Я родился спустя почти двадцать восемь лет после начала и спустя двадцать четыре года после окончания той войны.

Я не мог быть на той войне, но я там был.

Я до сих пор там…

Лёвчик маленький — четыре всего, да ещё половинка — четыре с половиной года получается.

Мамка сказала, что фашисты — собаки, и Лёвчик весь вечер ходил за фашистом, которого определили на постой в их с мамкой хату.

Хата маленькая, хотя и больше Лёвчика.

Большую хату сами фашисты спалили. Самолёт пролетал — бомбу сбросил. Бомба в огород упала: все яблони и другие деревья порушила. Фашисту мало стало, он ещё из пулемёта по огороду пострелял. Промазал — всё по хате попало. Та и сгорела.

Мамка сарай соломой, с поля принесённой, утеплила, глиной обмазала, окошко от старой хаты — раму уцелевшую принесла — поставила, получилась хата маленькая.

Когда самолёт улетал, мамка вслед кулаком грозила:

— Фашист — собака!

Лёвчик запомнил, хотя и не понял: как это собака с таким чудом как самолёт управляется. У собаки же лапы, как у Огурчика.

Но у Огурчика понятно: вот нос, вот хвост — собака, и только!

Только нет теперь Огурчика. Когда фашисты пришли на постой определяться, выскочил пёс навстречу, зубы оскалил, зарычал страшно. И не укусил бы даже, куда укусить — на цепи сидел. А фашист всё одно — карабин с плеча снял, затвором щёлкнул и: Ба-бах!

Огурчик долго визжал, под крыльцо полез, оно одно от большой хаты целым осталось.

Из раны в боку кровь выплёскивалась.

Второй фашист Огурчика пожалел, другой раз выстрелил. Не так как первый, а точно.

И — не стало у Лёвчика пса.

Лёвчик долго думал: почему так — фашист с виду человек такой же, а… собака. И лицо у него человеческое, и руки — по пять пальцев на каждой. Может, личина такая особая? Зимой взрослые ребята дурачились: кто козой одевался, кто котом, а кто и вовсе свиньёй! Да похоже так! Лёвчик, когда увидел, икать с перепугу начал. Мамка на ребят ругалась. Да что тем с того? Бегали все по селу — хохотали, а кое-где песни пели. Учитель проходил, спрашивал, почему мамка ругается. Та и ответила, что ребята личины звериные надели, Лёвчика напугали. Учитель улыбался, сказал, что ребятам от него несладко будет. Мамку поправил, сказал: не личины надо говорить, а маски…

Сейчас не зима. Осень скоро. Может, если звериные маски есть, есть и человеческие? Надел фашист-собака на себя такую и стал как человек. Куда только хвост дел? Неужели в штаны запрятал?

Весь вечер Лёвчик за фашистом ходил, всё приглядывался.

А фашист в маленькой хате хозяйничал. Сначала, правда, мамку лапать пытался, как старый дядька Осип, который за конями при наших ходил.

Как отец стадо колхозное в тыл погнал, так дядька Осип к мамке и подвалил: с одной стороны хватанул, с другой, да по спине погладил. Лёвчик заступиться не успел, мамка вилы о дядьку сломала — черенок пополам. Долго старый Осип с их двора уходил — ругался грязно, да хромал, за спину держась.

О фашиста мамка ничего не ломала. Только платок развязала, с головы наземь скинула, и всё.

— О, майн гот![5] — фашист сказал и пошёл в хату — хозяйничать.

Мамку, когда большая хата горела, огнём здорово попалило: половину волос сожгло, от затылка до щеки левой пузыри шли. Испугался фашист, но не так, чтобы уйти — сам мамку с Лёвчиком выгнал.

Поселились мамка с Лёвчиком в яме. Там, где с огорода урожай хранился. Раньше. Нынче нечего туда положить было — война.

Мамка жильё устраивала, а Лёвчик всё возле фашиста вертелся. Штаны тот не снимал, хвоста не показывал, лаять — тоже не лаял.

Стал Лёвчик фашиста дразнить. Раз гавкнул, другой, третий…

Фашист голову набок сделал, точь-точь как Огурчик убитый, когда ещё живым был, да как ответит:

— Р-р-гав!

Лёвчик от неожиданности и сел. Надо же: вылитая собака! И не подумаешь, что человек.

А фашист давай хохотать-заливаться!

Не сдержался Лёвчик, на ноги вскочил, подпрыгнул к фашисту:

— Собака! Собака! Хвост покажи! Где у тебя хвост? — И — хвать за штаны, вниз тянуть: — Доставай хвост, собака!

Захохотал фашист пуще прежнего, ещё раз гавкнул, да ещё — ну точно пёс! Сам за штаны свои держится, не даёт Лёвчику снимать.

— Собака! Собака-фашист! — Лёвчик кричал.

Мамка из ямы выскочила: замолчи! Тряпкой сырой — откуда только такую взяла? — по заднюшке приложила, да поздно.

