отозвался Хавергал. — Простите за такую фамильярность. 

Вид у него был такой, словно он не сомневался в том, что фамильярность будет прощена.

Демельза решила, что если бы не прическа, он выглядел бы намного моложе. Возможно, это извиняет фамильярность.

— Уверена, что Россу хотелось бы с вами встретиться, — сказала она.

— Благодарю, мэм. Как я понимаю, майор Полдарк женат на испанке, верно? Не знаете, он в Париже?

— Вряд ли. Последнее письмо он прислал из Испании. В конце прошлого года у них родился ребенок, дочь.

— Как славно. Вы здесь надолго, леди Полдарк? В смысле, в Париже?

— Что ж, пожалуй да, мы только что прибыли. У нас квартира на улице... какой, Белла?

— На улице Виль-Левек, — ответила Белла, уже правильно ухватившая произношение.

— Я пробуду здесь еще две недели. — Хавергал подкрутил ус, и без того уже гладкий и блестящий. — Могу я к вам зайти? Это была бы честь для меня.

Внимание Демельзы ненадолго отвлекло появление двух необычных людей, только что вошедших из прихожей.

— Разумеется, — ответила Белла вместо рассеянной матери.

Оба вновь прибывших были среднего роста и среднего возраста. Первый — в шелковом сюртуке и коротких черных панталонах, как у священника, длинный белый шейный платок подпитывал впечатление, что он церковник, но не понять, к какой ветви церкви он принадлежал. Лицо худое, румяное и какое-то гориллообразное. Он был гладко выбрит и не прикрывал седеющие рыжеватые волосы париком, а маленькие карие глаза налились кровью.

Спутник его облачился в бледно-голубой сюртук, панталоны и белый жилет. Он обладал длинным крючковатым носом и чувственными губами. Судя по цвету кожи, он перенес желтую лихорадку, а один глаз прикрывала повязка. Выглядел он помощником первого гостя, не слугой, но более мелким чином того же ордена. Оба оглядывали комнату и гостей.

Демельзу омывал поток разговоров на французском.

— Где расквартирован ваш полк? — спросила она.

— В окрестностях Брюсселя, мэм.

— Мой сын в армии. Джереми Полдарк. Он тоже в Брюсселе. Может быть, вы его встречали?

— Какой полк?

— 52-й Оксфордширский.

— Возьму на заметку, чтобы познакомиться с ним, когда вернусь.

Бригадный генерал Руже представил Россу еще трех французских офицеров, блистающих золотом и зеленым, и на некоторое время Росс с удовольствием присоединился к разговору. Иногда ему недоставало знаний французского, и он не успевал разобрать предложения, но понял, что все эти офицеры до предыдущего года служили в наполеоновской армии. Один участвовал в захвате Москвы и катастрофическом бегстве, другой, по фамилии Маршан, сражался при Буссако под командованием Массены. Но всё это уже в прошлом. Они не выказывали никаких признаков печали или обиды из-за поражения, вопреки мнению Ливерпуля, но возможно, просто прирожденные хорошие манеры не позволяли им выдать чувства перед Россом.

Десять минут спустя он взглянул через большие открытые двери и увидел, что два странных типа среднего возраста болтают с Демельзой — один в черном шелке, другой в голубом и с повязкой на глазу. Она улыбалась им и отвечала, хотя явно чувствовала себя не в своей тарелке.

Во время паузы в разговоре Росс спросил Руже:

— Что за два человека беседуют с моей женой?

На изуродованном шрамом лице Руже промелькнуло язвительное выражение.

— В черном — герцог Отрантский, а второй — месье Тальен. — А потом он добавил: — Оба сумели пережить революцию.

— Вот как.

— Месье Тальен отправил Робеспьера на гильотину. Герцог Отрантский так долго умудрялся подольститься ко всем, что никто не может в такое поверить, разве что кроме меня.

— Трудно поверить, что ужасы революции были не так уж давно. Сколько прошло после казни Робеспьера — двадцать три года?

— Двадцать один.

— Но герцог, и в революционном совете?

— Тогда он был Жозефом Фуше. Возможно, вы слышали это имя. Много лет он служил министром полиции при Бонапарте. Вообще-то, до прошлого года.

— И как так вышло, что он... что они — желанные гости на этом приеме?

Руже улыбнулся.

— Скорее не желанные, а приемлемые. Простому солдату вроде меня не понять все зигзаги французской политики. А вам, сэр, как англичанину, это еще сложнее. Фуше был среди тех, кто подписал смертный приговор Людовику XVI, а его брат, взойдя на трон, простил герцога Отрантского и оставил ему свободу и влияние. Влияние, я полагаю, нужное слово. У него как будто всегда было влияние, и король этим пользуется. Фуше выпутается из любой заварушки, выплывет из любого котла грязных политических интриг и будет снова на коне.

Росс огляделся.

— Интересно, кто представил их моей жене.

— Не думаю, что они дожидались, пока их представят. Тальен — известный дамский угодник, всю жизнь был распутником. А ваша жена, сэр, если позволите, настоящая красавица.

— Мне тоже так часто кажется, — ответил Росс, но тем нее менее посмотрел на Демельзу по-новому.

— Она так свежа, так естественна и не манерна. Разумеется, я говорю о ее внешности, ведь я едва ее знаю, но могу предположить, что она столь же ненаигранно ведет себя в жизни.

— Вы совершенно правы.

Пока леди Полдарк была озабочена беседой с двумя революционерами среднего возраста, лейтенант Хавергал отвел Изабеллу-Роуз в сторонку.

— Надеюсь, мисс Полдарк, ваша матушка позволит мне показать вам Париж, пока вы здесь.

— Чтоб меня, — сказала Белла, которую никогда прежде не называли мисс Полдарк. — Это было бы замечательно, но не думаю, что мама разрешит. Ведь Париж — такой опасный город!

— Опасный, да. Но при этом потрясающе красивый. Возможно, ваша матушка к нам присоединится, и мы вместе отправимся в сады Тиволи? Там великолепные представления.

— Было бы замечательно, — повторила Белла, глядя на его усы и гадая, будут ли они щекотать при поцелуе. — Вам следует спросить матушку, потому что вам она скорее разрешит, чем мне.

На мгновение они замолчали.

— Вы видели розовый будуар? — спросил Хавергал. — Видите, вон там... — Он отвел ее туда, положив палец на ее руку. — Это козетка принцессы Боргезе. Как вы знаете, она сестра Наполеона. Обычно она возлежала на козетке всё утро, принимая посетителей.

Белла осмотрела комнату — элегантные портьеры и козетку из голубого шелка и атласа. Потом бросила взгляд на Хавергала — тот смотрел на нее с откровенным восхищением. Белла на несколько секунд ответила тем же откровенным взглядом, потом улыбнулась и благородно потупила взгляд.

Они медленно вернулись в главный салон.

— Сегодня утром я чуть не нарвался на дуэль, — сказал Хавергал. — В этом городе кругом дуэли. Но ссору спровоцировал Чарли Крэнфилд, лорд Крэнфилд. Мы были вместе, все вчетвером... — Он запнулся. — Наверное, это не слишком подходящая история для ушей юной леди.

— Вы немедленно должны мне рассказать, иначе я взорвусь от разочарования.

Он засмеялся.

— Что ж, это была просто буря в стакане воды, поверьте. Видите ли, мы все обедали в «Вери», знаменитом ресторане около Пале-Рояля, и заказали вино, красное. Когда мы вышли, какие-то попрошайки попытались продать нам разные отвратительные безделушки, и Крэнфилд выкинул их товар в сточную канаву. Один француз проходил мимо и возмутился, так Крэнфилд и его столкнул в канаву. Увы, француз оказался капитаном Третьего стрелкового полка, и после стычки они обменялись карточками, чтобы встретиться утром.

— Ого, — сказала Белла.

— Ну вот, дорогая мисс Полдарк, вчера вечером я пришел в свою квартиру уже очень поздно, и там было заперто, так что Чарли Крэнфилд предложил: «Давай с нами, Кристофер». И я пошел к ним и переночевал на диванчике перед горящим камином. Рано утром раздался стук в дверь. И кто это мог быть, если не наш стрелок и его друзья, жаждущие дуэли? Из спальни появился Чарли Крэнфилд в одних спадающих панталонах и дырявом ночном колпаке. Видите ли, он так заботится о том, чтобы колпак был сухим, что несколько раз его подпалил. А за ним вышел и капитан Мерриман из Лестерширского полка, завернутый в огромное одеяло, а под ним одни армейские панталоны, а потом и еще один, позабыл его имя, потирая глаза и насвистывая через щель в зубах, которую он просверлил специально, чтобы имитировать кучеров. И ни один из трех не понял ни слова из того, что говорят стрелок и его секунданты!

— Ого, — сказала Белла, хлопнув в ладоши.

— В общем, можете себе представить, как я пригодился в качестве переводчика, поскольку я единственный в комнате владел обоими языками, хотя и не особенно хорошо. Но мне удалось донести до Чарли Крэнфилда, что месье Стрелок предоставляет выбор оружия ему. Чарли уже и позабыл о ссоре и нанесенном им оскорблении, но был рад поучаствовать в драке, так что он выбрал огнестрельное оружие. Он-то считал, дорогая, милая мисс Полдарк, что это означает пистолеты, но это означало ружья, то есть, с двадцати шагов уж точно отправит в царствие небесное того, кто зазевается спустить курок. Наши французские друзья немного опешили, но, похоже, уже готовы были согласиться, когда Мерриман, стоящий спиной к камину, по-прежнему жарко горящему, убрал руки с ремня, и его панталоны свалились до щиколоток!

— Ого, — хихикнула Белла.

— Именно так всё и было! При виде такого устрашающего зрелища все расхохотались, даже французы, и тут же позабыли всё остальное, и в результате мы вместе распили бутылку вина, по счастливой случайности оставшуюся с вечера! И такое случается в Париже сплошь и рядом! Позвольте принести вам еще одну порцию мороженого.

***

— Мадам, — сказал Жан-Ламбер Тальен, — я был в вашей стране в 1801 году, пленником, но обращались со мной почтительно. Я возвращался из Египта, где издавал официальную газету, и мое судно захватил британский крейсер и привез меня в Англию.

— Я рада, что с вами хорошо обращались, — сказала Демельза.

— И это действительно так. Разумеется, я не был военнопленным, как вы понимаете. Но как с бывшим президентом Конвента, мистер Чарльз Джеймс Фокс [6] и люди его круга обращались со мной со всем почетом.

Несмотря на отсутствующий глаз, он не был лишен привлекательности. Но всё же привлекательности какого-то неприятного свойства. Единственный карий глаз сверкал. Длинный красный нос выдавал в нем человека презрительного и разборчивого. У него была раздвоенная и чувственная нижняя губа. И он явно не чурался охоты на дам, несмотря на возраст — около пятидесяти. Пахло от него лавандой.

— Как я понимаю, вы в Париже с мужем, мадам. Он сегодня здесь?

— Да, в другом зале. Капитан... то есть сэр Росс Полдарк.

— Леди Полдарк. Похоже на французскую фамилию. Вы частично французы?

— Нет, корнуольцы.

— А, Корнуай. Никогда там не был. Он похож на нашу Бретань, верно? Бретань я знаю очень хорошо. И надолго вы в Париже?

— На несколько недель.

— Вы здесь на отдыхе?

— Э-э-э... Да. Я никогда прежде здесь не была. А мой муж приезжал в 1803 году.

— Тогда надеюсь снова с вами встретиться, мадам. И многократно. Париж — большой город, но маленький. Понимаете?

— Боюсь, нет.

— В нем много людей из... из les vins ordinaires [7]. И мало тех, кто имеет значение для жизни страны. Так что представители этой маленькой группы постоянно встречаются — встречаются, смешиваются и снова встречаются в других обстоятельствах. Эта смесь не всегда та же самая, но состав похож.

Во время этой тирады герцог Отрантский рассматривал Демельзу и собравшееся общество с тем же холодным, оценивающим взглядом, с каким, без сомнения, смотрел на гильотину за работой. Демельза поняла, что ее колебания при ответе на вопрос о том, на отдыхе ли они здесь, были тщательно отмечены и записаны в ледяном расчетливом мозге. Она не имела представления, кто такой герцог Отрантский и в чем его интересы, знала лишь, что он ей не нравится и она ему не доверяет. Вообще-то, при менее благоприятных обстоятельствах она даже боялась бы его.

Собравшегося освободить ее от внимания двух странных типов Росса на полпути задержал Джон Маккензи, помощник посла, и сказал, что с ним желает поговорить полковник де ла Блаш. Стоящий рядом с Маккензи щеголеватый моложавый мужчина шагнул вперед и пожал Россу руку.

— Дорогой друг, — сказал он, — если это не звучит слишком сильно при первом знакомстве, но думаю, много лет назад вы встречались с моей сестрой Жоди в Корнуолле.

— О да, — откликнулся Росс, — встречался. — Она была обручена с Шарлем де Сомбреем, и мы встречались в поместье Трелиссик у реки Фал. Это было много лет назад. Лет двадцать? Кажется, летом девяносто пятого.

— Увы, бедняга Шарль. В то время мне было всего одиннадцать... Такой благородный и щедрый человек. Он был последним из рода де Сомбрей. Теперь восстановленные права на поместья отошли кузену с другой фамилией. А вы вроде бы участвовали в той трагической высадке в Кибероне?

— Да. Я был с ним почти до конца.

— Мадемуазель де ла Блаш узнала, что вы здесь, и будет рада снова встретиться. Может быть, мы могли бы устроить встречу?

— С удовольствием. Так ваша сестра не вышла замуж?

— Вышла за австрийца, но теперь вдова. Когда вернулся король, она снова приняла девичью фамилию. Теперь она глава семьи. Наши родители, конечно же, окончили жизнь на гильотине. Но она расскажет вам об этом при встрече. Ваша жена здесь?

— Да. Пойдемте, я вас с ней познакомлю.

В конце февраля Клоуэнс провела одну ночь у Энисов. В этом году Пасха была ранней, и они уже начали готовиться к поездке в Париж, к друзьям.

После декабрьских бурь зима в Корнуолле стала мягкой и влажной, бесконечные дни мороси перемежались деньками, похожими на весенние, когда внезапно проглядывало солнце. Но в конце февраля начались холода, и Клоэунс поехала в Киллуоррен под кружащимся на ветру снегопадом. Старый потрепанный дом, который двадцать лет назад лишь слегка подремонтировали, поскольку его хозяев и так всё устраивало, в косых утренних лучах солнца выглядел сырым и грязноватым.

Клоуэнс с удивлением обнаружила там Певуна Томаса — он принял у нее лошадь, а открывший дверь Дуайт объяснил, что Майнерс подвернул ногу, а Боун свалился с инфлюэнцей, вот они и одолжили Томаса из Плейс-хауса. Валентин и Селина уехали в Кембридж, так что без него там легко могли обойтись. Сол Гривс, оставшийся за старшего в отсутствие Уорлегганов, даже дал Дуайту понять, что не сильно расстроится, если Певун не вернется.

Они поднялись наверх, в гостиную, и Кэролайн обняла Клоуэнс и протянула бокал канарского, для аппетита перед обедом. Потом они весело проговорили несколько минут, а Дуайт показал Клоуэнс вырезку из «Таймс» и поинтересовался, читала ли она.

Клоуэнс взвизгнула от удивления.

— Святые небеса! Ну ничего себе! Мама говорила, что перед Рождеством ему это предлагали, но он категорически отказался!

— Он и отказался. Не могу представить, что заставило его передумать — наверняка на него надавили. Он бы ни за что не согласился по собственной воле.

— Почему же это? — спросила Кэролайн. — За десять лет он так много всего сделал для правительства, для страны — и не получил никакой награды. А член парламента он уже чуть дольше. Иногда он даже пренебрегает собственными делами — вспомните о неприятностях с воровством олова. Это случилось, когда ты была еще маленькой, дорогая, но бывали и другие проблемы. Так что не может быть ничего более подобающего и правильного, он должен наконец получить по заслугам!

— Это весьма подобающе и правильно, — согласился Дуайт. — Я рад, что он принял предложение, но всё равно поражен.

— Баронет... — произнесла Клоуэнс, уставившись на вырезку. — Это ведь означает, что титул передается? Ну и ну! То есть однажды появился сэр Джереми. Боже мой, вот так потеха! И мама! Не могу поверить. Леди Полдарк! Хотя вряд ли для нее это что-то изменит. Ох, я так рада!

— Не вздумай ее поддразнивать по этому поводу, — сказала Кэролайн. — Когда она вернется домой, то среди знакомых людей несколько месяцев будет чувствовать себя не в своей тарелке, но потом все привыкнут и позабудут, что было как-то иначе.

— Я ждала письмо, — сказала Клоуэнс, — но видимо, всё это время они провели в пути. Интересно, добрались ли они уже до Парижа.

За обедом Клоуэнс щебетала о себе и о Стивене, и как процветает его береговая торговля, и о новом доме, который он собирается построить, и о мебели, которую они купят, когда смогут себе это позволить, и о вечерах в Кардью, и о честолюбивых планах Стивена стать хорошим охотником и ездить на Неро, а не на одолженных у леди Харриет лошадях, и как жаль, что Кэролайн охотится с Форбра, было бы чудесно, если бы они смогли поехать все вместе.

На прошлой неделе, по словам Клоуэнс, в Фалмут для оснащения и ремонта пришел американский приватир. Морские законы — странная штука, ведь он получил необходимую помощь, хотя позже будет гоняться за нашими же кораблями в Проливе. А другой фрегат привез новости о потерях в последнем сражении на войне с Америкой, у Нового Орлеана, и те, кто видел списки, говорят, что они пугают. 

— А что слышно о Джереми? — спросила Кэролайн.

— Как раз на прошлой неделе я получила письмо. Он вполне доволен службой в армии. Похоже, он мало времени проводит за муштрой, а всё больше водит Кьюби на балы, приемы и чаепития. И кажется, они счастливы, очень-очень счастливы.

Кэролайн показалось, что Клоуэнс говорит слишком много и слишком оживленно, не в ее характере столько болтать. Какое впечатление она пытается создать? Что она хочет сказать? Что уже скучает по родителям? Или это потому, что она до сих пор не носит ребенка? Или ее брак со Стивеном не так удачен, как она рисовала в романтических мечтах?

Кэролайн задала эти вопросы Дуайту, когда они легли спать.

— Проблема Клоуэнс в том, — сказал Дуайт, — что она не умеет притворяться, и когда пытается, выходит у нее плохо... Но мы можем только гадать. Возможно, у нее всё хорошо, просто замужество привело к переменам в жизни.

На следующее утро стояла прекрасная погода, и Клоэунс поехала повидаться с Джудом и Пруди, но около полудня начался густой снегопад, по свинцовому небу гуляли черные тучи, и она решила вернуться.

Не сумев убедить ее остаться еще на одну ночь, Кэролайн сказала:

— Тебе не следует ехать одной. В любом случае, для одинокой леди это небезопасно, когда кругом столько нищеты.

— У вас вряд ли получится меня убедить, — ответила Клоуэнс, — ведь вы и сами часто ездите верхом в одиночестве. Я прекрасно сумею о себе позаботиться.

— Вовсе нет, после окончания войны я почти не выезжаю в одиночестве. Когда вокруг шатается так много нищих солдат, это небезопасно.

— С тобой поедет Певун, — сказал Дуайт.

Клоэунс засмеялась.

— А в одиночестве мне разве не будет безопасней?

— О, в седле он держится прекрасно. И его сильно недооценивают. Однажды он получил репутацию деревенского дурачка, и с тех пор люди смеются над его попытками избавиться от этого унизительного ярлыка.

— Дуайт уже давно пытается ему помочь, — объяснила Кэролайн, поморщившись.

— Потому что он сам пришел ко мне за помощью! В некоторых отношениях он тугодум, почти дурачок, согласен, но в других вполне соображает и готов учиться. И он действительно кое-чему научился. Хочу дать ему постоянную работу, и он станет другим человеком. Но я знаю, что он, скорее всего, откажется.

— Почему?

— Потому что безнадежно влюблен в Кэти Картер, старшую горничную Плейс-хауса.

— Кэти Картер? Сестру Бена? Я не знала. Я думала, что знаю обо всем происходящем в Грамблере и Соле! — сказала Клоуэнс, немного смутившись, из-за безнадежной влюбленности в нее Бена. Именно Бен, подравшись со Стивеном, стал причиной отсрочки их свадьбы более чем на год. — А почему безнадежно?

— Кэти придерживается общепринятой точки зрения, что он дурачок. А кроме того, ходят слухи, что она крутит шашни с Солом Гривсом. Конечно, это более естественный союз.

— Дуайт не любит Сола Гривса, — сказала Кэролайн, подняла с ковра Горация Третьего и погладила его курносый нос.

— О, это не более чем смутное чувство, — объяснил Дуайт, всегда старающийся быть справедливым. — Я никогда его не лечил. Но он двуличен — со знатью льстивый, а тех, кого он считает ниже себя, пытается запугать.

— А Валентин и Селина долго будут отсутствовать?

— Должны вернуться к Пасхе.

Они прожили в Париже две недели. Посетили оперу с генералом Руже и его женой, сады Тиволи с лейтенантом Хавергалом, вечер у герцогини Орлеанской и бал у герцога де Грамона, который говорил по-английски без акцента и служил капитаном 10-го гусарского полка. Они побывали в Лувре и полюбовались множеством шедевров, свезенных туда Наполеоном. Проехались по улице Тюильри до самой площади Каррузель и поглазели на бронзовых лошадей, украденных из собора Святого Марка в Венеции, все еще ждущих, пока их водрузят на вершину незаконченной Триумфальной арки.

Росс провел две ночи во Втором армейском корпусе в Осере в качестве гостя генерала Руже и дважды отправил депеши домой. Они встретились с мадемуазель де ла Блаш и поужинали с ней и ее братом у Тортони. Не зная, стоит ли сыпать соль на старые раны, но чувствовавший необходимость соблюсти былое обещание, Росс передал ей кольцо, полученное от Шарля де Сомбрея двадцать лет назад. На глазах Жоди выступили слезы, но она рассыпалась в благодарностях и надела его. Оно казалось ничтожно маленьким среди других колец.

— Когда я услышала о Шарле, то была очень подавлена. Я задержалась в Англии еще на два года. А когда брат пошел в английскую школу, переехала к тетушке в Вену. Там я познакомилась с бароном Эттмайером и через год вышла за него. Он служил при дворе. Когда в 1806-м году он умер, я вернулась в Париж уже баронессой Эттмайер, но не предъявила претензий на имущество своей семьи. Восемь лет... Думаю, теперь я могу ему сказать, Анри?

— Конечно.

— Восемь лет я была une espionne [8]. Докладывала королю Людовику и иногда членам вашего правительства о событиях и настроениях в Париже, и давала кое-какие сведения об армии и флоте, которые могла добыть.

— Которые зачастую добывал для нее я, — вставил полковник де ла Блаш. — Если бы ее раскрыли, то расстреляли бы. Вы ведь понимаете, что такое espionne, леди Полдарк?

— Догадываюсь, — ответила Демельза.

— Если вам вдруг захочется выучить французский, — сказала мадемуазель де ла Блаш, — пожалуйста, приезжайте как можно чаще. Я убеждена, что общение и разговоры окажутся лучше любого учителя!

— Благодарю вас.

Она сильно изменилась со времен их встречи в Англии. Когда-то черные волосы стали рыжими, а в манерах появилось что-то хрупкое; у глаз образовались усталые морщинки. Говорили, что она была любовницей одного из самых способных генералов Наполеона. Сейчас она держалась так честно и открыто, что казалось сложным представить ее живущей в мире хитрости и притворства.

— Когда Наполеон пал, у меня появилась возможность вернуть часть нашего имущества. Я взяла себе nom de demoiselle [9] — теперь ведь имя семьи вновь имеет значение. И я снова не замужем! И теперь мы вернули себе примерно половину имущества, куда больше, чем король сумел добыть для многих своих подданных. Благослови его Господь!

— Аминь, — отозвался Анри.

— Вы жили в Англии, полковник? — спросила Демельза. — У вас прекрасное произношение.

Все рассмеялись.

— Я жил в Англии десять лет, леди Полдарк. Жил десять лет, но затем тоже уехал в Австрию, а потом сражался в Нидерландах — верите или нет, на стороне Англии — но последние три года снова провел в Англии, жил в Хартвелле при короле и служил в его личной охране. За это время я во многом разочаровался, делать там оказалось особо нечего. Но я был молод и честолюбив. Прислуживать при несуществующем дворе — не лучший способ провести молодость.

— А сейчас? — спросил Росс, впрочем, уже зная ответ.

— Я все еще состою в королевском Garde du Corps, но теперь, помимо обязанностей во дворце, также служу полковником артиллерии. Когда король вернулся на трон, он хотел сделать меня генералом, но множество людей куда старше меня ждали почестей, так что я предпочел отказаться. Это одна из причин враждебности, царящей сегодня в Париже. Король обязан слишком многим людям, кое-кто все двадцать лет провел в изгнании вместе с ним, а потому они почти не видели войны. Он в долгу перед ними и теперь должен обеспечить их должностями, ранее принадлежавшими членам Императорской гвардии Бонапарта. Недовольство здесь никого не удивляет.

— Это пройдет, — заметила Жоди, — время охлаждает и страсть, и зависть, — она улыбнулась Демельзе.

Росс задумался о разговоре, состоявшемся между ним, генералом Руже и еще двумя офицерами в Осере.

Второй по старшинству офицеров, седеющий полковник, сказал:

— Эти люди, пришедшие, чтобы забрать власть, сэр, пытаются выкопать труп, захороненный еще четверть века назад! Они собираются жить так, как жили в 1790-м! Они ничему не научились, но и ничего не забыли. Хорошо, признаю, во имя свободы, равенства и братства свершилось немало жестоких злодеяний, но благодаря им родились великие новые идеалы. Когда Бонапарт стал императором, он не попытался повернуть время вспять — он, скорее, взял все хорошее, принял собственный кодекс правосудия, уравнял всех перед законом и заставил всех закону подчиняться. Вот почему мы сражались за него так хорошо и так долго! Но эти роялисты со своими бесконечными накрашенными и припудренными графинями и герцогинями, ничтожными князьками — они настолько высокомерные, наглые и самолюбивые! Их ненавидят повсюду. Они больше не Франция! Они умерли вместе с Людовиком XVI!

Другой человек, генерал, держался тише. 

— В прошлом месяце я посетил прием у короля, — посетовал он. — Туда пришел и маршал Ней со своей женой, герцогиней, потому что ее муж получил герцогский титул. Но я видел, какой холодный прием ей оказали эти старые аристократы, как они ее унижали. Мадам Ней чуть не разрыдалась!

Повисла тишина, и Росс произнес почти те же слова, которые сказала Жоди де ла Блаш три дня спустя:

— Возможно, еще просто слишком рано. С обеих сторон были и правые, и виноватые. Время поможет приспособиться к новым обстоятельствам.

Никто не ответил. Сделав над собой усилие, Руже заговорил:

— Думаю, король делает для армии все, что может. Задолженности погашены. Большая часть кавалерийских полков получила новых лошадей. Поставки нового обмундирования и оружия уже обсуждаются. Всего несколько дней назад он сказал генералам: «Мне стоит опираться на вас, господа». Думаю, стоит отдать ему должное.

— Какое-то время мы надеялись, — ответил полковник, — что он попытается вернуть Бельгию. В конце концов, это наше исконное владение. Но нет. Он слишком миролюбивый, дряблый и слабый. Армия помнит о своих прошлых триумфах, но лишена шанса их повторить.

В тот вечер многое было сказано.

После ужина с де ла Блаш они вернулись домой поздно, но Белла еще читала в постели. Демельза взглянула на книгу и обнаружила, что это иллюстрированное французское издание под названием «Стрекоза и муравей».

— Кристофер дал почитать, — объяснила Белла.

Демельза и Росс переглянулись, но поцеловали дочь на ночь, ничего не сказав.

За эти две недели Кристофер и Белла провели много времени вместе, даже слишком много. Все это казалось беспечным и веселым, и Демельза не хотела превращаться в надсмотрщицу для собственной дочери и портить ей удовольствие. Хавергал казался ей кем-то вроде старшего брата. Ведь он даже младше Джереми. Правда, куда более самоуверен и сильно расширяет ее кругозор, но при этом крайне внимательно относится к тому, как вести себя с ней и что говорить.

Влияние, пусть и не такое важное, на парижскую жизнь Беллы также оказала дружба с Этьеном, одним из слуг. Он был не слишком хорошим слугой, но немного знал английский и радовался возможности поболтать с Беллой, попутно обучая ее французскому. Этот страстный бонапартист заразил Беллу идеей, что Наполеон не побежден, а всего лишь предан своими генералами. Он также научил ее новой песне.

— Что это ты поешь? — однажды спросила Демельза.

— «Марсельезу», мама. Aux armes, citoyens! Formez vos bataillons! [10] Ну разве эта мелодия не прекрасна?

Росс не имел ничего против революционных песен, но, в отличие от Демельзы, видел дружбу своей дочери с Кристофером Хавергалом вовсе не в таком радужном свете. Хавергал — офицер и матерый вояка, пусть еще и довольно юный. Белла недавно была ребенком, но теперь уже не ребенок. По крайней мере, не выглядит как ребенок. Восторженное внимание Хавергала неожиданно сделало ее намного красивее. Небольшие прыщики на щеках исчезли как по волшебству. Волосы, казалось, стали более пышными. Ее глаза, и без того сияющие, теперь горели каким-то глубинным огнем. Разумеется, в ее возрасте это ничего не значит. А известен ли вообще Хавергалу ее возраст?

Что до возраста, Росс нередко поглядывал на свою жену, размышляя, знали ли суетящиеся вокруг нее мужчины, сколько ей на самом деле лет. Их с Беллой ситуации прямо противоположны. Если Белла иногда выглядела едва ли не на десять лет старше, то Демельза — на десять лет моложе. Росс задумывался, кого же он породил, кого же воспитал и на ком женился. Несмотря на языковой барьер, Демельза наслаждалась поездкой.

Домохозяйка из Корнуолла на протяжении последних десяти лет (если не считать небольшого выхода в свет в Бовуде), она прекрасно вжилась в роль жены капитана Полдарка и хозяйки Нампары, не слишком заботясь о своей внешности, пока та устраивала ее любимого мужа. Такова жизнь, так она и текла. Демельза стала женой одного из самых выдающихся людей Корнуолла, которого горячо любила, а он любил ее не менее преданно; матерью пятерых детей, четверо из которых живы. Она волновалась, заботилась о них, любила их и мужа. Мать и жена в счастливой семье. Чего еще желать?

Уж точно не внезапно оказаться в этой странной столице без какого-либо знания заморского языка, на котором здесь говорят. Не понимая ни слова, выхватывая отдельные фразы то здесь, то там, обходясь предложениями на плохом английском, с которым были знакомы ее друзья, гости и соседи. Но внезапно, без малейшего на то намерения обнаружив себя в центре внимания стольких мужчин, она почувствовала, что у нее захватывает дух.

Может, таковы все иностранцы. Может, таково здешнее общество, где процветают симпатии и антипатии, но ее поразило — и, Бог свидетель, нельзя сказать, чтобы неприятно поразило — такое количество откровенных ухаживаний. Разумеется, у нее даже мысли не возникало изменить Россу; но все это не могло не вдохновлять, не отвлекать, не вызывать смех, а порой не волновать и возбуждать.

Возник слух, что на самом деле она знает французский куда лучше, чем притворяется. А ее попытки объясниться на ломаном языке воспринимались как заговор с целью посмеяться над французами и их языком. Ее честные ответы на утонченные комплименты признавались остроумными. Ее общества искали и женщины — женщины куда более зрелого возраста, уверенные, что они все еще в самом расцвете лет.

Ей пришлось пройтись по магазинам — покупок, сделанных для Бовуда, оказалось недостаточно — и Жоди де ла Блаш поехала с ней как переводчик и консультант. Не только отвезла ее в подходящие магазины, но и настояла, чтобы товар продали по приемлемой цене, и делала такие замечания насчет некоторых прекрасных тканей или туалетов, что Демельза оскорбилась бы, будь она модисткой. Но как только они все купили, оплатили и поехали домой, Демельзу переполнило восхищение. Жоди оказалась очень женственной, но во французском духе, Демельза никогда не встречала никого подобного.

С молчаливого согласия Росса они купили два новых платья, одно для вечера, другое дневное. Дневное платье было из нефритово-зеленой кисеи с подкладкой из серого марокканского шелка, а вечернее — из богатого сливово-фиолетового бархата с открытыми плечами и широким шарфом из серебристого тюля. К нему полагались чрезвычайно модные сандалии, а также чулки, веера и ридикюли. Демельзе становилось смертельно страшно от мысли, сколько все это стоит, но в то же время смертельно хотелось все это надеть. Как и все остальные мужчины, Росс одобрил результат. Но в отличие от остальных мужчин, он мог доказать свое одобрение, когда они возвращались домой вечером, а чаще всего — уже под утро. И хотя прошло много лет с тех пор, как он влюбился в жену, теперь он словно влюбился заново.

Он даже, вот уж чудо из чудес, разрешил заказать новый костюм для себя самого у Стауба с улицы Ришелье, поскольку его вечерний наряд безнадежно устарел. Бриджи и чулки вообще больше не надевали, за исключением королевских приемов. Молодые люди, как правило, носили яркие сюртуки, вышитые жилеты, узкие панталоны с пуговицами на щиколотках и туфли на низком каблуке.

Жоди попыталась убедить Демельзу сделать прическу à la Titus, то есть коротко постричься и завить волосы: носить новые шляпки станет гораздо легче, да и вообще это последний писк моды. Но Демельза лишь согласилась постричься чуть покороче. Ей не хотелось терять так много волос, часть самой себе, и было страшно показаться на глаза Россу. Но когда он ее увидел, то согласился с таким компромиссом и одобрил прическу.

Иногда она смотрела, как Жоди красится. Жоди наносила румяна на уши, виски и под брови. Это казалось удивительным. Демельза не позволила Жоди прикасаться к собственному лицу, но, оставшись в одиночестве, немного поэкспериментировала, и результат оказался интересным.

Конечно, ее многое удивляло в этом странном городе. Все плюются, причем и женщины, и мужчины — и в церквях, и в магазинах — растирая плевки подошвой. На улицах нет тротуаров для пешеходов, а потому стоит быть начеку, ведь в любой момент из открытого окна могут вылиться помои. Простолюдины носят деревянные башмаки, что делает шумные улицы еще более шумными. Воздух гораздо чище, чем в Лондоне, но мусора здесь даже больше. Еда странная, зачастую низкого качества, но с богатыми ароматами.

Она смущалась, когда за ними, как за англичанами, неслась толпа приплясывающих и смеющихся уличных мальчишек. Впрочем, многие взрослые вели себя не лучше, вставляя громкие и нелестные замечания об их шляпах или нарядах. С другой стороны, на улицах крайне редко попадались пьяные, а с лошадьми всегда хорошо обращались. Да и люди, если не считать тех, кто стремился их оскорбить, были очень вежливы. Беллу развеселило, когда она увидела, как арестовывают мужчину, помочившегося на стену.

Все шло прекрасно.

Или почти прекрасно. Не считая настойчивости Жана-Ламбера Тальена, вовсе не желающего уступать более молодым и красивым людям и замечать отвращение, которое испытывает к нему Демельза. Не желая портить отношения, Демельза пыталась скрыть свою неприязнь. Менее толстокожий мужчина давно бы отступил. Именно с ним оказалась связана первая неприятная сцена за время их пребывания.

Росс, державшийся еще менее терпимо по отношению к людям, которых недолюбливал, сохранял верность собственной стратегии — выслушивать всех и в общих чертах соглашаться с каждым. Так что к месье Тальену он относился снисходительно и с прохладной вежливостью, которую тот ошибочно мог принять за дружбу. Хотя едва ли он вообще думал о чувствах Росса, потому что был уверен — любую женщину, долго состоящую в браке, перестает заботить собственный муж. А эта бесхитростная англичанка с красивым лицом и очаровательными манерами просто не может не влюбиться в него, совершившего столько приятных завоеваний в прошлом.

Напряжение достигло апогея, когда Росс вернулся из Компьена, где остановился на ночь во дворце как гость месье Вандома, приятеля де ла Блашей. Перед его возвращением Тальен пришел к ним в квартиру. Демельза была одна, если не считать двух слуг: миссис Кемп с Изабеллой-Роуз и маленьким Генри ушли.

В полдень Росс, весь в пыли и уставший из-за раннего подъема, отдал лошадь конюху. Месье Тальен и леди Полдарк пили кофе. Леди Полдарк сидела на самом краешке кресла, готовясь отразить наступление француза.

— О, сэр Росс, не так ли, — произнес Тальен, ставя чашку и вставая. — Я пришел, чтобы пригласить вас двоих на прием, который устраиваю вместе с герцогом Отрантским в доме нашего хорошего друга, мадам де Брюн, она и станет хозяйкой вечера. Будет ужин и немного карт. Очень великосветский вечер.