Второй фашист, на постой в их хату определённый, вернулся. Не один. Дядька Осип с ним был и учитель — вежливые оба, на рукавах пиджаков повязки белые, буквы чёрным написаны — непонятные.

Учитель фашисту и объяснил, что Лёвчик кричал и что в штанах искал.

Дядька Осип фашистского языка не знал, поддакивал только, да жаловался на мамку Лёвчика, мол, муж её, Лёвчика отец, против них, фашистов, воюет, стадо коровье всё, как есть до последнего телёнка, увёл от них, фашистов же.

— Я ест ссоббакка?! — изумился фашист.

И опомниться никто не успел, как Лёвчик валялся рядом с Огурчиком. Так сильно фашист его толкнул.

И мамка не помогла. Её дядька Осип, которого фашисты в полицаи определили, и учитель, что переводчиком стал, держали.

Ошейник с убитого Огурчика фашист в мгновение ока снял. И так же быстро на Лёвчика надел. И заговорил. Быстро-быстро. И зло — аж пена с губ летела.

Учитель перевёл.

— Ты теперь собака, — сказал. — Ты обязан ходить на четырёх конечностях и охранять этот двор. Если сюда зайдёт кто-нибудь посторонний, ты должен лаять. Если твой хозяин, — учитель махнул рукой в сторону фашиста, — прикажет, ты тоже должен лаять и даже выть. Если ты встанешь на ноги, ты будешь наказан. Если ты будешь говорить как человек, ты будешь наказан. Если ты не будешь лаять на чужих, ты будешь наказан. Если ты будешь вести себя как собака, тебя будут кормить. Если нет, тебя кормить не будут.

Мамку со двора дядька Осип со вторым фашистом увели. Больше Лёвчик её не видел.

Учитель задержался — посмотреть.

Лёвчик маленький — четыре всего, половинка не в счёт. Что ему сказали, он же не сразу понял.

— Куда ты, мамка? — вслед за мамкой кинулся.

На ногах кинулся, не на четвереньках.

Добежал бы, да цепь не дала — опрокинула на спину. Фашист подоспел — сапогом кованым так по ноге пнул, синё на ноге стало, и болью Лёвчику всё внутри, как кипятком обдало.

Взвыл Лёвчик. Фашист обрадовался.

— Как собака выть — это хорошо, — учитель перевёл. Фашисту подсказал: — С собакой играть можно — палку кидать. Кидаешь, собака приносит.

— Гут![6] — фашист оскалился.

Палку из изгороди достал — кинул.

— Принести! — приказал. — Ком! — добавил.

— Быстрее! — переводчик постарался.

Сел Лёвчик на землю:

— Не пойду!

— Конечно, не пойдёшь, — фашист усмехнулся. Через переводчика, понятно, не сам сказал. — Побежишь! На четырёх! А не побежишь…

Лёвчик сперва не побежал, да по другой ноге опять до синего досталось.

— Не бей! — заплакал.

— Не говорить! — фашист приказал. — Лаять! Гав-гав!

— Я не собака! — Лёвчик сказать хотел.

Фашист по лицу ударил. Хорошо не ногой, рукой — ладонью.

Пришёл Лёвчик в себя и… пополз за палкой брошенной.

Фашист рядом шагал — сопровождал, командовал:

— Голос! Голос!

Вицей — веткой с уцелевшего в огороде дерева сорванной — хлестал:

— Голос!..

Спал Лёвчик под крыльцом. Кормить его фашист не стал — недоволен был. Утром только пожалел — в миску Огурчика воды плеснул. Но, как только Лёвчик руками за миску взялся, тут же сапогом посудину выбил, снова Лёвчика вицей исстегал:

— Ты ест ссоббакка! Лакай!

Показал языком, — по воздуху поболтал, — как лакать надо.

Потом ушёл куда-то, когда второй фашист вернулся. Тот не бил, но и есть ничего не дал.

К вечеру живот у Лёвчика свело так, что хоть помирай. Огурчик опять же рядом лежал, мухи по нему, бедному ходили, раздуло его от жары — пахло сильно, аж голова кружилась. Вспомнил Лёвчик, за что Огурчику кличку его дали — огурцы любил свежие есть, только хруст стоял, как в огород заберётся! — и заплакал, затянул:

— И-и-и!

— Гут! — кто-то сказал.

Задрал Лёвчик голову, — сам на земле лежать остался, — а то фашист — хозяин. Вернулся. Стоит — улыбается:

— Гут! Ссоббакка!

Воды дал.

Лёвчик как ткнулся в миску лицом, так разом всю воду и выдул.

Фашисту смешно. По голове Лёвчика потрепал.

— Лай! — потребовал. — Гав-гав!

— Гав! — Лёвчик сказал несмело. — Гав!

— Гут! — ещё больше фашист обрадовался, сходил в хату, принёс кусок хлеба, на землю рядом с Лёвчиком кинул, съесть разрешил.

— Найн![7] — Без рук только.

С того и пошло.

Так пошло: Лёвчик лаял на людей, что изредка проходили мимо двора, выл по команде фашиста, бегал за палкой — на ту длину, что позволяла цепь, и получал свою порцию воды и хлеба. Изредка ему перепадали каша, варёный картофель и кукуруза. Но чаще Лёвчика награждали побоями. За всё. Даже просто так. Синяков на теле было так много, что Лёвчик не мог их сосчитать. Если бы и умел, не смог бы: как, например, сосчитать синяки на спине?..

Однажды Лёвчику дали мяса.

К его хозяину пришли другие фашисты. Они принесли с собой много бутылок и живую свинью, которую зарезали прямо во дворе. Там же во дворе фашисты развели костёр.

До этого Лёвчик спал. Он вообще старался как можно реже вылезать из-под крыльца. Осень минула половину срока — ночи стали холодными. За ночь Лёвчик промерзал так, что за день не успевал согреваться. Была у Огурчика в будке подстилка — домотканина старая, Лёвчик её, с трудом до будки дотянувшись, под крыльцо утянул. На домотканине лежал. Укрывался полотенцем. Ветром с изгороди его, фашистское, сдуло, Лёвчик и подобрал. Фашист искал. Под крыльцо тоже заглядывал, но Лёвчик, не будь плох, полотенце под домотканину засунул. Фашист под неё не посмотрел. А полотенце хорошее было — с Лёвчика размером и толстое.

Когда тушу свиньи разделили на несколько частей и одну часть обжаривать стали, Лёвчик из-под крыльца выбрался. На запах. Уж больно вкусным обдало — ветер донёс.

У фашистов глаза на лоб полезли сперва, а потом им хозяин Лёвчика объяснил, в чём дело.

— Майн хунд![8] Ссоббакка! — сказал, Лёвчика по голове потрепав. И потребовал: — Лай!

— Гав-гав-гав! — затянул Лёвчик.

Фашисты засмеялись, загалдели — они были пьяными и довольными, до этого часто повторяли: «Моска! Москау!» — и пели свои непонятные Лёвчику песни.

— Вой! — приказал фашист.

И Лёвчик, задрав голову к небу, застонал:

— И-и-и!

Фашист кинул палку:

— Ком!

Лёвчик принёс и положил палку к ногам хозяина.

Фашист поднял её и замахнулся снова.

Его остановил другой:

— Найн!

Взяв палку из рук хозяина Лёвчика, фашист вытащил ею из костра другую палку — горящую и со всего размаху пнул ногой:

— Ком! Неси!

Палка шипела красным, дымилась, но, зная, что будет, если он не выполнит приказ, Лёвчик схватил её зубами и со всей мочи кинулся назад. Принёс и ткнулся лицом в землю:

— И-и-и! — Боль разрывала губы, язык, нёбо. — И-и-и!

Фашисты хохотали.

Затем тот, что кинул палку, отрезал от непрожаренной части туши кусок мяса и бросил его Лёвчику:

— Ам!

— Найн! Хунд! — тут же возразил хозяин и забрал кусок. Вместо него он отрезал другой — сырое мясо, точнее кость. — Ешь!

Это было первое мясо, которое Лёвчик видел за много дней и, как не болел обожжённый рот, он схватил кость и с визгом помчался под крыльцо, — лишь бы не отобрали.

Через село часто проводили пленных. Наших пленных. Сначала часто. Затем реже. Потом совсем редко. Лёвчик видел их сквозь дыры в изгороди: в начале осени испуганных, пришибленных, в середине — усталых, подавленных, в конце — раненых, перевязанных.

Когда выпал первый снег, к Лёвчику пришёл учитель. В потёмках пришёл, крадучись. В руках что-то нёс.

— Лёвчик! — позвал свистящим шёпотом.

Лёвчик не отозвался. Сил не было. Да и вылезать из-под полотенца не хотелось.

Учитель перелез во двор и по-прежнему крадучись направился к крыльцу:

— Лёвчик!

— Ахтунг![9] — взревел из хаты фашист.

И Лёвчик тут же, как того требовал хозяин, взвыл и залаял:

— Гав-гав-гав!

Учитель, испугавшись, кинулся прочь.

Лёвчик видел, как из его рук что-то выпало и осталось лежать во дворе.

— Ахтунг! — ещё раз проорал из хаты хозяин, но во двор не вышел.

— Гав-гав! — пролаял и смолк Лёвчик.

Уже ночью он, стараясь не греметь цепью, подобрал обронённое. Это был кусок овчины — старой, дырявой, но такой тёплой! Чтобы фашист не нашёл и не отобрал находку, Лёвчик до утра рыл голыми руками стылую — у себя под крыльцом — землю. Утром овчину вместе с полотенцем он спрятал в ямку, укрыв домотканиной. Ночами доставал — укрывался-укутывался. Спать стало теплее. Но пришла настоящая зима.

Фашисты стали злыми. Они уже не собирались вместе, чтобы пожарить мяса, выпить и погалдеть. Если и собирались, то для того, чтобы сказать друг другу несколько раз «Москау» и покачать головами.