— А, месье Тальен, не так ли, — отозвался Росс. — Боюсь, мы не сможем принять ваше приглашение.

Тальен поправил повязку на глазу и улыбнулся Демельзе.

— Но вы ведь даже не знаете даты! Думаю, мадам получит большое удовольствие, проведя время в таком обществе.

— Думаю, — отрезал Росс, — мадам не получает большого удовольствия от общества, в котором она проводит время сейчас. Я понятно выражаюсь?

— На что вы намекаете? — француз по-прежнему обращался к Демельзе. — Мы ведь прекрасно беседовали, не так ли? Прошу, скажите своему мужу, что он заблуждается.

Росс не дал Демельзе ответить.

— Как я уже сказал, сэр, я не рад вашему присутствию. Как и моя жена. И мы не станем искать встреч с вами в дальнейшем.

Тальен наклонился и одним глотком допил оставшийся кофе.

— В этой стране не принято сносить оскорблений, месье. К сожалению, я не в том состоянии, чтобы просить сатисфакции, поскольку отсутствие одного глаза ставит меня в невыгодное положение. Возможно, на это вы и рассчитывали, прежде чем сказать мне подобную грубость.

— Если угодно, — отозвался Росс, — я встречусь с вами, предварительно завязав один глаз, чтобы условия стали равными. Это стало бы для меня и сатисфакцией, и удовольствием — избавить мир от отбросов, подобных вам.

Тальен изменился в лице и взял Демельзу за руку.

— Вынужден оставить вас, мадам. Полагаю, вы очень несчастны с подобным мужем.

Росс схватил его за воротник. Кофейная чашка упала и разбилась.

— Проваливайте, — велел он.

Тальен ударил его по руке, когда Росс поволок его к двери.

— Это вам так просто с рук не сойдет.

— Проваливайте, — повторил Росс, — иначе я убью вас прямо здесь!

По медицинской моде того времени, раскладывающей людей по типу темперамента, Стивена Каррингтона зачислили бы в сангвиники. Сейчас он чувствовал, что оседлал волну успеха и несомненно продолжит подниматься наверх, пока не заработает состояние.

С тех пор как он женился на Клоуэнс, всё шло как по маслу. Еще совсем недавно его подобрали в бухте Нампары — голодающего моряка без гроша в кармане, но вот он уже женился на прекрасной, воспитанной девушке из хорошей семьи, его финансирует самый влиятельный банк Корнуолла, а сам он владеет тремя судами — тремя, между прочим! — и они приносят неплохие деньги от торговли вдоль побережья или через Пролив. А еще он строит собственный особняк с видом на гавань Пенрина. Всё шло как нельзя лучше.

Таков уж он был по натуре, что не обращал внимания на проблемы, которые пришлось преодолеть, чтобы три судна начали приносить прибыль. После женитьбы Стивен тратил больше, чем зарабатывал, а строительство дома еще добавило долгов. Но всё это было естественным течением жизни человека, только вступающего в мир морской торговли. Главная трудность заключалась в том, чтобы обеспечивать суда постоянными заказами. Торговля шла, но требовалось за ней поспевать. Двухнедельный простой судна стоил столько же, как и неделя судна занятого. Даже «легкий груз», как это называли, с наполовину полным трюмом, обычно означал потери.

«Леди Клоуэнс» под командованием Сида Банта легко встроилась в рутинную торговлю. Она забирала в Труро олово или медь в Гуике и шла с ними в Лондон, а обратно возвращалась с разнообразными грузами для мелких портов на корнуольском побережье: бакалея для Деворана и Порт-Наваса, соль и белая глина для Гануоло и Портлвена, скобяные товары, а иногда связка книг для Пензанса. Поскольку «Леди Клоуэнс» имела неглубокую осадку, она могла заходить почти в каждый заливчик, и Сид Бант, лучший навигатор среди прочих, вводил ее в гавань и в прилив, и в отлив. Он знал, как с ней управиться. Замечательно и умело.

Но «Шасс-Маре», несмотря на стремительные обводы, славилась своей неустойчивостью — при ее постройке схалтурили, особенно при креплении элементов набора, так что во многих плаваниях судно испытывало трудности. Более того, ее капитан Эндрю Блейми, был хорошим моряком, но слабо разбирался в торговле. Привыкший к службе на пакетботах, то есть всего на ступеньку ниже военно-морского флота, он никак не мог приноровиться к новой роли капитана обычного каботажного судна. Да и денег ему вечно не хватало.

Эндрю для Стивена был занозой в заднице. Компанейский, как раз в его духе, но он буквально притягивал неприятности (что с людьми, что с ветром и водой), как магнит притягивает железные гайки. Стивен, недавно ставший солидным женатым человеком, всячески старался неприятностей избегать — по крайней мере, связанных с прошлым. С него хватило и внезапного появления сына. Эндрю, к счастью, ничего не знал об участии Стивена в ограблении дилижанса, но его знаний о прошлом Стивена хватило бы для повешения.

Конечно, Эндрю, как второй человек в компании, а тем более как кузен Клоуэнс, не стал бы его выдавать, но в подпитии он мог выболтать что угодно. Одно не вовремя произнесенное неосторожное слово мог услышать внимательный человек.

Таким образом, Стивену постоянно приходилось заботиться о грузах и обслуживании двух своих самых крупных кораблей. Уже некоторое время он обрабатывал Джорджа, чтобы заполучить часть перевозок гранита из карьеров у Пенрина. Эти регулярные перевозки — по крайней мере, в одну сторону, а из Лондона, Халла и Ньюкасла наверняка нашелся бы подходящий груз — означали бы постоянный прибыльный маршрут. «Шасс-Маре», пусть и построенная как рыболовецкое судно или приватир, прекрасно бы подошла, если бы выпал шанс.

Оставался еще его флагман «Адольфус», который главным образом торговал с Бретанью. После окончания войны торговый оборот, теперь вполне легальный, вырос. У французов нарасхват шли английские товары, которых они так долго были лишены, а англичане покупали шелк, вина и фрукты, до сих пор приходившие под покровом темноты и под угрозой захвата. Это была довольно легкая торговля — легкая в нахождении товаров, но не в получении денег, поскольку французы не спешили расставаться с золотом. И конечно, прибыль оказывалась довольно скромной, ее съедало обслуживание судна, жалование морякам и всё в таком роде. Ни в какое сравнение не идет с торговлей по ночам и без пошлин. А кроме того, можно было возить олово, с которого не уплатили налог, то есть нелегально, и это удваивало прибыль.

До сих пор, при поддержке Уорлеггана, Стивен предпочитал держаться в рамках закона, но иногда начинал беспокоиться.

Как-то прекрасным мартовским утром Стивен и Клоуэнс отправились к участку, где предстояло построить дом. Вообще-то, дом уже начали строить — срыли дерн и уложили часть фундамента. Мистер Джаго, мастер-каменщик, прошелся с ними, отмеривая шагами комнаты.

— Может, они и не выглядят очень уж большими, пока видишь только фундамент, — сказал Стивен, — но Джек Джаго говорит, что комнаты всегда кажутся меньше на плане, и думаю, он прав.

— Для нас вполне достаточно, — ответила Клоуэнс. — Боже, да ведь нас только двое, и ты говорил еще про двух слуг?

— Для начала. Но над конюшней будет место для дополнительных слуг.

— А мы можем себе позволить хотя бы двух?

— Здесь будет мой кабинет, — сказал он. — Клоуэнс, я давно уже думаю — когда мы сюда переедем, а я буду в отлучке, ты не могла бы за всем присматривать вместо меня?

— Присматривать? Ты про корабли?

— Только за финансовой стороной. И только пока я в отъезде.

— Разумеется, — немедленно отозвалась Клоуэнс. — С радостью.

— Правда, сердечко мое? И тебе не покажется это... неженским делом? Принижающим твое достоинство?

— Да с чего бы? Женщине позволено смотреть за делами мужа! Если кто-нибудь по глупости думает иначе, то пусть думает где-нибудь в другом месте!

Он стиснул ее руку.

— Для меня это будет неоценимая помощь. Я стараюсь как можно реже иметь дела с торговыми агентами, потому что они съедают прибыль. Но должен признаться, иногда меня просто зло берет — я не любитель бумажек, а теперь, когда меня финансирует Уорлегган, приходится всё записывать по его требованию. А еще меня вечно задерживают изготовители такелажа, канатов, свечей и так далее. Даже если я пропущу один отлив, то теряю деньги.

Клоуэнс была польщена его предложением и тоже в ответ стиснула его руку.

— Кстати, о тратах. Этот дом...

— Нужно планировать будущее и не бояться расширения, — ответил Стивен. — Учитывая, как идут дела, через несколько лет я разбогатею, и мы должны поселиться в подходящем доме. Да, через несколько лет твой отец будет рассказывать о своем зяте-судовладельце!

Клоуэнс не могла представить своего отца выражающимся подобным образом, но промолчала. Стивена отозвали, а она обошла новый дом по периметру, пытаясь вообразить его законченным. Отсюда не был виден залив, но открывался превосходный вид на бухту Фалмута. Сегодня солнце сверкало на разноцветных парусах, поднятых по ветру. Там были бриги, шхуны, шнявы, люггеры, шмаки. Вода переливалась темно-зеленым и ярко-синим на фоне бурых кораблей, пирсов и мысов полуострова Роузленд.

Клоуэнс порадовало предложение мужа, и она ценила энтузиазм, с которым он приступал к каждому новому делу. Впервые у него появились собственное предприятие и собственный дом. Даже если он преувеличивает из гордости за себя, если смакует новое положение, ну и прекрасно — если возникнут какие-то препятствия, у него хватит решимости и предприимчивости их преодолеть. Таков уж он.

Вчера вечером Верити сказала ей, что вместе с Эндрю-старшим собирается на месяц уехать в Портсмут, к старшему сыну Эндрю, Джеймсу Блейми, и Клоуэнс почувствовала себя одинокой. На Пасху ее семья будет в Париже, Энисы тоже, Джереми и Кьюби — в Брюсселе, а Блейми — в Портсмуте. Все разъедутся как раз в то время, когда ей больше всего хочется видеться с семьей и старыми друзьями. Но Стивен не должен этого заметить. Она не могла не думать о том, что он сделал такое предложение потому, что она до сих пор не носит ребенка. Вполне логично.

Она услышала шаги за спиной, повернулась и улыбнулась Стивену. Но это оказался Джейсон.

Отмытый и побритый, в добротной и чистой будничной одежде и в той же синей шерстяной куртке, его лицо немного округлилось, светлые волосы были причесаны, и он улыбался.

— Доброе утро, мэм. Чудесное, чудесное утро! Я думал, отец здесь...

— Он здесь, просто пошел переговорить с мистером Джаго.

Они стояли на солнце, рассматривая пейзаж. Стоя спиной к морю, можно было увидеть часть города, пергаментную и пороховую фабрики.

— Ты устроился, Джейсон?

— А как же, мэм. Это самое лучшее, что случалось в моей жизни. Завтра иду в Корк на «Шасс-Маре», везем сланец, древесину и олово. Капитаном мистер Блейми. Отец сделал меня его помощником.

— Где ты поселился? В Пенрине?

— Снимаю комнату у вдовы Кардью. Но с нашей последней встречи я побывал в Ливерпуле и в Глазго.

Обращение «мэм» с его стороны выглядело слишком официальным, но по имени — слишком фамильярно, Стивен бы не одобрил. Насколько знала Клоуэнс, в городе парня считали племянником Стивена, но неизвестно, долго ли удастся утаивать правду.

— Вон там пашут, — сказал Джейсон, — но поздновато, наверное, это из-за сырой погоды.

— Ну да, как же я забыла. Ты ведь вырос на ферме?

— Вроде того, ага. Но я не успел увидеть море, как уже мечтал о нем.

— Прямо как твой отец, — улыбнулась Клоуэнс.

— Ага, точно. Бабушкина сестра научила меня читать и писать. Она жила в коттедже в двух милях от нас и владела крохотной лавкой. А у дяди Зеда была мельница, он молол там на лошади овес и пшеницу для окрестного люда. Но он внезапно скончался, и тетушка Лу сама не смогла справиться. Но они жили получше нас, ходили в школу, пообразованней моего деда, он-то лишь за лошадьми умел присматривать, а больше ему и ничего не надо было. Но я часто помогал тетушке Лу, а она давала мне книги. Их было всего семь, не считая Библии, и четыре из них про море. Две назывались «путешествие кого-то там». Гал... Гул... Как его там. Я читал их снова и снова, с этого-то всё и началось. Тогда я еще и моря-то не видел. До десяти лет я видел только реки.

— Надеюсь, ты своей матушке помогал, — сказала Клоуэнс.

— О да. Дед держал осла и двух коров и иногда перевозил грузы, чтобы свести концы с концами. Я доил коров и правил ослом, а еще помогал с погрузкой. У бабушки был ревматизм, иногда она и согнуться не могла, чтобы снять башмаки и чулки. Тогда кто-нибудь из нас ей помогал, но порой я входил в дом и видел, как она сидит на полу и пытается раздеться, снимая чулки кочергой. По дому в основном всё делала мама, ну и деду помогала.

— А настоящие дяди и тети у тебя есть? — спросила Клоуэнс.

Джейсон прищурился.

— Настоящие?

— Ты ведь говорил о сестре своей бабки, так? А у твоей матери были братья и сестры?

Он снова прищурился. Может, солнце светило слишком ярко.

— А как же, двое, но они уехали из дома, когда я был еще маленьким.

Он умолк. Из ворот на поле, где вскоре будет построен его прекрасный новый дом, выходил человек. Он был в синем сюртуке и теплом желтом жилете, темных шерстяных панталонах и коричневых сапогах. Его золотистая львиная грива развевалась на ветру. Сюртук стал слишком мал, чтобы как следует его застегнуть. Они с Клоуэнс смеялись, что после свадьбы он раздобрел.

Но Стивен не обрадовался при виде сына.

— Что такое, Джейсон?

— Надеялся найти тебя здесь, отец, — сказал тот. — Мистер Бант послал меня спросить насчет замены носового якоря. Я знаю, он со шхуны «Феррис», но Бант говорит, что не того веса, как обещал Баркер. «Леди Клоуэнс» ушла с утренним отливом, и он хочет узнать...

Стивен обнял Клоуэнс.

— Передай Банту, чтобы сам сходил к Баркеру. Пусть скажет, что если Баркер продает нам не то, мы обратимся к другому. Сам я еду в Труро и не вернусь до утра.

Когда Джейсон ушел, Стивен сказал:

— Я как раз собирался тебе рассказать, мое сердечко, что хочу лично договориться о грузе ковров и циновок с Калвертом. Он думает, что может поторговаться, но я тоже готов в это сыграть. А еще мне нужно повидаться с сэром Джорджем насчет купчей на землю и всякого такого.

— Он в Труро?

— Да. Надеюсь, Джейсон тебя не побеспокоил.

— О нет, совершенно.

— Я делаю для него, что могу. Но его присутствие напоминает о том, как неправильно я поступил, не рассказав тебе о нем, и потому его общество доставляет неудобства.

Он отправился в Труро на ялике, вверх по реке, и пришвартовался к городской пристани — при хорошем ветре так было быстрее, чем по суше, к тому же Стивен так и не обзавелся первоклассной лошадью. По пути он пожалел, что не взял с собой Джейсона. По правде говоря, парнишка ему нравился. Наверное, это вполне естественно, когда обнаруживаешь взрослого сына, которого ты в последний раз видел ноющим младенцем, да еще такого похожего на тебя.

В поведении Джейсона не было ни намека на обиду за то, что его бросили, только радость от встречи с отцом. И восхищение. Он восхищался Стивеном, и тот грелся в лучах этого восхищения, как под летним солнышком. Джейсон был бóльшим романтиком, чем Стивен когда-либо. Прочитанные книги — «Путешествия Кого-то-там», «Пираты открытого моря» и «Корсары Берберского побережья» — нарисовали для него слишком романтичную картину морской жизни. Стивен, начавший свою недолгую карьеру торговца с весьма рискованного предприятия и многократно нарушавший закон, на пылкие расспросы сына пытался отвечать как законопослушный консерватор. Джейсон же считал каперство естественным призванием любого честолюбивого человека, а контрабанду — подходящим побочным доходом, полагая, что его новоприобретенный отец знает об этом всё.

Его новоприобретенный отец и правда знал об этом всё. Вот парадокс. Война закончилась слишком рано.

Отсутствие детей у них с Клоуэнс он не считал проблемой — всему свое время, нет нужды суетиться и волноваться. Но их отсутствие частично восполнялось появлением Джейсона.

Клоуэнс так хорошо это восприняла, да благословит ее Господь. Но Стивен ходил по натянутому канату, его могло погубить одно неосторожное слово.

Тем вечером он встретился с братьями Калвертами, поторговался с ними, они наконец ударили по рукам, потом он поужинал и переночевал на постоялом дворе «Бойцовый петух». Встал он рано и зашел к Джорджу в девять.

Джордж тоже хорошо выспался, а все его предприятия процветали. Накануне вечером Урсула была нежной и внимательной, а утром перед уходом обняла его и поцеловала. И потому он поприветствовал Стивена без каких-либо признаков недовольства. Он вряд ли мог быть более приветливым, потому что отношения с этим молодым человеком уже начали порядком его раздражать. Мало того, что Каррингтон женат на Полдарк, так еще и ведет себя слишком вольно (можно сказать, вообще никакого воспитания), слишком высокого мнения о собственных способностях, слишком самоуверен и от малейшего поощрения весь из себя исходит. И естественно, Харриет делает вид, что он ей нравится.

Но всё же именно Джордж стоит за превращением Стивена Каррингтона практически в одночасье в потенциально процветающего коммерсанта.

В то первое утро, когда они встретились в кабинете над банком, Джордж еще не отошел после ужасной ссоры с сыном по поводу его женитьбы на Селине Поуп, и ему пришла в голову циничная мысль поставить на ноги этого молодого человека вместо Валентина. Теперь он держал Каррингтона на расстоянии — до сих пор тот казался неплохим вложением, скорее всего, так и останется. Но если он переступит границы, которые мысленно установил Джордж, то быстро получит от ворот поворот.

В то утро предстояло подписать несколько документов, и потому вызвали Гектора Трембата. Этот высокий, худой, молодящийся и жеманный стряпчий пятнадцать лет назад получил то, что осталось от практики Ната Пирса, и с тех пор верой и правдой служил Уорлеггану (Росс теперь обращался к Барринтону Бердетту). Он получил хорошее воспитание и обладал приятными манерами.

Документы подписали и заверили. Стивен Каррингтон стал официальным владельцем четырех акров земли рядом с Пенрином и дома, строительство которого банк Уорлеггана и Уильямса собирался профинансировать. Они выпили по бокалу канарского, и Стивен заговорил о надеждах вовлечь одно свое судно в торговлю гранитом. Он прекрасно знал, что Джордж может решить это дело в его пользу одним взмахом пера, но Джордж, зная, что Стивен знает, не был к этому склонен.

Под конец они пожали друг другу руки, и Стивен ушел.

— Целеустремленный молодой человек, сэр, — почтительно произнес Трембат.

«Он бы нравился мне больше, если бы обладал твоим почтением», — подумал Джордж. Но только хмыкнул и склонился над бумагами на столе.

— Одно меня поражает, если можно так сказать, — продолжил Трембат. — Мне просто пришло в голову...

— Продолжайте, продолжайте.

— Вы помните, сэр Джордж, как послали меня к мистеру Роузу, привезти его из Лискерда, чтобы он мог опознать... опознать...

— Разумеется, помню! Я же не старый маразматик, чтобы забывать такие важные вещи! Так о чем вы?

Кадык Трембата дернулся, когда он нервно сглотнул.

— Я не говорил вам, сэр Джордж, потому что в то время это казалось малозначительным, ведь мистер Роуз собирался лично приехать и опознать людей, подозреваемых в ограблении дилижанса. А после его смерти это совершенно вылетело у меня из головы. Когда мы ехали в дилижансе из Сент-Остелла в Грампаунд, до того как у него начался приступ головной боли, он рассказывал о людях, с которыми в тот злосчастный день сидел в карете. И он сказал... он сказал, что особенно хорошо запомнил флотского лейтенанта. Как там его звали? Лейтенант Морган Лин, да, точно, лейтенант Морган Лин. Мистер Роуз сказал, что обратил внимание — у лейтенанта отсутствовал один клык. Простите, если я поднимаю бурю в стакане воды, но этим утром, при разговоре с мистером Каррингтоном, это стало очевидно. То есть, ну, вы понимаете, о чем я, что он... что у него...

— Не хватает одного клыка, — подхватил Джордж. — Я заметил.

— Так значит, не было нужды об этом напоминать! — облегченно выдохнул мистер Трембат. — Прошу прощения.

— Я заметил отсутствие зуба у мистера Каррингтона, — тихо произнес Джордж. — Но не знал, что мистер Роуз заметил то же самое у лейтенанта Моргана Лина.

— Вот как. Понимаю. Что ж, хорошо.

— Что ж, могу я кое-что вам посоветовать, Трембат? Если вы хотите и впредь вести со мной дела, пожалуйста, никогда не забывайте сообщать мне о подобных вещах. Не позволяйте им вылетать из головы. Это неподобающая черта для стряпчего. И если подобное повторится, мне придется искать нового стряпчего.

— Да, сэр, — произнес вспотевший Трембат. — Простите.

— А вы не припоминаете, мистер Роуз говорил, какой именно зуб у него отсутствовал — правый или левый?

Трембат задумался.

— Кажется, левый.

— И у мистера Каррингтона отсутствует левый.

— Именно так, — сказал мистер Трембат, нервно потирая ладони. — Именно так.

Наступил день рождения Кьюби. Ей исполнилось двадцать три, на десять месяцев меньше, чем мужу.

Джереми решил устроить праздник в ее честь. Когда она спросила, могут ли они это себе позволить, Джереми ответил, что они всегда могут позволить себе предметы первой необходимости, а празднование дня рождения любимой супруги — самая насущная необходимость на свете.

Он устроит ужин на десять человек в их любимом ресторане «Англетер» и пригласит туда ближайших друзей, появившихся у них в Брюсселе. В числе особых друзей был Фредерик Бартон из Тивертона, тоже лейтенант. Еще Джон Питерс, сын фермера, недавно женившийся на бельгийской девушке с труднопроизносимым именем, которую называли просто Денке. И Дэвид Лейк, знакомый Валентина по Итону. И еще трое мужчин и две девушки. Праздник начался оживленно и не выдохся до самого конца.

Джереми теперь знал, какие блюда предпочитает его жена, и заранее сделал заказ в ресторане. Они отведали пирожков с яйцами всмятку и креветками; котлеты из ягненка с гарниром из петушиных гребешков и куриной печени; затем голубиный пирог со шпинатом и сливками, а также французский открытый яблочный пирог. Выдержанное рейнское вино пили бутылку за бутылкой. А потом заказали орехов, пирожных и сыр. Они просидели за столом с восьми вечера до полуночи, болтали, смеялись, спорили, сплетничали. В десять Джереми встал и поднял тост в честь Кьюби, которая покорила его сердце четыре года назад, а четыре месяца назад принесла в его жизнь радость, вручив ему свою жизнь.

Демельза наверняка удивилась бы сердечности и чувству, с каким говорил ее сын, учитывая, что тот привык прятать свои переживания за маской дружеской беззаботной легкомысленности.

Но и сами Тревэнионы не меньше бы удивились, когда Кьюби, из которой клещами приходилось вытаскивать ответы, поднялась и, откинув волосы, тихо произнесла: 

— В декабре я стала частичкой Джереми. И для меня не существует на свете иной жизни.

Разумеется, не обошлось без подарка. Это была рубиновая брошь, украшенная мелкими бриллиантами. 

— Безумие, — с трудом вымолвила Кьюби. У нее перехватило дыхание, ведь она знала, что они и так в долгах. — Но прекрасное безумие. Я так сильно люблю тебя, Джереми.

Он накрыл ее ладонь, так что каждый палец лежал на ее пальце, как на клавишах фортепиано. Возбуждающая ласка.

— Позже расскажешь.

К одиннадцати большинство гостей развеселились и опьянели. Обсуждали пошлость пруссаков, бесполезность бельгийцев, вероломство французов, беспощадность русских, ненадежность австрийцев, измену ирландцев, хвастовство американцев, а сверх всего полную негодность англичан.

Каждый гость праздника опирался на какие-то воспоминания, подтверждая все эти мнения, каждое из которых казалось смешнее предыдущего. Смех стал еще громче, когда заметили появление молодого офицера по имени Карлтон с неизвестной девицей. Он помахал рукой, и они помахали в ответ. Дэвид Лейк знал его лучше остальных и подозвал. И тут ресторатор отвел их к столику в другом конце зала. Карлтон усадил девушку, извинился перед ней и подошел.

Группа обменялась с ним шуточками, а он поздравил Кьюби с днем рождения.

— Кстати, вы не слышали? — спросил он. — Нет, вряд ли вы знаете. Недавно стало известно, что Бонапарт высадился во Франции.

Эти вести отрезвили двух-трех человек за столом, а остальные слишком развеселились, чтобы отнестись к этому серьезно.

Нет, Карлтон не знал подробностей. Лишь то, что Бонапарт высадился где-то на юге. Они получили новости посредством нового семафорного телеграфа. Каким-то непонятным образом Наполеон удрал с Эльбы. Он же обещал вернуться, когда расцветут фиалки. Что ж, прошу прощения, но я должен присоединиться к моей милой Клотильде.

Когда он ушел, разговор продолжился, но непосредственность исчезла.

— Представьте себе, — заговорил Дэвид Лейк. — Старина Бони вернулся. Но это просто пустяки. Любопытно, на что он рассчитывает?

— Вряд ли он может на что-нибудь рассчитывать, — вступил в разговор Бартон. — Еще не прошло и года, как его изгнали. Говорят, по пути на Эльбу ему пришлось сидеть в закрытом экипаже, все свистели и плевали ему вслед. Даже собственные генералы от него отреклись.

— Это может означать начало гражданской войны во Франции, — высказался Джон Питерс.

— Сомневаюсь. У него нет сторонников. А где сейчас Носатый? Разве он не посол в Париже?

— Нет, он в Вене, — объяснил Джереми. — На Конгрессе. С Талейраном, Меттернихом и остальными. Мои родители сейчас в Париже. Я попросил отпуск, чтобы приехать к ним на Пасху

— Можешь пока забыть о своих планах, мой мальчик. Тут уж точно поднимется легкая паника, раз старина Бони разгуливает на воле. Пока его не схватят и не отправят обратно на Эльбу с веревкой на шее.

— Веревку еще тогда надо было обмотать вокруг шеи и затянуть потуже! — воскликнул другой гость. — Еще в прошлом году, когда мы его поймали. Или засунуть в мясорубку, как вам? Навсегда с ним разделаться, чтобы не сеял смуту!

После ужина все прошли в танцевальный зал и танцевали до трех ночи. Когда Джереми с Кьюби добрались до своей комнаты, на часах было без двенадцати минут четыре. Огонь в спальне почти догорел, поэтому Джереми спустился вниз за дровами, чтобы вновь разжечь камин.

— Не трогай ни единой пуговицы, — обратился он к Кьюби. — Я все до одной хочу расстегнуть сам.

Что он и сделал при мигающем свете пламени. Когда оба полностью разделись, она подошла к кровати и легла, пока Джереми одновременно целовал и ласкал ее. Казалось, из ее темных глаз с длинными ресницами исходит свет.

— Это не похоть, — проговорил Джереми, — это любовь.

— Только любовь, — ответила Кьюби и взяла его лицо в ладони.

Вести достигали Парижа не сразу, а когда наконец дошли, то поначалу не возымели никакого действия. Король сидел на троне. Бурбоны правили Францией. За пределами границ могущественные армии могущественных королевств не позволят вновь перевернуть мир с ног на голову. Во дворце первыми услышали новость, что Бонапарт покинул Эльбу; многие считали, что он отправился в Африку или искать убежища в Египте. И только четвертого марта семафорный телеграф подтвердил, что Наполеон во Франции и движется с побережья, по пути выступая с заявлениями.

Пятого марта у лейтенанта Хавергала истекал срок парижского отпуска, ему предстояло вернуться в свой полк в Лувен. Он пригласил миссис Кемп, Изабеллу-Роуз и Генри посетить Ботанический сад. Демельза убедила Росса ничего не говорить юноше, и поскольку это его последний день в Париже, она их отпустила.

Сад находился далеко, по другую сторону Сены, поэтому Хавергал нанял экипаж. Там оказался не только ботанический сад, но и большой зоопарк, который особенно понравился Генри и Белле, ведь она ни разу в жизни не видела живых слонов, не говоря уже о других необычных существах, выставленных на обозрение. Волки, пантеры, гиены, дикобразы, олень, газель, лоси и аж шесть львов, при одном из них жила собака в качестве питомца. Куда бы ни направился огромный зверь, маленький терьер-полукровка преданно бегал за ним, а иногда лев высовывал большой язык и облизывал голову песика, после чего терьер опрокидывался на спину и весело лаял.

Поскольку Генри лазил куда вздумается, миссис Кемп целиком сосредоточила внимание на нем, и у Кристофера появилась куча времени, чтобы поболтать с маленькой певуньей.

— Видишь вон того медведя, — указал он, — с белым пятнышком на морде. Его называют месье Бертран.

— Откуда ты знаешь? А почему?

— Говорят, несколько лет назад за ним ухаживал месье Бертран, и однажды кто-то кинул несколько франков в клетку. Бертран решил войти и подобрать их, но медведь ждал и поймал своего кормильца, сжав в медвежьих объятиях до смерти. После чего медведя стали звать его именем.

— Уф! — поморщилась Белла. — Какая жуткая история! Ты знаешь одни ужасные истории. Неужели французов это развлекает? Что за странный народ!

— Уж точно ничем не хуже нас, потому что англичане упиваются медвежьей травлей.

— Но разве они не странные, Кристофер, разве нет? Ты только посмотри на них. Вон, взгляни на тех двоих в узких коричневых панталонах, на тонких ножках и с раздутыми животами. Разве они не похожи на лягушек? Глядишь, вот-вот подпрыгнут, как лягушки!

— Кое-кто зовет их лягушатниками, — согласился Кристофер. — Лягушатниками называют именно французов. Я думал, это из-за того, что они их едят, но ты права — они напоминают лягушек!

Они пошли дальше. Белла что-то напевала себе под нос.

— Что за мелодия? Скажи слова.

Услышьте, как страна стенает

Под гнётом страшной солдатни,

В ваш дом врываются они,

И дочь, и матерь убивая!

— А я ведь не знал слов.

— Меня научил наш слуга Этьен.

— Это чуть ли не изменническая песенка, моя милая.

— Именно поэтому я напеваю ее с закрытым ртом.

Оба рассмеялись.

— Болтовня о лягушках, — продолжил Кристофер, — напомнила мне старого директора школы в Чартерхаусе. По фамилии Лягмор. Само собой, его называли Лягушкой. Или Плеткой, потому что он порол учеников за малейшую провинность. Его страшно ненавидели за то, что он преследовал человека по имени Грин, умного, мягкого и понимающего. Но однажды мы отомстили Старой Лягушке. Давай-ка поглядим на вон тех чудных пташек.

— Нет, расскажи, что случилось, Кристофер. Умираю от желания узнать.

— И как сильно тебе хочется узнать? Вот настолько? — Кристофер показал крохотную щелочку между большим и указательным пальцем.

— Вот настолько, — ответила Белла и расставила руки пошире.

Он восхищенно смотрел на нее.

— Да, и узнаешь. Это в твоем характере, милая. У меня не такой нрав, малышка. По-моему, ты восхитительна.

— Тсс — шепнула Белла, — рядом миссис Кемп.

Но она взяла его под руку, когда они подошли к попугаям.

— Итак, — начал Кристофер, — мы с одним парнем по имени Фландерс посчитали, что нам следует раздавить Лягушку. Когда директор из своего кабинета шел в классные комнаты на верхнем этаже, ему предстояло открыть запертую дверь, к которой только у него были ключи. Но в тот день, когда он направился к двери, он не смог отпереть замок ключом и понял, что там застрял осколок пули. Тогда гадкому человечишке пришлось отступить, спуститься по личной лестнице и вновь подняться, чтобы таким долгим путем добраться до верхнего этажа, а он когда добрался, то был похож на огнедышащего дракона. И вся школа наблюдала, как он проходит по залу и поднимается по лестнице к кафедре, где он обнаружил, что дверь заклинило и он не может войти.

— Как же смешно! — захохотала Белла.

— Однако же, чтобы не отставать от графика, он чуть отступил и, опершись рукой о дверцу, перепрыгнул ее и вошел в свое святилище. Он ослепил взглядом аудиторию и заявил: «Наглых щенков, устроивших все это представление, накажут самым суровым образом розгами, я займусь этим лично». После чего сел и понял, что сможет встать только в том случае, если порвет шелковые панталоны, которые приклеились к стулу.

— Изабелла-Роуз! — неодобрительно проворчала миссис Кемп. — Нельзя так громко смеяться. Леди так себя не ведут.

Белла захлебывалась от хохота. 

— Простите, миссис Кемп, но лейтенант Хавергал рассказывает страшно смешные истории!

Позже, когда они улучили момент и остались вдвоем, перед тем как покинуть сад, Кристофер сказал:

— Завтра я отправляюсь в Лувен. Печально расставаться. Но поверь, я снова тебя найду, даже если для этого придется поехать в Девоншир.

— Корнуолл! — поправила Белла, но без негодования, как обычно в случаях, когда кто-то допускал подобную ошибку.

— Корнуолл так Корнуолл, хоть край земли. Ведь это край земли? Что там в шахтах добывают? Бриллианты?

— Медь и олово.

— А по-моему, и бриллианты.

— Да, герцогиня уезжает этим утром, — сказал Фицрой Сомерсет. — Несколько преждевременная мера, разумеется, но если произойдут новые сражения, а они, несомненно, произойдут, если Наполеон продолжит наступать, то Париж перестанет быть безопасным местом для герцогини Веллингтон. Если что-то пойдет не так, она станет слишком важной добычей. Что касается людей, которые просто приехали отдохнуть, выбор остается за ними. Ней с двадцатитысячной армией остановит наступление Наполеона. И есть еще целый армейский корпус в Сансе.

— Кажется, гарнизон Лиона и отряды в окрестностях сдались без единого выстрела, — заметил Росс.

— Они не сдались, просто переметнулись на другую сторону. А какие у вас планы, Полдарк?

— Разумеется, я останусь. Думаю, депеши, которые я стану посылать домой, могут оказаться важными. В конце концов, эти непредвиденные обстоятельства придали хоть какой-то смысл моему присутствию.

— А ваша семья?

— Пока что останется со мной.

— Я не уверен насчет Эмили. Вы знаете, что она носит ребенка?

— Нет, не знал. Мои поздравления.

— Спасибо. Но в нынешних обстоятельствах я бы предпочел отправить ее домой. Если что-то случится, лучше, чтобы она была в безопасности.

— Разумеется. Нет ли у вас новостей о другом восстании?

— Что? А, вы про Лилль? Они потерпели крах. В воскресенье часть армейского корпуса выдвинулась из Лилля под командованием генерала Денуэта, выступая в поддержку короля Римского. Но их план встретил так мало энтузиазма, что ко вчерашнему вечеру от мятежников едва ли осталась одна бригада. Они рассредоточились в Фонтенбло. По крайней мере, хоть один кризис позади.

— А что Фуше? — спросил Росс.

— Фуше? — приподнял бровь Сомерсет.

— Разве не он стоял за восстанием?

— Я такого не слышал. А вы?

— Мне говорили.

— Интересно, знает ли обо всем король.

— Теперь, возможно, уже и знает.

Сомерсет взглянул на Росса.

— Ваша миссия свела вас со странными людьми...

Росс не ответил.

— Как бы там ни было, — заметил молодой дипломат, — я сомневаюсь, что против Фуше выдвинут обвинения. Будет сложно найти доказательства, да и сейчас, когда королю нужна максимальная поддержка, он побоится тронуть его и потерять доверие якобинцев. Не забывайте, что при Бурбонах у тех гораздо больше свободы, чем когда-то при Бонапарте.

— Знаете, меня снова пригласили в Осер в четверг.

— Вы не поедете?

— Может, и поеду. За два дня, разумеется, может произойти решающее сражение. Но из Лиона до Осера далеко, я посмотрел по карте. Почти двести миль. Армия не в состоянии двигаться так быстро, даже если не встречает сопротивления.

— Что ж, — сказал Фицрой Сомерсет, — погода улучшилась, и теперь мы будем получать новости быстрее. Надолго вы уезжаете?

— Если выехать в четверг, я окажусь в Осере в пятницу вечером. Пятничный вечер снова проведу в гостях у генерала Руже. Думаю, он захочет показать мне кавалерийские учения в субботу: я могу уехать в субботу вечером, и тогда окажусь дома вечером воскресенья.

— Надеюсь, в конюшнях, которые я рекомендовал, нашлась приличная лошадь?