Лёвчик не один раз выл перед своим фашистом, показывая на свои ноги и руки. Тот только ухмылялся в ответ и шипел:

— Ссоббакка!

Ни обуви, ни одежды не давал. А из одежды на Лёвчике были лишь прохудившиеся портки да такая же ветхая рубашонка.

Пальцы ног, рук, ладони потрескались, кровили, оставляя на снегу красные точки и разводы. Фашист ругался, пинал Лёвчика, заставлял съедать испорченный, по его мнению, снег.

Лёвчик стал кашлять. Одну ночь особенно громко.

Фашист вышел во двор, достал Лёвчика из-под крыльца и с размаху сунул в ближайший сугроб. Вниз головой.

Приступ кашля не заставил себя ждать. Но едва тело Лёвчика содрогнулось от кашля, как на его спину опустилось что-то тяжёлое.

От удара старым ухватом, которым мамка, когда жили в большой хате, доставала из печи горшки с борщами и кашами, Лёвчик наполовину ушёл в сугроб. И не сдержался — кашлянул ещё.

Второй удар был сильнее первого. Поэтому Лёвчик постарался как можно надольше задержать дыхание. И не смог. Горло изнутри расцарапало так, что слёзы брызнули из глаз.

В третий раз ухват опустился на голову…

На следующий день по дороге мимо хаты вели наших пленных. Их было немного — человек двадцать. Практически все раненые. Конвоировали их пять фашистов. У одного была овчарка.

Когда пленных остановили, за изгородью, конвоир и собака вошли во двор.

В маленькой хате топилась печь, там было тепло. Хозяин Лёвчика выбрался из хаты нехотя, кутаясь в свою мышиного цвета шинель. Переговорить с конвоиром он не успел. Овчарка, что-то почуяв, понеслась к крыльцу сгоревшей хаты. Сунулась под него и… попятилась назад.

— Гав! Гав! Гав! — хрипло, срываясь на визг, лаял Лёвчик, пришедший в себя от того, что страшная чёрная собака, слизнув с его лица кровь, попыталась укусить за щёку.

Уже привычно, на четвереньках он выбрался наружу и, пошатываясь, двинулся на овчарку:

— Гав! Гав!

Здоровенная псина, поджав хвост, удивляя собственного хозяина, полетела прочь со двора.

— Майн гот! — произнёс конвоир, увидев Лёвчика, и сглотнул комок, вставший в горле.

Рукой он показывал в сторону малыша, но от потрясения не мог больше выговорить ни слова.

— О! — усмехнулся хозяин Лёвчика и гордо стукнул себя кулаком в грудь. — Майн хунд!

Привлечённые шумом, пленные заглядывали за изгородь не обращая внимания на охрану.

— Руссиш швайне![10] — рассердился конвоир и выскочил со двора. — Век![11]

Пленные плохо повиновались ему, и тогда конвоир натравил на раненых свою овчарку.

Псина вцепилась в ногу одному красноармейцу, другому…

Фашист отцепил цепь от крыльца, схватил Лёвчика за шею и потянул за изгородь:

— Фас! Взять!

Он требовал от ребёнка того же, что вершила конвойная овчарка: нападать на людей, рвать их плоть.

Лёвчик оскалил зубы. Он был страшен: с почерневшими руками и ногами, с кровью на лице, прилипшей от побоев к спине рубашонке.

— Фас!

Раненые в ужасе отшатнулись от него, прижались друг к другу.

— Гав! — сказал Лёвчик.

И конвойные опустили винтовки, надеясь увидеть невиданное представление.

— Гав! — сказал Лёвчик.

И овчарка, снова поджав хвост, попятилась к своему хозяину.

— Фас! — скомандовал фашист и отпустил цепь.

— Гав! Гав! — сказал Лёвчик и, собрав последние силы, кинулся… на фашиста.

Он вцепился ему в ногу, прокусил штанину и, не обращая внимания на удары кулаками по спине и голове, принялся рвать сухую холодную кожу…

Двадцать пленных, даже и раненых, это сила, особенно если её оставить без внимания.

Конвой был разоружён в одно мгновение. Фашисты даже не сопротивлялись — и смерть настигла их, и на лице каждого мертвеца осталась печать изумления. Даже у того, который за минуту до смерти командовал: «Фас!»

…Оторвать Лёвчика от фашиста было делом нелёгким. Когда же смогли, один из раненых склонился над мальчишкой:

— Кто ты? Как тебя зовут?

Лёвчик поднял голову, встретился с глазами нашего бойца и сказал:

— Гав-гав!

И заплакал, потому что не смог вспомнить, как это: говорить.

Лёвчик маленький — шесть лет всего, но сегодня он пришёл в школу.

Школа в лесу. В землянке. Учитель — сам командир партизанского отряда. Школьная доска — настоящая, партизаны принесли из сгоревшей школы — спасли.

Уроков четыре: русский язык, математика, чтение и история. По трём предметам Лёвчик совсем глупыш. А вот по истории… Что такое фашизм и кто такие фашисты, Лёвчик уже знает. Лёвчик взрослый — шесть лет.