— Превосходная, благодарю вас. — Росс поднялся. — Знаете, я только что понял — не будет никаких кавалерийских маневров. Разве что начнется наступление.

Когда он вернулся на улицу Виль-Левек, то принес с собой два письма, пришедших по дипломатической почте и переданных Фицроем Сомерсетом. Письма от взрослых детей.

Джереми писал:

Дорогие отсутствующие родители!

Надеюсь, вы счастливы и хорошо проводите время, сохраняя моральное достоинство среди безнравственности Парижа. У нас тоже все хорошо, и мы очень, очень счастливы. Год назад я бы не поверил, что такое возможно.

Вчера у Кьюби был день рождения. Я устроил праздник, на который пригласил нескольких друзей. Он закончился только перед рассветом, и все мы получили большое удовольствие. Она изумительная жена, и я продолжаю благословлять судьбу за то, что (не без поддержки матери и возмутительного призыва отца) сумел убедить ее сбежать со мной. Я очень хочу, чтобы вы узнали ее поближе как можно скорее, и счастлив, что в вашей парижской квартире найдется комната для нас, потому что в последнее время мы поиздержались. Вернее, поиздержался я, а Кьюби все это время пыталась удержать нас на плаву, дергая меня за руку, когда я тянусь за кошельком. Мы должны провести вместе по крайней мере неделю, чтобы я снова увидел своего подросшего братика и подергал Беллу за волосы. Вы не знаете, когда приедут Энисы? Будет вдвойне чудесно, если они тоже останутся в Париже на Пасху.

Вчера до нас дошли новости, что старик Бони сбежал с Эльбы и теперь снова во Франции. Бельгийцы поговаривают, что Англия специально позволила ему улизнуть. Можете себе представить более идиотские слухи? Другие думают, что он сразу же пойдет прямо на Брюссель, так что англичане уезжают. Уверен, вы располагаете более свежими новостями, но он наверняка выставит себя на посмешище. Возможно, сейчас он уже повержен, и его тень больше не нависает над нашими пасхальными каникулами.

Не сделали ли вы перед отъездом предварительных прогнозов прибыли от Уил-Лежер? Когда я был дома, тридцатый, сорок пятый и восьмидесятый уровни давали неплохую руду, так что я надеюсь на небывалые дивиденды, чтобы избавиться от долгов. Мне не терпится пожить дома подольше, чтобы тщательно вычистить здание подъемника — кроме насоса, который, разумеется, безупречно чист. Такова уж любопытная привычка горных инженеров — волноваться только о движущихся деталях.

Кстати, вы слышали о трагедии, случившейся в Ньюкасле, что в Дареме? Множество людей собралось посмотреть на открытие новой железной дороги на паровой тяге, которая перевозила вагонетки с углем к причалу. Двигатель взорвался, и десять человек погибли, а еще пятьдесят получили ужасные ожоги. Возможно, в армии мне даже безопаснее! Серьезно, некоторые люди так ничему и не учатся. Приятно было услышать, что «Таймс» в Лондоне скоро начнет печататься при помощи парового двигателя. Возможно, статьи станут более взрывными!

Кьюби сидит рядом со мной и, как и я, шлет вам свою любовь.

Ваш любящий сын,

Джереми

Но шестнадцатого все изменилось. «Вестник» опубликовал официальное донесение, полученное утром по телеграфу. В нем утверждалось, что хотя в Маконе, Шалоне и Дижоне наблюдаются народные волнения, в них участвует исключительно простонародье. Наполеон с измученным войском из четырех тысяч человек и немногочисленной кавалерии отступил от Лиона, а его солдаты массово дезертируют. Он застрял в самом центре Франции, и на него наступает маршал Ней.

Похоже, крах Лилльского восстания повторяется.

Военный министр заглянул в офицерскую караульную парижских казарм и заявил: «Что ж, господа, можете снимать сапоги. Командующий авангарда Наполеона захвачен в плен и сейчас находится в моей квартире. Денуэтт и его сообщники под охраной. Генерал Маршан в тылу Наполеона. Все идет хорошо и закончится быстро. Критическое положение позади».

«Вестник» также опубликовал заверения в преданности, присланные в Тюильри главами департаментов со всех концов Франции. Король посетил заседание Палаты депутатов и произнес трогательную речь, сорвавшую громкие аплодисменты. Он объявил, что проведет смотр шеститысячного парижского гарнизона, который состоится на следующий день на Марсовом поле.

Теперь, когда спало основное напряжение, Росс, как и планировал, отправился в Осер. Он больше недели не получал вестей от генерала Руже, но решил, что если приедет в Осер и обнаружит, что из-за кризиса у Руже поменялись планы, ничего страшного не произойдет. Росс чувствовал, что лучше поймет переменчивые симпатии армии, если побывает в её расположении.

К его удивлению, на этот раз найти хорошую лошадь оказалось затруднительно. Слишком много людей в последнее время решили покинуть Париж. Он задумался, действительно ли Фуше и Тальен уехали из города, или, как подозревала Жоди, просто залегли на дно. Он чувствовал бы себя немного счастливее, оставляя Демельзу на три дня, если бы знал, что Тальен сидит под замком. Хотя, видит Бог, если он появится и позволит себе какие-нибудь вольности, то наткнется на разъяренную кошку (а еще на двух слуг и возмущенную методистку из Корнуолла).

Странно, думал он про себя, что уже слышал имя Тальена, который много лет назад — осенью будет двадцать — нарушил гарантии, данные генералом Гошем. Слышал это имя, проклинал его, а потом почти забыл. Росс и подумать не мог, что однажды вновь встретится с этим зловещим человеком. Ему казалось, что все чудовища вроде Робеспьера окончили жизнь на гильотине, к которой в свое время приговорили стольких людей. Но все не так.

Лучшей лошадью, которую удалось раздобыть Россу, оказался старый серый мерин по кличке Байонн. Его привели в четверг утром, и после нежного расставания с семьей Росс выехал из Парижа и направился на юг, в Мелён. Поскольку его и без того неторопливая лошадь вскоре охромела, он оказался в Сансе лишь поздно вечером и остановился на ночь на постоялом дворе у реки. Семнадцатого он выехал пораньше, но непрекращающийся дождь сделал поездку малоприятной.

Как-то раз Белла в сопровождении миссис Кемп отправилась гулять под дождем и нашла магазинчик, торгующий нотами. Она купила сборник простых песен, но у нее не оказалось никакого музыкального инструмента, чтобы сыграть их, а сама она недостаточно хорошо читала по нотам, чтобы попасть в такт без музыки. Вскоре Демельза обнаружила, что пытается напеть для дочери простые мелодии. К ее удивлению, это оказалось непросто, и миссис Кемп пришлось сообщать, когда она не попадала в ноты. В конце концов Белла запомнила три песни и осталась довольна. Хоть какое-то разнообразие после «Марсельезы», которую она уже заездила до дыр.

Одна песня, видимо, основанная на какой-то басне, звучала так:

Autre Fois le Rat de ville

Invita le Rat des champs

D’une Façon Fort civile

A des reliefs d’Ortolans [13]

Думая о том времени, Демельза всегда вспоминала эту простенькую мелодию и слова — там были и другие куплеты, но Демельза их забыла. Позже Белла даже сама начала напевать эту мелодию, хотя ей строго-настрого велели прекратить.

По воскресеньям они обычно ходили в церковь, в капеллу Тюильри, но сегодня, разумеется, об этом не могло быть и речи. Что бы ни случилось, она не покинет улицу Виль-Левек до возвращения Росса.

Демельза часто считала себя счастливейшей из женщин (например, еще совсем недавно, в последние несколько дней в Лондоне и первые две недели в Париже). А теперь ей казалось, что в определенном смысле она — одна из самых несчастных. Росс все время уезжал: не только в Лондон, что почти не вызывало у нее беспокойства, но и за границу, в секретные дипломатические миссии, откуда обычно не приходили письма, а те, которые все же доходили, запаздывали на две недели. И в каждый миг дня и ночи она задумывалась, жив ли он, лежит ли на голом склоне холма или в иностранном госпитале, ужинает с какой-нибудь красивой португальской девушкой или терпит кораблекрушение в Бискайском заливе... Или пробирается через торфяные болота в двадцати минутах от дома, а уже через полчаса снимет сапоги, улыбнется ей, и все снова станет хорошо.

Несомненно, другие женщины тоже страдали от подобной неопределенности, подобной разлуки. Но, возможно, другие женщины за долгие годы сумели нарастить нечто вроде защитного панциря. Или просто научились не волноваться так сильно. Должно быть, у герцогини Веллингтон тоже беспокойная жизнь, с таким-то мужем. И хотя Демельза никогда не видела их вместе, из услышанного она поняла, что их жизнь мало напоминает ее жизнь с Россом.

Гастон Руже известен своими бонапартистскими симпатиями. Как он отнесется к навязчивому англичанину? Они обменивались теплыми улыбками, спонтанными приглашениями и даже вместе посещали оперу. Демельза все еще помнила восхищенные взгляды генерала и его безукоризненную вежливость, его неуклюжие попытки сделать ей комплимент на языке, из которого он знал всего несколько слов. Мадам Руже казалось почти настолько же любезной. Но как они поведут себя во время кризиса? Слава императору!

— Autre Fois le Rat de ville, — пела Белла, — invita le Rat des champs.

А Росс и Руже — городские или сельские крысы?

И где этот зловещий герцог Отрантский и его приспешник Тальен? Как ей поступить, если они сегодня явятся в квартиру?

Теперь переменились и улицы. Обычно по воскресеньям на них кипела жизнь. Сегодня, хотя дождь и прекратился, там было пусто. В лужах отражались только облака и проблески голубого неба — дремлющего, завораживающего и холодного, словно ящерица. Париж ждал.

Демельза задернула занавеску и отошла от окна, устав стоять и ждать мужчину, который так и не пришел. Она предприняла вялую попытку поиграть с Генри, цеплявшимся за ее юбки, но через полчаса с раздражением бросила это занятие и попросила миссис Кемп, чтобы та начала собираться. Удивительно, как много вещей они накопили за столь короткое время. Купленная одежда и обувь, юбки и накидки Беллы, игрушки Гарри и новый костюм Росса. В любой момент по булыжникам зацокает усталая лошадь, и в комнате появится Росс со словами: «Карета ждет, упакуй всё, что можешь, мы уезжаем в четыре» или «Нет никаких причин для паники, мы остаемся. Дуайт и Кэролайн задержатся на пару недель, только и всего».

В дверь позвонили. Демельза бросилась к окну: никакой лошади. Этьен открыл дверь. Это была Жоди. Она приехала в своей маленькой карете, но оставила ее за углом.

Гостья скинула шляпку и опустилась в кресло. Ее крашеные рыжеватые волосы растрепались и выглядели так, словно сегодня она не причесывалась. Но даже в бедственном положении Жоди сохраняла элегантность.

— Росс?

— Пока нет.

— Никаких новостей? Разумеется, теперь и не появится новостей до его приезда... Демельза, ситуация ухудшается. Я собиралась навестить нескольких друзей, но все уехали. Кто-то на пару-тройку дней, в полной уверенности, что кризис вот-вот минует и они вернутся. Другие увезли все, что сумели, готовясь к новому изгнанию. Но у некоторых нет экипажей или они слишком слабы, чтобы уехать — им придется остаться здесь и положиться на милость тирана. Король клянется, что останется до конца, но я не уверена. Вчера нашли Фуше и попытались арестовать.

— Попытались?

— Двое мужчин, которые раньше работали на меня, следили за кварталом, где стоит его дом. Его опознали на улице. Они послали гонца к королю, и тот приказал арестовать Фуше. Когда Фуше остановили на улице, он заметил, что столь высокопоставленному человеку можно предъявлять обвинения лишь в его доме. Когда его привели домой, у него возникли новые формальные возражения, и пока все спорили, его слуга симулировал обморок. Сумев ненадолго отвлечь внимание, наш милейший герцог выскользнул через открывающуюся панель в стене. Когда ее сломали, то обнаружили, что он спустился по лестнице в сад, перелез через стену и исчез.

— И что теперь будет?

— Демельза, ты не сделаешь мне одолжение?

— Разумеется.

Мадемуазель де ла Блаш улыбнулась.

— Дорогая, ты слишком поспешна в обещаниях. Сначала выслушай, о чем я прошу. Я уезжаю в карете, она довольно неприметна, а кучер, Бенуа, служит мне уже десять лет, и его невозможно подкупить. Я хочу выдать свой экипаж за твой и ехать под именем твоей компаньонки, мадемуазель Эттмайер. Тебя, путешествующую с семьей англичанку (или Росса, если он успеет вернуться) никто не посмеет тронуть. Но де ла Блаши известны своими симпатиями. А уж учитывая мою репутацию в Париже, я на прицеле.

Демельза снова подошла к окну.

— По герцогу Отрантскому и не скажешь, что он настолько проворен.

— Ему пятьдесят два, но инстинкт самосохранения — живительная сила.

— Я уеду с тобой, как ты и предлагала, — объявила Демельза. В посольстве мистер Багот сказал, что я в первую очередь должна думать о безопасности детей. И это правда... Возможно, Росс еще успеет приехать.

— Спасибо, — ответила Жоди. — Надеюсь, он успеет. Ты расплатилась со слугами?

— Нет. У меня мало французских денег, только несколько английских гиней.

— Тогда я сейчас сама им заплачу. Деньги не проблема. Сообщи им, что уезжаешь вечером, и отправь по домам. Я заберу тебя, но мне не хотелось бы, чтобы они видели, как я уехала с тобой.

— Хорошо.

— Не стоит выезжать до темноты. Я еще пошлю тебе весточку. Надеюсь получить новости от Анри...

Дверь открылась, и в комнату ворвалась Белла, держащая за руку Генри.

— Папа еще не приехал? Bonne après-midi, ma’mselle. Comment allez-vous?[14]

— Белла, — начала Демельза, — вечером мы уезжаем из Парижа. Я говорила тебе, что в стране кризис. В Англии нам сейчас безопаснее. Ждем только папу.

— Папа, — повторил Генри. — Папа еще не приехал? Нет папы? Почему он так долго?

— Если бы я знала, любовь моя, — вздохнула его мать и взглянула на стрелки позолоченных часов. — К семи стемнеет. Мне бы хотелось выехать как можно позже, на случай, если он вернется.

— Я пришлю весточку. Но, увы, придется взять лишь небольшой саквояж с самым необходимым. Нужно позаботиться и о сохранности остальных вещей: кто знает, какая сторона одержит победу. Ты могла бы оставить кое-что в посольстве...

Демельза кивнула.

— Так и сделаю, как только тебя провожу. Хотя все это неважно: одежда, вещи...

— И вот что, дорогая, — добавила Жоди, поднимаясь, — хочу тебя попросить. Если Росс не вернется, не оставляй записку о твоем решении. Просто напиши: «поезжай в посольство», и пусть он заберет все твои письма оттуда. Будет безопаснее, если никто их не прочтет.

Росс прибыл в Санс в пятницу в шесть вечера и переночевал в местной гостинице. Отсюда до Парижа оставалось меньше ста двадцати километров. Чтобы преодолеть это расстояние, ему потребовались тридцать два часа.

Ливень превратил дорогу в потоки грязи. В Мелёне снарядили армию, чтобы дать отпор наступлению Наполеона, так что среди сельских жителей, так и не определившихся в своих симпатиях, царило крайнее беспокойство. К тому же в десяти километрах от Санса — именно там, где не от кого ждать помощи в починке — у дилижанса сломалась ось. Дождь продолжал неумолимо лить.

Кучера отправились на поиски новой оси, и пассажиры два часа терпеливо ждали. Наконец, один кучер вернулся и сообщил, что они доехали до самого Бре, откуда обещали прислать помощь в течение часа. По пути, всего в миле по дороге, они обнаружили ферму, где путешественники могли бы отдохнуть и перекусить во время ожидания. Дорога раскисла, так что две пожилые дамы шли медленно. Священник не переставал жаловаться, а видный адвокат по фамилии Хассар и Росс помогали женщинам. Большой и продуваемый ветрами фермерский дом находился в плачевном состоянии, но в нем нашлись хлеб, сыр и котелок с крепким дымящемся кофе, а также бутылка сливовицы. Утро сменилось днем, но экипаж так и не приехал. Дамы задремали у огня, а священник читал требник. Хассар ходил из угла в угол, поглаживая седую эспаньолку.

Росс понятия не имел об угрозе, надвигающейся на Париж, но догадывался, что вчера, вскоре после его отъезда, Наполеон дошел до Осера и, вероятно, объединился с маршалом Неем. Учитывая, с какой скоростью он продвигался в последнее время, едва ли стоит надеяться, что он задержится для осмотра Кафедрального собора или Сен-Жерменского аббатства. Вероятнее всего, вчера он заночевал в лагере Осера, недавно покинутом чужаками вроде англичанина Полдарка, а сегодня снова тронулся в путь. Учитывая небезосновательное предположение, что спицы его экипажей куда лучше перенесут дорожную тряску, сейчас он может быть очень близко.

Ранним вечером, увидев у фермы повозку, Росс вышел и понял, что этот человек — странствующий торговец, проезжающий этим путем каждый месяц и продающий всякую всячину: коробочки для трута, металлические кремни, хворост, кастрюли и башмаки, палантины из кроличьей кожи и шерстяные чулки. Он говорил с таким сильным акцентом, что Росс с трудом его понимал, но все же разобрал, что торговец живет в Мелёне и надеется доехать туда до полуночи. В повозке как раз оставалось одно место рядом с возницей, а натянутая на переднюю часть ткань, напоминавшая женский чепчик, защищала от дождя. Росс уехал на этой повозке.

Тревожное путешествие. Да еще и холодное, потому что с севера надвигался дождь. Из Angleterre [16], как иронично заметил Жозе. Росс знал, что поездка не будет прямой: нужно обслужить и другие фермы. Но он не представлял, как надолго затянутся визиты его попутчика и как сильно станут торговаться даже за самую безделицу. Но решившись путешествовать таким образом, он уже не мог ничего изменить. Правда, его обнадежило осторожное замечание Жозе о том, что он найдет место для ночлега, и что у сына Жозе есть лошадь, которую он готов продать или сдать внаем.

Когда они въехали в Мелён, уже начали сгущаться сумерки. Дороги были запружены войсками, некоторые солдаты расположились прямо на обочинах: кто-то топал по грязи, кто-то пытался готовить, укрывшись под голыми деревьями, а кто-то на лошадях подвозил орудия к позициям. Офицеры разъезжали туда-сюда, собираясь в группы в тех местах, где открывался лучший обзор, и тревожно обсуждали обстановку. Играли полковые оркестры. Это была последняя линия обороны. Завтрашний день решит исход битвы за душу Франции.

К темноте они добрались до дома Жозе, чья неряшливая жена вовсе не обрадовалась гостю. Но Жозе заверил, что его кузен, живущий в соседнем переулке, обеспечит Росса ужином и ночлегом, а утром они найдут ему лошадь.

Росса проводили до коттеджа размером чуть больше, где его неискренне поприветствовал рябой и вонючий кузен торговца Жозе. Еда оказалась сносной, разве что кровать пропахла мышами. Росс провел беспокойную ночь. У него снова заболела лодыжка, к тому же пришлось прятать бумажник в рукаве из-за опасения быть обворованным.

К утру дождь прекратился. Жозе встретил его новостью, что Бонапарт достиг Фонтенбло, до которого всего восемнадцать километров, так что сражение неизбежно. К несчастью, вчера сын Жозе уехал в Нанжи и все еще не вернулся, так что пока у них нет свободных лошадей. Но он в любой момент может вернуться. Из-за чрезвычайной, кризисной ситуации, из-за возвращения императора, «маленького капрала» и отца народов, стоило ожидать, что наступит неразбериха. Жозе сражался в прежних кампаниях, в великих, победоносных битвах при Маренго и Аустерлице, но получил ранение и зажил скромной, но комфортной жизнью в Мелёне. Его работа, связанная с частыми отлучками из дома, помогла не оказаться под каблуком у жены. Конечно, она не сравнится со службой в великой армии, но казалась вполне сносной.

Его сын вернулся в полдень. Потрепанный, но симпатичный юноша с пылающим от волнения лицом.

— Сражение отменяется! Все уже приготовились, артиллерия собиралась палить, а кавалерия атаковать, как вдруг откуда ни возьмись появился открытый экипаж, в котором сидел Наполеон, и с ним небольшой конный эскорт. Кавалеристы тут же спешились, обняли старых товарищей, и через минуту все уже кричали: «Vive Napoleon! Vive Napoleon!». Вся армия переметнулась к нему!

Кобыла оказалась старой и плешивой, но на ней Росс мог добраться до Парижа. Императора от столицы теперь отделяли всего несколько часов. Росс знал, что делать: забрать жену и детей и, как только Наполеон въедет в Париж через одни ворота, покинуть город через другие. Он до последнего выполнял свое задание, и не его вина, что обстоятельства вынуждают уехать раньше.

Уезжать было жаль, потому что Росс наслаждался поездкой. Встречи со множеством людей, в основном французскими офицерами, борьба с незнакомым языком, который с каждым днем становился все понятнее, испытание свежими мыслями и взглядами, путешествия за город и светская жизнь Парижа — все это нравилось его неугомонной, любознательной натуре. А еще он знал, что Демельза тоже получает огромное удовольствие. Ему нравилось, что ее живость, свежесть и искренность вызывают восхищение как женщин, так и мужчин. А новые наряды придали ей еще больше шарма и красоты. Его забавляли люди, полагающие, будто она его вторая жена. Белла, справившаяся со своим детским увлечением Хавергалом, постоянно чему-то училась. И миссис Кемп с Генри тоже никто не причинил вреда.

Жаль, что они не смогут провести Пасху в Париже вместе с Энисами, Джереми и Кьюби. Прекрасная бы вышла неделя. Но прежний Хозяин Европы опять на свободе, и все планы придется отложить, пока его снова вернут на Эльбу.

Росс пересек Сену и въехал в Париж со стороны Шарантона. Ему пришлось проехать через старую часть города, и он отметил непривычную для полудня понедельника тишину. Лавки были закрыты, но в кафе полно людей. Кое-где уже висели трехцветные флаги, и Росс заметил нескольких торговцев, снимавших королевские знамена и вешавших на их место имперских пчел и орлов. На площадях мужчины забирались на столы и заводили разговоры с прохожими. Группа рабочих сидела на скамьях, распевая «Vive l’Empereur».

Демельза наверняка волнуется, что он задерживается. Хотя Росс ничего не ел с самого завтрака, он поспешил и добрался до улицы Виль-Левек к четырем. Он оставил усталую лошадь у коновязи и, перепрыгивая через три ступени, поднялся наверх. Дверь оказалась заперта, и никто не отворил на стук. Наполовину раздраженный, наполовину встревоженный, он нащупал ключ и открыл дверь.

Окна закрыты ставнями, камин потушен. Он увидел записку.

Росс спустился вниз.

— Прости, подружка, — мрачно сказал он старой кобыле. — Еще несколько улиц.

Высокие внешние двери посольства, ведущие во двор, оказались закрыты и заперты. Как будто готовы отразить нашествие любых чужаков. Но спешившись, он заметил за занавеской верхнего окна над конюшней какое-то движение. Россу сейчас было не до деликатности; и когда он изо всех сил затрезвонил в колокольчик, ему с неохотой открыли. Караульный провел его через центральный вход в посольство, где их впустил заместитель секретаря. Росс читал письмо Демельзы за супом и бокалом вина, а Фицрой Сомерсет стоял спиной к огню и смотрел на него.

— Я советовал ей уехать. Все советовали. Отношение Бонапарта к противникам, особенно к англичанам, непредсказуемо. Если бы вашу семью задержали, ситуация оказалась бы безвыходной.

Росс кивнул, перечитывая письмо:

— Когда они уехали?

— Вчера поздно вечером. Или сегодня рано утром. Другой проблемой был экипаж. У нас не осталось лошадей, и если бы Демельза не уехала с мадемуазель де ла Блаш, то могло бы оказаться слишком поздно.

— Да, понимаю.

— А вы?

— Я? Моя захудалая кобыла протянет еще несколько миль.

— А деньги, чтобы купить ей замену?

— Вполне достаточно.

— Тогда я бы посоветовал вам уезжать. Нынче же ночью, если возможно. Для Наполеона сейчас лучшее время, чтобы войти в Париж. В худшем случае мы предоставим вам убежище. Но если вы располагаете лошадью, я бы посоветовал этим воспользоваться.

Росс допил вино.

— Лошадь нужно покормить, а это займет больше часа. Мадемуазель де ла Блаш не говорила, куда держит путь?

— Мы с ней не виделись, но полагаю, она поедет обычной дорогой до Кале.

— Тогда я смогу перехватить их там. Но вряд ли на этой кобыле.

Фицрой Сомерсет отошел от огня.

— Крайне досадная ситуация. Интересно, что об этом думает герцог?

— Что теперь снова будет сражаться, — ответил Росс.

— Не думаю, что теперь он надолго задержится в Вене. Вы ведь знаете, что Союзные державы объявили Наполеона вне закона? Если он не переубедит их аннулировать эту декларацию, начнется война... Но вся его великая армия, воевавшая на полуострове, теперь рассредоточена — часть в Америке, часть вообще расформирована! Если дойдет до сражения, герцогу придется командовать разрозненными частями и солдатами.

— А как поступите вы?

— Я? — откликнулся Сомерсет. — Уеду, как только позволит дипломатия. Хватит с меня посольской работы! Я должен присоединиться к армии, где бы она ни была и как только мне это позволят.

Карета выехала из Бурже в восемь часов утра двадцатого числа и направилась в Санлис. Они надеялись добраться до Сен-Кантена до темноты.

— Думаю, Росс никогда не простит меня за то, что я вовлекла его жену и детей во французскую политику, но поверь, предложив уехать со мной, я сделала это ради тебя.

— Да, не сомневаюсь.

— Ради тебя, но, честно признаюсь, и ради собственной безопасности. Но я понятия не имела, что меня попросят взять с собой месье Меньера.

Демельза взглянула на медленно плывущую за окном сельскую местность. Резкий солнечный луч пронзил густые облака, обещая долгожданный солнечный день. Белла играла в щелчки с Генри. Месье Меньер с прямой спиной сидел в своем углу, с заветной шкатулкой на коленях. Миссис Кемп заявила, что ночью не сомкнула глаз, а теперь дремала в уголке и не слышала разговор напротив.

— Когда стало ясно, что Бонапарт может войти в Париж, нужно было помешать ему захватить короля и королевскую сокровищницу. Короля Людовика могли бы взять в заложники, хотя кое-кто считает, что в этой ситуации он бы стал помехой. Но двух мнений о ценности королевских сокровищ быть не может. Бонапарт однажды уже закладывал их, чтобы профинансировать военную кампанию, ничто не помешало бы ему поступить так снова...

— Autre Fois le Rat de ville, — напевала Белла, забыв о тоске по отцу, — invita le Rat des champs.

— Это необходимый риск, — сказала Жоди. — Если бы короля предали и взяли в плен, драгоценности тут же оказались бы в руках Бонапарта. Мы до сих не знаем, да и не должны знать, в безопасности ли король, но Анри и другие решили, что разумнее незаметно вывезти драгоценности и переждать опасность. Время покажет, разумно ли это.

После этих слов в карете повисла тишина. Лишь Белла и Генри копошились в своем углу. Местность за окном выглядела опустевшей, холодной и безлюдной. Они проезжали мимо запертых и притихших домов. Даже в полях никто не работал.

— Преданные королю люди сбежали, чтобы сохранить ему верность, — заметила Жоди. — А те, кто поддерживает императора, бросились в Париж, чтобы поприветствовать его. Вот бы лошади бежали быстрее!

К утру они достигли Санлиса, где наконец-то получили возможность выйти, размять ноги и немного подкрепиться, пока меняли лошадей. К ним подошли конюх и трактирщик — угрюмый мужчина с неизменными оспинами. Пассажиры придерживались истории, что экипаж принадлежит леди Полдарк, которую сопровождают ее компаньонка, мадам Эттмайер, и секретарь, месье Ренар. Трактирщик обслужил их сам, сказав, что понятия не имеет, куда подевались остальные работники. Жоди притворилась, что выполняет поручение госпожи, и расспросила о самочувствии и местонахождении трех своих друзей из богатых домов Санлиса, но выяснилось, что все они уехали. Дома оказались пустыми и заколоченными. Карета доехала до следующей станции, в Эстре-Сен-Дени, где путешественники поужинали и снова сменили лошадей.

Не успели они отъехать от этого городка, как экипаж со скрипом затормозил. Бенуа спрыгнул и постучал в окно.

— Мадам, приближается кавалерийский отряд. Не опускайте шторки, иначе привлечете их внимание. Пусть лучше заметят в окнах детей.

— Вы не видите, кто они?

— Пока нет. Но подозреваю, это люди императора.

Он ушел.

Карета тронулась. Не считая привычного цокота копыт и дребезжания экипажа, а также стука колес, слышался характерный грохот приближающегося конного отряда. Доносилось фырканье, ржание лошадей и цокот копыт, а потому дети без всяких уговоров прижались к окнам. Меньер отпрянул, чтобы остаться незамеченным в тени. Карета вновь остановилась, съехав на обочину. Всадники, человек двадцать, двигались в ту же сторону и вскоре их обогнали. На шлемах, нагрудниках и эфесах сабель играли отблески солнца. Командир отряда что-то крикнул Бенуа, и тот ответил, но всадники не остановились. Белла высунулась в окно, чтобы проводить их взглядом.

Через минуту сир Меньер показался из тени и сказал что-то Жоди.

— Польские уланы из гвардии Наполеона, — пояснила Жоди Демельзе.

Посмотрев на прибытие Наполеона в Тюильри, Росс направился обратно в квартиру. Он провел последнюю ночь то в полудреме, то вновь просыпаясь, беспокоясь о наступающей на пятки армии и размышляя, как бы скорее добраться до Парижа. Он скорее передохнул, чем выспался. Несмотря на, он очень устал, чувствуя досаду и недоумение.

Не похоже, что Демельза уехала в карете Жоди, иначе Виктуар бы что-нибудь знала. Но если она уехала с кем-то другим, то почему не оставила еще одной записки в квартире? Их нет, они уехали — вот и все, что он точно знает. Но через какие ворота, какой дорогой, в чьем экипаже — все это оставалось неизвестным.

И спросить не у кого. Двери британского посольства оказались закрыты и перегорожены решеткой, точно в ожидании осады. Да и стоило ли возвращаться, врываться туда и будить всех, чтобы еще раз услышать: «Мы уверены, они уехали и сейчас в безопасности. Последуйте их примеру».

Анри де ла Блаш тоже исчез. Бессмысленно идти во дворец, даже если Россу и разрешат войти, в поисках одного из самых ревностных сторонников Бурбонов. Возможно, он уже мертв, потому что напоследок позволил себе какой-нибудь дерзкий жест. Сражений практически не было. Революция свершилась с легкостью переменившегося ветра, словно вовсе не зависела от воли людей. Анри мог оказаться под арестом или просто незаметно смешаться с толпой. Как найти нужного человека, когда половина Парижа хлынула на улицы?

А вот через несколько дней, когда все успокоится, когда новый режим возьмет бразды правления в свои руки, возмездие может и наступить.

И уж конечно, сейчас никого не интересовало местонахождение сэра Росса Полдарка, владельца и капитана шахт из Корнуолла, вознесенного так высоко вопреки его воле.

Если не считать супа в посольстве, он ничего не ел с самого утра, и к усталости прибавлялся голод.

В квартире оказалось не так-то много еды, но он нашел хлеб, немного масла и кусок бри и жадно набросился на них. Вчерашний хлеб потерял всю свою хрустящую легкость: в свежем виде это был лучший хлеб в мире, но сыр как раз созрел. Росс обнаружил непочатую бутылку красного вина, и выпил его жадными глотками.

Он снова подумал о незаслуженных почестях, которые пытались ему навязать. Еще много лет назад его убеждали стать судьей. К примеру, Ральф-Аллен Дэниэлл в Трелисике, еще в девяносто четвертом. Росс отказался (одно из немногих здравых решений в его жизни): сказал, что не готов судить соседей. И тогда это поручили Джорджу Уорлеггану, который получал от этого удовольствие, да и сейчас наверняка наслаждается. Отправлять мальчишек в ссылку за кражу кролика. Ему это вполне подходит.

И не успел Росс отказаться, как его начали уговаривать выдвинуться в парламент. Сэр Фрэнсис Бассет, затем лорд Фалмут. А уж Фалмут-то точно выбрал его не за выдающиеся способности и широту души. Росс подходил для его плана: благодаря мелкой революции в карманном округе Труро Джорджу Уорлеггану удалось свергнуть кандидата Фалмута, и тот, желая поскорее нанести ответный удар, рассудил, что Росс единственный человек, обладающий достаточной популярностью среди двадцати выборщиков и способный вернуть это место.

Это с одной стороны. Росс допил последний глоток и потянулся за наполовину полной бутылкой на другом столе. А с другой, почему, отказавшись стать судьей, он решил избираться в парламент? В основном из-за измены Демельзы, ее увлечения молодым моряком и поэтом Хью Армитаджем, ее неверности в мыслях (а как подозревал Росс, и в поступках), ее отказа в сочувствии и понимании, сострадании и любви. Боже, как больно ему было в то время! Это сжигало, словно кислота, разъедая желудок и сердце. Последствия всего этого, даже после смерти Хью, чувствовались многие годы.

Возможно, в какой-то мере это его спасло: он понял, что его счастье зависит от одной из тысяч женщин этого мира. Той, которую он подобрал голодной, босоногой, оборванной и вшивой и взял на работу в дом, на кухню. Но долгое время над их жизнью нависала тень его первой любви, Элизабет, к которой он когда-то испытывал глубокую, безнадежную привязанность. Давно ушедшая, давно умершая, сейчас она стала для него такой же тенью, как Хью Армитадж. И хотя мысли о них обоих по-прежнему оставались болезненными, они напоминали тусклый отблеск догоревшего костра.

Росс доел сыр и огляделся. Больше еды не нашлось. Он зевнул. На него нахлынула ужасная апатия. Если он и уедет сейчас, то куда? Он чувствовал, что не готов к еще одной ночи в коттедже, со спрятанным под мышкой кошельком. По  крайней мере, Демельза и дети уже выехали из Парижа, а значит, им не грозят ни гражданская война, ни преступные намерения Наполеона. Он ничем не поможет им, поехав вслед, потому что может лишь гадать об их маршруте.

Солнце встает в шесть. Светать начинает после пяти. Если сейчас он ляжет спать и встанет в четыре, то даст отдых ноге и отдохнет сам. Неизвестно, как тяжело будет достать лошадей по пути в Кале, но если обращаться с лошадью бережно и осторожно, то вполне можно проехать весь путь и на одной. Теперь, когда Наполеон занял Париж, он первым делом начнет формировать новый кабинет, и потребуется несколько дней, чтобы написать обещанную новую конституцию. С провинциями тоже возникнет много проблем. Бордо всегда оставался роялистским, как и другие города поменьше. К северу от Парижа, если не считать Лилля на западе, нет важных городов, которые могли бы в ближайшее время привлечь внимание Бонапарта.

Росс прошел в спальню, впервые за два дня разделся. Одежда успела намокнуть и просохнуть, и не единожды. Он накинул старый халат и лег в постель.

На несколько минут его мысли вернулись к тому, о чем он размышлял за ужином. Став членом парламента, он побывал в ряде зарубежных миссий. Некоторые имели второстепенное значение, а некоторые, как он сейчас понимал — вообще никакого. Тогда же он забросил усадьбу и шахты, а в какой-то мере жену и друзей. Если бы он проводил все время в Корнуолле, занимаясь банковским делом и шахтами, то, вероятно, уже разбогател бы. И наконец, его уговорили принять титул, которого он не хотел и не заслуживал.

Что бы сказал на это отец? «Зачем тебе титул, мальчик мой? Полдаркам не нужны титулы. Мы хороши такими, какие есть».

А мать? Его любимая, темноволосая мать, которая умерла такой молодой, что даже ее лицо стерлось из памяти. Она могла бы и не согласиться. Как и Демельзе, ей могло понравится, что Росс принял титул. Как сказала Кэролайн, таковы женщины.

Но теперь его миссию, проходившую так хорошо, прервали обстоятельства. К чему теперь докладывать о настроениях и симпатиях французской армии, когда за три прошедших недели она недвусмысленно и блестяще о них объявила?

А что, если он пойдет к принцу-регенту и скажет: «Ваше высочество, цель, с которой я принял этот титул, провалилась. Как насчет того, чтобы забрать его назад?»

С этой мыслью он провалился в сон.

Апрель — месяц своенравный; очень часто всю зарождающуюся и расцветающую растительность уничтожают холодные и сильные ветра, но апрель 1815 года в Корнуолле выдался мягким и приятным, с дуновением легкого ветерка и редкими теплыми ливнями. Повсюду установилась благоприятная погода. Деревья в большинстве своем стояли голыми, не желая показывать листву, пока опасность не минует окончательно, но кустарники буйствовали. Корнуольская живая изгородь окружала новый дом Каррингтонов множеством разноцветных крохотных цветочков, а поля желтели чистотелом и одуванчиками.