Той зимой фашисты лютовали особо. Просёлочными дорогами между деревушек, да и в самих деревнях виселиц стояло много. И на каждой мёртвые тела ветрами качало.

Когда наши в наступление пошли, здорово по фашистам ударили: без оглядки, изверги, бежали — иной раз и дома сжигать не успевали. Хотя и так часто бывало: освободят красноармейцы деревню, а от неё только трубы печные — и ни души живой, даже собак, гады, перевели!

В одну деревушку наша рота с ходу ворвалась, предыдущую с боем пройдя. Бойцы, атакой удачной разгорячённые, и дальше пошли бы, да остановились — замерли. Вдоль единственной улицы — десять виселиц. По числу дворов в деревушке.

Семь женщин, три старика.

На каждом теле табличка картонная, на верёвочках, написано аккуратно и по-русски: «Заложник».

Не успели бойцы опомниться, народ из ям, из сараев полез: старухи да дети малые. Да какой народ! Двух десятков не набрать! Навзрыд рыдали: дождались! Детишки солдатам на шеи кидались — не оторвать.

Политрук — мужик в возрасте — командиру, что годами помоложе, сказал:

— Ты, давай, вперёд иди, гони этих собак в хвост и гриву! А мне взвод оставь: похороним товарищей. Потом нагоним. Не отстанем.

Так и порешили.

Кто остался, разделились: одни могилу копать принялись — братскую, другие трупы с виселиц снимать стали. До десятой виселицы дошли… и — ахнули! В сугробе, так метелью занесло, что и не видать, ещё одна — одиннадцатая! Махонькая! Кто на ней — за снегом не разобрать.

— Ироды! — простонал кто-то из солдат. — Неуж и дитя не пожалели?

Начали сугроб раскапывать, а на виселице… кот. Обыкновенный.

Серый. В полоску тёмную тусклую. Таких по деревням нашим — десятками ходят. А этот… В струнку вытянулся — холодом свело. Пасть оскалил — в смертных судорогах. И на тельце — не на верёвочке — на колючей проволоке, так что в кожу колючки железные впились, тоже табличка.

«Партизан».

Как? Что? Почему?

Тут деревенские, особенно дети старались, и поведали.

Зимним днём солдат немецкий на дороге мёртвым оказался. А у фашистов как? За одного своего — десять советских. Вот заложников и повесили: трёх стариков — всех, кто из мужиков в деревушке оказался, да семь женщин. Ну, а Ваську, кота…

Когда фашисты казнь свершили, обедать собрались. Кухня у них полевая была — большая, каши в ней или чего другого — на сто животов, а то и больше. Повар в передничке накрахмаленном черпаком командовал: откроет котёл, помешает, попробует. Соли добавлял, да ещё чего. Тут Васька и выскочил.

В деревне давно живности никакой не было. Как фашисты пришли, сразу всех коров, коз, свиней да куриц переловили. Потом собак перестреляли. Мыши, и те пропали — никогда такого не было, а вот: пропали. Так Васька где-то одну и сыскал да придушил. И, то ли порадоваться, то ли похвастаться, с собой на кухню фашистскую притащил.

Когда повар немецкий в очередной раз котёл открыл, чтобы черпаком варево помешать, Васька и угадал. Заскочил на котёл и мышь из пасти — в варево: нате вам, гады, мясо наше, жрите!

Что тут поднялось! К кухне давно уж очередь из фашистов стояла, ждали, когда поесть доведётся. А тут — на тебе! — диверсия!

Кто из них первым: «Партизан!» — завопил, понятно, не разобрали. Кинулись все за котом, ну и поймали.

Кричал Васька, царапался — троим или четверым фашистам морды в кровь изодрал, другим руки исполосовал; разозлились оккупанты. Виселицу быстрёхонько соорудили, ну и… Повесили Ваську.

Проволокой табличку прикручивали — стонал кот, и на верёвке долго дёргался — жить хотел.

…Уходя за своими товарищами, бойцы с политруком залп из винтовок дали. Свежей земле поклонились, поклялись: идо Берлина добраться, и Гитлеру шею свернуть. И ушли. На запад.

Могила братская хорошая получилась, ладная: с деревянным столбиком, на котором имена всех погибших записали, со звездой, из консервной банки вырезанной, — над столбиком поставили.

Когда уходили бойцы, политрук парадным строем их по дороге провёл. Руку к шапке вскинул, красноармейцы последнюю честь погибшим отдали: братской могиле — большой, и ещё холмику маленькому. На нём тоже столбик стоял. И надпись имелась — химическим карандашом, чтобы долго не смывалась: «Васька-партизан». И дата гибели: «Январь, 1942».

…И вот что интересно: сколько лет прошло, и деревни той не стало — жителей в село соседнее перевезли (потом кто старый — сами померли, кто помоложе, дальше разъехались), и из могилы братской тела на большое кладбище перенесли (там теперь никого не сыскать), и дороги той нет — лес на том месте густой, от могилки маленькой следа не найти, а след-то всё-таки остался. В памяти. И пусть не все помнят, но есть. Помнят.