Дом предполагалось построить из гранита, с крышей из сланца. Необычной формы, разработанной усилиями Клоуэнс, Стивена и мистера Джаго. Вход с торца, через крыльцо с гранитными столбами и сланцевой крышей, в длинный коридор с лестницами, ведущими в спальни. По левую сторону — дверь в гостиную, другая — в столовую; обе комнаты квадратные, с высокими потолками и эркерными окнами, обеспечивающими лучший вид на крутые склоны и вязы вокруг бухты Фалмута. Когда они смогут себе позволить, то построят террасу с балюстрадой, чтобы гулять чудесными вечерами и наблюдать за парящими чайками и маневрирующими парусниками.

В хорошую погоду Клоуэнс занималась попеременно то домом, который стал теперь высотой по пояс, то кораблями. Все три судна в эксплуатации, одно практически всегда стоит у причала, и приходилось заниматься погрузкой, разгрузкой, получать заказы, чинить мелкие поломки. В апреле Клоуэнс дважды вместе со Стивеном плавала на «Адольфусе» с грузом сланца в Дьеп, а с приближением лета с нетерпением ждала новых захватывающих путешествий. Как и мать, она никогда прежде не бывала во Франции, и тоже начала брать уроки французского. Куда веселей светской жизни в Пенрине и Флашинге за шитьем и рукоделием, с вечерами за картами или чтением позаимствованного экземпляра «Обозревателя».

Но события внезапно приняли дурной оборот. В середине марта Харриет показала ей передовицу «Таймс»: 

«Вчера рано утром мы получили из Дувра важные, но прискорбные известия о гражданской войне, разожженной во Франции негодяем Бонапартом, чью жизнь неразумно пощадили союзные державы. Теперь же складывается впечатление, что этот лицемерный злодей, который в ходе трусливого отречения стремился избежать кровопролития в гражданской войне, отсиживался на Эльбе и плел тайные и изменнические интриги, чтобы организовать побег и вернуть когда-то принадлежавшую ему империю».

Местные газеты вскоре стали печатать подробности, и Клоуэнс начала волноваться за семью. Она знала, что Энисы тоже уехали. И лишь в середине апреля наконец получила от матери письмо.

Дорогая Клоуэнс!

Увы, у меня печальные новости. Ты знаешь, что с 20 по 21 марта Наполеон занял Париж и большую часть Франции. Твой отец посещал военный лагерь в Осере и, по-видимому, французы взяли его в плен, хотя по какой причине, нам неизвестно. С огромной неохотой я покинула Париж из-за Беллы и Гарри. Меня подвезли на одном из последних экипажей. Все дамы покинули посольство неделю назад, лошадей почти невозможно было найти. Я уехала в карете мадемуазель де ла Блаш — помнишь, как мы говорили о Шарле де Сомбрее, так вот, когда-то они с ней были помолвлены. Я полагала, что она собирается в Кале, и решила дождаться твоего отца в Лондоне. Вместо этого, пережив многочисленные страхи и испытания, мы добрались до Брюсселя, откуда я тебе и пишу.

Джереми и Кьюби живут прекрасно, и первую ночь мы все впятером провели в их маленькой квартирке. Сейчас мы остановились в гостинице «Дез Англе». Я написала в банк Корнуолла, и мне вышлют вексель.

О твоем отце мне совсем ничего не известно — где он или как живет. Можешь себе представить, как я страшно беспокоюсь. Джереми и Кьюби уговаривают пойти с ними на прогулку и влиться в местное общество, где, кстати, много англичан, но я просто не в силах. Белла иногда ходит с ними.

Скоро ожидается прибытие герцога Веллингтона — наверное, во вторник или в среду. Последние три дня мы не видели Джереми, потому что он уехал в местечко под названием Нинове, где расквартирована часть армии. Говорят, герцог Веллингтон не считает, что начнется война, достигнут некоего компромисса (я правильно выражаюсь?), поскольку Бонапарт вернулся с заявлениями о мире и либерализме. Молю Бога, чтобы его либерализм помог освободить твоего отца.

О Дуайте с Кэролайн и их детях я ничего не слышала, не знаю точно, когда они приехали во Францию, до смены правительства или позже. В этом году печальная Пасха, а ведь должно быть наоборот. По крайней мере, я повидалась с Джереми и узнала Кьюби получше. Хотя бы это радует. Оба живут друг ради друга, и это того стоит.

В Бельгии Бурбоны не особо в почете, как и их новый правитель, принц Оранский. Джереми говорит, многие предпочли бы остаться под гнетом французов!

Через неделю мы уезжаем в Лондон. Мне кажется, туда новости доходят быстрее, а также я схожу к лорду Ливерпулю и попрошу освободить пленного!

Шлю вам сердечный привет от Джереми, Кьюби, Изабеллы-Роуз, Генри и твоей любящей матери Демельзы. Также шлет привет миссис Кемп. Она стойкая и непоколебимая во всем.

P.S. Понедельник. Только что получила весточку от лорда Фицроя Сомерсета, которому до 26 марта не позволили покинуть Париж. Он написал из Остенде 30 марта, что получил новости о твоем отце через герцога Отрантского, который сообщил, что «тот временно задержан и его допрашивают», но он не в тюрьме, а «лишь под стражей». Я надеюсь на лучшее, но герцог — опасный человек, а твой отец не скрывал к нему неприязни,  теперь же герцог во главе полиции. Но твой отец ничего не совершил, и я не вижу оснований для его задержания.

P.P.S. Перешли это письмо в Нампару, чтобы Гимлетты тоже прочитали. Или сама туда поезжай, если сможешь. Я им напишу отдельно, через день, поскольку чернила быстро иссякают

Они покинули Уорлегганов в начале третьего. Ветер ослабевал, и прозрачное облако напоминало газовый шарф, обвивающий солнце. Но ничто не предвещало дождя, по крайней мере, до завтра. Покинув дом и добравшись до вершины холма, прежде чем свернуть с дороги вдоль побережья, Клоуэнс бросила последний взгляд на море.

— Ты скучаешь по нему? — спросил Том.

— Что? По морю? Ну что ты, у меня оно перед крыльцом! Но согласна, то море другое — тоже непокорное, но все равно другое. Мне кажется, я скучаю по утесам, прибою и какой-то дикости.

— Но ты счастлива?

— Да. О да. И мы строим дом!

Она рассказывала подробности, а лошади медленно шли дальше — до сумерек оставалось еще немало времени. Том сообщил, что получил предложение от Британской Ост-Индской компании отправиться в Бенгалию в качестве юридического советника.

— Ты примешь предложение?

— Там можно заработать хорошие деньги. Наверное, вернусь лет в сорок этаким толстосумом. И у меня нет семьи, как тебе известно.

— Так что же?

Он попридержал лошадь, и та решила пощипать траву.

— Мне по душе английская судебная коллегия. И если уж говорить о деньгах, то это хорошо оплачиваемая профессия, если добиться успеха!

— Сколько у тебя есть времени на решение?

— Несколько месяцев. Человек, место которого я займу, остается в Калькутте до сентября. Скорее всего, ответ понадобится к июлю.

— И как ты поступишь?

— Зависит от моих чувств к юной даме по имени Парфезия. Более известной как Патти.

Клоуэнс попридержала лошадь. 

— Ох... Вот как?.. — она посмотрела на дымок из шахты. — Ты ее любишь?

— Нет.

— А она?

— Она ко мне неравнодушна. Этого достаточно, чтобы выйти за меня. И мы нравимся друг другу. По-моему, приемлемая партия.

— Она красивая?

— Ты красивее.

Случайно или намеренно, но Неро опередил другую лошадь, и на пару минут их разговор прервался.

Затем Клоуэнс сказала:

— Прости, Том. Мне не следовало этого говорить.

— Вероятно, мне тоже. Но между нами давно уже все ясно и не нуждается в сокрытии из осмотрительности, ведь ты замужем. Мы оба достаточно взрослые, чтобы смотреть в лицо фактам безо всякого смущения.

Какое-то время они ехали молча.

— Получается, это второе решение, которое тебе придется вскорости принять, — высказалась Клоуэнс.

— Это точно, — и Том добавил с юмором: — наверное, к началу осенней судебной сессии.

Позже он рассказал о беспорядках в Лондоне, разразившихся в последний месяц после принятого билля о зерне. Шестьдесят тысяч подписей против, а толпа у дома Ф. Дж. Робинсона на Берлингтон-стрит, продвигавшего билль, пыталась снести ворота. Карету, на которой граф Пембрук ехал в Палату лордов, разломали на куски. Дома лорда Дарнли на Баркли-сквер и мистера Уэллэсли-Поула на Сэвил-Роу серьезно пострадали, пришлось вызвать солдат.

— Твоего отца там очень не хватает, — продолжил Том. — Когда я приезжал к вам в гости, он сказал, что его друзья-радикалы больше верят в мирные реформы, но полагаю, всех можно довести до предела.

— Толпу — несомненно, — сказала Клоуэнс.

— Ага, и не без причины. Цена на четырехфунтовую буханку в Лондоне уже в три раза выше, чем в Париже. Мистер Баринг блестяще высказался в Палате общин против билля о зерне, который, как тебе известно, запрещает ввоз зерна из-за границы. Насколько я помню, он сказал, что смысл билля о зерне состоит в том, чтобы подогнать количество населения под то количество зерна, что выращивается в Англии, вместо того, чтобы отрегулировать поставки зерна под нужды населения. Мы не удлиняем кровать под рост человека, а отрубаем ноги, что подогнать рост к кровати!

Солнце уже садилось, а попутный ветер разрисовал облака в небе в елочку.

— Том, а может, тебе податься в парламент?

— Юристам часто открыт туда доступ. Но затруднение состоит в том, что я колеблюсь между различными точками зрения. Не знаю, к чему склоняюсь больше.

Их последний разговор перед расставанием пошел о Кэти. Клоуэнс попросила оставить его в тайне.

— Тебя наверняка удивит мое беспокойство, но мать Бена и Кэти одно время работала у нас. А еще раньше их отец, Джим Картер, работал на моего отца, его поймали на браконьерстве и отправили в тюрьму. Отец узнал, что тот болен, поехал в тюрьму Лонсестона и вытащил его оттуда. Но Джим находился в слишком тяжелом состоянии и умер. Мой отец — крестный Бена, или Бенджи, как его тогда называли. Джинни снова вышла замуж за человека по имени Скобл. Но Бен и Кэти как будто часть семьи Полдарков. Знаю, мама тоже будет волноваться.

— В каком смысле волноваться? — не понял Том. — Из того, что я услышал, вроде как все благополучно закончилось.

— Увы, не совсем. Я повидалась с Кэти, сообщила, что ее простили и через несколько месяцев вернут должность горничной. А она сказала, что в положении.

— Вот как, — сказал Том и махнул рукой по высокой живой изгороди. — С этим ничего не поделаешь, верно? А Валентин с Селиной знают?

— Никто не знает. Она рассказала только мне. Лишь на этой неделе удостоверилась.

— А этот Гривс — отец?

— Да. Она ведь не девица легкого поведения. И ее сурово воспитывали. Я сама поражена. Джинни — строгая методистка. Кэти сказала, это случилось в феврале... Я тебя утомила?

— Вовсе нет.

— Она рассказала, что они с Гривсом остались вечером одни в доме, и тот уговорил ее выпить бокал вина. Как и ее брат, она никогда не пробовала спиртное. Один бокал за другим, полагаю, а потом...

— Это случилось, — довершил Том. — Так где этот Гривс?

— Его уже нет с месяц. Никто не знает его местонахождения. Наверняка его можно найти при желании, но Кэти клянется, что ни за какие коврижки не выйдет за него. Ее злит, что тот провел ее с шарфом и оказался вором. Мол, теперь она его ненавидит, что он соблазнил ее.

— А что случится, когда Уорлегганы узнают? Не сомневаюсь, Валентин и глазом не моргнет.

— Селина строга в таких вопросах, но я попробую ее уговорить... Кэти чувствует себя опозоренной.

— Наверняка она не первая в твоей деревне.

— О нет! Около половины беременеют до свадьбы. Но они выходят замуж, в том-то и дело. Надеюсь, она не наделает глупостей.

— Ты ведь ей сказала об этом.

— Да, сказала.

Теперь пути Клоуэнс и Тома расходились.

— А как поживает Бетти? — спросила Клоуэнс. 

Бетти — распутная дочь лорда Деворана. Любопытно, что никто не спрашивал о леди Деворан, а ведь она еще не умерла, только живет в полном уединении; но у них в гостях все замечают, как она подглядывает из-за угла.

— Еще не выяснил. На этот раз я решил погостить у Валентина, потому что в его обществе куда приятней. Не знаю, как мой дядюшка расценит такое пренебрежение.

— Спроси у него, — попросила Клоуэнс, — устанавливал ли он капканы на своей земле.

— Зачем?

— Не важно. Просто мысль пришла в голову.

Они разошлись, не слезая с лошадей, а Том каким-то образом ухитрился так приблизиться, что одарил Клоуэнс легким поцелуем.

У Клоуэнс чуть не слетела шляпка.

— Том, ты такой замечательный. Так здорово снова повидаться, — произнесла она.

— Давай дважды в год назначать свидания. Это укрепит нашу дружбу.

В апреле Демельза вернулась с семьей в Англию. Ей хотелось уехать раньше, но Джереми с Кьюби настояли, чтобы она осталась, сославшись на то, что в Брюсселе больше возможностей узнать что-нибудь о положении Росса, чем в Лондоне. Она бы прислушалась к их мнению, будь обстоятельства менее запутанными, но все перемешалось. Король Людовик находился в Генте, какого-то нового человека по имени Стюарт назначили британским послом при его поредевшем дворе. Разумеется, поредевшем, потому что из четырех тысяч французов вместе с ним в Бельгийскую Голландию сбежали только двести человек.

Единственный дорожный экипаж с таким драгоценным грузом и людьми продержали на пропускном пункте три часа и в итоге разрешили въехать в Бельгию после переговоров Жоди с комендантом пограничного пункта.

Жоди проследила, чтобы Демельза с детьми благополучно разместились у Джереми, и сразу отправилась с месье Меньером в Гент, поскольку ничего не знала о местонахождении брата и жив ли он вообще.

Фицроя Сомерсета, освобожденного от дипломатических обязанностей, назначили военным секретарем Веллингтона, который пытался справиться с многоязычной армией. Сомерсет долго успокаивал Демельзу, что как только все утрясется, то Росса, как и его самого, отпустят домой. Разговор не слишком ее убедил, но ей оставалось лишь надеяться, и в конце концов она направилась в Англию.

В первую короткую встречу на приеме у Джеффри Чарльза между Демельзой и Кьюби установилось некое полудружеское, полувраждебное взаимопонимание. Когда-то Демельзу злило, что Кьюби готовится к свадьбе с Валентином Уорлегганом ради денег, отказав ее сыну Джереми, которого буквально околдовала. Демельза ожидала увидеть расчетливую охотницу за деньгами; но впервые увидев ее на приеме, поняла, что выдуманный облик совершенно не соответствует действительности. Кьюби сразу показалась Демельзе девушкой высокого класса, не только по положению в обществе, но и по личным качествам, обладающей волевым и сильным характером и очарованием. Теперь Демельза понимала Джереми. Она все еще недолюбливала невестку за причиненные ее сыну страдания, но признавала ее достоинства.

С тех пор они больше не виделись. После столь удачной потери Валентина, Джереми убедил Кьюби сбежать с ним, и теперь они женаты вот уже четыре месяца.

В такой ситуации могли возникнуть трудности, но их смягчили обстоятельства. Демельзу слишком беспокоили целесообразность ее бегства и безопасность Росса, чтобы отвлекаться по мелочам, а Кьюби стало тошнить по утрам, и это их сблизило. Однажды Кьюби призналась Демельзе: 

— Хочу, чтобы вы знали, как мне повезло и как я горжусь тем, что я жена Джереми.

Теперь над ними нависла угроза неизбежной войны. Джереми произвели в лейтенанты, и он постоянно отсутствовал, хотя умудрялся ночевать дома. Сообщил, что Бурбоны не пользуются популярностью, и если придется сражаться против прежнего командующего, вряд ли бельгийские и голландские войска будут драться. Другие государства — Россия, Пруссия, Австрия — обещали предоставить войска, но у них полно проблем на завоеванных территориях. Неясно даже, будет ли герцог командовать всей армией. Принц Уильям Оранский все еще считался главнокомандующим, и если так и останется, они обречены на поражение.

Англия, говорил он, слишком медлит с отправкой войск. Столько полков расформировали, столько послали в Америку и Канаду, англичане никак не хотели верить, что мир продлится недолго. Как же ему повезло, продолжал Джереми, оказаться прямо здесь, в знаменитом 52-й полку Легкой пехоты.

Демельзу удивляло хорошее настроение сына. Она знала Джереми лучше других, его творческую натуру, и что он не отличался отвагой. И все же его заинтересованность и готовность были непритворными. Вероятно, он поддерживал боевой дух роты, гнал от себя мысли о кровопролитии и думал о славе. Демельза наблюдала за взглядами Кьюби на Джереми и поняла, что та вовсе не поддерживает его энтузиазм в отношении войны.

Семья покинула Антверпен и морем прибыла в Дувр. Джереми с Кьюби  проводили их до экипажа. Младший сын Демельзы выдержал смену обстановки, комнат, еды и климата с невозмутимостью, которая должна бы проявиться в куда более зрелом возрасте. Его временные капризы происходили скорее от скуки, чем от недомогания, а упорной и незаменимой миссис Кемп помогала Изабелла-Роуз, развлекая и отвлекая его чем-нибудь. После приключений с польскими военными Белла стала весьма осмотрительной и до сих пор не поняла, отчего суровая мадемуазель де ла Блаш перед отъездом обняла, поцеловала и поблагодарила ее.

Теперь снова пора уезжать. Все обнялись на прощание. Демельза никогда не принимала столько решений без Росса, а теперь приходится расставаться со старшим сыном, которого подстерегала ужасная опасность, ее душили чувства и не покидало ощущение одиночества. Но она сумела скрыть большую их часть, как и взволнованный Джереми. Он старался отшучиваться, а на щеках Кьюби красовались ямочки от улыбки, ореховые глаза светились. Гарри кричал, Белла помахала обоим, и экипаж погрохотал по улочке, пока они не скрылись из вида.

Почти миновала первая неделя, грозившая неминуемым банкротством, а Стивен ничуть не преуспел. За последний год у него появилось в округе множество деловых партнеров и новых знакомых. Он всех попросил о помощи, но пусть и нравился большинству, но дальше этого дело не продвинулось.

Он просто не посмел объявить, что банк Уорлеггана в срочном порядке отзывает весь кредит, ведь стоит новости разлететься, как многочисленные кредиторы тут же появятся на пороге дома. Он выдумал причину, что будто бы порядки банка Уорлеггана носят слишком ограничительный характер, и Стивен ищет иные источники финансирования. Убедил он слушателей или нет, но их кошельки так и остались закрытыми. Клоуэнс подумывала обратиться к Валентину, который всегда хорошо относился к Стивену и так сильно ненавидел отца, что мог выделить ссуду назло ему, но как только эта мысль пришла ей в голову, она встретила в Фалмуте Тома Гилдфорда, и тот сообщил, что чета молодых Уорлегганов вчера уехала в Кембридж.

Только Джек Пендер, сын мэра, прознавший, что Стивен подумывает продать судно, предложил четыреста гиней за «Шасс-Маре». Цена низкая, но лучше не найти. У Пендера имелась пара трехмачтовых рыболовных судов, бросавших траловые сети в Ла-Манше, и он искал что-нибудь покрупнее и быстрее. «Шасс-Маре» изначально построили для ловли рыбы, она вполне подошла бы для расширения дела. Сейчас она находилась в Северном море, но после показного желания набить цену Стивен пожал руку в знак согласия. К сожалению, деньги он получит только по возвращении судна из рейса.

«Адольфус» тоже не мог отчалить на следующей неделе с третьим грузом сланца в Дьеп, пока его капитан пытался доказать свою платежеспособность. Больше половины товара уже загрузили, и к субботе судно было готово отчалить. Можно найти предлог для отсрочки, но это обойдется в половину прибыли, и если судно разгрузят в Пенрине, на шее Стивена повиснет еще один камень, грозящий его потопить.

Все это время Клоуэнс не виделась с Харриет, но месяц назад та одолжила им пару книг Джорджа об архитектуре. Тот приобрел их случайно на распродаже, когда покупал книги о горном деле, и хотя не собирался их читать, но его бережливость не позволила их выбросить. Каррингтоны как раз планировали новый дом, и при мерцании свечей внимательно изучили и обсудили обе книги. Настала пора их вернуть. В любом случае, строительство нового дома придется остановить.

Стивен уехал в Фалмут. Он задумал встретиться с управляющим Корнуольского Морского банка. В конце концов, сказал он Клоуэнс, разве Корнуольский Морской банк не вкладывает деньги в приличные мореходные предприятия, такие как его?

Клоуэнс решила прогуляться верхом до Кардью и оставить книги у лакея. Чем скорее она их отдаст, тем лучше. Неро упрямился с непривычки, и она понеслась галопом, рысью, вновь галопом, пока наконец конь не взобрался на крутой склон Кардью, фыркнул с достоинством и не перешел на шаг.

Харриет стояла на крыльце. Менее всего Клоуэнс хотелось с ней сейчас встречаться. Харриет подняла руку и улыбнулась.

— Добро пожаловать. Я как раз собиралась кормить собак. Заходи и присоединяйся.

— Я приехала только отдать книги, — ответила Клоуэнс, не спешиваясь. — Мне нужно вернуться.

Харриет удивленно вскинула брови. 

— Что-то не так?

Клоуэнс столкнулась с нелегкой задачей.

— Нет-нет... Я лишь посчитала нужным вернуть книги. Нам они больше не понадобятся.

— Ты не выезжала с нами вчера. Последний день сезона прошел прекрасно.

— Да, — согласилась Клоуэнс. — Что ж, у нас не получилось приехать.

Харриет отбросила волосы с лица. 

— Дорогая, ты только пришла и уже уходишь?

— Да, — сказала Клоуэнс.

— Значит, что-то не так. Не составишь мне компанию, пока я кормлю собак? Или желаешь уйти и молча киснуть?

Их взгляды встретились. Клоуэнс помедлила. С Харриет ведь она не ссорилась, только с ее мужем.

Наконец, она сказала: 

— Помогу тебе покормить собак.

От леди Полдарк из Лондона старшей дочери в Фалмут.

Дорогая Клоуэнс!

Я получила письмо от отца!!! Оно дошло благодаря стараниям премьер-министра и приказу из Вердена, он сообщает, что здоров и не испытывает лишений. Я бы прислала тебе письмо, но не в силах с ним расстаться. Само собой, он скажет, что здоров, только бы меня успокоить, но что-то в письме заставляет меня ему верить. Он ужасно злится, что его держат взаперти, но, пожалуй, этим все ограничится, надеюсь на это. Еще он сообщает, что привык к французской пище и придется потрудиться, чтобы угодить ему, когда он вернется в Нампару! Пока точно не определен срок его содержания под стражей, и это меня страшно беспокоит, но я хотя бы получила письмо, и это важно, он шлет горячий привет тебе и всем остальным!!! Кажется, он прибыл в Париж всего через пару часов после нашего отъезда. До сих пор не могу себе этого простить.

Я задержусь в Лондоне еще на несколько недель, а Изабелла-Роуз с Генри вернутся домой вместе с Кэролайн. Лучше бы мне последовать их примеру, но мне кажется, что тут я ближе к твоему отцу, чем в Корнуолле. Это так отличается от его предыдущих отлучек, когда я присматривала за домом, шахтой, детьми, хозяйством и всем остальным, ведь я знала, что он постарается поскорее вернуться домой и что ему не причинят вреда.

В конце концов, мне все равно придется вернуться домой без него. Наши отношения с Францией ухудшаются, нельзя заглянуть в будущее, но я волнуюсь за Джереми.

Кстати, представь себе, на обеде у миссис Пелэм (тетушки Кэролайн) я столкнулась с Эдвардом Фитцморисом, и он пригласил нас на чай в дом Лансдаунов, повидаться с тетушкой Изабел. Она просто нечто, даже передать тебе не могу, пригласила меня после возвращения детей домой пожить у нее пару недель, поскольку Лансдауны находились в Бовуде, а она пожаловалась на одиночество! Поэтому я согласилась.

Боже ты мой, наверное, ты считаешь, что мой нрав изменился, раз я принимаю подобное приглашение, но мне слишком одиноко и радует мысль побыть с друзьями, пусть даже такого благородного происхождения, потому что тяжело переносить отсутствие твоего отца в комнате на Георг-стрит, а также я любыми средствами пытаюсь помочь ему, и если вернется лорд Лансдаун, то, вероятно, он мог бы оказать какую-нибудь помощь.

Больше всего меня выводит из себя, что хотя в Англию из Франции приходят письма, посылать письма во Францию запрещено. И все потому, что Бонапарт считается преступником, а пока он властвует над Францией, то и Франция считается преступной. Я говорила с лордом Ливерпулем, и тот сказал, что попытается обойти — вроде он произнес именно это слово — все эти правила, я написала вашему отцу длинное письмо, надо срочно ему сообщить, что у нас всё хорошо.

Я не написала тебе в письме из Парижа, поскольку тогда это показалось незначительным, но на приеме в посольстве Белла познакомилась с одним английским юношей, и они чрезвычайно увлеклись друг другом. Его зовут лейтенант Кристофер Хавергал, по его словам, он служил у Джеффри Чарльза в Испании. Ему почти двадцать один, и само собой, он слишком взрослый для Беллы, но она очень высокая и выглядит старше своих лет, так что многие в Париже решили, что ей семнадцать. Мы обе знаем, что Белла еще слишком юная, но она так не считает. Что ж, мы не стали противиться их флирту, поскольку через пару недель он возвращался в Бельгию. Когда он уехал, Белла несколько дней хандрила, а ты знаешь, какой она тогда становится, но потом все прошло и вроде забылось.

Но вдруг он объявился в Лондоне! Уже неделю он постоянно нас навещает и спрашивает, можно ли ему прогуляться с Беллой, и иногда я ее отпускаю, но только вместе с миссис Кемп. Еще одна причина для возвращения Беллы с Кэролайн в Корнуолл. Все это так глупо, и я боюсь, лейтенант Хавергал, пусть и кажется таким обаятельным, но играет детскими чувствами. Он очень привлекателен, и лучше бы он уделял внимание другой юной леди своих лет. Я совсем его не понимаю.

А я все о себе да о нас, и ни слова о тебе, но ведь на то оно и письмо. Прошу, напиши хоть какие-нибудь новости, хоть самую малую часть. Ты ездила в Нампару — как там дела, как Стивен и как ты поживаешь сама? Пусть мы далеко друг от друга, но слава Господу, в одной стране, и письма писать нам никто не запретит, к тому же времени и терпения у нас предостаточно.

Разумеется, миссис Кемп вернется с Кэролайн и детьми, и до моего возвращения присмотрит за ними вместе с Энисами. Не буду просить, ведь ты и так их навестишь, и они во всех подробностях расскажут о наших приключениях, потому что в письме невозможно обо всем рассказать. Может, вернись твой отец раньше, и не случись войны, я бы чувствовала себя иначе, но вряд ли теперь мне захочется когда-либо уезжать из Англии.

Со всей любовью к вам обоим,

Мама

В один замечательный вторник за неделю до отъезда Демельзы в Корнуолл лейтенант Кристофер Хавергал навестил ее в доме Лансдаунов и попросил разрешения уделять внимание Изабелле-Роуз.

Демельза пыталась сосредоточиться на романе, который ей посоветовала леди Изабел Фитцморис, снова подняла книгу, отыскала клочок бумаги, чтобы отметить место, где остановилась, и положила книгу на стол.

— Внимание, лейтенант Хавергал? Я не совсем поняла... Это ведь не то, о чем я подумала?

— Вы правы, я прошу руки Изабеллы-Роуз.

— Вы... ведь шутите, лейтенант?

Он кашлянул в кулак. 

— Нет, мэм. Я настроен весьма серьезно.

Демельза заметила недавно подстриженные волосы и усы. Мундир тоже был новым.

— Вы просите... моего разрешения на... на... — ей не хватило духу закончить предложение.

— Верно, леди Полдарк. Сожалею, если для вас это явилось... такой неожиданностью.

Демельза также заметила, что он взволнован. Взволнован! Лейтенант Кристофер Хавергал — и вдруг взволнован!

— Я все же никак не возьму в толк. Вам известно, сколько лет моей дочери?

— Да, мэм. Это и впрямь невероятно. Все думают, что ей семнадцать. Но я знаю, сколько ей. Можно мне сесть и объясниться?

Демельза махнула рукой на стул.

Хавергал сел на краешек и снова кашлянул. Его усы были все же длинноваты и подрагивали при кашле.

— Леди Полдарк, я не вправе и не осмеливаюсь предлагать ранний брак. Но может, через два года, когда ей исполнится пятнадцать... А пока только помолвка... Именно этого мне хочется больше всего на свете. Именно этого мы оба...

— Так значит, Изабелла-Роуз знает о... вашем предложении?

— О да, мэм. Мы беседовали на эту тему перед ее отъездом в Корнуолл.

— И ей хочется выйти за вас?

— Да, мэм. Похоже, это... ее самое заветное желание.

Теперь понятно, почему обезьянка так надулась, когда садилась в экипаж с Кэролайн.

— Завтра я уезжаю во Фландрию, — продолжил Хавергал. — С отъезда Беллы я пытался набраться смелости и навестить вас. Как видите, тянул до последнего. Для меня это настолько серьезно, что я уклонялся от разговора из опасений, что вы откажете.

— Но лейтенант Хавергал...

— Прошу, зовите меня Кристофер, мэм.

— Но Кристофер, вы просите о невозможном! Пусть во многом она кажется зрелой, но ведь она недавно вышла из детского возраста! Это переменчивый и беззаботный возраст, когда жизнь только начинается. Допустим, у нее есть собственное мнение по такому важному вопросу... Разумеется, ей кажется, что она понимает, но через три месяца она повстречает другого юношу и переместит все свои романтические идеалы на него! И это естественно! Простите за вопрос, но сколько раз вы влюблялись в красивых девушек, начиная с тринадцати лет?

Посмотрев ему в лицо, Демельза заметила, какие у него красивые глаза, неудивительно, что озорница Белла в него влюбилась.

— Часто, леди Полдарк. Я встречал много красивых девушек и... не хочу вас обидеть признанием, но у меня было три любовницы, одна из них португалка. Многие меня восхищали, но ни одна не тронула сердца.

Демельза окинула взглядом огромную комнату с высокими окнами и громоздкой мебелью. Визит к Лансдаунам ее немного тяготил. Леди Изабел вела себя любезно и восторгалась ее обществом; но Демельзе даже в самые лучшие времена непривычно было сидеть в праздности, читать, прогуливаться по Беркли-сквер или вести вежливую беседу за чашкой чая. А сейчас еще и не самое лучшее время. Весь привычный уклад ее жизни нарушился, и помочь ей могли только труд, тяжкая физическая работа — покопаться в земле, заняться прополкой, выбить ковер, даже подоить корову и отнести ведерко с молоком. Бездействие порождало странные фантазии. Здесь она не чувствовала себя счастливой, но оставалась до последнего.

— Простите меня, леди Полдарк, — обратился к ней элегантный и погрустневший юноша, — вы решите, что с моей стороны нахально так говорить, но вы просто не до конца осознаете, какая у вас выдающаяся дочь. Вы слышали ее голос? Разумеется, слышали! Скорее всего, вы не понимаете исключительное очарование и диапазон ее голоса! Ей надо его развивать! Может, ей надо на сцену или в оперу. Она станет бесценной, неповторимой в мире развлечений, в мире музыки. У нее огромное будущее!

— В качестве вашей жены? — Демельза ощутила стыд от невольно вырвавшегося вопроса.

— Похоже, да, мэм. Похоже на то. Само собой, нам надо уладить небольшую проблему с Бони. Кто знает, может, я не выживу? И тогда наша помолвка навсегда разорвется. Но если выживу, и когда все закончится, я не намерен оставаться в армии. Буду жить в Лондоне и займусь другими вещами.

— У вас есть средства? 

Бог ты мой, подумала она, что со мной творится? Это неправильно. Неподобающе. Я мыслю прямо как Джуд!

— У меня достаточно средств, — ответил Хавергал. — Есть определенные надежды. Я учусь на юридическом, но пока не слишком продвинулся в обучении. Можно к этому вернуться. Поймите, леди Полдарк, я не претендую на избранность. Но искренне думаю, что если Белла выйдет за меня, я заставлю обратить внимание на ее таланты влиятельных людей, которые знают, как наилучшим способом ими распорядиться.

Демельза взяла книгу. Стрелка часов приближалась к четырем, и леди Изабел после отдыха придет к чаю — посвежевшая, говорливая, тугоухая, в равной степени милая и скучная.

— Кристофер, — начала Демельза. — Во-первых, я все равно не могу дать разрешение на помолвку с Изабеллой-Роуз без согласия ее отца, а сейчас его просто невозможно получить. Вот. Во-вторых, пусть я нахожу вас красивым и представительным, но вы были с нами не до конца честным, играя с чувствами девочки, которая еще слишком впечатлительная, чтобы знать, чего хочет...

— Леди Полдарк!

— О, я знаю, что вы хотите сказать. Что ваши чувства взаимны. Что на Беллу не так просто повлиять. Но ведь вам двадцать один, верно? Почти двадцать два. Вы красавец и бравый офицер, уже повидавший жизнь молодой человек. Как тут не потерять голову? Вы были не совсем с нами честны и должны понимать последствия. Я не могу и не дам разрешение на помолвку! Это невозможно, и забудьте об этом!

Длинные светлые волосы упали ему на лицо. Он поднял взгляд и зло усмехнулся.

— Что ж, пусть будет так, мэм. Наверное, я ожидал слишком многого. На вашем месте я бы наверняка чувствовал то же самое. Оставим это пока. А теперь я пойду. Но если через год-два мы с вашей дочерью вновь встретимся, и чувства останутся прежними, вы не станете считать меня настолько отвратительным или отталкивающим, чтобы не дать разрешения?

Она взглянула на него отчасти враждебно, отчасти как победительница.

— Не могу сказать, лейтенант Хавергал. И я не могу говорить за своего мужа. Вряд ли он одобрит. Но будущего не знаю. Лишь прошу вас надолго забыть о нашем разговоре.

Пять дней Джереми провел на маневрах и вернулся в пятницу днем, расцеловал Кьюби и сообщил, что на субботу планирует пикник.

— Я говорил о капитане Мерсере? Не помню. Он пригласил нас на пикник в Стритеме, где расквартирован. Это милях в двенадцати от Брюсселя. Я нанял экипаж, и если выедем в девять, то весь день проведем с ними. Не возражаешь?

— С удовольствием. Он в твоем полку?

— Нет, в конной артиллерии под командованием сэра Огастеса Фрейзера. Я познакомился с ним в клубе «До сорока».

— Ах да, понятно.

Они ненадолго замолчали. Членство Джереми в клубе «До сорока» было единственным камнем преткновения между ними. Это был клуб для игры в карты, открытый только для офицеров моложе сорока лет. Там играли в фараон, вист и ландскнехт, по низким ставкам или высоким, в зависимости от прихоти игроков. Главный принцип никогда не менялся — игра велась под расписку. Раз в месяц устраивали обед, на котором производили расчеты. Однажды Джереми потряс жену, заявив, что должен двести пятьдесят гиней. Две недели спустя, как раз перед обедом, он уменьшил долг до сорока гиней, правда, и таких доходов у него не было.

Отец Кьюби скончался, когда ей было всего три месяца от роду, и с тех пор ее жизнью распоряжался брат, девятью годами старше. Поначалу он был весьма обеспечен, но довел семью почти до банкротства, построив величественный особняк с видом на пляж Портлуни, спроектированный архитектором Нэшем, а вдобавок усугубил свою ошибку, попытавшись вернуть потери на скачках. Он планировал выдать Кьюби замуж за сына и наследника богача Уорлеггана, но это ни к чему не привело, и теперь вызывало большие сомнения, сможет ли он остаться корнуольским землевладельцем. Иногда Кьюби мучилась бессонницей и тихо лежала рядом с Джереми, заложив руки под голову и уставившись в потолок — она гадала, как там ее семья.

Кьюби вспоминала прежнюю жизнь, когда расходы вечно превышали доходы, а необходимый ремонт дома приходилось откладывать, не имея денег на оплату каменщикам, лакеи выглядели оборванцами в стоптанных башмаках и расходящихся по швам ливреях с чужого плеча, когда чудесная лошадь не выигрывала дерби, а приходила четвертой или череда потрясающих выигрышей в фараон сменялась чередой потрясающих неудач, прежде чем деньги успевали потратить. Вспомнив всё это, Кьюби в первый и единственный раз разъярилась на Джереми.