Орудий на батарее не осталось. И людей — по пальцам пересчитать. Большинство — раненые, некоторые не по одному разу.

Немцы готовились к очередной атаке. Только что, отбомбившись, улетели на запад их самолёты. Но продолжали скрипеть миномёты — и земля плевалась камнями и пылью.

Политрук, пригибаясь, прячась за скальные обломки, ныряя в неглубокие окопчики и щели, оббегал позицию:

— Стрелять — точно! Последний патрон — себе! — Спросил, к Жорке в расщелину заскакивая: — Сколько у тебя патронов?

— Два! — отозвался лихой моряк.

— Один — врагу, другой себе! — резанул политрук. — Советские бойцы в плен не сдаются!

— Кто бы спорил! — коротко хохотнул Жорка, заламывая бескозырку. — В плен не сдамся! Но и патрон себе не оставлю!

— Не по-онял… — протянул политрук; готовый сорваться с места к следующему оставшемуся в живых защитнику, он замер на месте. — Это что за…

— Что за — что за? — Жорка, потомственный черноморец с кулаками лихого драчуна и физиономией забияки, казалось, подразнивал старшего товарища.

— Что за… разговорчики? — подобрал, наконец, относительно нужное слово политрук.

— Эт-не разговорчики! — Жорка чесанул за ухом своей лапищей. — Эт-экономика!

— Ка-акая экономика? — опять не понял политрук.

— Советская! — моряк расплылся в довольной улыбке.

Неподалёку хлопнула мина — взвизгнули, ударившись о разбитое орудие, разлетаясь, осколки, потянуло пылью и тротилом.

— Вот! — Жорка махнул свободной рукой, в другой держал винтовку, в сторону взрыва. — Эт-сколько фрицы денег — марок своих — на нас ухлопывают! Посчитать, так со счёту собьёшься! Одна мина — эт-тебе не рубль. И не десять! Поболе будет! Сколько они на нас мин кинули?

— Много, — пожал плечами политрук.

— Во-от! — с непонятным удовольствием протянул Жорка. — Эт-сколько они марок на ветер выбросили? Наших-то — никого не задело! Все в укрытиях! Даже царапинки ни на ком! И нам — экономия! Мы ж по ним ни копеечки не спустили! Мы ж их поближе ждём, чтоб наверняка!

— Ну? — ещё раз непонятливо дёрнулся политрук.

— Так вот я говорю: я патрон себе не оставлю! — снова хохотнул Жорка. — Не правильно это! Наши люди его делали: свой труд вкладывали — патрон денег стоит. Наших денег, советских! И если я хотя бы один патрон в себя пущу — получается, свои деньги впустую истрачу! А вот если на фрица — тогда всё верно!

— А как же потом?

— Не волнуйся, командир, в плен Жору не возьмут! — моряк привстал, глянул из расщелины на немецкие окопы. — У меня ещё штык и душа морская! Штыком я поболе, чем двух на тот свет отправлю, а душу… Это ж сколько им на меня патронов извести придётся, чтобы я со своей земли не поднялся! — Жорка даже крякнул. — Ух, сволочи! Сколько ж они своих марок на меня потратят — сколько денег изведут! Да если бы таких, как я, как мы то есть, — поправился моряк, глядя на политрука, — много будет, так у фрицев патроны не на что делать будет, не то, что мины или бомбы! В общем, — подводя итог разговору, выдал Жорка. — Все патроны по врагу, а дальше — штыком, ножом, камнем! Зубами, чтоб им!.. Такая моя экономика.

Миномётный обстрел прекратился, из немецких окопов поднялась пехота.

Политрук побежал обратно:

— Все патроны по врагу! А дальше — штыком, ножом, камнем!..

За спинами наших бойцов свирипело Чёрное море, горел и сражался Севастополь.

Когда немцы первый раз бомбили Сталинград, в окно её комнаты залетел осколок бомбы. Осколок не задел ни её, ни маму — он ударился о стену и упал на Мишку.

Мишкой звали её игрушечного медведя. Медведь был маленьким и мягким — тряпичным, набитым старыми же тряпками.

Мишку сшила мама, когда ей (не маме!) исполнилось три года — на день рождения.

Осколок бомбы был горячим, и Мишка загорелся. Когда бросились тушить игрушку, оказалось — поздно. У медведя обгорели все лапы, брюхо, но самое страшное — сгорела — полностью! — голова.

А на четвёртом этаже осколки бомбы убили старуху Симонову. А на первом — тётю Фаю.

Взрослых похоронили на кладбище. Мишку там хоронить не разрешили.

Нельзя, значит, нельзя. Но оставлять погибшего медведя дома тоже не разрешили.

— Я сошью тебе другого, когда война закончится, — сказала мама. — А этого придётся выбросить.

— Нельзя! — сказала она и ушла в палисадник.

Палисадник был разбит прямо под окнами дома. В нём росла сирень, и были посажены цветы.