За этим последовало многообещающее примирение, они целовались и всё в таком духе, Джереми осушил ее слезы поцелуями и пылко пообещал, что будет строго сдерживать себя в игре и прочих излишествах.

— Ты не возражаешь, дорогая? — спросил он, неверно истолковав ее задумчивость. — Это для тебя не слишком?

— Разумеется, не слишком, парень, — заявила она — иногда Кьюби в порыве чувств называла его как при первой встрече. — Не считая противной тошноты, хотя твоя матушка заверила, что она скоро пройдет, я прекрасно себя чувствую. И не нужно обращаться со мной, как с фарфоровой статуэткой! Еще много, очень много месяцев это никак на меня не повлияет. Для женщины вполне естественно носить ребенка. В этом нет ничего особенного. Это не болезнь или недомогание. Просто естественный исход... любви.

— Я рад, что это на тебя не повлияет, — сказал Джереми, целуя ее в шею и волосы, а потом легонько подув в ухо. Он провел пальцами по ее лицу. — Естественный исход любви. Какое чудесное выражение. Может, стоит прервать наш пятидневный пост?

— С радостью, но ведь еще день.

— Совершенно не возражаю против света.

— А ты еще не поел.

— Я бы предпочел утолить другой голод.

Зазвенел дверной звонок.

— Проклятье! — выругался Джереми, вставая. — Не шевелись. Даже глазом не успеешь моргнуть, дорогая, как я вернусь. Мигом отправлю этого наглеца восвояси.

Но когда он открыл дверь, там стоял молодой человек в штатском и высокая девушка. Молодой человек был крепкого сложения, с полными губами, темными волосами и густыми бровями.

— Голдсуорти!

— Дорогой Джереми! Как я рад! Надеюсь, мы не помешали? Мы только час назад прибыли в Брюссель. Ты ведь не знаком с моей женой Бесс? Бесс, это Джереми Полдарк. Как же я рад, что мы тебя нашли!

Клоуэнс собирала в огороде семена салата. Сад на заднем дворе был частично защищен от беспощадного ветра, но все-таки тот иногда неприятно задувал, за две недели он высушил легкую почву и превратил ее почти в порошок, и накануне вечером Клоуэнс как следует полила растения, чтобы те, которые она собиралась выдернуть, не мешали остальным.

Стивен ушел в девять и сказал, что вернется к обеду, но так и не появился. Обычно, если его планы менялись, он присылал мальчишку с сообщением, но не в этот раз.

Настал крайний срок для выплаты долга, правда, была пятница, и банк, скорее всего, до понедельника не предпримет никаких шагов. Нервы у Стивена были напряжены до предела. Он сделал все, что мог, других рычагов не осталось, но он не привык просто сидеть и ждать удара. Он сказал, что пойдет на «Адольфус» — полностью оснащенное, но так и не загруженное припасами судно дожидалось приказов в заливе Пенрин. Клоуэнс не могла представить, что Стивен до сих пор там. Скорее всего, пошел в «Королевский штандарт», утопить печали общепринятым способом. Но она встревожилась. Стивен — человек действия, а иногда склонен к насилию, как она прекрасно знала, и может выплеснуть злость и раздражение каким-нибудь опасным способом.

И потому, услышав шаги, она бросилась к двери с легким опасением, но с облегчением вздохнула, увидев мужа.

— Стивен! Я уже так долго жду...

Она не могла прочитать выражение его лица — мрачное, но с новым огоньком в глазах.

— Чем ты занималась, любимая?

Он впервые за две недели назвал ее так.

— Сам посмотри. Ветер все высушил, но думаю, с растениями все будет хорошо.

— Я не пришел к обеду, — сказал Стивен, — потому что меня вызвали.

— Да? Куда?

Он подошел ближе, рассматривая огород.

— А расстояние между листьями не маловато?

— Да, но в следующий раз я прорежу, и мы это съедим... В чем дело, Стивен?

Он положил ей руку на плечо.

— Как называется, когда тебя должны были повесить, а последний момент передумали?

— Передумали? То есть помиловали?

— Помиловали. Точно. Надеюсь, так и есть.

Клоуэнс повернулась к нему.

— Правда? Что случилось, расскажи. Хорошие новости?

— Сегодня утром. Когда сегодня утром я работал на «Адольфусе» и прикидывал, как дешевле его разгрузить, пришел человек с запиской из Труро. Меня вызывали в банк Уорлеггана к трем часам пополудни. — Он сжал ее плечо крепче. — Я уже хотел его обматерить и сказать, чтобы проваливал к чертям вместе со своим хозяином, но потом решил, что если это конец, я должен увидеть, как они всё устроят, не приготовили ли для меня какую-нибудь уловку. И я нанял лошадь в конюшне Гринбанка и поскакал в Труро, в банке я был вскоре после двух.

— Так новости хорошие? — снова спросила Клоуэнс.

— Там был только Ландер, никаких следов Джорджа, но он сказал, и я уж убедился, что правильно понял его слова, так вот, он сказал, что после должного обдумывания ситуации решено снова открыть мне финансирование — в урезанном виде. Будет строгий верхний лимит, новая система ведения счетов, нельзя того и сего...

— Господи, Стивен! — прервала его Клоуэнс, схватив за руку. — Но это же значит... это значит, что мы спасены?

— Да, в некотором роде...

Клоуэнс обняла его.

— Но это... это же чудесно! Ты сохранишь корабли и продолжишь свое дело? Даже, возможно, построишь наш дом?

— Думаю, да, осторожно и потихоньку. Мне нужно еще над этим поработать. Он, Ландер то есть, все записал, и я трижды прочел. Верхняя планка кредита через год должна быть уменьшена на двадцать процентов. Никаких новых векселей, только возобновление уже выпущенных. Видимо, все время придется действовать под присмотром Джорджа. Но мне плевать...

— Но это неважно! Ну и пусть придется действовать осторожней, главное — мы спасены! Спасены! Спасены! Стивен, в доме и выпить нечего, кроме эля...

Стивен впервые позволил себе улыбнуться.

— Похоже, мои рукава уже все в земле из твоего огорода... Но я уж точно вздохнул с облегчением. Хотя для меня всё это загадка. У меня были такие ужасные мысли... Вечером пойдем праздновать. Можем сходить в «Герб короля». Я дружу с Мэри Коммингс, она подаст отличное мясо и выпивку.

Клоуэнс отряхнула его рукава.

— Ну вот, почти ничего не осталось... Так говоришь, ты не видел сэра Джорджа?

— Ни следа. Я даже поверить не мог, когда Ландер заговорил. Что изменило его решение?

— Возможно, вспомнил про былую дружбу и...

— Ни за что. Учитывая, как в тот день вел себя сэр Джордж... Интересно, нас еще пригласят в их дом? Посмотрим...

— А какая разница? Мы спасены, а в скором времени погасим долги! Даже доходы от Уил-Лежер пригодятся! И вскоре ты опять станешь самому себе хозяином!

Стивен поцеловал ее.

— Ты очень мудра, Клоуэнс. Всегда такой была. И всегда будешь. Ты ведь предупреждала меня не связываться с Джорджем Уорлегганом. Интересно, по-твоему, леди Харриет имеет к этому отношение?

— А какая разница? — повторила Клоуэнс.

— Ты не виделась с ней в последнее время? После случившегося?

— Заезжала на прошлой неделе. Чтобы вернуть книги по архитектуре. Хотела отдать их слуге, но она оказалась на лестнице.

— Ты ей сказала?

— Она спросила, почему я не участвовала в последнем дне охоты, и я упомянула о том, что наше положение изменилось.

Стивен задумался, запустив сильные пальцы в шевелюру.

— Наверное, Харриет сказала что-то Джорджу. Она всегда относилась ко мне с особым расположением.

Джордж не мог простить газете «Таймс», что она написала о присуждении Россу Полдарку титула баронета, тем более в колонке, посвященной событиям при дворе, и потому в последнее время предпочитал «Морнинг пост». Это не играло особой роли — лондонские газеты всё равно прибывали с недельным опозданием, и порой местные первыми сообщали новости. А «Королевская газета Корнуолла» объявила о победе при Трафальгаре и смерти Нельсона на два дня раньше лондонских конкурентов.

Но в той газете, которую он сейчас читал, была интересная заметка о событиях, всколыхнувших накануне финансовый мир Лондона. В среду по дуврской дороге промчался украшенный лавровыми ветками и флагами портшез, откуда провозглашали, что Наполеон убит, а Карно формирует временное правительство, дабы пригласить Людовика XVIII вернуться на трон.

Государственные бумаги, котирующиеся на Бирже очень низко, по пятьдесят семь за трехпроцентные облигации, взлетели на шесть пунктов и снова рухнули, когда выяснилось, что новости ложные. Тем временем зачинщики этого мошенничества закупили облигации по низкой цене во вторник и продали на пике в среду, заработав целое состояние.

Как же глупы люди, подумал Джордж, даже банкиры и финансисты, — бросаются на хорошие новости, как стадо баранов, и легко паникуют от плохих. Удивительно, как это до сих пор никто не устроил такой простой трюк. Средства связи были слишком ненадежны. Владелец быстрого способа коммуникаций, в особенности частной системы, мог бы в любой момент нажить состояние. Семафоры, установленные Адмиралтейством в нескольких городах, нужно распространить повсюду. А пока этого не сделано, все будут полагаться на милость слухов.

В прошлом году в Лондоне Джордж познакомился с мистером Натаном Ротшильдом, банкиром-евреем, заработавшим в городе и в правительственных кругах хорошую репутацию. Ротшильд, похоже, всегда был лучше информирован о событиях в Европе, чем кто-либо другой, и обычно получал сведения быстрее. Может, потому, что его братья занимали такое же влиятельное положение в нескольких европейских столицах. Вероятно, он всецело полагался на своих курьеров. И, наверное, они были лучшими курьерами.

Весь прошлый год Джордж провел в Лондоне, наслаждаясь комфортом и действуя в интересах своих корнуольских предприятий. Поездка в Лондон была утомительной, по ухабистым дорогам, а морем можно было плыть только в разгар лета, чтобы не страдать от морской болезни. Но Джордж все равно собирался поехать. Там есть выгодные дела, в этом он не сомневался. В 1810-м он потерял половину состояния, пытаясь удвоить его, чтобы увеличить свои шансы уговорить леди Харриет Картер выйти за него замуж. Джордж потратил несколько лет, чтобы восстановить потерянное. Но он усвоил урок. Достаточно взглянуть, как одурачили весь рынок эти мошенники. Сейчас, когда рынок так нестабилен, есть более безопасные и законные способы заработать состояние, и Джордж был убежден, что Натан Ротшильд их знает.

В последние три недели Джордж находился в растерянности. Точнее сказать, его переполняли эмоции. Новость о том, что он снова станет отцом, застигла его врасплох, и возможно, именно потому так потрясла. Разрыв с Валентином оставил его без сына. Любимая малышка Урсула была отрадой для глаз, но всего лишь девочкой. Потрясающая новость о беременности Харриет означала, что есть хотя бы пятидесятипроцентная вероятность (а он надеялся на большее) рождения сына. Еще один человек, важный для него человек, будет носить фамилию Уорлегган. И Уорлегган с благородной кровью! Хотя семья Осборнов никогда не благоволила к Джорджу, его сын станет частью этой семьи. Его сын будет не только сыном сэра Джорджа Уорлеггана, но и племянником герцога Лидса. Это добавит новых стимулов в жизни.

Если он поедет в Лондон и правильно разыграет свои карты, то наверняка увеличит состояние. Если он поедет в Лондон и воспользуется своим статусом парламентария и владельца карманного округа Сент-Майкл, то получит дополнительную награду, которой так незаслуженного наградили Росса Полдарка. Возможно даже, если тратить деньги с умом и умело дергать за политические ниточки, он станет настоящим бароном. Лорд Уорлегган. Пока жив Валентин, титул не перейдет к другому сыну, но самому Джорджу всего пятьдесят шесть, у него впереди еще лет двадцать активной жизни, и он уж сполна насладится титулом!

Он оставил в покое Каррингтона, чтобы побаловать Харриет. Да, побаловать, черт подери, идиотское словечко. Внезапно необычная и экзотическая женщина благородного происхождения, на которой он женился, стала ему дорога и важна. Она носит его дитя! И если она поставила суровое условие, чтобы жена Стивена, дочь Полдарков, не страдала от неприятностей, что ж, он согласен, хотя бы на некоторое время. Это ничто по сравнению с такой важной новостью. Отныне Харриет следует «баловать». Он уже потерял первую жену при родах, а незадолго до появления Урсулы скандалил с Элизабет. На этот раз такого не должно случиться. Независимо от исхода, он больше никогда не будет жить с чувством вины. Пусть Харриет делает, что пожелает. Остальное не имеет значения.

Само собой, в дальнейшем Джордж и не собирался отказываться от привлечения Стивена Каррингтона к ответственности. Не в его природе отступать. В конце концов, спешить некуда. До тех пор, пока дитя благополучно не родится. И тогда Харриет уже не понадобится баловать. А пока, если ей приятно приглашать Клоуэнс в дом, пусть даже Стивена, он не возражает. Его отношение к Клоуэнс вовсе не изменилось. Чем меньше он будет встречаться со Стивеном, тем лучше, но если такое произойдет, он отнесется к нему с холодной вежливостью.

Между тем Джордж утешался разработкой новых планов. Не прибегая при этом к радикальному закрытию банковского счета Стивена. Зачем грубо обижать Харриет, когда можно сделать жизнь Стивена невыносимой куда более изощренными способами. Все люди, оскорбившие Джорджа в тот или иной период времени, за одним единственным исключением, в итоге распрощались со своим благосостоянием. Им пришлось покинуть Корнуолл в поисках работы или сгинуть с глаз долой, довольствуясь черной работой. Влияние Джорджа ощущалось практически везде. Но никто еще и вполовину так глубоко не оскорблял Джорджа, даже на десятую долю, как Стивен Каррингтон.

Четвертого июня в Париже отмечали государственный праздник. В этот день вновь присягали империи Бонапарта. Тридцать шесть фонтанчиков на Елисейских Полях бесплатно угощали вином, на огромных раздвижных столах лежала еда, на открытом воздухе выступали военные оркестры, глотатели огня, канатоходцы, фокусники и чародеи.

На закате перед дворцом Тюильри прошел большой концерт, а потом устроили символический спектакль с кораблем и фейерверком, напоминание о первом марта, когда на французский берег высадился Наполеон. Сам император благосклонно взирал на все это великолепие. Через неделю он покинул Париж и присоединился к армии в Авене.

Численность армии составляла сто двадцать пять тысяч человек, у нее имелось триста пятьдесят пушек. Войска разбили на семь армейских корпусов — однородная масса нетерпеливых, яростных и воинственных французов, фанатично преданных императору, понимающих, что должны либо победить, либо погибнуть.

Прусская армия маршала Блюхера составляла сто пятнадцать тысяч человек, имела двести девяносто орудий и состояла из четырех армейских корпусов, она заняла Шарлеруа и восточную часть страны с заставами до самого Намюра.

В составе смешанной армии герцога Веллингтона было сто пять тысяч человек и двести орудий. Примерно треть составляли англичане, двенадцать тысяч из них — ветераны Пиренейских войн, остальная часть — неопытные и недостаточно подготовленные солдаты. По различных дивизиям были разбросаны голландско-бельгийские войска численностью около двадцати тысяч, настолько разрозненные, что британцы могли укрепить их дух. Остальную часть армии составляли пять с половиной тысяч первоклассных солдат Королевского Германского легиона, брауншвейгцы и ганноверцы, пять батальонов нассаусцев и голландско-индийская бригада. Эта армия охраняла Брюссель и запад страны, в особенности дорогу из Монса.

Прусские и британские войска, учитывая, что их оборонительные позиции были слишком растянуты, находились далеко друг от друга и поддерживали связь только с помощью гонцов, перевозящих сообщения на тридцать четыре мили между ними.

Седьмого июня, перед отъездом из Парижа, Наполеон отдал распоряжение о предельной секретности передвижений армии. Все границы вдоль рек Самбра, Мозель и Рейн были закрыты. Дилижансам проезд запретили. Задерживали каждую телегу, обыскивали каждого путника. Беспрепятственно передвигались только агенты Бонапарта, распространявшие ложные слухи везде, где только можно, даже в Брюсселе.

К тому времени сбежавший на украденной лошади Росс Полдарк, прокладывал себе путь по сельской местности в надежде добраться до британских позиций.

На первом этаже большого арендованного особняка на улице Бланшизри в Брюсселе герцогиня Ричмондская устраивала грандиозный бал, вероятно, самый блистательный в этом блистательном сезоне. Там присутствовали все важные персоны, но за два дня до события Джереми вернул с таким трудом добытые приглашения.

— Ты не возражаешь, любимая? — спросил он. — После нашего приезда мы побывали уже на стольких балах. Завтра я буду в отъезде и в четверг хотел бы провести с тобой тихий вечер. Только ужин, любовь и сон.

Кьюби озадаченно посмотрела на него.

— Мне бы хотелось пойти, но я предпочту побыть с тобой, если тебе так хочется.

— Мне так хочется. В следующие несколько недель я буду чаще отсутствовать, так что хочу насладиться обществом моей прекрасной жены.

— Думаешь, скоро будет сражение?

— Не уверен. Французы имеют преимущество, а мы не видим их карты.

И потому вечер пятнадцатого числа они провели вдвоем в ресторанчике, где отмечали день рождения Кьюби. Они дошли туда от своей квартиры пешком. В этот теплый вечер по улицам Брюсселя гуляло много людей. Несомненно, у особняка герцогини Ричмондской собралась большая толпа, чтобы посмотреть на прибытие гостей.

Были на улице и солдаты: туда-сюда цокала кавалерия, маршировали взводы пехоты. По большей части они отправлялись на юг.

Они заказали отличные блюда, в основном те же, что и в марте, поболтали о том, о сем, с теплотой глядя друг на друга и иногда касаясь руками.

— Теперь ты уверен больше, чем во вторник?

— Насчет чего?

— Насчет Бонапарта.

— О да. Он перешел границу вчера ночью или рано утром. Уже была пара стычек.

— Далеко отсюда?

— Миль двадцать.

— Двадцать миль!

— Ох, не беспокойся, их отбросили. Это сделали не наши ребята, вроде бы брауншвейгцы или голландцы. Но французы отступили. Похоже, они проверяют наши позиции в разных местах, прежде чем предпримут что-либо серьезное.

— Джереми, мне что-то страшно.

— Прошу тебя, не бойся! Иногда бывает много шума и дыма, но никаких серьезных ранений. Ты же знаешь, вчера я муштровал своих ребят. Я — и муштровал! Но старые армейские ружья уж больно громоздкие. Они производят страшный грохот и много дыма, но чудовищно неточные. Обычно солдат стреляет слишком высоко, иначе его оглушит, к тому же отворачивается, и пуля уходит куда-то в воздух. Но если отругать солдата, он слишком сильно опустит дуло, и пуля выкатится еще до выстрела!

— Это меня не особо утешает, — сказала Кьюби.

— Тогда выпей чуть больше вина и расскажи о себе. Наш ребенок жив и толкается?

— Только начинает. Не будь слишком нетерпелив, мой мальчик. Время придет только в декабре.

— И кого ты хочешь?

— В смысле, мальчика или девочку? Мне всё равно. Возможно, мальчика. А ты?

— Лучше девочку.

Они засмеялись.

— К Рождеству, — сказал Джереми. — Вот думаю, как ее назвать? Или его. Ноэль? И где к тому времени мы будем жить?

— Не в Брюсселе!

— Да. Недавно я думал, что война затянется, как предыдущая. Но сейчас мне кажется, что всё решится одним ударом, всего за месяц! Я не сделаю карьеру в армии, как мой кузен. И всё же немного странно...

— Что?

— Говорят, Джеффри Чарльз в детстве был неженкой и избалованным ребенком. Я сильно удивился, когда он так прикипел к армии. Что до меня, то хотя обстоятельства были совсем другие, но меня тоже воспитывали мягко, я и в мыслях не держал вступить в армию, но вот я здесь, и признаюсь, мне это нравится куда больше, чем я ожидал!

В этот вечер Кьюби была в бледно-лиловом шелковом платье, собранном на талии серебряным шнуром. Джереми попросил ее надеть именно это платье, потому что оно напоминало то, которое она носила в их первую встречу, когда спасла его от таможенников.

— Разумеется, после окончания войны меня уже не будут повышать так быстро, — добавил он. — Я поражен, что получил звание, не покупая его и не имея никаких влиятельных знакомых! Все это лишь благодаря редкостному смятению после побега Бонапарта и гибели офицеров, способных командовать вновь сформированными ротами и полками.

— Надо понимать, ты не желаешь признавать, что это хоть в малейшей степени заслуга твоих талантов. Ну прекрати, подобная скромность просто смешна.

Джереми посмотрел на Кьюби, заглянув в блестящие карие глаза под черными бровями. Она слегка выпятила губы, чей вкус он так хорошо знал, темно-розовые на коже цвета меда.

— Джереми, я никогда тебя не спрашивала. Ты вступил в армию из-за меня?

Он отвел взгляд.

— Очень тяжело разобраться в моих тогдашних чувствах.

Кьюби подождала, не скажет ли он чего еще, а потом добавила:

— Думаю, твоя сестра меня в этом винит.

— Кто, Клоуэнс? Когда ты с ней виделась?

— Изабелла-Роуз как-то обмолвилась. Но на приеме у Джеффри Чарльза Клоуэнс вела себя недружелюбно. Может, она просто винит меня в том, что я причинила тебе страдания.

— И она права. — Джереми похлопал ее по руке, а потом погладил щеку. — Но мы это изменим. Ей просто нужно с тобой встретиться и узнать тебя получше. Вспомни мою матушку.

— Твоя матушка — мудрейшая женщина. И добрейшая. Я знала, что мы поймем друг друга, как только увидела ее на том приеме. Клоуэнс больше похожа на твоего отца, ее труднее смягчить.

— Я вовсе не считаю отца таким твердокаменным! Когда ты узнаешь его получше, ты тоже это поймешь. Но кстати, о твердокаменных. Как насчет твоего брата и матушки? Как думаешь, нас когда-нибудь примут в Каэрхейсе?

— Разумеется! Ни секунды не сомневаюсь. Знаешь, если забыть об их гордыне, то они милейшие люди! Но скажу тебе кое-что еще. Даже если бы представилась такая возможность, мне не хотелось бы жить в Каэрхейсе. После замужества тот образ жизни кажется совершенно для меня неподходящим. Там было много хорошего, множество приятных моментов, но слишком много ограничений и ограниченности и в мыслях, и в поведении, я не хочу к этому возвращаться. Только в декабре я стала свободной!

— Связанной со мной, — сказал Джереми.

— Связанной с тобой! Где мы будем жить? Мне бы хотелось поселиться в Корнуолле.

— Да. Что бы ни говорил Голдсуорти Герни, я уверен, что и в Корнуолле у меня будет достаточно возможностей.

— Пар? Самоходный экипаж?

— Что ж, для начала я надеюсь, что буду зарабатывать на жизнь доходами с Уил-Лежер, а может быть, попробую что-нибудь новое на Уил-Грейс. Я подумывал о небольшом доме, принадлежащем отцу, его называют сторожкой. Там жил Дуайт Энис, когда только приехал. Потом дом пустовал несколько лет и пришел в негодность. Там собирались поселиться Стивен Каррингтон и Клоуэнс, и Стивен потратил немало времени и кое-какие деньги, чтобы привести его в порядок. Потом они разорвали помолвку, а когда у них все наладилось, поженились и уехали в Пенрин, так что в доме так никто и не поселился. Мы могли бы там пожить некоторое время.

— Было бы чудесно. Что такое?

— Что? — его лицо прояснилось. — Ничего, любимая. Просто мысль промелькнула.

Кьюби ждала объяснений, но их не последовало. Да и как Джереми мог бы объяснить, ведь он вспомнил о том, что в сторожке они хранили награбленное, пока не перенесли все в пещеру на Лестнице Келлоу.

— И у нас должна быть лодка, — сказал Джереми, сделав над собой усилие. — Ты любишь рыбалку?

— Никогда не пробовала, но я люблю рыбу.

— Любишь есть? Или ты против того, чтобы её ловить?

— Нет, я не такая уж неженка.

Он улыбнулся.

— Временами мне кажется, что мужчины даже более чувствительны в этом, чем женщины. Я, кстати, никогда особо не любил охоту. Мне совершенно не жаль лис, да и кто бы стал их жалеть, увидев, что они творят в курятнике — растерзанные куры, убитые даже не для еды, а для удовольствия. Но всё же в конце облавы я не могу заставить себя радоваться, глядя как её рвут на части двадцать собак. А Клоуэнс очень любит охоту, и думаю, что Изабелла-Роуз тоже полюбит, когда ей разрешат охотиться.

— Клеменс любит охоту, как и я, — сказала Кьюби, — а никто не любит животных так сильно, как Клеменс.

— С тех пор, как я поступил на службу в армию, — сказал Джереми, — я всё меньше уверен в том, что лошадей стоит использовать в бою. Я видел всего трёх убитых лошадей, но мне и этого хватило. И впрямь, желание освободить их от тягот военной службы стало второй причиной, по которой мне хочется создать самоходный экипаж. Даже после трех лет службы в почтовых перевозках лошадь годится только для живодёрни. — Он глотнул вина и посмотрел на его цвет в пламени свечи. — И всё же иногда меня гложет одна мысль...

— Какая?

— Если самоходные экипажи распространятся, мы, возможно, вообще лишимся лошадей. Худшая участь и для них, и для нас. — Он достал часы. — Может, пойдём домой?

— Как хочешь. А разве ещё не слишком рано?

Джереми взял её за мизинец.

— Я думаю, если ты согласна, то уже не слишком рано.

После недавнего повышения по службе Джереми еще не знал многих солдат в своей роте.

Около сорока бывалых солдат, участников Пиренейских войн, и среди них сержант-квартирмейстер Эванс — грубый и крепкий валлиец по прозвищу Кряк Эванс, потому что вышагивал с важным видом, как утка. Джереми чувствовал себя как на судебном процессе — такие люди, пусть неотесанные и малограмотные, знают о войне куда больше него. Основную часть составляли новобранцы, деревенские парни, уголовники, браконьеры, должники — все, кто поступили на военную службу по собственной воле или были завербованы обманом, чье мировоззрение ограничивалось убеждением, что жизнь штука поганая, тяжелая и недолгая. Вместе с Джереми в эту роту перевели Джона Петерса, сына фермера из Уилтшира, все еще прапорщика, и ординарца Джона Сандерса, который служил у него полгода. Еще двух лейтенантов звали Бэйтс и Андервуд. Бэйтса из Линкольншира он знал по клубу «До сорока». С Андервудом не был знаком.

Брен-ле-Конт — славная деревушка, но ко времени прибытия туда Джереми и его роты, всюду сновали ганноверские войска и телеги с продовольствием, чуть ли не с боем прокладывая себе путь. По другую сторону вверх по холму закатывали пушки; гусары и драгуны путались друг у друга под ногами, глядя на всю эту неразбериху. Джереми понял, что вряд ли найдет майора Картарета, чтобы доложить о прибытии.

Весь путь Джереми проделал на неуклюжей, но надежной пегой лошади по кличке Санта, купленной еще в декабре в Виллемстаде. Ехать верхом — обычное дело для офицеров пехоты; но солдат вымотал долгий поход по жаре под тяжестью ранца, ружья со штыком и ста двадцати патронов. Британские солдаты по своему обыкновению заметно оживлялись, заслышав перестрелку. Вскоре, ко всеобщему удивлению, появился стройный и щеголеватый майор Картарет. Подозвав к себе Джереми, он объяснил, что им надо в Нивель. Там, похоже, началось сражение, это примерно в четырех милях.

Они добрались до городишка Нивель. За его пределами на фоне цветущей природы шло сражение, над рожью и пшеницей грохотали пушки и залпы из ружей, небо потемнело от дыма, тут и там сновали солдаты, раненые ковыляли обратно в город. Но это не мешало местным жителям стоять на пороге или у распахнутых окон и таращиться во все глаза, прижавшись друг к другу от страха, или наоборот, радостно приветствовать стрельбу, как будто фейерверк. Широкая поляна в обрамлении деревьев на краю города служила полевым госпиталем для раненых. Те лежали повсюду, мертвые вместе с умирающими, их успокаивали и утешали два священника и несколько элегантных дам, а раненые оказывали посильную помощь друг другу — один, с раной в ступне, на корточках перевязывал оторванную руку другому, большинство побелело от потери крови, кто-то кричал, многих пугала мысль умереть без медицинской помощи.

Джереми все еще было не по себе от вида крови, но он неуклонно вел роту вперед. Внезапно вдалеке появились солдаты. Некоторые были ранены, но большинство просто поддалось всеобщему порыву сбежать. Это оказался бельгийский полк, и солдаты кричали роте Джереми по-французски: «Все потеряно! Англичане отступают! Всему конец!» Через десять минут они промчались мимо, дорога впереди зловеще опустела. Временами тишину нарушало пролетающее над головой ядро и треск ружей.

Отдав приказ, майор Картарет ускакал прочь и больше его не видели. Когда осталась позади еще миля, солнце уже клонилось к закату, искоса глядя на пышные деревья. Позади по мостовой грохотали колеса экипажа, он нагнал их и проехал мимо. В экипаже сидел только офицер гвардии в расстегнутом мундире и с табакеркой в руке. Он не взглянул ни на марширующую роту солдат, ни на офицеров верхом на лошадях. Наверное, спешил на сражение с французами.

Увидев его, усталые солдаты взбодрились, а Джереми собрался с духом, чтобы довести роту до очередной деревушки, где в пивнушку немалого размера набились солдаты всех мастей. Через отрытые окна был виден переполненный зал, все говорили, спорили, курили и пили, и даже снаружи, среди усталых лошадей, пили, ели и отдыхали.

Когда пивнушка скрылась из вида, Джереми сделал привал. С конца колонны притащились две повозки с припасами, раздали пайки. Пора дать людям передохнуть, давно пора. Сегодня они немало прошли, но Джереми не отдал четких приказов, поскольку не представлял, что делать дальше. За холмом еще шла перестрелка. Задерживаться не стоило, потому что они открыты с обоих флангов, а естественного укрытия поблизости не наблюдалось. Да и вдобавок не было ручейка, чтобы люди набрали воды — он остался в миле позади. Джереми не хотел углубиться слишком далеко и наткнуться на французов.

Гвардеец в кабриолете явно не разделял подобных опасений.

Подошел Джон Петерс и присел рядом на корточки.

— Разрешите обратиться, сэр, — с улыбкой заговорил он.

— Лишь бы не с глупостью, Джон. Знаю, ты хочешь обратно в Брюссель к Марите.

— Эта жратва уж точно не сравнится с «Прекрасной эпохой».

— О чем говорят ребята? — спросил Джереми. — Что надо было заскочить в пивнушку?

— Могу лишь сообщить, что парочка точно таращилась в ту сторону. Но в целом сегодня мы много прошли, и солдатам хотелось бы взглянуть на сражение, пока не настала ночь. Задача не из легких, Джереми, не по душе им было смотреть, как драпают другие.

— Скоро стемнеет, — заметил Джереми, щурясь на последние отблески солнца. — Что ж, дам им еще пятнадцать минут, а затем выдвигаемся.

Через пятнадцать минут из-за холма, где происходило сражение, прискакал всадник. Он остановился рядом с Джереми, но не спешился.

— Здесь недалеко прямо-таки адская заварушка, местечко называется Катр-Бра. Герцог Брауншвейгский тяжело ранен, и многие его люди бросились наутек, чтобы спасти шкуру. Но мы все равно отогнали французишек!

Звание или полк одинокого всадника понять было невозможно — он был в ярко-синем бархатном сюртуке и белых панталонах, на ногах бальные туфли. Скорее всего, не успел переодеться после бала у герцогини Ричмондской. Его лошадь смертельно устала и опустила голову.

— Полдарк, — представился Джереми. — Капитан 52-го Оксфордширского полка. Командир — майор Картарет, но я видел его час назад.

— Лонгланд, — ответил молодой человек. — Адъютант герцога. Сейчас бой почти затих, но все равно там творится черт знает что. Сомневаюсь, что ночью будут сражаться. Если ваш майор не появится, идите в Катр-Бра, это на перекрестке, мимо точно не пройдете, а там в любом удобном месте можете встать лагерем. Главное веселье начнется утром, от этого зависит все, — он мягко потянул за узду, чтобы лошадь подняла голову, и поехал своей дорогой.

Отступление шло под проливным дождем, с постоянными перестрелками, но малыми потерями и без ожесточенных боев, как накануне. Войска отступали в беспорядке, но ливень и грязь мешали французам не меньше, так что продвигались они в том же темпе.

Веллингтон, только вчера попавший под обстрел и чудом избежавший пленения, сегодня преспокойно обедал в Женапе на постоялом дворе «Король Испании» вместе с окружением. 

— Джентльмены, настоятельно советую вам получить удовольствие от обеда, потому что в следующий раз это случится уже после войны.

Росс обедал в другой комнате с полковником Грантом и еще парой человек. На нем был мундир Колдстримского полка, но панталоны оказались коротковаты, поэтому остальным его обеспечил ныне покойный полевой офицер Королевского германского легиона.

Выглядел он вполне сносно. Все офицеры промокли под дождем, заляпанные грязью яркие мундиры полиняли. Первоочередная задача Росса состояла в том, чтобы доставить срочное послание генералу Томасу Пиктону, который вчера находился в самом пекле сражения, сломал два ребра и теперь злился, что получил приказ отступить с завоеванных позиций. После обеда Росс с удовольствием выяснил бы местонахождение 52-го Оксфордширского полка, но это пришлось отложить на потом. Оказаться среди окружения Веллингтона — большая честь, поэтому просить отправить его в гущу битвы только ради встречи с сыном он не осмеливался.

В три часа они снялись с места, последовав за основной частью армии через так называемую брешь Женапе. Через два часа подошел и арьергард, в том числе батарея Королевской конной артиллерии и рота 52-ого Оксфордширского полка под командованием капитана Полдарка. Днем рота потеряла трех человек. В «Короле Испании» подали обед англичанам, а для французов готовили ужин.

Отступать всегда трудно и тяжко морально; и погода как назло затрудняла и передвижения, и бои. Все дороги, кроме мощеных, развезло. Обоз прибыл только вечером. Все расселись вокруг шипящих костров, готовили пищу и пытались согреться. Майор Картарет, который присоединился к ним в Женапе вместе со второй ротой капитана Эллисона, сообщил, что им повезло находиться в центре фронта и добраться вовремя; другим полкам на левом и правом флангах пришлось пробираться через деревни на холмах и затопленные поля, кое-кто даже потерял сапоги в непролазной грязи. Арьергард, особенно на востоке, постоянно обстреливали французы.

Сегодня они вряд ли двинутся куда-то еще, объяснил он Джереми, скорее всего, здесь и остановятся. На левом фланге — дорога на Брюссель, на правом — большая ферма в Угумоне. Повсюду выстраивались полки, занимали позиции, трубили горнисты, гарцевала кавалерия. Капитан Мерсер с шестью пушками, каждую из которых тянули восемь лошадей, девять фургонов с боеприпасами, каждый с шестеркой лошадей, телеги обоза, конные подразделения, мулы и запасные лошади (всего свыше двухсот животных) скрылись за холмом у Мон-Сен-Жана.

Джереми отдал необходимые приказы лейтенантам Бэйтсу и Андервуду, чтобы укрепить позиции до наступления ночи. Они остановились посреди огромного ржаного поля. Почва настолько размягчилась и размокла от дождя, что все буквально утопали в грязи. Каждый шаг давался с трудом — пока вытаскиваешь одну ногу, другая тут же погружалась в трясину.

Вдалеке они заметили приближающихся французов, отряд легкой пехоты в крытой повозке на расстоянии меньше мили. Враги остановились и вроде тоже решили разбить лагерь на ночь. Порой стреляла французская артиллерия, и пушечное ядро подчас пролетало в опасной близости, но главной заботой было укрыться от непогоды. Лечь нельзя, иначе утонешь в грязи, но и стоять еще двенадцать часов кряду невмоготу. Недавний ливень затушил костры, и поесть теперь было нечего. Тогда сержант Эванс, матерый вояка, собрал несколько охапок высоких стеблей и скрутил их, пока не получилась плотная циновка. Потом он кинул ее в грязь, сверху положил ранец, сел на него, скрестив ноги, и укрыл голову одеялом.

Пример оказался заразительным, и сперва как минимум, половина солдат, а потом и все устроились подобным же образом. Ковыляя и спотыкаясь, Джереми обошел роту. Он отдал приказ привязать офицерских лошадей к воткнутым в землю штыкам, а остальное оружие сложили в пирамидки. Солдатам он велел не покидать позиции. Довольный, что почти все проблемы решены, уже в сумерках он вернулся в уголок, где колдовал над костром Сандерс, раздувая пламя, и подсел к шести офицерам, которые курили и пили джин, подставив в качестве подушек сыроватые снопы ржи.