Под сиренью она выкопала ямку, положила в неё Мишку, поплакала, а потом забросала ямку землёй и сделала аккуратный холмик.

Ночью ей не спалось. «Не так как у взрослых получилось! — пришла мысль. — Надо сделать памятник и оградку!»

Оградку она сделала из веток, их на сирени было много. Памятник со звездой — не получился. Пришлось сделать как у бабушки — крест: палочки — крест-накрест — она связала суровой ниткой, взятой у мамы. Взятой без спроса. Мама почему-то ничего не давала: ни ниток, ни спичек, ни бумаги. Мама жалела даже карандаш. Говорила, что он нужен для школы, что придёт осень.

Но до осени нужно было пережить лето. А лето оказалось очень жарким.

Немецкие самолёты налетали на город с самого утра. Спасаться от них приходилось в подвале. И каждый раз, выходя наружу, она не узнавала свою улицу. И свой дом. И свою комнату. И ей каждый раз приходилось привыкать, что соседнего дома теперь нет — есть только огромная куча кирпича, железа и дерева. Что в её доме, в её подъезде нет двери, а над вторым подъездом нет крыши. Что в её комнате теперь нет окна. Точнее, окно есть, но стекла в нём нет, вместо него — лист фанеры с дырочками; мама сказала, что дырочки — следы от пуль, потому что фашисты не только сбрасывали бомбы, но ещё и стреляли из пулемётов.

В середине августа она снова не узнала свою комнату: в ней рухнул потолок, который раздавил их с мамой шкаф, комод, кровать и коробку с игрушками. В коробке жили Даша и Роза — куклы, сделанные соседом — дядей Николаем. Он работал плотником на заводе «Баррикады» и последнее время совсем не приходил домой. А кукол он вырезал из двух кусков дерева. У них было всё, что должно быть у кукол: ноги, руки, головы. На головах — глаза, носы, губы. Дядя Николай умел делать многое — комод, раздавленный потолком, тоже был сделан им.

Дашу и Розу она похоронила радом с Мишкой. По утрам, уходя в подвал, она гладила самодельные крестики и разговаривала с игрушками:

— Простите! Не уберегла я вас.

Так говорили взрослые — на большом кладбище. Говорили своим родным, своим друзьям, соседям. Она повторяла эти слова и печалилась, что больше никогда не сможет положить Мишку рядом с собой в кровать, никогда не сможет придти с Дашей в гости к Розе или вместе с ними обеими к соседям: Шуре и Вовке.

У Шуры и Вовки комната была пока цела. И потолок. И стены. И пол. Но и Шура, и Вовка, как все оставшиеся жители дома — дети и старики — день проводили в подвале. Спали. Те, кто мог работать, и мама тоже, днём куда-то уходили: то в город, то к Волге — рыть траншеи и окопы.

Вечером мама возвращалась в подвал. Она приносила с собой воду, кусок хлеба, иногда немного крупы, из которой варила жидкую-жидкую кашу.

Ночью никто не спал.

Ночью она похоронила Костика. Так звали щегла, который жил в комнате Шуры и Вовки. Его тоже убили немцы. Днём, когда все были в подвале. Бомбой.

В честь Костика Шура и Вовка дали залп по фашистам — они взяли по несколько камней и метнули их в небо, когда там басовито завыли моторы; вражеские самолёты теперь бомбили и ночью.

Несколько ночей Шура и Вовка метали ввысь камни, и два раза им удавалось сбивать фашистские самолёты. Наши прожектористы ловили вражеские машины в перекрестья длинных ярких лучей, грохотали наши зенитки, тряслись стены дома, дрожала земля, пущенные ребячьими руками камни летели в небо — и достигали цели: самолёты вспыхивали и с воем неслись вниз.

А утром вновь приходилось уходить в подвал.

А однажды она не смогли выйти из него.

Уже наступил вечер, но он не принёс прохладу — было жарко. Очень-очень жарко. И по-прежнему гремело снаружи. Очень-очень гремело. И всем хотелось выбраться из подвала, и плакал Вовка — он был самым младшим, в школу он собирался только через два года. Всем хотелось на улицу, но дверь из подвала не открывалась. На неё наваливались, её толкали, в неё били, а она не открывалась. И все столпились перед дверью. И когда дверь вдруг распахнулась, никто не смог спрятаться.

Взрыв был очень громким, а огонь, ворвавшийся в подвал, очень жарким и ярким.

Она зажмурилась и подумала, что больше никогда не увидит маму и своё кладбище. А ей повезло.

Кладбище она увидела.

Маму — нет.

Она думала, что на улице ночь. А на улице было светло- как днём. Потому что город горел: дома, развалины, заборчики, скамьи. Казалось, по разбитым улицам плывёт, как вода в реке, огонь.

Она не знала, что фашисты сбросили на город кроме других бомб ещё и зажигательные.

Она думала: как ей спрятаться от огня?

И она пошла к своему кладбищу. К сирени, которой уже не было. К холмикам, с которых огненным ветром смело самодельные кресты.