Письмо от Росса Полдарка жене, Брюссель 22 июня 1815 года.

Демельза!

Вынужден сообщить тебе, что Джереми погиб. Я не в силах писать такие слова, но не знаю, как смягчить для тебя эту весть. Он мужественно и благородно пал в великой битве, произошедшей примерно в двенадцати милях к югу от городка Ватерлоо, где британцы и их союзники одержали окончательную победу, которая решила судьбу Наполеона раз и навсегда.

Не знаю, с чего начать. В начале июня я сбежал из заключения в Вердене и попытался попасть в Брюссель. Хотя это не более ста пятидесяти миль, трудность заключалась в том, что между мной и войсками защитников города находился весь западный фронт французской армии — около ста двадцати тысяч человек.

Это просто чудо, что меня не схватили. И, скорее всего, его бы не произошло, не помоги мне полковник Кохун Грант, британский офицер и разведчик Веллингтона. Хотя в итоге мы с ним путешествовали раздельно, в штаб-квартиру Веллингтона оба прибыли перед самым началом главной битвы. Во время сражения Грант исполнял обязанности адъютанта герцога, такую же роль предложили и мне. Естественно, я пытался связаться с полком Джереми, но сначала меня послали с сообщением, это заняло у меня полдня, отчасти из-за того, что лошадь подстрелили прямо подо мной. К счастью, мне удалось отделаться лишь синяками.

Для обеих сторон это сражение стало ужасающей кровавой бойней. Я никогда ранее не видел подобной свирепости в атаке и столь же неумолимой отваги в обороне. Только у фермы Угумон, где находился Джереми, погибло более двух тысяч человек. В итоге, по нашим подсчетам, мы потеряли двадцать тысяч человек, Прусаки — около семи тысяч, а французы — не менее тридцати. Джеффри Чарльз выжил, как и я, даже царапины не получил, хотя сражался в авангарде. Все пятнадцать основных адъютантов Веллингтона были убиты или ранены.

Фицрой Сомерсет потерял правую руку. Начальник штаба, сэр Уильям де Ланси, смертельно ранен и вряд ли поправится. Ранены генерал-адьютант Барнс и его заместитель. Убиты полковник Гордон и полковник Каннинг. Герцог Брансуик погиб в начале боя, лорд Пиктон убит в воскресенье. Двое ближайших друзей Джереми мертвы, один ранен. Молодой Кристофер Хавергал, который так крутился вокруг Беллы, потерял ногу. Я также слышал, что бригадный генерал Гастон Руже, который посещал меня в заключении и предоставил больше свободы, что и позволило мне сбежать, убит в самом конце сражения с пруссаками.

Не думаю, что когда-либо случалась битва, столь же яростная, как эта. Во всяком случае, я о такой не слышал.

Говорят, Фицрой Сомерсет перенёс ампутацию без единого стона, а на следующее утро уже учился писать левой рукой.

Моя дорогая Демельза, я рассказываю тебе все эти подробности не потому, что они могут тебя заинтересовать, а лишь немного оттягиваю описание того, с чем мне так трудно смириться. Джереми пал как храбрый воин — он вёл свою сильно поредевшую роту против бригады французской пехоты, десятикратно превосходившей их численностью. Я потерял лошадь, и потому промедлил, возвращаясь после доставки сообщения герцогу, который чудом остался невредим, но как только я смог, поспешил туда, где, как я знал, весь день сражалась рота Джереми. Я прибыл как раз в тот момент, когда лейтенант Андервуд выносил его раненым с поля боя.

Он прожил ещё около получаса и, кажется, не страдал. Он узнал меня и просил передать тебе свою любовь. Вот и всё, что я могу сказать.

Той ночью, воскресной ночью, я оставался с ним рядом, пока пруссаки окончательно не разбили французскую армию. Я немного помог раненым, но боюсь, был слишком растерян и обезумел от горя, чтобы делать это как должно. В понедельник утром мне удалось найти что-то вроде повозки, чтобы доставить его в Брюссель. Дорога была забита ранеными, обозом, передвижными кухнями, фургонами с медикаментами и отставшими солдатами, пытающихся воссоединиться со своими подразделениями. Большинство двигалось в одну сторону, но встречались подводы, пробивавшиеся против течения. Дорога оказалась совершенно разбита, кое-где встречались целые озёра грязи. В одном месте мы застряли из-за затора на четверть часа. Тогда, беспомощно сидя на лошади, я услышал голос, окликнувший меня: «Капитан Полдарк!».

То была Кьюби. Оказывается, леди де Ланси, супруга сэра Уильяма, услышав, что её тяжело раненный муж лежит в сельском доме в деревне Ватерлоо, наняла карету и кучера. Узнав об этом, Кьюби попросила позволения отправиться с ней, чтобы навести справки о Джереми. Мне пришлось взять на себя печальную обязанность сообщить ей страшную весть.

Дорогая моя Демельза, никогда я не видел более убитой горем женщины, чем Кьюби, когда она поняла, о чём я ей говорю — знаю только одну, которой ещё больнее, она сейчас держит это письмо. Что могу я сказать, чтобы утешить тебя, когда горю нет утешения? Чтобы не впасть в крайнюю степень отчаяния, я стараюсь думать о троих наших оставшихся детях и о нашем долге перед ними. О том, что во все века множество матерей и отцов страдали, как мы теперь. Но от этого не становится легче, как и от мыслей о родителях тысяч других, кого унесла эта битва. Может быть, мы всегда были чересчур дружной семьёй. Такая близость с детьми — великое счастье, но и большая опасность.

Джереми похоронен на протестантском кладбище в Сен-Жосс-тен-Нуд, южнее дороги де Лувен. Церемония была простой, но достойной. На могиле поставили камень.

Завтра я возвращаюсь в Англию вместе с Кьюби. Когда она ехала передо мной в Брюссель, я каждую минуту ждал, что она лишится сознания и упадёт. До возвращения в Корнуолл я на день или два задержусь в Лондоне. Кьюби подумывает остановиться там ненадолго, пока её брат Огастес в Лондоне. Всего через семь месяцев вернуться в Корнуолл, который покинула такой счастливой — это больше, чем она сейчас в силах вынести.

Она носит нашего первого внука.

Любовь моя, с тех пор как мы расстались, прошло всего три месяца, но кажется, что целый год. Не терпится увидеться с тобой. Возможно, мы сумеем утешить друг друга.

Росс.

Повезло, что им вообще удалось удрать — к счастью, «Адольфус» атаковал «Призрак» с правого борта, так что французский куттер оказался между «Адольфусом» и фрегатом, и последний не смог бы открыть огонь по англичанам, не причинив ущерба «Призраку». 

Люди Стивена в панике спасались бегством — обратно через борт и на свой корабль, по пути рубя абордажные крюки, которые не удавалось снять. Стоило последнему матросу спрыгнуть на палубу, и Картер налег на штурвал. Теперь оба корабля шли тихим ходом рядом друг с другом. Картер искусно использовал уже поднятый парус, и они оказались с наветренной стороны. Довольно быстро «Адольфус» скользнул в туман, но в последний момент фрегат открыл по ним огонь. Пара ядер достигла цели — погиб один матрос родом из Труро, еще один остался без ноги. Но теперь их было уже не достать.

Однако солнцу оставалось еще светить около часа, и все зависит от того, не рассеется ли туман в самый неподходящий момент. Но он никуда не делся, тяжелый и мрачный. Стивен вытер испарину со лба и огляделся. Самое ужасное разочарование в его жизни. Явно ценный трофей, уже фактически сдавшийся, перспектива возвращения в Англию с триумфом и щедрой добычей — и все это он добыл, только чтобы выпустить прямо из рук! Фрегат, очевидно, привлекла стрельба. Да им чертовски повезло, что удалось уйти!

Стивен огляделся в поисках Джейсона и обнаружил, что его нет.

Если бы кто-то сказал Демельзе о «тёмной ночи души», она не узнала бы, откуда эти слова, но прекрасно поняла бы, что они означают.

Кода много лет назад умерла Джулия, Демельза сама только что выздоровела после тяжёлой болезни. Потеря стала для неё тяжёлым ударом, от которого она едва оправилась. Джулии было полтора года. Но они с Россом тогда были молоды, и после отчаяния, суда, грозящего Россу казнью, и близкого банкротства, каким-то образом сумели выкарабкаться из ямы, которая после этого никогда больше не становилась так глубока.

Но Джереми, их второму ребёнку, было двадцать четыре. Рождённый в тяжёлые времена, он прошёл с ними через все превратности жизни, радости и печали. Именно из-за этого все эти годы он был больше частью семьи, чем трое младших, и даже Клоуэнс, которая всего на три года моложе. Демельза сказала Кэролайн правду — думая о Джереми, она вспоминала тысячи дней любви и внимания.

Когда в прошлом декабре они виделись в последний раз, он выглядел куда лучше. Высокий и гибкий молодой человек, чью склонность к сутулости искоренила армейская подготовка, повзрослевший, с длинными волосами, кожа на лице огрубела, а улыбка стала более искушённой. Неудивительно, что Кьюби в него влюбилась.

Поздно спасать его от армии, звания капитана и смертельного похода в грязи Фландрии. Демельза знала, что Клоуэнс винит в этом Кьюби, считая, что в армию его подтолкнуло разбитое сердце. Возможно, но Демельза не была так уверена — существовала и другая причина, которую, вероятно, знала она одна. Хотя где-то жили ещё один мужчина и одна женщина, которые могли пролить на это свет, и один из них, возможно, её зять. Впрочем, она не хотела проливать свет. Лучше этому навсегда остаться в тени, как и мешкам, спрятанным в тёмной пещере Лестницы Келлоу.

Когда Джереми в последний раз был дома, он, казалось, был готов ей что-то сказать, попытаться объяснить то, чему нет оправдания. «Может быть, вступая в армию, я пытаюсь сбежать от себя». А потом, увидев чашу любви, которую Демельза так старательно вычистила, отполировала и поставила на буфет, он сказал: «Когда-нибудь — не сейчас, может, когда оба мы станем старше на несколько лет, я хотел бы с тобой поговорить».

А она улыбнулась ему и ответила:

— Не откладывай слишком надолго.

Кто же знал, что это станет пророчеством. Если бы не война, скорее она умерла бы раньше него. Как хотелось бы, чтобы это было так.

В воскресенье, 16 июля, Демельза, наконец, осталась одна. С течением дней ей не делалось легче. Этим утром она дошла по берегу только до Уил-Лежер и повернула обратно — не было ни сил, ни желания идти дальше. День выдался на редкость хороший и тёплый, ночной ветер с восходом стих, волны поднимались, набегали на берег, разбивались и снова вставали, демонстрируя свою вечную силу и власть. Было время отлива, и прибой не так уж силён, но даже сейчас пенящаяся вода то и дело подбиралась к её ногам, заливая туфли и подол юбки.

Она подумала — может, вернуться в дом, попить чаю, хотя не чувствовала ни жажды, ни голода. Просто чтобы делать хоть что-нибудь.

Неожиданно перед ней оказался Джон Гимлетт. Демельза подняла взгляд.

— Хозяин вернулся.

— Что? Когда?

— Да уж с полчаса. Я не знал, где вас искать, мэм.

Демельза прибавила шаг, но не слишком. Она не была уверена, что в состоянии с ним встретиться.

Росс ждал в саду — в её саду, разглядывал цветы. Она не сразу узнала мужа, так сильно он постарел.

Демельза подошла к калитке, открыла. Он услышал щелчок засова и поднял взгляд.

— Росс! 

Она бросилась к нему.

Гимлетт тихонько скрылся за дверью во двор.

— У тебя сейчас тяжёлое время, — сказал Стивен, — и поверь, для меня это грустно. Всё, что я говорил твоей матери — правда. Джереми был мне настоящим другом. Мы через многое прошли вместе. Всё то время, когда мы с тобой отдалились друг от друга, с ним мы оставались друзьями. В тот год, он, конечно, никогда не принимал мою сторону против тебя, но всегда поддерживал мои чувства. В самом деле, мы с ним оба были отвергнуты. Это так обостряет чувства. Он был храбрым и очень горько, что ушёл сейчас, когда вступил в счастливый брак, и его жена ждёт ребёнка. Я об этом глубоко сожалею.

— Спасибо, Стивен.

Он греб с ней на лодке, возвращаясь с «Адольфуса», который Клоуэнс впервые посетила после знаменательного плавания.

— И благодарю тебя за прекрасный подарок, — добавила она, касаясь пальцами тяжёлого кораллового ожерелья на шее. — Оно изумительно, мне вообще не хочется его снимать.

— И носи. И новые, что я тебе куплю.

Он перестал грести, предоставив лодке скользить по инерции.

— Смерть Джереми, — заговорил он, — омрачила хорошие плоды моей поездки, но не может не радовать, что всё остальное получилось у меня... у нас наилучшим образом. Я не могу не радоваться этому, Клоуэнс, видит Бог, это тоже правда.

— Я другого и не ждала. Через месяц, может быть, через несколько, я надеюсь, смогу разделить твою радость.

— Может быть, прямо сейчас тебя обрадует, что все наши трудности позади!

— В самом деле, мы в безопасности?

— О да. Да. И надолго.

— Может, расскажешь ещё раз? — попросила Клоуэнс, зная, как ему этого хочется. — В Нампаре, в спальне, всё выглядело нереальным — всё, кроме смерти Джереми. И я мало что поняла. Ты захватил тот корабль под названием...

— «Призрак». Это куттер. В Англии мы нечто похожее называем шлюп. Этот куттер больше, чем английский шлюп. Больше «Адольфуса», больше пакетбота, на нем около двадцати пяти матросов, четыре четырехфунтовые пушки и куча стрелкового оружия. А когда мы спасли Джейсона и еще двоих, то забрали с собой капитана и богатого торговца, чтобы получить за них выкуп!

— Почему ты привел... куттер в Бристоль?

— Видишь ли, там у меня больше знакомых. И честно говоря, я опасаюсь сэра Джорджа. Понимаешь, влияние Уорлегганов простирается далеко, а после случившегося я не доверяю ему ни на йоту. Я решил, что он каким-либо образом попытается конфисковать часть груза в счет оплаты долга или назовет это противозаконным, потому что война закончилась, и груз придется вернуть, а то и состряпает липовое обвинение. Я решил, что в Бристоле мне безопасней. Сперва я подумал о Плимуте, но решил, что дома все-таки спокойнее.

Почему-то Клоуэнс слегка поежилась, хотя день стоял теплый.

Стивен ничего не заметил. 

— Знаешь, иногда я жалел о своем выборе. Когда я благополучно пересек Ла-Манш и подошел к английскому берегу, не ожидая снова натолкнуться на французский фрегат, у Пензанса погода стала отвратительной, с юга налетел шквал. Нас могло выбросить на берег, поэтому я поднял все паруса и ушел подальше в море. «Призрак» находился на юго-востоке от нас и держался хорошо. Никогда не видел «Адольфус» в такую погоду. Он так решительно разрезал волны, что пенные брызги долетали аж до самых марселей. Я постоянно думал, что паруса вот-вот снесет ветром. Но все обошлось, а через час опасность миновала. Еще до темноты оба корабля обогнули мыс Лендс-Энд.

Клоуэнс опустила руку и провела по воде.

— А что с грузом?

— Любовь моя, мы разбогатели! Не по меркам Уорлеггана, но у нас появились средства, чтобы больше не зависеть от него. «Призрак» восемнадцать дней назад отчалил из Нью-Йорка. Все виды мехов для шуб; кожа и сапоги; седельная сбруя; пятьдесят тонн чугуна, стальная арматура, пять ящиков с аптекарским товаром, тридцать шесть колес и осей, сорок восемь котелков, сбился со счета... Это не говоря о стоимости самого судна!

— И что теперь будет?

— Корнуольский Морской банк имеет в Бристоле банк-корреспондент, как его называют. Когда деньги поступят, их переведут на мое имя в Фалмуте. Ужасно хотелось остаться, но я решил, что пора вернуться и рассказать замечательные новости. Увы, оказалось, что у тебя тут дурные вести!

— Тебе ведь надо расплатиться с пайщиками?

— О да. А еще с матросами. Но я уже рассчитал экипаж. Они ревут от восторга и считают себя богачами, хотя их доля куда меньше моей. — Стивен обогнул плавающие у причала обломки. — Доля пайщиков — тридцать пять процентов. Остальное все наше.

— Ты сходил в банк Уорлегганов?

— Нет. Завтра пойду. Всю дорогу домой — а плавание для июля-месяца оказалось очень неспокойным — я все раздумывал, как поступить. Сначала я решил откровенно высказать все, что о них думаю. Размышлял, что именно сказать. Но потом я хорошенько пораскинул мозгами и передумал. Решил действовать так, как действовал бы он на моем месте.

— Как именно, Стивен?

— Буду вести себя очень вежливо. Ничего не стану рассказывать о своих делах или полученной прибыли, хотя Уорлегган скоро узнает обо всем, если уже не узнал. Завтра пойду туда, а когда увижу Ландера, просто скажу: «Добрый день, мистер Ландер, так уж случилось, что у меня появилась возможность получить финансирование в другом банке, и поскольку они не налагают никаких ограничений, я решил к концу недели перенести свой счет туда. Любой подписанный мной вексель, мистер Ландер, будет погашен в срок, а я продолжу с вашего позволения, мистер Ландер, заниматься торговлей в Пенрине и Фалмуте, как независимый грузоперевозчик». Что-то в таком духе, только чуть мягче. «Доброго дня, мистер Ландер», скажу я. «Надеюсь, вы в добром здравии. Так уж случилось, и совершенно случайно, ко мне обратился другой банк и предложил нужную ссуду без определенных ограничений, касающихся превышения кредита...»

— Я рада, что ты так поступишь, потому что...

— Главным образом, это из-за Харриет, которая помогла мне продержаться. А также, ну как бы это сказать, мы иногда можем наведываться в Кардью. Раз Джордж оказался таким лицемером, то почему бы и мне так себя не вести?

Они доплыли до причала, до пары гнилых громадин, давным-давно утопающих в грязи. Прилив продолжался, и ракушки переливались на солнце зеленым, черным и оранжевым.

— Так значит, снова примешься за законную торговлю?

— О да. Другого выбора нет. Война закончилась. Вовремя всё это сыграло нам на руку.

— Точно, нам.

Теперь он заметил ее дрожь.

— Прости, прости, просто уже давно наболело.

Минуту спустя Клоуэнс спросила: 

— А Джейсон?

— Джейсон?

— Он... останется с тобой?

— Наверное... — Стивен отпустил весла, их подтолкнуло легким течением. — Знаешь, я никогда не забуду ту секунду, когда ворвался в рыбный погреб и спас его. Наверное, именно тогда я оправдал его ожидания, как отец! А потом мы ускользнули с «Призраком» прямо у них под носом! Прямо как Нельсон! Знаешь, Клоуэнс, я завоевал себе кое-какую репутацию.

— Правда? — с улыбкой спросила она.

— Да. Когда я привел трофей в Бристоль, вот это было дело! Мы вошли в гавань всего на пять минут раньше «Призрака», который по традиции поднял британский флаг поверх французского, висевшего вверх тормашками. Боже, когда мы причалили, нас приветствовала толпа народа! А матросы кричали в ответ. Ты рискуешь жизнью, зная, что разделишь добычу на всех! И хотя я привел трофей в Бристоль, все те моряки были родом из Корнуолла, в основном из Пенрина и Фалмута, и они мигом рассказали народу об успешном плавании, и как мы провели французов! Если мне снова придется набирать команду, желающих будет хоть отбавляй!

Лодка неторопливо причалила к пристани. Стивен зацепил носовой фалинь за кнехт, выпрыгнул и подал руку Клоуэнс.

— Мы продолжим строить дом. И на сей раз я сам куплю отличную охотничью лошадь, не хуже Неро. Сначала выстроим конюшни, чтобы было куда поставить лошадей... А потом будем ездить и охотиться вместе на равных!

— Даже когда охота будет проходить в Кардью?

— Даже тогда. Об этом и речь. Еще одна причина не портить отношения с Харриет!

Он заразительно рассмеялся. Взявшись за руки, они пошли домой.

Прямо под ними кучка полуголых оборванцев по очереди прыгали в воду, зажимая носы. С восторженным визгом они выныривали на поверхность посреди плавающих водорослей, яблочных огрызков и щепок.

— А еще я подумываю, — продолжил Стивен, — купить корабль по сходной цене. Три — хорошее число, увеличивает прибыль и следить всего за тремя не слишком трудно.

— Эндрю вот-вот вернется из Нью-Йорка, — сказала Клоуэнс. — Но если это плавание оказалось успешным, вряд ли он захочет снова бросать пакетботы.

— Я думал вовсе не об Эндрю, — ответил Стивен. — Я думал о Джейсоне.

Клоуэнс ошеломленно уставилась на него, и Стивен продолжил: 

— Ох, знаю, что он слишком молод. И ему еще учиться мореплаванию. Скажу прямо, я сам толком не все понимаю, а он совсем ничего не смыслит. Но все же через год-два его можно будет назначить капитаном. Не на такой большой корабль, как «Адольфус», но на «Леди Клоуэнс» в самый раз. Дорогая, в этом рейсе со мной были отличные люди, которых я нанял впервые. Картер славно управляет кораблем, а Ходж вообще находка. С Ходжем надо поддерживать связь. Им обоим я выдал особые премии. Если я приобрету судно, то один из них или оба окажутся идеальным вариантом для Джейсона в первых рейсах, чтобы держать его по курсу, так сказать.

Перед входом в дом она остановилась, сняла соломенную шляпку, и ветерок растрепал белокурые волосы. Стивен благодарно смотрел на нее. Жаль Джереми, само собой, но нельзя же вечно горевать, теперь у него есть небольшое состояние в банке — награда за дерзкую и опасную авантюру — и красотка-жена, самостоятельная, умная, ее отказ следовать общепринятым нормам притягивал его еще больше. Он желал ее, и она желала его, Стивен это точно знал. Жизнь прекрасна, и чувствовал он себя тоже прекрасно. И кто может его в этом винить?

Гавань внизу сверкала, переливалась радугой на солнце. Чуть дальше заводь реки Фал, окруженная пшеничными полями, напоминала волшебный сад. Суда с длинными мачтами раскачивались на якоре; по направлению к мысу Трефузис распускал паруса четырехмачтовый корабль. Перед отплытием он сделал сигнальный выстрел. Повсюду шныряли небольшие лодки. Люди грелись на летнем солнце на самом верху насыпи и делились сплетнями.

— Завтра поутру поеду во Флашинг, — сообщила Клоуэнс. — Мама сказала, что дядя Эндрю серьезно болен.

— Я тебя отвезу, — сказал Стивен с радостным пониманием, что наконец освободился от финансового бремени.

Дуайт собрался ехать, Кэти держала его коня и украдкой улыбалась, а Дуайт старался не смотреть на ее располневшую фигуру.

— А где Певун? — спросил Дуайт.

— Да вот, послала его ко всем чертям. Давно ушел домой. Бродит, поди, по своему домишке и кормит кошаков.

— Тебе не нравятся кошки?

— Не так шибко, как ему.

Дуйат подвел лошадь к камню и взобрался в седло.

— Как ты себя чувствуешь, Кэти?

— Прекрасно.

— Ты думала над моим советом?

— Советом?

— Выйти замуж за Певуна.

— Неа, — ответила Кэти, — ни за что.

Он улыбнулся. 

— Ты говорила, он тебе не очень нравится как муж, но он может стать отличным отцом.

Дул сильный ветер, и Кэти повернулась так, чтобы тяжелые черные волосы не лезли в лицо.

— Откуда ж мне знать, хочет ли он стать отцом какому-то сопляку? Он ничего мне не сказал.

Лошадь Дуайта уже нетерпеливо била копытом.

— Я слышал, Джон Томас переехал к Винки и Питеру Митчелу.

— Ага. Мог бы уже сто лет назад туда переехать, сами знаете.

— Получается, Певун остался в доме один.

— Не считая кошаков. Вот зачем он ловит креветок, чтоб их кормить, больше-то у него никого нет. Но так все-таки неправильно. Кошаки ведь независимые. Могут сами чего себе раздобыть для прокорма. Ни к чему какому-то дурачку тратить время на их кормежку.

— А дом у него добротный, — сказал Дуайт. — Само собой, его сильно запустили.

— Превратили в настоящий сортир.

— Но можно привести все в порядок, если заняться. А пока нет для этого стимула.

— Чего?

— Пока что никого это не интересует; то есть некому работать. В прошлом месяце Певун повесил мне пару полок. Руки у него на месте.

— Дак дело не в его руках, — хохотнула Кэти, — а в голове.

— А с этим у него уже гораздо лучше. Он очень старается, Кэти. Разговаривай с ним иногда, а не кричи. Очень даже удивишься.

Во время пересменка Эллери и Вайгас намекнули на перемены, хотя и не посмели сказать об этом Бену в лицо. Но не в характере Питера Хоскина было молчать, и он решил ненавязчиво упомянуть об этом в сарайчике для переодевания.

— Да я особо ничего и не знаю, — сказал Питер. — Слыхал только. Бет Дэниэл говорит. И другие. Но меня это не касается, Бен.

— Если тебя это не касается, — ответил Бен, — так и держи рот на замке!

— На каждый роток не накинуть платок, — раздраженно отозвался Питер. — Почему бы не спросить у нее? Пусть сама скажет, правда это или нет.

Обычно Кэти во вторник днем находилась дома, это был ее выходной, хотя она почти не появлялась в родительской лавке после своего позора. Джинни, ее матери, добропорядочной методистке, совсем не понравилось, что дочь готовится родить незаконнорожденного и не пытается привлечь к ответственности негодяя, виновного в ее состоянии.

Кэти помогала матери резать ревень на варенье. Там ее Бен и обнаружил.

Седовласый Скобл, их отчим, совсем оглох, и всем заправляла Джинни, хотя у нее был дружелюбный нрав, но с годами она изрядно посуровела.

— Ну и что, — вызывающе высказалась Кэти, — даже если и правда, это касается только меня и больше никого.

— Избави Боже! — процедил Бен сквозь зубы — Ты ведь несерьезно, Кэти. Ты шутить. Выйти за деревенского дурачка! Бога ради, да это же неслыханно!

— Не суй свой нос, куда не следует, — бросила Кэти. — Он не такой уж и олух, как кажется. Дашь человеку прозвище, так оно на всю жизнь к нему прилипнет, как репей. К тому же...

— Что «к тому же»?

— Я думаю о ребенке.

— Думаешь, малыш поблагодарит тебя за такого папашу, который не отличает утро от вечера и Рождество от Пасхи! Если выйдешь за такого, как Певун, придется содержать троих вместо двоих...

— У него есть дом.

— Ах, так вы выходишь за него из-за дома?

— Я такого не говорила! Даже не намекала... В общем, это моя жизнь, мне и решать...

— Но так нельзя. Вся деревня надорвется от хохота. В шахте уже перешептываются и хихикают. Народ ржет над тобой, а не над ним...

— Ой, да оставь ты девку в покое! — воскликнула Джинни. — Сама заварила эту кашу, пусть сама и расхлебывает!

— В чем дело? — спросил Седовласый Скобл. — Что ты сказала?

Он сунул трубку поближе к очагу, чтобы ее раскурить. По комнате растекся дымок от крепкого табака.

— То есть, ты не против? — обратился Бен к матери.

— Конечно же, против! Но я не хочу позора. Будь моя воля, я бы из-под земли достала этого Сола Гривса и за шкирку притащила в церковь. А дальше пусть делает, что хочет. Главное уладить дело, чтобы Кэти не пришлось расплачиваться!

— Я же говорила, — Кэти еле сдерживалась, чтобы не разреветься. — Я ни за что не выйду за Сола Гривса, даже если он приползет на коленях. Певун — это просто временно. Чтобы узаконить дитя и дать ему имя.

— Что ж, не жди от меня, что я признаю Певуна своим зятем! Ты, видать, и сама ополоумела, Кэти, раз думаешь о таком. Что скажут бабка с дедом? Да плеваться будут. Точно говорю.

Джинни подошла к Бену.

— Только попробуй расстроить бабушку с дедушкой, я тебе покажу, Бен! Они старые, я сама им сообщу, когда придет время. Так что уйми-ка свою злость!

— Они все равно скоро узнают, — сказал Бен. — Обязательно найдется доброхот, если им еще не сообщили. Короче, когда решишь им сообщить, я не желаю находиться рядом!

Он вышел, хлопнула входная дверь лавки.

— Что это с ним? — спросил Седовласый Скобл. — Весь из себя исходит. Я так понимаю, ему не по душе свадьба Кэти и Певуна?

Моисей оказался хорошим скакуном. Слишком ретивый, и сначала его пришлось обуздать, но примерно через неделю он привык к новому хозяину. Стивен был не самым лучшим наездником, не особо умел управляться с лошадью и уговаривал ее вместо того, чтобы отдавать приказы, к тому же мало говорил с ней. Когда обычно малоразговорчивая Клоуэнс ездила верхом на Неро, то всё время с ним разговаривала. Но лошадь и наездник пришли к взаимопониманию. Видимо, бывший хозяин Моисея, кавалерийский офицер и охотник, хорошо кормил своего мерина и помногу ездил на нем, но без изящества. Поэтому своевольный Моисей распознал в новом хозяине человека с похожим складом ума. 

‒‒ Из меринов всегда выходят лучшие скакуны, ‒‒ заявил Стивен.

Это доставляло ему удовольствие. Такая лошадь привлекала к нему внимание, куда бы он ни поехал. Он на время забросил свои корабельные дела и каждое утро вместе с Клоуэнс скакал галопом по вересковым пустошам к востоку от Фалмута. Он с нетерпением ждал начала следующего охотничьего сезона. Ему не терпелось показать свою лошадь Харриет.

И такая возможность появилась раньше, чем он ожидал. Сид Бант прибыл в Пенрин, отчитался и проверил товар, а затем отчалил по реке Фал на «Леди Клоуэнс», выполнять многочисленные заказы.

Большинство из них ‒‒ рядовые, но в большом доме в Трелиссике заказали арфу и две последние картины художника Джона Опи. Художник умер несколько лет назад, но его работы получали все большее признание. Стивен хотел убедиться, что все товары прибыли в должном состоянии. В иное время, не будь он занят другими сделками, он доплыл бы на «Леди Клоуэнс» до паромной переправы «Король Гарри», где производится разгрузка. Но теперь, гордясь своей лошадью, он решил проехаться верхом, чтобы встретить «Леди Клоуэнс» на месте. Стивен проконтролировал выгрузку, встретился с хозяином дома и выпил с ним бокал хереса перед тем, как тронуться в обратный путь, крайне довольный тем, что завел еще одно влиятельное знакомство.

Трелиссик расположен недалеко от Кардью, но отделен от него Карнонским ручьем. Спустившись к ручью и переехав его по старому мосту, Стивен позволил Моисею самому выбирать темп, наслаждаясь солнцем и хорошей погодой. Повинуясь внезапному порыву, он свернул в Карнонский лес, вспомнив охоту, которая однажды завела его туда: тогда у него волосы встали дыбом (почти в буквальном смысле) от быстрой скачки под нависающими ветками. Через лес, хоть тот и занимал двадцать акров, проходила всего одна приличная дорога, а на поляне посередине стояла полуразрушенная лачуга какого-то работника. Чуть раньше земля здесь полыхала пролесками и дикими нарциссами. Местность изобиловала кроликами и другой живностью: зайцами, барсуками, куликами и бекасами.

Подъехав к поляне, он увидел женщину, осторожно обходящую участок. Высокая и хорошо одетая, в бордовой шляпке для верховой езды, жилете и желтой юбке, достаточно короткой, чтобы показать фиолетовые туфли и вышитые чулки. Леди Харриет Уорлегган. Ее пышные черные волосы были собраны в косу. В руках хлыст.

‒‒ Харриет! ‒‒ удивленно воскликнул Стивен.

Она остановилась и посмотрела на него, щурясь от солнца. Она не слишком обрадовалась, когда он подъехал, спешился и снял шляпу.

‒‒ Ну-ка, ну-ка, а вот и наш герой-захватчик!

‒‒ Что за приятный сюрприз! ‒‒ воскликнул он, целуя ее руку в перчатке. ‒‒ Не ожидал встретить тебя здесь, да и вообще на прогулке, в твоем…

Он запнулся. Из-за высокого роста и хорошей фигуры первые признаки беременности проявились только теперь.

‒‒ В моем нынешнем положении, ты хотел сказать?

‒‒ Дорогая, возможно, мне стоило сказать лишь то, что я рад видеть тебя на прогулке.

‒‒ Я еще буду выезжать некоторое время. Вынашивание детенышей выматывает куда меньше, чем я предполагала. Но не беспокойся: Нанкивелл на краю леса, сторожит для меня Данди. А еще здесь Кастор и Поллукс. Так что у меня и хорошая лошадь, и хорошее сопровождение.

Стивен редко смущался ‒‒ одна из составляющих его обаяния ‒‒ а потому тут же объяснил, как здесь появился, рассказал, как провел утро, и спросил, что она ищет в лесу.

‒‒ Лисиц, ‒‒ просто ответила Харриет. ‒‒ Охотиться на них нельзя еще два месяца, а тогда, черт побери, я уже не смогу. Но пока я еще в состоянии не спускать с них глаз, наблюдать за лисятами. Даже если я и не могу поймать их, но хотя бы найду их норы. Вы испортили мои поиски дичи, мистер Каррингтон.

‒‒ Не уверен, что понимаю.

‒‒ Все просто. Иначе зачем мне бросать сопровождающих в четверти мили отсюда? Дело ведь не в прогулках, которые доставляют мне такое удовольствие. Я надеялась встретить моих маленьких друзей и осведомиться об их состоянии и количестве. А это не так-то просто сделать в компании двух неуклюжих лошадей и пары датских догов.

Стивен рассмеялся.

‒‒ Ну, раз я испортил первую часть поисков, то, может, сумею помочь во второй?

‒‒ Какой же?

‒‒ Подсчитывании помета.

Она улыбнулась в ответ. Стивен привязал Моисея к подходящему дереву.

‒‒ Хорошая лошадь, ‒‒ заметила она.

‒‒ Ага, ‒‒ заважничал Стивен. ‒‒ Я как раз хотел, чтобы ты на нее взглянула. Купил на прошлой неделе в Сент-Эрме. Это особенная лошадь.

‒‒ Круп тяжеловат, не находишь?

‒‒ Нет, Харриет, это порода. К тому же ей приходится нести немалый и вес.

Они двинулись к лачуге, но Харриет резко остановилась, увидев трещины в земле под парой отцветающих кустов утесника.

‒‒ Видишь, там земля. Это сделали барсуки, но теперь тут живут лисы. Могу поспорить, там полно детенышей. Я надеялась застать их игру.

‒‒ Я попал в немилость, да?

‒‒ Неважно.‒‒ Она вернула раздвинутые кусты утесника на место и стряхнула несколько колючек с перчаток. ‒‒ Заглянем в хижину, и все на этом.

Они вновь двинулись через поляну.

‒‒ Как Клоуэнс?

‒‒ Прекрасно, спасибо.

‒‒ Наверное, она очень расстроилась из-за смерти брата.

‒‒ О да. Как и я. Джереми был отличным парнем.

‒‒ Я так поняла, пока он сражался с Наполеоном, ты тоже сражался с французами, только куда более прибыльным способом.

Стивен взглянул на нее и рассмеялся.

‒‒ Это правда. Могу поклясться, у меня почти не оставалось способов спасти положение. Но благодаря тебе я сумел осуществить эту опасную затею.

‒‒ Благодаря мне?

‒‒ Ну, ты же знаешь, что мы с сэром Джорджем поссорились ‒‒ хотя, может, правильнее сказать, это он по какой-то причине меня невзлюбил и начал угрожать, что аннулирует все мои кредиты. Я уже чувствовал себя банкротом. Но затем, по какой-то другой причине, он изменил решение и выдал мне ограниченный кредит. Так что мне не осталось ничего иного, кроме как рискнуть всем и заняться каперством.

‒‒ Именно, ‒‒ сказала Харриет у входа в лачугу. ‒‒ Так все и было.

‒‒ Так все и было. И за это я хочу тебя поблагодарить.

‒‒ Понятия не имею, с чего бы это.

‒‒ Думаю, Клоуэнс рассказала тебе о наших затруднениях, и ты вступилась за меня перед сэром Джорджем.

‒‒ Какая странная мысль! 

Харриет первой вошла в хижину.

У деревянной хижины провалилась часть крыши и обрушилась дверь. Внутри обнаружилась чахлая трава, заросли ежевики, несколько маленьких косточек и зола от костра.

Харриет потрогала траву ногой.

‒‒ Какой-то бродяга жил здесь вместе с лисами.

‒‒ Лисами?

‒‒ Они селятся в таких местах, особенно когда если разрушить их нору. Мы ведь несколько раз проезжали этим путем, но след уже остыл. Интересно…

‒‒ А я помню, как в прошлом году, в декабре, мы мчались через лес в этом месте, ‒‒ сказал Стивен. ‒‒ Я чуть не отстал! А ты, как всегда, ехала впереди.

‒‒ Данди скачет очень уверенно. К тому же я долго на нем езжу, с самой свадьбы с Джорджем. Он редко оступается.

‒‒ А твой первый муж был хорошим охотником?

‒‒ Еще бы! Он буквально жил охотой. Одно время даже был устроителем охоты, не здесь, конечно, а на севере Девона. Чуть не обанкротился и в конце-концов свернул себе шею. Что ж, упокой Господь его душу, этот способ уйти из жизни ничем не хуже других.

Стивену раньше не доводилось оставаться наедине с невозмутимой и прямой Харриет в подобной обстановке. Внешне она была очень привлекательна, а во время беременности расцвела еще больше. Они никогда не разговорили так откровенно и о личном. Это его восхитило.

Харриет наклонилась, прикоснувшись к костям хлыстом. Стивен шагнул ближе, наслаждаясь ее запахом, черной косой, румянцем обычно бледных щек.

‒‒ Видишь что-нибудь?

‒‒ Кроличьи кости свежие. А вот это куриные, и еще какого-то животного побольше. Госпожа Лиса делила свои хоромы с кем-то еще.

Она выпрямилась, и Стивен за ее спиной тоже.

‒‒ Харриет.

‒‒ Да?

‒‒ Это ты отговорила Джорджа обанкротить меня, ведь так? Не отрицай. Я должен тебя отблагодарить.

‒‒ Может, нам лучше вообще об этом забыть? Да и почему бы просто не отдать должное Джорджу?

‒‒ Это твоя заслуга, и я должен тебя поблагодарить.

Харриет прислонилась к стене, и он положил на стену обе руки, преградив ей путь. Деревянная лачуга заскрипела под силой его нажима.

Харриет холодно взглянула на него, и в ее больших глазах читалась спокойствие.

Стивен поцеловал ее, сначала в щеку, а затем в губы. Поцелуй вышел долгим. Но тут она положила руки на его плечи и оттолкнула его. Медленно, но решительно, в ее руках чувствовалась сила.

Она достала носовой платок и промокнула губы. Потом подняла хлыст, который до этого уронила, и снова принялась переворачивать им кости.

‒‒ Однажды я слушала проповедника, ‒‒ начала она, ‒‒ который говорил, что человек ‒‒ единственное создание, которое убивает ради удовольствия. Вздор. Лиса убьет любого, кто еще шевелится, кто подает признаки жизни. И кошка. И леопард. Лисы ‒‒ отвратительные злобные создания, но я их люблю.

‒‒ Я могу убить того, кто шевелится, ‒‒ отозвался Стивен.

Харриет вышла из хижины, и он последовал за ней.

‒‒ Думаю, пока присоединиться к Нанкивеллу.

Стивен отвязал Моисея и двинулся за Харриет по лесу. Они вышли на поле, где их ждал конюх с двумя лошадьми и двумя собаками. Нанкивелл вскочил на ноги и снял шляпу; псы вскочили, потянулись и заскулили. Харриет не пришлось наклоняться, чтобы потрепать их по ушам.

‒‒ Нанкивелл, отведи собак обратно на дорогу. Пробежка им не помешает. А мы с мистером Каррингтоном проедемся галопом напрямик.

‒‒ Да, миледи.

Харриет протянула руку, и Нанкивелл помог ей сесть в седло. Две лошади, Данди и Моисей, разглядывали друг друга. Харриет натянула поводья, поправила шляпку. С тех пор, как они вышли из хижины, она ни разу не посмотрела на Стивена.

‒‒ Что ж, ступай.

‒‒ Да, миледи. Прошу прощения, миледи, но сэр Джордж велел следить, чтобы вы не ездили галопом по бездорожью. Он сказал, в смысле, сэр Джордж: «Следите, чтобы госпожа не ездила галопом и не прыгала через…»

‒‒ Не бери в голову, что сказал сэр Джордж. Слушай, что говорю я. Мистер Каррингтон проводит меня до дома...

‒‒ С удовольствием, ‒‒ вставил Стивен.

‒‒ ...если сумеет за мной угнаться.

Они молча наблюдали, как Нанкивелл забрался на лошадь и неохотно перешел на рысь, держа Кастора и Поллукса на длинных поводках. Собаки давно к этому привыкли. Стивен стоял рядом с лошадью, но теперь решил забраться в седло. Харриет критическим взглядом наблюдала за его попытками.

День выдался не слишком теплым. Деревья больше не защищали от западного ветра. И все же Стивену было тепло.

‒‒ Если ты так хочешь знать, то да, я повлияла на решение сэра Джорджа не отказывать тебе в кредите. Но я сделала это ради Клоуэнс, а не ради тебя. Предположение, что ты хоть чуть-чуть интересен мне как мужчина, абсолютно беспочвенно. Клоуэнс — мой друг, и я была перед ней в долгу. Вот и все.

‒‒ Может, теперь я тоже перед тобой в долгу. ‒‒ Стивен похлопал лошадь по шее. ‒‒ И, может, однажды ты позволишь мне тебе отплатить.

‒‒ Круп у твоей лошади тяжеловат, ‒‒ заметила Харриет, ‒‒ Без должной заботы она растолстеет. Я знаю эту породу.

‒‒ А я считаю, что это восхитительная лошадь, ‒‒ холодно ответил Стивен. ‒‒ В чем-то даже лучше твоей.

Харриет натянула поводья и оглядела пейзаж, залитый улыбающимся солнцем.

После долгой паузы она сказала:

‒‒ Женитьба на Клоуэнс много для тебя значит, Стивен. Так довольствуйся этим. Не стоит прыгать выше головы. Хорошего дня.

Она развернулась и поехала шагом, вскоре перейдя на галоп.

‒‒ Вперед, мальчик, ‒‒ гневно скомандовал Стивен. ‒‒ Мы ее догоним.

Он послал Моисея вперед и вскоре ее догнал. Дорога шла в гору, и более крупная лошадь получила преимущество. Затем Харриет грациозно перепрыгнула через низкую изгородь, и Стивен последовал за ней. Теперь они поравнялись, и лошади скакали почти с одинаковой скоростью, хотя Моисей все же держался на три корпуса позади.

Следующая изгородь, корнуольская каменная стена, была не намного выше, но гораздо шире. Данди перепрыгнул. Моисей последовал за ним, но сбил камень. Харриет обернулась и рассмеялась. Стивен сильнее ударил бока лошади пятками и стегнул хлыстом. Они ехали по красивой открытой местности между лесистыми склонами и высокими одиночными деревьями. Теперь они неслись в бешеном темпе.

Он знал, что не стоит так мчаться, как и то, что если он остановится, Харриет, вероятно, тоже сбавит темп. Но Стивену хотелось испытать лошадь. Слова Харриет ужалили его, подобно змее, яд проник и распространялся по телу. А ведь она еще и насмехалась над его лошадью.

Стивен решил, что вот-вот нагонит ее, поймает, заставит остановиться и проявит великодушие. Его лошадь крупнее и должна дольше сохранить силы. К тому же Харриет женщина, и если она не сорвиголова, то не сможет скакать в дамском седле со скоростью мужчины. Но Харриет оказалась сорвиголовой. Она подпрыгивала в седле, и черная коса летела за ней. Теперь она впервые воспользовалась хлыстом.

Они подъехали к следующему препятствию. Лес с обеих сторон подступил ближе, оставив тропку, обнесенную высокой живой изгородью. Сразу за изгородью начинался глубокий ров. Харриет натянула поводья и хлопнула Данди по шее. Лошадь, двойным прыжком преодолела препятствие. Данди приземлился на камни и обломки с другой стороны, споткнулся и встал на ноги, когда Стивен приготовился к прыжку.

Он оказался куда ближе к Харриет, чем ему казалось: ее короткая заминка, которая была лишь подготовкой к прыжку, привела его к заминке более серьезной. Стивен полоснул Моисея хлыстом, и огромный конь начал прыжок на полшага раньше, чем нужно. С чудовищным усилием он кое-как преодолел живую изгородь, но передние ноги попали в канаву, и Моисей упал. Тяжелая лошадь, мощный импульс, и Стивен вылетел из седла, перелетел через голову коня, с тяжелым хрустом рухнув на камни и гальку. Мир вокруг него почернел.

Росс приехал к Дуайту в среду, когда долгая череда погожих дней впервые прервалась дождем и ветром. Дуайт писал письмо доктору Сатлеффу, которого недавно пригласили осмотреть старого короля. Дуайт и Сатлефф познакомились в Лондоне и время от времени переписывались. Сатлефф прописал королю травяное успокоительное, которое, по его наблюдениям, хорошо помогало множеству пациентов, страдавших манией. Но Дуайт, хоть и не упомянул об этом в письме, сомневался, что такое лекарство окажется полезным для слепого человека, страдающего прогрессирующей деменцией, а теперь еще и теряющего слух. Единственное лечение, которое прописал бы сам Дуайт ‒‒ бóльшая свобода, чтобы старый и безобидный король мог гулять, или хотя бы его возили вокруг замка. Это не причинило бы никакого вреда государству.

Когда Росс вошел, Дуайт поднялся, не выпуская пера из рук, но улыбкой приветствуя друга. 

‒‒ Ты один? ‒‒ спросил Росс.

‒‒ Да, все ушли, кажется, на ваш пляж. Думаю, Кэролайн пошла не по своей воле: она не любит пачкать ноги в песке. Тебе лучше?

‒‒ О да. Благодарю. Нам обоим лучше. Мы должны научиться с этим жить. Или без этого.

‒‒ Вероятно, Демельза сейчас с Кэролайн. Ты из дома? Они наверняка к вам зашли.

‒‒ Нет, Демельза не дома. Она уехала повидаться с Клоуэнс. Беда не приходит одна. Со Стивеном Каррингтоном случилось несчастье, когда он ехал верхом.

‒‒ Мне очень жаль. Когда это произошло?

‒‒ Вчера утром. Недавно он купил новую лошадь и, кажется, прыгал через препятствия. Она упала на изгородь, и он вместе с ней. Вылетел из седла и ударился спиной, возможно, даже сломал ее. Сейчас обездвижен ниже пояса.

Дуайт поморщился.

‒‒ Где он сейчас?

‒‒ У себя дома. Туда-то Демельза и поехала вместе с Мэтью-Марком Мартином. Они...

‒‒ Клоуэнс была с ним, когда это случилось?

‒‒ Нет. Но там была Харриет. То есть, Харриет Уорлегган. Она позвала подмогу из Кардью, и его принесли домой на носилках.

Дуайт погладил щеку кончиком пера.

‒‒ Кто им занимается?

‒‒ Некий Мейзер. Недавно приехал из Бата. Он сотворил настоящее чудо для Эндрю Блейми-старшего, когда тот болел.

‒‒ Возможно, Стивену полегчает через несколько дней. Иногда шок парализует так же сильно, как серьезные травмы…

‒‒ А если травма все-таки серьезная?

‒‒ Тогда она заживет за несколько недель или месяцев. Разумеется, риск есть всегда.

‒‒ Не сомневаюсь.

‒‒ Очень многое зависит от места ранения... Надо же, как ему не повезло после такого триумфального плавания.

Струи дождя ударяли в окно. Скоро ливень закончится, но сегодня явно не лучший день для игр на пляже.

‒‒ Кажется, еще совсем недавно Стивен тоже болел, ты осмотрел его и прописал лечение, а потом Клоуэнс сумела его выходить.

‒‒ И впрямь недавно.

‒‒ Разумеется, Клоуэнс считает, что в Корнуолле есть лишь один доктор.

‒‒ Я боялся, что ты это скажешь.

‒‒ Да, я здесь с незавидным поручением ‒‒ передать тебе ее просьбу. Она сказала: «Пожалуйста, убеди дядю Дуайта приехать».

Дуайт вновь погладил щеку.

‒‒ Разумеется, я приеду. Сегодня уже слишком поздно, может, завтра.

‒‒ Спасибо. Она будет тебе очень признательна.

‒‒ Не знаю только, насколько признателен окажется этот доктор Мейзер! Согласно общепринятому медицинскому этикету, именно он должен пригласить меня осмотреть пациента. В прошлый раз речь шла всего лишь об аптекаре.

‒‒ Если поедешь завтра, я пошлю кого-нибудь к ним с весточкой. Уверен, с помощью Демельзы Клоуэнс сумеет растолковать любому лекарю деликатность ситуации.

Дуайт рассмеялся.

‒‒ Постараюсь приехать к одиннадцати. Но, Росс, хочу предупредить: если травмы именно таковы, как ты их описываешь, ни хирург, ни любой другой врач не смогут дать никаких рекомендаций, кроме как сохранять неподвижность и ждать. У него сильные боли?

‒‒ Не знаю.

‒‒ А ты тоже поедешь в Пенрин?

‒‒ Вряд ли, по крайней мере, пока не услышу что-то от тебя. Там не так много места, не хочется толпиться. К тому же Демельза надолго не задержится.

‒‒ Вот как?

‒‒ Кьюби приезжает.

Когда на следующее утро Дуайт добрался до Пенрина, Клоуэнс открыла ему дверь и провела в крохотную гостиную, где, сунув руки в карманы, стоял крепко сбитый белобрысый паренек.

— Это Джейсон Каррингтон, племянник Стивена. Он только что пришел к нему.

Мужчины пожали друг другу руки. Клоуэнс выглядела неряшливо, глаза покраснели от недосыпа.

После неловкой паузы Джейсон произнес:

— Что ж, мэм. Я лучше пойду. Вернусь завтра, обязательно.

— Я заметил их сходство, — сказал Дуайт, когда Джейсон ушел.

— Да... И он очень любит Стивена.

— Расскажи, как всё случилось.

— Его сбросила лошадь в лесу около Кардью. С ним была леди Харриет. По словам грума, они встретились минут за пятнадцать до этого и галопом поскакали к Кардью. Но лошадь Стивена не смогла перепрыгнуть через изгородь и упала. Харриет поспешила за помощью, Стивена положили на телегу и привезли домой. Хотя это гораздо дальше, чем до Кардью, решили, что будет лучше привезти его сюда.

Дуайту показалось, что он услышал в ее голосе нотки горечи.

— А что сейчас? Он в сознании?

— Да. С четверга. Но иногда сознание путается.

— Он может шевелить ногами?

— Левой, но не правой. Доктор Мейзер надел на него так называемый спинальный корсет и пускает кровь. Сейчас с ним мама.

— А доктор Мейзер знает о моем приезде?

— Мы сказали ему утром. Разумеется, он знает ваше имя. Он сказал, что постарается вернуться к одиннадцати, чтобы вы осмотрели Стивена вместе.

Дуайт вытащил часы. Была четверть одиннадцатого.

— Доктор Мейзер живет поблизости? Я мог бы к нему зайти.

— Во Флашинге. Мили три-четыре.

Послышались шаги, и вошла Демельза. Она была в белом муслиновом платье с черным поясом, и Дуайту показалось, что она выглядит бодрее, несмотря ни на что.

Они расцеловались.

— Он хочет пить, — сказала Демельза, — я пришла за лимонадом. — Как хорошо, что ты пришел, Дуайт. Кэролайн с тобой не приехала?

— Нет. Она решила, что будет слишком много народа.

Они поговорили еще несколько минут, и Демельза сказала:

— Доктор Мейзер всё прекрасно понимает. Вряд ли он оскорбится, если ты начнешь без него.

На маленькой кровати Стивен выглядел огромным, куда крупнее, чем когда Дуайт лечил его от плевропневмонии. Его лицо заплыло и покраснело. Демельза поставила лимонад на столик у кровати.

— Подожду внизу, — сказала она.

Стивен был весь в бинтах и шинах и охнул, когда его перевернули набок. Дуайт пощупал пальцами его спину, слегка надавив, чтобы понять, где болит. Правая нога раздулась и не шевелилась, кожа на ней почернела от синяков и ссадин. Левую Стивен мог согнуть в колене.

Его снова перевернули на спину, и Клоуэнс приподняла его, подставив пару подушек.

Дуайт достал стеклянную трубку с небольшой грушей на конце, для прочности прикрепленную к тонкой палочке, и сунул ее Стивену под мышку. Медицинский термометр изобрели почти два десятилетия назад, но он до сих пор не нашел широкого применения. Достав градусник, Дуайт увидел, что ртуть поднялась очень высоко.

— Скоро пойду на поправку, — сказал Стивен. — Встану на ноги. Еще пару деньков отдохнуть, всего-навсего. Дай лимонада, Клоуэнс.

Он сумел удержать стакан, хотя руки у него дрожали. Дуайт приподнял его веки.

— Ты поправишься, — сказал он, — но это долгий процесс. Нужно запастись терпением. Доктор Мейзер назначил верное лечение. — Потом он обратился к Клоуэнс: — Думаю, ссадины на левой ноге можно полечить камфорной мазью на гвоздичном масле. Но не покрывай фланелью, пусть к ноге проникает воздух. И я выпишу рецепт на перуанскую кору. А потом повидаюсь с доктором Мейзером.

— Вчера вечером из «Королевского штандарта» прислали пожелания скорейшего выздоровления, — сказал Стивен. И еще Кристофер Сейверленд из королевской почтовой службы. И другие заходили. Прямо светопреставление.

Были и тревожные признаки, и Дуайт задумался, стоит ли указать на них доктору Мейзеру или промолчать.

— Есть кое-какие повреждения позвоночника, — сказал он, когда они спускались по лестнице, — но восстановление активности левой ноги — хороший признак. Нужно наблюдать за отёчностью правой. Думаю, кровопускание тут поможет, но только из основания позвоночника, а не из ноги.

— И долго он будет прикован к постели? — спросила Клоуэнс.

— Точно сказать невозможно, дорогая. Три месяца, если повезет.

— Три месяца!

— Может, и меньше. Он весьма решительный человек. Но сначала...

— Сначала? — спросила Демельза, изучив лица старого друга.

— Он ест? Ему нужно соблюдать противовоспалительную диету. Лимонад — идеальное питье.

— Но сначала? — повторила Демельза.

— Есть признаки внутреннего кровотечения. Возможно, оно уже прекратилось.

— А если нет?

— Давайте будем надеяться, что да. Когда ты возвращаешься домой?

— Я? — спросила Демельза. — Точно не знаю. Но в понедельник я точно должна уехать.

— Думаю, маме в любом случае вскоре придется вернуться домой, — сказала Клоуэнс. — У нее и своих проблем хватает. В Нампару приезжает вдова Джереми.

— А ты сама с ним справишься?

— В понедельник приедет Джейсон и пробудет здесь, сколько мне нужно. Он поможет мне с тяжелой работой.

— После встречи с доктором Мейзером, — сказал Дуайт, — я, вероятно, вернусь и немного перекушу с вами перед отъездом, хорошо?

Приезд гостей отметили впятером за столом: Кьюби, Клеменс, Росс, Демельза и Изабелла-Роуз. Генри, который обычно ел вместе со всеми, обедал с миссис Кемп на кухне.

Несмотря на бледность, Кьюби выглядела здоровой. Признаки беременности выделялись сильнее, чем у высокой дамы южного побережья примерно с таким же сроком; и подобно Харриет, беременность совершенно не портила ее внешность. И Кьюби не показывала тяжесть утраты. Возможно, все дело в том, что она впервые навестила семью покойного мужа в его родном доме и поэтому вела себя куда оживленней и разговорчивей тихой, простой и деликатной сестры. Из зеленой амазонки она переоделась в обычное кисейное голубое платье с голубой и белой тесьмой и бархатные туфли. Никакого траура, за исключением крохотного букетика черных искусственных цветов, приколотых к груди. Ее прическа изменилась, заметила Демельза, отросшие волосы были уложены в косы. Хмурое лицо озарялось, когда на лице появлялась красивая и белозубая улыбка.

Подавали суп с зайчатиной, молодого гуся, соленого лосося, сырный пирог, миндальные сливки, сидр и пиво. Не слишком изысканно, по мнению Демельзы, но Росс посчитал это вполне достойным.

Кьюби рассказывала об увиденном по дороге — ячмень и пшеницу пожали, а вот овес в основном еще стоит. Земля слишком сырая, объяснил Росс, скоро подует ветер и высушит. То есть, на защищенном южном побережье урожай собирают на пару недель раньше? Кьюби сообщила также о великолепной дороге, проложенной между Труро и Шортлейнсендом, и поклялась, что лучше ее нет в Корнуолле. Росс согласился, мол, да-да, все это благодаря двум людям из Эршира, Макартуру и Макадаму. Клеменс спросила насчет шахты рядом с Труро, мимо которой они проезжали, и Росс ответил, что это, наверное, Гварнек, ее вновь запустили в прошлом году; говорят, дела там идут прекрасно. Потом Кьюби спросила, не их ли шахта стоит в долине. Да, ответил Росс, предприятие находится слишком близко, чтобы думать об утонченности... Кьюби же, напротив, заявила, что в Каэрхейсе только бы приветствовали какое-нибудь предприятие поблизости, если бы оно приносило доход.

— По правде говоря, — уточнил Росс, — шахта, мимо которой вы с сестрой проезжали, принесла нам небольшое состояние, а теперь мы вкладываем в нее средства, чтобы не закрывать. Одно время мы нанимали более ста сорока человек, а теперь их число сократилось до тридцати. Только Уил-Лежер — там, на утесе, приносит доход.

— Но вы не закрываете другую, эту...

— Уил-Грейс работает просто так. Отчасти из сентиментальных побуждений, да и не хочется лишать людей работы. Когда я находился в заключении, то решил закрыть шахту. Но вернувшись домой, памятуя о последних событиях, не стал. Джереми бы этого не хотелось.

Имя все-таки прозвучало вслух. Все замолчали. Только ножи и вилки стучали по тарелкам.

— Леди Полдарк, — прервала молчание Кьюби, — вы слышали, что леди Фицрой Сомерсет разрешилась от бремени в Брюсселе? В мае. Родилась девочка, вот только не знаю, как ее назвали.

— Нет, — ответила Демельза. — Покинув Брюссель, я больше ее не видела.

— Мне говорили, — сообщил Росс, — что Фицрой остается в армии, ему пророчили там блестящее будущее. Похоже, он полностью оправился от потери руки. Фалмуты говорят, он прекрасно себя чувствует.

— Это не так ужасно, как потерять ногу, — выпалила Изабелла-Роуз. — Хотя, наверное, хуже, чем потерять только стопу.

Неуместное высказывание вызвало недоумение, но девочка нисколько не растерялась.

— Кьюби, а знаешь, что вчера случилось? Коршун парил прямо над курятником, а Эна — одна из горничных — ринулась спасать цыпленка. Коршун опустился, впился когтями в ее чепец и улетел вместе с ним! Было так смешно! Мы животы надорвали от хохота.

Демельза подумала, что всегда можно рассчитывать на Беллу, чтобы перевести беседу в более жизнерадостное русло; но после смерти Джереми и увечья Кристофера Хавергала девочка хандрила, частенько за едой почти не разговаривала, так что было приятной неожиданностью, когда ее настроение вдруг улучшилось в такой подходящий момент.

Потом Белла спросила, поет ли Кьюби, мол, Джереми ей говорил, что поет (при этом совсем не смущалась произносить его имя), и что Клеменс подыгрывает ей на фортепиано; так что завтра им надо спеть дуэтом перед отъездом Клеменс; у них отличное фортепиано, не тот старый спинет, а новенькое фортепиано, которое папа купил два года назад, стоит в библиотеке; и само собой, особому гостю разрешат на нем поиграть.

Демельза кончила обедать, попробовала то и это и заметила, как губы Кьюби тронула улыбка, хотя ела она тоже без особой охоты. Ямочки на щеках то появлялись, то исчезали — наверняка это и покорило Джереми, да и неудивительно. Белла что-то говорила, а Кьюби смеялась. Тогда Демельза подумала: эта девочка здесь вместо Джереми, моего высокого и красивого обожаемого сына, она была за ним замужем лишь полгода, и уже смеется; возможно, через год или два она почти забудет о нем, хотя я никогда не смогу забыть, и скорее всего, снова выйдет замуж и будет иметь детей от другого мужчины, а недолгий брак с Джереми станет лишь  печальным эпизодом молодости.

Подумав о ней в таком ключе, Демельза почувствовала приступ злости, чуть не превратившийся в ненависть.

«Матерь божья! — в ужасе подумала она, вспотев от волнения, и тут же взяла себя в руки. Как я могу так думать и чувствовать? Эта девушка — любовь всей жизни Джереми, и если бы не проклятая война, он так и продолжал бы горячо ее любить. Кьюби — хорошая девушка и носит его ребенка. Как я могу так думать о ней? Она относится ко мне тепло и с любовью. Или я считаю, как Клоуэнс, что если бы она сразу вышла за Джереми, он не пошел бы в армию? Или мои чувства более грубые и примитивные, как у любой матери, считающей, что другая женщина украла ее сына? В любом случае, это неправильнобезнравственно, дурно и ошибочно. И пусть это естественные чувства, я не должна их испытывать и не позволю им одержать над собой верх! Я жена Росса и мать Джереми, а не какая-то ворчливая деревенщина с ограниченными и гадкими мыслями. Я сама себе хозяйка и независимо от Росса вправе сама выбирать и решать. От дурных мыслей, ревности и примитивных чувств надо отмахиваться, как от назойливых мух, не позволять им угнездиться, гнать прочь».

Демельза не слишком верила в рай, где, по мнению Сэма, Бог с нетерпением ее ждет, не очень доверяла также слабой религии мистера Оджерса; но если дух Джереми где-то существует, то как же ему будет стыдно за тайные мысли матери насчет Кьюби, пусть даже и мимолетные!

— Милая, — обратилась она к ней, — если Клеменс желает погостить несколько дней, мы будем только рады. Разумеется, играйте на фортепиано, когда захочется. Хотя у меня есть подозрение, что фортепиано расстроено, поскольку я не садилась за него после возвращения домой. Даже у Беллы не было настроения за него садиться. Чудесно вновь услышать дома музыку.

— Это так любезно с вашей стороны, — отозвалась Клеменс, — но мама ждет меня дома. Хотя я могу еще раз приехать...

— Тогда с пользой проведем сегодняшний день! — воскликнула Белла.

Они так и поступили. После обеда целый час играли и пели, а затем под предводительством Беллы пошли гулять на пляж. Хотя день был не самый благоприятный для прогулок, Кьюби привели в восторг просторы песка, моря и скал, и когда в гостиной она пила чай с шафрановыми булочками и миндальными пирожными, щеки ее разгорелись, что случалось редко. Росс объяснял проблему с наносными песками, в основном от северо-западных ветров. Дальше, в сторону Гвитиана, песчаные дюны в некоторых районах достигали двухсот футов в высоту и милю в ширину. Потом он разговорился о планах по расширению пристани в Сент-Айвсе — нужно построить волнолом и оградить город от наносных песков. Для Росса не имело значения, слушают его или нет, надо просто поддерживать разговор, пока кто-нибудь не придумает другую тему только бы не связанную с недавней войной.

День прошел довольно удачно, никто никого не расстроил, но тем не менее, встреча больше напоминала светский прием. Ничего тут не поделать, со временем все привыкнут друг к другу и сблизятся.

Вечером после ужина три девушки ушли петь дуэты под аккомпанемент фортепиано, но вскоре Кьюби улизнула и прошла по коридору в гостиную, где Демельза в одиночестве читала письмо.

— Ох, прошу меня простить...

— Ничего страшного, заходи. Ты не помешала.

Кьюби присела на стул, все еще не уверенная, что ей рады.

— Письмо от Джеффри Чарльза, — сообщила Демельза. — Решила его перечитать. Пришло в субботу.

— Вот как.

— Ты познакомилась с ним на приеме... И с тех пор больше его не видела?

— Не видела.

— Сейчас он служит в оккупационной армии в Париже. Жена и дочь уже, наверное, до него добрались. Он прошел все пиренейские войны и дважды или трижды получал ранение, но при Ватерлоо — ни одной царапины. Можешь для меня кое-что сделать?

— Разумеется.

— Зажги вон те свечи. От них веселее. Белла и Клеменс играют вдвоем?

— Белла исполняет ту песню, что пела на приеме. «Травушка созрела». У нее чудесный голос.

— Да уж, необычный. И сильный. Ее отцу не очень нравится.

— На приеме нам очень понравился ее голос.

— Да, порой на таких мероприятиях она показывает себя с лучшей стороны.

— Вы поете, леди Полдарк?

— Сейчас уже нет... Последний раз я пела на Рождество. Но Белла забрала из моих парусов весь ветер!

— Надеюсь услышать ваше пение на Рождество. 

Демельза промолчала. 

— Простите. Мне не следовало этого говорить.

— Всем нам впору спеть в честь окончания войны.

— Вы правы. Я потеряла брата при Валхерене.

— Не знала об этом.

Кьюби зажгла оставшиеся свечи. Старая комната приобрела более четкие очертания и выглядела обветшалой, несмотря на появившуюся с годами новую мебель. Здесь Полдарки прожили свыше тридцати лет. Именно в этой комнате четырнадцатилетней девчонкой Демельза скрывалась от отца, когда тот пришел забрать ее домой в Иллаган.

Демельза помрачнела, глядя на письмо. 

— До сих пор не верится, что Джеффри Чарльз стал таким бравым военным. Одно время казалось, что он скорее избалованный мальчишка. И только когда уехал в школу, вдруг резко повзрослел и стал меняться... А потом...

Кьюби сидела и ждала продолжения. Демельза чуть не сказала: «Джереми был точно таким же». Но не стоит пока вставать на опасную тропу. Неизвестно, куда она заведет.

— Он написал нам — то есть уже после Ватерлоо. Тут он говорит: «Мысленно я сейчас с вами и глубоко сочувствую вашему горю». Письмо очень длинное — само собой, он намеренно написал подробное и интересное письмо — изложил весь свой путь из Ватерлоо в Париж. Говорит, они проходили в день по тридцать миль! Описывал сельских француженок. «У них на голове высокий белый чепец с длинными ушами, которые свисают до плеч, открытый корсет чаще всего без отделки, грудь прикрыта цветастым платком, грубые шерстяные юбки с розовыми полосками доходят только до икр, на ногах белые шерстяные чулки и сабо. В ушах золотые и серебряные серьги, а на шее висит черная тесемка с золотым крестиком». Сразу перед глазами предстает четкая картина. Говорит, британские войска приветствуют повсюду, как защиту от мародерства отступающих французских солдат и грубых пруссаков, которые разносили двери и окна в щепки, жгли на улицах мебель.

— Леди Полдарк, — обратились к ней Кьюби.

— Да?

— Можно мне сесть поближе к вам?

— Разумеется, — Демельза перелистнула страницу. — Когда они добрались до Парижа, то сначала разбили лагерь в Булонском лесу. В город вошли в основном пруссаки. А теперь он в деревушке под названием Сен-Реми, примерно в двадцати пяти милях от Парижа, — тут она остановилась и взглянула на Кьюби, сидящую рядом на стуле. — Джеффри Чарльз пишет, что как раз въезжал в Париж, когда с Триумфальной арки сняли украденную у венецианцев конную группу, чтобы вернуть законным владельцам. Кьюби...

— Да, леди Полдарк?

— Не называй меня леди Полдарк. Я же мать Джереми.

— Неважно. Я хочу вам сказать...

— Что именно?

— Как я скорблю. В душе. Просто вида не подаю. Скрываюсь за вежливой маской.

— Наверное, нам обоим без него пусто, — заметила Демельза.

Кьюби ткнулась мокрыми от слез глазами в руку Демельзы.

— Мне хочется умереть.

В этот день должна была состояться свадьба Певуна Томаса.

Точнее, предполагалось, что в этот день он свяжет себя узами священного брака с горячо любимой и обожаемой Кэти Картер, и эти двое станут одной плотью или хотя бы поселятся под одной крышей, пока смерть их не разлучит. Увы, их союзу помешала не смерть, а неудача с рождением чада. Кэти ему отказала. И как сказал хирурх Энис, имела на это полное право, и ему следовало это понимать. Но имела она право или ошиблась, Певуну было от этого не легче. Заветное желание хотя и казалось несбыточным, вот-вот могло исполниться. И внезапно все рухнуло. Он тут же стал посмешищем в деревне.

В полдень свадебного дня Певун стоял посреди дома и озирался. Везде чистота, порядок, все с любовью починено. Все вечера и всякий раз, когда удавалось отлучиться из Плейс-хауса, он всячески старался сделать дом пригодным для своей королевы. Теперь он сидел в нем один, не считая четырех котов.

От этой чистоты становилось только хуже, братья будут над ним издеваться. Солнечные лучи проходили сквозь новые окна. Хорошее стекло трудно добыть, поэтому снизу Певун вставил кусочек зеленого бутылочного стекла; когда оттуда пробивался солнечный свет, стекло выглядело как море с пузырьками. В спальне наверху ему пришлось довольствоваться только вощеной бумагой.

Певун вычистил нужник и заново выложил к нему дорожку, задний двор был чист и аккуратен, насколько это возможно с тремя курами. А за полем Уилла Нэнфана пустошь переходила в скалы, где высился торчащий в море Королевский утес.

Он знал, что сейчас у него не выходной, и ему надо быть в Плейс-хаусе, но Певун даже не пошевелился. Пусть его уволят, ему все равно. Он найдет какую-нибудь работенку, чтобы прокормиться, если вообще есть смысл питаться. Само собой, многим претила его женитьба на Кэти; в том числе ее матери, брату и деду с бабкой; все считали, что он не шибко хорош для нее. Еще недавно он восхищался Беном Картером и в какой-то степени продолжал им восхищаться: например, как он соорудил орган в собственной спальне. Картеры — умные люди, не то что он, местный дурачок, который поет дискантом, ходит на цыпочках, и любой может дать ему пинка под зад.

Но ведь она же обещала. И послала свое обещание куда подальше. Сказала, что выйдет за него, а теперь отказалась. Картеры ничем не лучше Томасов. Вообще-то, даже хуже, потому что Томасы никогда не нарушают слова.

Он ведь выручил Бена Картера, когда Эмма Хартнелл вела его из «Герба пройдохи», пьяного в стельку; Певун помог ему добраться до материнской лавки, отвел наверх, где на них натолкнулась Кэти, а потом обругала Певуна за сорванную спаржу в саду Плейс-хауса, которую он собирался преподнести доктору Энису. Прекрасным итогом того дня стал поцелуй Кэти — единственный в жизни, — и на пути в Плейс-хаус он припрыгивал от радости, как человек, обнаруживший золотую жилу.

Самый лучший день в его жизни. Потом уже такого не случалось, поскольку Кэти смотрела во все глаза на Сола Гривса, а тот следил только за промашками и ошибками Певуна. Целыми днями только насмехался и издевался над ним.

Прежде Певун ни разу не видел Бена под мухой. Брат Джон сказал ему, что это по вине Клоуэнс Полдарк, которая решила выйти за пришлого моряка Стивена Каррингтона. Страдания безответно влюбленного Бена мало отличались от теперешней участи самого Певуна. Но Певуну куда хуже. Даже не сравнить. Певун мог бы поклясться, что мисс Клоуэнс Полдарк никогда не обещала выйти за Бена, не говоря уже о том, что не стала бы нарушать данного слова в последнюю минуту. А Бен все равно напился в стельку. Почему бы и нет? Почему бы сегодня не наклюкаться? У него хватит монеток. Он копил на свадьбу, хирурх Энис щедро заплатил за те полки. А еще та замечательная леди дала ему невиданную кучу денег, когда они с мисс Клоуэнс притащили домой ее пса в февральскую метель.

Ром. Эмма Хартнелл сказала, что Бен целый день пил. Певун раза три в жизни пробовал спиртное, но ром ни разу. Может, это лучший способ заполнить пустоту в сердце.

Но где его раздобыть? Есть Салли-забери-покрепче у самого утеса. Пивнушка Эммы в другой стороне, за церковью. С полдюжины их наберется. Есть из чего выбрать. Но где его не прогонят взашей раньше времени? Им все равно, им плевать, пока ты платишь, лишь бы не записывать мелком твой долг на дверях. Нед Хартнелл, скорее всего, быстро его выгонит. «Герб пройдохи» — заведение поприличней. Но Бен пошел именно туда. Певун решил, что вряд ли встретит там деревенских. Если Нед с Эммой позволят, он быстро напьется, чтобы обо всем забыть.

В пятницу, 13 октября, Стивен выглядел гораздо лучше, чем несколько дней назад, и вроде больше у него ничего не болело. Он много говорил с Клоуэнс, хотя частенько невпопад.

— Мы с тобой многого добились, — сказал Стивен, — у меня грандиозные планы на следующий год и дальше. Все время, лежа здесь, я их обдумывал. Планы на тебя и Джейсона — всех Каррингтонов. Я построю новое судно, вот что — такое, как надо. Отдам «Леди Клоуэнс» Джейсону. Война закончена, мир на наш с тобой век восстановлен, так что надо приспосабливаться к обычной жизни. Мирная торговля приносит прибыль, если оседлаешь волну раньше конкурентов. Здорово, что не надо работать на чужого дядю, только на себя. Тебе не платят раз в неделю, или в месяц, вся прибыль идет тебе в карман. Думаю вот открыть акционерное общество.

— А что это?

— Более современный способ ведения дел, как на шахтах. Или приобретение акций приватира. Создаешь акционерное общество стоимостью пять тысяч фунтов, а себе оставишь акций на три тысячи. Акции купят другие люди и будут получать долю прибыли, но управляешь всем ты. И можешь свободно пользоваться двумя тысячами фунтов. Похожая мысль пришла мне в голову, когда я задолжал Уорлегганам. Тогда никто не хотел покупать долю. Сейчас все иначе.

Он облизнул губы, Клоуэнс отерла ему лицо и дала глотнуть лимонада.

Стивен усмехнулся.

— Знаешь, я по жизни был сообразительным. Особенно в последний год. Это ты принесла мне удачу, любимая. Все время ее приносила.

Когда умерла твоя первая жена? Скончалась ли она в 1813 году, когда ты в первый раз собирался на мне жениться, или ты решил рискнуть — мол, никто не узнает? Клоуэнс невыносимо и отчаянно хотелось спросить, но вместо этого она снова вытерла ему лоб и смочила сухие губы.

— Я получил пару царапин, ты ж знаешь. Но кой-чего не знаешь. В тот раз, когда на скачках Эндрю опознал во мне человека из кабака в Плимутских доках... Гадкий момент. Знаешь, я не сильно доверял Эндрю. Зла он никому не желал, но у него слишком длинный язык, когда выпьет. Сболтнул бы лишнего при Джордже Уорлеггане или его приспешниках... Но теперь его опрометчивость мне больше не помешает. С Томасин он прекратил пить, все осталось в далеком прошлом. Например... например, еще кое-что, к чему он непричастен. Это касается других. Ты удивишься, если узнаешь, кто именно причастен. Близкий тебе человек. Но я никогда не расскажу, теперь уже точно...

В дверь заглянул Джейсон.

— Я сменю вас, пока вы готовите обед, мэм.

Клоуэнс подошла к двери.

— Я пока не могу уйти. Тебе придется сходить за доктором Мейзером.

— Почему? Разве он...

— Передай ему, чтобы пришел.

Клоуэнс подошла к кровати, а Стивен опять улыбался.

— Милая, ты так добра. Не знаю, чем я заслужил такую жену. На чем я остановился?

— Неважно, Стивен. Лучше отдохни.

— А, вспомнил. О постоянной удаче. Видишь, в Плимутском доке я удачно выбрался из передряги. Потом затеял одно дельце, и мне опять повезло. Потом Джордж Уорлегган и его прихлебатели пытались меня обанкротить и в самый последний момент отступили, мне и здесь повезло. Дальше рейс на приватире, который так удачно завершился. И французишка выстрелил мне в лицо, но сырой порох дал осечку... Недавно я свалился с окаянной лошади и повредил спину, но теперь все в порядке, и совсем скоро я выберусь из этой передряги. У нас ведь еще припрятаны тузы в рукавах, да, милая?

— Да, — ответила Клоуэнс и тихо села.

— Пришвартовался наш корабль. Ура-ура-ура, — пытался спеть Стивен.

— Тише, дорогой, береги силы.

Примерно минуту Стивен молчал, потом заговорил: 

— Двенадцать фунтов за воду — это чересчур. Почему бы мне отправиться в Плимут и не договориться за меньшую сумму. Всегда есть выход, в местном порту слишком задирают цены. В сухом доке, говоришь? Меня с потрохами съедят, если кораблю понадобится сухой док. — Затем чуть погодя: — Шведская смола по одиннадцать шиллингов за центнер и русский деготь по двадцать шиллингов за бочку. Ты только сравни.

Пятница, тринадцатое. Клоуэнс была далека от суеверий, но день напоминал о конце лета, знаменуя крушение надежд. Из-за окна виднелся уголок соседней крыши, край неба с облаками, смешанными с угольным дымом, и край гавани с сердитыми волнами. Клоуэнс переполнял страх перед будущим, все прошлогодние надежды исчезли, и ее сковала паутина уныния и подозрений. Вся уверенность проваливалась в зыбучие пески. Впервые в жизни она словно очутилась одна в незнакомом мире.

— Чего мне хочется, — обратился Стивен неизвестно к кому, — так это небольшую каюту для капитана, переборки из клена и тика. А в углу симпатичный мягкий диванчик, обитый малиновым плюшем, понимаешь? Аккуратный камин, может, даже обложенный плиткой, и бронзовая каминная полка. — Тут он вдруг повернулся. — Это тебе подходит, Клоуэнс? Поплывешь со мной в Бретань? Как мы назовем судно? Одно мы назвали «Леди Клоуэнс», а может, новое назовем «Леди Каррингтон»? Флагман семьи Каррингтонов!

— С радостью поплыву, — отозвалась Клоуэнс, — когда корабль построят. Но сначала ты должен встать на ноги.

— Ну, я уже иду на поправку. Где Джейсон?

— Вышел. Я попросила его кое-что принести.

— На «Леди Каррингтон» возьму восемь матросов. А что касается облика... Корпус будет из английского дуба. Палуба, думаю, из желтой квебекской сосны. Ровная и долговечная. Дуб можно перевезти по реке Теймар из Плимута. Мачты из канадской красной сосны, из нее же реи, стеньги и утлегарь. Какой диаметр, спрашиваешь? Не могу сказать, пока не будет подробного плана! Где Джейсон?

— Он скоро вернется.

Когда он посмотрел на нее, в глазах Стивена появились странное выражение. 

— Скажи, чтобы поторопился.

— Скажу, конечно, скажу.

— Строить надо в Фалмуте, — продолжил Стивен. — Верфь Беннета лучше, чем верфь Карна в Лоо, больше. Прости, ведь у твоего отца есть доля в верфи Карна.

— Неважно.

— Возьми меня за руку, — попросил он.

Клоуэнс пододвинула стул ближе к кровати и взяла его за мокрую и бессильную ладонь.

— Этот французишка, — прошелестел он со смешком. — Видела бы ты его рожу, когда ружье не выстрелило. Я проткнул ему грудь. Клинок так глубоко вошел, что я не сумел его выдернуть. Самое знатное убийство в моей жизни, а меня даже похвалили. Поверить не могу. Клоуэнс, ты удивительно прекрасная жена. Где... юный... Джейсон?

Голова его погрузилась в подушки, он задышал тяжело и неровно. Когда Джейсон привел доктора Мейзера, Стивен был без сознания. Молодой и крепкий организм долго и упорно сражался с разрушительной напастью. В этой грандиозной борьбе прошла вся ночь. Страстное стремление выжить медленно ослабевало с неустанной потерей крови. На рассвете Стивен скончался.

Письмо от Джереми Полдарка матери, которое ей передала Кьюби Полдарк перед возвращением в Каэрхейс.

Брюссель, 1 июня 1815 года.

Дорогая мама!

Очень надеюсь, что ты никогда не получишь это письмо, даже уверен, что этого не произойдёт, но на всякий случай оставляю его в более надёжных руках, нежели мои.

В январе 1813 года я позволил себе совершить дерзкое ограбление, которое ты каким-то непонятным образом сумела частично прочувствовать. Не буду вдаваться в подробности, потому что мой рассказ вызовет у тебя не понимание, а только тревогу. Потому что я сам не могу себя понять. Три человека серьезно нарушили закон, и я в том числе. Проясню важную вещь, и это одна из целей письма — двое других не оказывали на меня никакого влияния. Наоборот, это я стал движущей силой, разработал и осуществил план. Если ты догадываешься, кто остальные двое, не спеши их обвинять, потому что главный виновник — я.

Не следует винить и неблагоприятные обстоятельства, они несут лишь малую часть ответственности. Разумеется, я был расстроен и несчастен. Но это все равно что рассыпанный на полу порох. Не стоит собирать его в горку и поджигать фитиль! Хотел бы я объяснить попонятнее, но увы, не получится. В моем роду есть предок, который оказался разбойником и окончил дни на виселице?

Одно могу сказать точно. Никоим образом не вини себя, как и отца. У меня было великолепное детство и беззаботная юность. Червячок сидел в почке еще до того, как фрукт созрел.

Вот и все — обойдемся без напыщенных фраз. Если я вернусь вместе с Кьюби, а я очень на это надеюсь, то поселюсь рядом с вами, и ты никогда не узнаешь об этом письме — хотя, возможно, откровенное письменное признание частично меня успокоило, но буду надеяться, что адресат его никогда не прочтет. А потом, по возвращении в Нампару, я в первую очередь заберу у тебя маленькую чашу любви, которую ты нашла на пляже; я буду считать ее талисманом на удачу и спрячу ее у себя дома в укромном месте. Если же ты читаешь письмо, тогда, вероятно, это чаша злого рока, и раз ты сказала, что ее выбросило морем, значит, туда ее и надо вернуть.

Как бы то ни было, в прошлое Рождество Валентин попросил меня установить насос на его новой шахте Уил-Элизабет. Если я не смогу, скажите ему, чтобы обратился к Артуру Вольфу, удивительному человеку нашего времени. Скажите Валентину, чтобы не ставил поршневой насос, поначалу они отлично работают, но поршень при каждом ударе подвергается воздействию атмосферы, и со временем это приводит к быстрому износу.

Что ж, это все, что мне хотелось сказать! Как обычно, завершаю письмо на радостной ноте. Разумеется, так не получится, ведь это письмо не принесет никакой радости. Поэтому, завершая письмо, могу ли я поручить вам с отцом заботу о Кьюби и нашем ребенке? Знаю, и без моей просьбы вы позаботитесь о ней, поэтому еще раз прошу, примите ее. Кьюби — прекрасный человек и замечательная жена, самая лучшая на свете, и она остается одна. Мне бы не хотелось, чтобы она снова попала под влияние старшего брата. Я считаю, что ты, мама, вторая по счету после меня, кто сумеет уговорить ее к нему не возвращаться.

Люблю, люблю, люблю вас всех.

Джереми

Леди Харриет Уорлегган слегла в постель вечером в среду, двенадцатого декабря, и схватки продолжались до утра тринадцатого числа.

Харриет и Джордж ладили между собой не слишком хорошо. Харриет без конца капризничала, терзалась из-за несчастного случая и тем самым злила Джорджа. Он же воспринимал как нарушение договора и как личное оскорбление, что его жена и этот выскочка, которого Джордж ненавидел, о чем Харриет прекрасно знала, ограбивший его средь бела дня, открыто и вызывающе вместе ездили верхом; что она поставила под угрозу жизнь их сына ради какой-то идиотской скачки по пересеченной местности... До сих пор не прояснилось, Харриет бросила вызов Стивену или наоборот, но Джордж был совершенно уверен в том, что они состязались друг с другом. Он также подозревал, что имела место сексуальная подоплека.

И в самом деле, с тех пор как Харриет фактически пошла на шантаж, чтобы Джордж не разорял Стивена, его подозрения насчет Харриет росли. Довод, что Клоуэнс спасла ее пса, не убедил Джорджа. Учитывая, что собаки Джорджу никогда не нравились — терпел он только гончих, поскольку они были неотъемлемой частью излюбленного национального развлечения — он не понимал пристрастий Харриет. Стивен — мужчина представительный, если хвастуны кому-нибудь по душе, и он суетился вокруг Харриет. Она явно питала к нему слабость, и только опасность подорвать доверие Клоуэнс заставляла ее скрывать истинные чувства. Уже то, что они вместе катались верхом — скакали галопом! — свидетельствует о том, что Джордж не ошибся.

Что ж, оба получили по заслугам, когда тот сломал чертов позвоночник. Чудо, что она не свалилась и не отняла у него надежду получить наследника.

Смерть Стивена вызвала у Джорджа смешанные чувства. Само собой, туда ему и дорога. Теперь можно начать с чистого листа. Лучше бы его арестовали за преступление, тогда бы он закончил жизнь с петлей на шее. Ему все-таки удалось избежать такой участи. И вместе с его смертью ушла надежда на поимку двух сообщников. Глава закончена, страница перевернута. Теперь Джордж мог отыграться только на Клоуэнс.

Однако Джордж не собирался этого делать. Росса Полдарка подкосила утрата старшего сына. Его старшая дочь (ах да, есть же еще одна, та, с хриплым голосом) решила пока остаться в Пенрине; и Джордж решил, что вполне может с ней подружиться. Пусть она и Полдарк, и частично унаследовала их заносчивость, но она интересовала его с тех самых пор, когда он впервые столкнулся с ней в большом зале Тренвита, куда она забрела босиком, беззастенчиво вторгшись в его владения. Можно сказать, встреча с юной Клоуэнс, с букетом ворованных наперстянок в руках, и вернула ему интерес к женщинам, что в итоге привело к ухаживаниям за леди Харриет Картер и последующему браку.

Если не считать пару похотливых взглядов, Джордж не испытывал к молодой вдове серьезного влечения, но если получится с ней подружиться, то это может вызвать, так он думал, раздражение и подозрения давнего соперника, а может, даже досаду и ревность собственной жены.

В эту темную декабрьскую ночь, томясь в ожидании, Джордж мерил шагами просторную гостиную Кардью. Лелеял надежды, взращивал обиды и прислушивался к шуму наверху. Это случилось более часа назад. Когда к доктору Бенне присоединился недавно прибывший доктор Чартерис, Джордж зашел с ними в спальню. На лбу жены выступила испарина, повитуха держала ее за руку. Заметив его, Харриет процедила сквозь зубы: 

— Уйди с глаз долой!

Он тут же попятился, вспыхнув от ее грубости. Ладно, все дело в неприятных ощущениях, женщины мучаются от боли и порой необдуманно кидаются словами; и само собой, такая высокородная дама, как Харриет, привыкла грубо выражаться; но непростительно так обращаться к нему в присутствии двух докторов и повитухи! На протяжении многих лет у него репутация человека, которого все одновременно уважают и опасаются; даже Бенна, привыкший игнорировать пациентов, считался с сэром Джорджем. И только жена, собственная супруга осмеливалась так с ним разговаривать. Он чувствовал себя оскорбленным и униженным.

Он зашел в комнату к дочери. Малышка Урсула сейчас была в школе. Хотя уже не малышка. Она превратилась в крупную девушку с полными ляжками и большой грудью. Ей как раз исполнилось шестнадцать в минувшее воскресенье, и для нее устроили праздник, невзирая на близость «срока» мачехи. На праздник пригласили лучших представителей графства, и те, кому далеко ехать, остались на ночь.

Жаль, что Урсула не унаследовала привлекательную наружность матери, ее белокурые волосы, хрупкость и длинные стройные ноги. Напротив, она пошла в свою бабку по отцу. Увы, для девушки внешность имеет большое значение. Вся в породу Джорджа Уорлеггана. Радует, что не в бабку по отцу в отношении практичности и дальновидности. У матери Джорджа, дочери мельника, были простые понятия. Она так и не привыкла к роскоши, которой муж старался ее окружить, всегда предпочитала варить варенье и печь хлеб, а не ездить в экипаже с двумя форейторами или развлекаться на полную катушку.

Подобные вопросы вряд ли волнуют Урсулу. Не интеллектуалка — Боже упаси! — но на редкость смышленая, ее привлекала коммерция и деньги. С точки зрения Джорджа, просто совершенное дитя, если бы родилась мальчиком. Но поскольку она девочка, лучше бы ей стать более обаятельной.

Тем не менее, думал он, когда придет время, можно все согласовать и уладить. У наследницы окажется вдоволь женихов. Ей останется только право выбора; они сами упадут к ее ногам.

Ему не приходило в голову, что трещиной в его личной броне является слабость к хорошеньким личикам. И все же он надеялся, что за огромное приданое Урсула найдет себе лучшего мужа, так же как он надеялся женить сына на Кьюби Тревэнион, чтобы заполучить землю и замок. И Тревэнион при этом оказалась очень недурна собой! Вместо этого, втайне от отца, Валентин намеренно и умышленно женился на красивой вдовушке на десять лет его старше. Джордж уж постарался, чтобы Валентину не досталось ни пенни, не говоря уже о недвижимости. Он вычеркнул его из завещания и своей жизни.

И в эту минуту наверху появляется на свет новая жизнь, и если это сын, дай Бог, то он изменит все его планы. Вообще-то уже начинает их менять. Мальчика надо назвать Николас, в честь деда. Второе имя может дать Харриет на свое усмотрение, назвать любимым семейным именем. Может, назовет Томасом, в честь первого герцога. Николас Томас Осборн Уорлегган, звучит прекрасно.

В пятнадцать минут третьего ночи в доме стало холодно и темно. Наверху топили камин, особенно в ЕЕ КОМНАТЕ, внизу камин тоже горел, но в доме все равно сквозило; если присесть на корточки поближе к огню, то станет тепло и даже жарко. Но когда слишком нервничаешь и сидишь в одном положении долгое время, вскоре начинаешь ощущать сквозняк и тьму. Даже свечи плевались дымом.

В это время ночи человек поневоле окончательно падает духом. Пока Джордж вышагивал туда-сюда, он вспоминал похожую ситуацию декабря 1799 года, когда были живы его родители и родители Элизабет. Теперь же все покинули этот мир. Шестнадцать лет пролетели быстро. Скоро ему исполнится пятьдесят семь. Многие умирают в этом возрасте. Джордж ощущал скоротечность жизни, неотвратимость беды. Тренвит больше ему не принадлежит, он вернулся к Полдаркам.

Этот же огромный особняк, который он купил, отремонтировал и заново обставил, расширив на четверть по сравнению с тем, каким он был сто лет назад, стал основным его домом. Надолго ли он останется у семьи Уорлегганов после его смерти? Отступник Валентин обосновался на северном побережье с богатой вдовушкой и двумя ее падчерицами. Урсула может выйти замуж и остаться здесь. Кто знает, может, он найдет ей правильного мужа и убедит юношу не только жениться на дочери Уорлеггана, но и взять ее фамилию.

Но всего этого не понадобится, если ночью Харриет разродится здоровым сыном. Уорлегганом, который унаследует все, за исключением приданого Урсулы, и вдобавок к тому, что это сын сэра Джорджа Уорлеггана, но еще и внук герцога Лидса! Блестящая перспектива. Правда, когда сыну исполнится восемнадцать, Джорджу уже будет семьдесят пять. Но, отбрасывая прочь недавние мрачные мысли, он припомнил, что Уорлегганы — долгожители; его родители прожили почти восемьдесят лет, и престарелый дядя Кэрри в свои семьдесят шесть еще очень не скоро ляжет в землю.

Тик-так, размеренно отстукивали часы в зале. Двадцать минут третьего. Проклятое ожидание становится все тягостней. У Элизабет роды никогда так не затягивались. С ней не было проблем. Само собой, Харриет тридцать четыре. Поздновато для первого ребенка. В каком возрасте Элизабет родила Урсулу? Он не мог вспомнить. Кажется, в тридцать пять. Но Урсула ее третий ребенок.

Свечи качнулись и поклонились, как придворные. Дивная ночь, но ветреная, холодная и одинокая, с россыпью звезд меж облаков. Половина слуг ушла спать, остальные бодрствовали в ожидании звона колокольчика. Нанкивелл разводил огонь.

— Сэр, вам нужно что-нибудь?

— Нет.

Джордж выпил немало бренди, на каминной полке остался недопитый бокал.

Он сел за стол, вытащил из ящика бумаги и раздраженно пододвинул к себе канделябр, чтобы лучше видеть. Дело было связано с карманным округом Сент-Майкл. Когда-то он сократил число избирателей округа с сорока до тридцати простым, но решительным приемом, переселив десять человек из обветшалых домов за две мили, в новое лучшее жилье, которое он специально отремонтировал. Теперь они не могли пожаловаться на тяготы, поскольку новое жилье гораздо лучше старого, но их лишили синекуры и возможности жить за счет денег за голосование. Их лишили голоса, а тем самым и средств к существованию.

Джордж бесстрастно отметил, что некоторые даже сумели устроиться на работу. С тех пор оставшееся число выборщиков сократилось до двадцати пяти, шестеро из них — члены одной семьи. Мистер Танкард, управляющий и стряпчий Джорджа, явился в начале месяца и сообщил, что теперь эта семья просила ссуду в три сотни фунтов. Якобы на строительство пекарни, но все знали, что на эти деньги они намереваются прожить до следующих выборов, когда о ссуде благополучно забудут, как они надеялись.

Джордж не собирался подчиняться шантажу, невзирая на дружеский совет сэра Кристофера Хокинса, что на это стоит пойти. Хокинс сказал: «Такую уж цену вы платите, друг мой. Не берите в голову. Лучше подумайте о выгоде иметь двух членов Палаты, исполняющих любые указания». Но Джордж такого не потерпит. Он не обязан откупаться от прогнившей никчемной семейки дармоедов. И накажет их за наглость. Он твердо решил так поступить и именно поэтому сегодня ночью вытащил письма с пометками Танкарда. Хоть как-то отвлечься от того, что творится наверху...

Примерно с минуту он изучал документы и возился с очками, ощущая, как внутри нарастает былое возмущение. Вскоре он бросил бумаги и встал из-за стола. Даже это...

И тут он услышал жуткий звук, то ли вой, то ли рев, скорее звериный, чем человеческий. Он покрылся холодным потом. А вдруг Харриет умрет? Если мальчик выживет, это не столь важно. А если умрут оба? Джордж столкнется с полным одиночеством, оно разверзнется перед ним, подобно шахте. Несмотря на невыносимые привычки Харриет, она удивительная личность, и ему будет ужасно не хватать ее грубости. А если и дитя умрет...

Он вышел в коридор и прислушался. Снова наступила тишина. В камин бросили полено, и вскоре пламя осветило мрачную комнату, где столько раз царило веселье. Где Харриет и Валентин устроили большой прием в честь отступления Наполеона от Москвы; где только несколько дней назад друзья Урсулы...

Снова тот же звук, только более приглушенный. Джордж вытащил носовой платок, промокнул лоб и стал подниматься по лестнице навстречу звуку, а потом остановился, озадаченный, злой и потрясенный. Сердце бешено колотилось. По коридору прошел конюх, и, судя по всему, двигался в том же направлении.

— Смоллвуд!

— Да, сэр?

— Ты куда?

— Наверх, сэр, с вашего разрешения. Леди Харриет сказала, когда я...

— Неважно, что она там сказала, тебе нечего делать наверху.

— Нет, сэр. Она просто сказала, чтобы я присмотрел за...

Жуткий звук опять повторился, теперь уже громче. У Джорджа волосы зашевелились от ужаса.

— Убирайся! — рявкнул он.

— Да, сэр. Я просто подумал, что может, собаки тревожат ее милость...

— Собаки? Какие еще собаки?

— Кастор и Поллукс, сэр. Ее милость велела мне разместить их в голубой комнате, пока она... пока она рожает, так сказать. Ее милость не хотела, чтобы они бродили по дому, пока ей плохо, и решила, что лучше бы им не мешать вам... то есть всем. Я запер их в голубой спальне и слежу, чтобы у них были корм и вода. Вот почему я осмелился...

— Этот звук, этот вой, — перебил Джордж, — получается, это псы воют?

— Да, сэр. Думаю, надо проверить...

— Так сходи и проверь! — крикнул Джордж. — Заткни эти проклятые пасти и глотки, можешь даже их перерезать! Дай какую-нибудь отраву, лишь бы только они заглохли!

— Слушаюсь, сэр. 

В страхе Смоллвуд на цыпочках проскользнул мимо хозяина и, спотыкаясь, быстро преодолел оставшиеся ступеньки, затем, тревожно оглядываясь, пошел по коридору к голубой спальне.

Джордж медленно спустился, гневно и облегченно перевел дух. Негодование его росло. Это возмутительно! Расположить псов в спальне! А он все гадал, куда они подевались. Характерные для Харриет самоуверенность и безрассудство! Он бы разъяснил ей и дал точную оценку такому нелепому спектаклю. Боже всемогущий, на минуту, на какое-то время он решил, испугался...

Позади послышались шаги.

Джордж резко обернулся. Доктор Бенна. Закатанные рукава. Черный жилет и золотая цепочка. Седые волосы стоят торчком. На лице застыло глупое выражение.

— Ну, так что?

— С радостью сообщаю вам, что ее милость благополучно разрешилась близнецами.

— О чем вы говорите?

— Я подозревал примерно с десяти часов минувшего вечера, но не хотел вас лишний раз обнадеживать. Мать и дети чувствуют себя хорошо. Осложнений нет. Мои искренние поздравления, сэр Джордж.

Пораженный Джордж не сводил глаз с доктора. Тревога и гнев настолько его переполняли, что сбивали с толку.

— Второе дитя чуть меньше, но прекрасно себя чувствует, — поспешил добавить Бенна. — Она родилась на час позже сестры.

— Сестры? — переспросил Джордж. — Получается...

— У вас замечательные дочери, сэр Джордж. Вы будете чрезвычайно ими гордиться. Леди Харриет очень стойкая, я дам ей еще опия, как только вы их увидите.

Снова навестив Клоуэнс, четырнадцатого числа Демельза вернулась. Кьюби гуляла по пляжу с Изабеллой-Роуз, Генри был с миссис Кемп. Росса Демельза обнаружила в саду.

— Вот как, — сказала она, — я и не знала, что ты способен отличить одно растение от другого. Надеюсь, ты не выкапываешь мои новые луковицы.

— Кьюби об этом позаботилась, — откликнулся Росс и поцеловал ее. — С тех пор как она их привезла, Кьюби каждый день смотрит, не проклюнулись ли они.

Демельза опустилась на колени и разгребла почву пальцем.

— Она сказала, что это поздние тюльпаны. Они не зацветут до мая.

Росс присел рядом с ней.

— Как Клоуэнс?

— Лучше. Хотя бы начала есть. Она сильно исхудала. Не думаю, что она приедет на Рождество, Росс.

— Ясно.

— Она сказала мне: «Мама, конечно, я с удовольствием приеду, если ты хочешь, если хочешь собрать на Рождество всю семью. Но я бы предпочла остаться здесь, с Верити. Не знаю, как объяснить, но это Рождество будет совсем не таким, как в прошлом году или вообще в любом другом. И думаю, я буду чувствовать себя лучше, считая его просто двадцать пятым декабря, обычным днем месяца, — так она сказала, — обычным днем месяца, и попытаюсь забыть все случившееся».

Росс выпрямился, осознав, что лодыжке не нравится такая поза. Он и сам возражал против приезда Клоуэнс так скоро — по собственным и совершенно другим причинам, опасаясь, что в такой тяжелый момент ей слишком часто будет попадаться на глаза Бен Картер. Такое странное предчувствие. А еще он думал о Демельзе. Но ни при каких обстоятельствах он не стал бы говорить об этом с ней.

— Ты сильно расстроена? — спросил он.

— Нет, если она останется с Верити.

— Как она разбирается с делами?

— Оба судна в плавании. Тот парнишка, его племянник, на «Адольфусе», а капитаном там некий Картер. «Леди Клоуэнс» отплыла по Темзе с грузом глины. А в порту ей помогает странный коротышка по фамилии Ходж. Смотреть на него жутковато, но Клоуэнс, похоже, ему доверяет. Он умеет читать, писать и вести счета. И Морской банк тоже помогает — Стивен оставил немало денег после авантюры с каперством.

— Съезжу сам на следующей неделе, проведу там пару дней.

Ветер набросился на шляпку Демельзы. Она придержала ее рукой.

— Она изменилась, Росс. Я... Я думаю, она сильно страдает — разумеется, из-за утраты, но подозреваю, что дело не только в этом. Она как будто больше не уверена в собственных суждениях, не только горюет, но и в смятении. Я не умею объяснять... Но она стала другой. С ней нужно обращаться очень бережно...

— Нам?

— Надеюсь на это. И вообще — жизни в целом.

Росс нахмурился и посмотрел на море.

— Даже с окончанием войны, — сказал он, — суда приносят неплохую прибыль. Если она не хочет жить с нами, то может путешествовать. У нее нет детей, а она еще так молода... Какая грустная ирония, что рядом с нами оказались две молодые вдовы.

— Не думаю, что она хочет продать корабли, по крайней мере пока. Похоже, она считает, будто Стивен хотел бы, чтобы она их сохранила. Они дадут ей почувствовать себя независимой, сильнее, чем просто деньги, которые можно за них выручить. А еще она хочет позаботиться о племяннике Стивена, хотя бы несколько месяцев. Говорит, он никак не может оправиться.

— Ей нужно время, чтобы привыкнуть. Это займет несколько месяцев, а то и лет. Разумеется, в мире есть и другие мужчины. Но не так скоро.

— Знаешь, что она мне сказала? Это так странно!

— Что?

— Мы разговаривали, просто болтали, и я сказала, как только что ты, что она еще так молода, вся жизнь впереди. У меня и в мыслях не было говорить, что она снова выйдет замуж. Это непристойно, неподобающе и слишком рано. Но она как будто прочитала мои мысли, или это каким-то странным образом висело в воздухе. — Демельза сняла шляпку и позволила ветру взъерошить волосы. — Она сказала: «Однажды, мама, я уже вышла замуж по любви, и если я выйду еще раз, то не по любви, а только ради богатства или положения».

Росс молчал.

— Это тебя не удивляет? — спросила Демельза.

— Я поражен. Ты права, она изменилась. Но это значит...

— Это, разумеется, значит, что ее брак был не вполне счастливым.

— Многие семьи не вполне счастливы. Оглянись вокруг. Но печально, что она обнаружила это так рано. И это самое ужасное.

— Но всё же она совершенно точно любила Стивена. Не понимаю.

Росс взял из ее рук шляпку, и они пошли к дому.

— Леди Харриет родила близнецов, как я слышала, — сказала Демельза. — Девочек. Все трое хорошо себя чувствуют.

— Джордж будет вне себя от огорчения, — не без удовлетворения заметил Росс.

— Надо думать, он возлагал большие надежды на то, что она родит сына. Его примирение с Валентином невозможно, так ведь?

— Весьма маловероятно, — ответил Росс.

Демельза впилась в него взглядом.

— Валентин ведь заходил сюда в мое отсутствие?

— Кто тебе рассказал?

— Миссис Кемп обмолвилась.

— В октябре. Он не вошел в дом. Мы прошлись вместе от Грейс и несколько минут поболтали.

— Он сказал, что никогда не примирится с Джорджем?

— У меня создалось такое впечатление.

— Никогда — долгий срок. Я бы предпочла надеяться, что они могут помириться... Он чего-то хотел?

— Только попрощаться перед отъездом в Кембридж.

Демельза задумалась.

— А почему ты говоришь, что они никогда не примирятся?

— Просто мне так кажется.

— Он что-то сказал.

— Просто мне так кажется.

Демельза хорошо чувствовала нюансы в голосе Росса, но через секунду решила, что не стоит напирать.

— Я слышала, Валентин и Селина не вернутся домой к Рождеству.

— Вот как?

— Мне сказал Бен. Они проведут рождественские каникулы в Лондоне с ее дочерьми. Кэти услышала об этом и рассказала матери.

— Никаких намеков на примирение Бена и Кэти?

— Пока нет. А ты не встречал в последнее время Певуна? Он стал совсем другим.

— Похоже, некоторые люди меняются в браке. А другие не меняются ни капельки.

— Думаешь, нас брак изменил? — спросила Демельза.

— Мы создали друг друга заново по образцу в глазах другого.

— Это сложновато для моего скромного ума, но надеюсь, что поняла, о чем ты.

Они вошли в дом.

— Значит, Рождество будем отмечать в узком кругу, — сказал Росс. — Джеффри Чарльз с Амадорой и Джоанной в Париже. Дрейк, Морвенна и Лавдей наверняка вернутся в Лоо, на верфи возникли какие-то трудности. Остаются только Дуайт, Кэролайн и девочки, а еще кто-то из Тренеглосов и Келлоу.

— Может, Клоуэнс права, и в этом году стоит сделать вид, что нет никакого Рождества. — Войдя в гостиную, Демельза увидела вазу с цветами, розовыми и полосатыми гвоздиками, и воскликнула: — Матерь Божья! Откуда они взялись?

— Прислали Данстанвилли. Нынче утром.

— Как любезно с их стороны, Росс! Как мило.

И глаза Демельзы ни с того ни с сего наполнились слезами.

— Цветы поставили в воду, как только их принесли. Кьюби сказала, что она их расставит, но я ответил, что ты сама захочешь это сделать. И виноград из оранжереи!

— Я им напишу. Или ты напиши. Да, в вазу побольше, как ты считаешь? И к ним я нарву папоротник и плющ. Еще есть время до темноты.

— Как раз хватит.

В дверях Демельза остановилась, и совсем не элегантно утерла слезы.

— Мы не можем совсем уж позабыть про Рождество. Есть же Генри. И Белла. И Софи с Мелорой придут. И Кьюби — она горюет, но носит ребенка. Можем мы пойти на... как ты это называешь?

— Компромисс?

— Да. Ты умеешь читать мои мысли...

— Долгая практика...

— Компромисс, точно. Не нужно пышно праздновать. Совсем тихо. В конце концов, следует же отметить рождение Христа.

Росс улыбнулся, потому что глаза Демельзы зажглись, чего он уже давно не видел.

— Да, именно так, — сказал он. — Именно так.

— Ме-док, щёлк-бом, пузырёчек, трубкогром, — пела Изабелла-Роуз. — Чиу-чиу чиу-твит, вода журчит, сосна трещит, колокольчик все звенит, тьюти-тьюти, чиу-твит... Мамочка, слышишь? Так поёт соловей. Если бы мы только смогли положить это на музыку!

Демельза вошла в библиотеку. Кьюби сидела за пианино, Белла пританцовывала рядом.

— Достаточно мило, как ты говоришь, — сказала Кьюби.

— Но у мамочки хорошо получается подбирать песенки. Она не так хорошо играет, но у неё прямо нюх на весёлые песенки!

Наступил Сочельник. Снаружи мягкий серый день, внутри же больше огня, чем было необходимо, — свечи зажгли, чтобы оживить дом. Сегодня по домам ходил церковный хор, а завтра утром всех пригласили в Киллуоррен, где Энисы распорядились подать к ужину кабанью голову. В отличие от Полдарков, слуги в Нампаре работали в приподнятом настроении. Каждый оплакивал мистера Джереми и соболезновал овдовевшей мисс Клоуэнс, но это не смогло помешать проникнуть в дом традиционно сопровождающему Рождество веселью. Смех, свист и радостный трепет наполняли дом. И когда завтра Полдарки уедут, на старой кухне грянет пир — на кухне, где некогда царствовали Джуд и Пруди, — и один Господь знает, какой здесь будет шум. Росс гадал, скольких своих помощников он найдёт по возвращении трезвыми. Но его это мало заботило.

Демельзу убедили сесть за пианино вместо Кьюби, а Белла снова и снова звенела бубенцом, который достался ей от какой-то старушки. «Ме-док, щёлк-бом, пузырёчек, трубкогром», — пела она, пока Демельза старалась подобрать подходящие аккорды: «Чиу-чиу чиу-твит, вода журчит, сосна трещит, колокольчик все звенит, тьюти-тьюти, чиу-твит». Понемногу песенка начала складываться. Белла засветилась восторгом, а Кьюби и Демельза рассмеялись.

В этот момент вошёл Генри, и Белла подхватила его под руку. Демельза как раз играла рождественские песенки, которые так хорошо знала.

Библиотека, как и жилая комната, была украшена остролистом, плющом, папоротником и ранними примулами. Вчера все помогали украшать церковь в Соле. И хотя цветов было немного, кое-какие прислали из Плей-хауса и Киллуоррена. Ни Нампара, ни Тренвит не имели зимних садов, а Тренеглосы жили в приходе церкви святого Эрмина в Марасанвосе. Перед тем как отправиться в Киллуоррен, семейство собиралось посетить церковь в Соле, где мистер Кларенс Оджерс прочтёт молитвы и проповеди. Ради такого великолепного повода, как Рождество, пойдут даже слуги из Нампары.

Дуайт и Кэролайн тоже обещали прийти, хотя Дуайт не уставал подчёркивать, что в Англии праздновали 25 декабря ещё задолго до её обращения в христианство.

Сочельник прошёл достаточно мирно, из-за туч стемнело рано. В семь часов Кьюби сказала, что чувствует себя неважно, и раньше обычного поднялась к себе. Но всё же она слышала, как в дом пришёл хор. Кьюби встала и села у окна, чтобы послушать. Хор из сильных юношеских голосов пел всем известную рождественскую песнь.

Я спою о двенадцати вам.

Что о них ты поведаешь нам?

Песнь святую.

Давай же, какую?

Двенадцать — двенадцать апостолов славных.

Одиннадцать — в рай поднялись благонравных.

Десять правил Господь начертал.

В девять — луны яркий блеск нам послал...

Восемь архангелов с неба спустились.

На небе семь звезд вслед за ними явились.

Шесть — то посланник надежду вселил.

Пятым лодочник приплыл.

Четыре послал проповедника честных.

И трое из них никому не известных.

Из них два ребенка невинных по крови.

И оба младенца в зеленом покрове.

Один из них — вечно один, сирота.

И жизнь его будет совсем не проста.