Рядом с Мишкой, Дашей, Розой и Костиком она стала рыть землю — куском доски, куском стекла, руками. Земля была мягкой, поддавалась легко, и чем глубже, тем было прохладнее.

Там, в яме она и уснула. И сколько спала — не помнила.

Разбудил её голод.

Мамы рядом не было. Не было воды, не было хлеба. Не было и огня. Но был дым: злой, едкий, от которого слезились глаза и хотелось кашлять.

Голод оказался сильнее дыма. И она пошла в свой дом. В дом без окон и дверей — без крыши и стен.

Она ползала по кирпичам, железу, углям и натыкалась на разные вещи. И все они были мертвы — убиты: кастрюля с дырой в боку, ведро без дна, половина кружки с крючком вместо ручки, оплавленная труба от патефона, чёрный от огня табурет с одной ножкой.

Там, где раньше был второй подъезд, она нашла обгоревший сухарь. Полизала его и поняла: без воды не то что его — ничего съесть не сможет. И вспомнила: в подвале оставался бидончик с водой.

В подвале ей пришлось узнавать. И она узнала.

Вовку она узнала, потому что он был самым маленьким. Шуру — потому что она была немногим выше брата. Со взрослыми оказалось сложнее. Их тела обуглились, и от одежды ничегошеньки не осталось.

И вода в бидончике выкипела. Почти вся. Почти. На дне осталось чуть-чуть. С чёрными хлопьями. Хватило на полтора глотка. Но после этого съелся сухарь.

А в соседнем доме — в таких же развалинах, что и её дом — она нашла несколько печёных картофелин.

Потом она догадалась, что на её кладбище можно обойтись без крестов — почистила несколько обломков половиц и угольками на каждом куске дерева написала нужные слова; спасибо маме, она научила её буквам — готовила к школе.

На кладбище появились памятники — из половиц. Она втыкала их в землю, в холмики: МИШКА, ДАША, РОЗА, КОСТИК, ВОВКА, ШУРА, СОСЕДИ…

День и ночь в городе гремело и свистело — во все стороны летали снаряды и пули. Она привыкла не замечать этого.

В соседних домах она нашла ещё немного еды: крупу, пару банок с консервами, полусгнившую морковь. В обломке стеклянной банки оказалось чуть-чуть воды. Потом ещё столько же она нашла в чудом уцелевшем чайнике.

Разрасталось кладбище. Появились памятники с табличками «ЧУЖАЯ КУКЛА», «ЧУЖОЙ КЛОУН», «ДВЕ ТЁТИ», «КОШКА»…

А потом она перестала находить еду.

А потом — воду.

А потом у неё совсем не осталось сил.

…Осенью, когда было уже холодно, сквозь артиллерийский гул и ружейную стрельбу она услышала шум шагов. И кто-то остановился над её ямой.

Она открыла глаза и увидела закопченное мужское лицо, склонившееся над ней.

— Ты кто?

— Пашка.

— Он или она? — не понял военный.

— Прасковья, — пояснила она.

— И что ты здесь делаешь?

— Умираю, — спокойно ответила она. И попросила: — Вы мне памятник сделайте, напишите на нём моё имя. — И повинилась: — Я уже не могу.

К вечеру стихло.

— Угомонились фрицы, — сказал Сашко, подбросив в печку очередной кусок дерева.

— До утра теперь, — добавил вслед за механиком-водителем стрелок-радист «тридцатьчетвёрки» Емельянов.

Ещё один член танкового экипажа, заряжающий Савельев, промолчал. Он был занят более других: чистил рыбу.

Ещё с утра над небольшой железнодорожной станцией стояли дымы. Грохот орудий и пулемётная стрельба забивали слух. И — пахло гарью.

Снаряды падали то тут, то там. Крушили станционные пакгаузы. Рушили и без того худые дома. Попадали и в речушку, что текла неподалёку.

В общем, к вечеру, когда стрелковый батальон, усиленный танковым взводом, выбил-таки фашистов со станции, глушёной рыбы хватило на всех: и пехоте, и орлам из коробочек.

Коробками пехота называла «тридцатьчетвёрки». Орлами стали танкисты в устах пехотного комбата. Он же, командир батальона, распорядился выделить уцелевшие дома танкистам. Для ночлега.

Перекосившаяся дверь неожиданно скрипнула.

— Чёрт! — вздрогнул Сашко и замахнулся поленом. — Напугала, шалава!

Грязная беспородная псина, сунувшаяся было в дом, попятилась.

— Ух! Ух! — заухал Емельянов и захлопал в ладоши, прогоняя собаку. — Пошла, пошла!

— Да вы чего, мужики? — неожиданно произнёс Савельев с такой укоризной в голосе, что Емельянов смутился.

— А чего она? Больная, поди. Вон, шерсть так и слазит. Да хромает ещё.

— И напугала! — механик-водитель по-прежнему держал в руках полено.

— Эх, вы! — вздохнул Савельев и, прихватив с собой самую крупную рыбину, вышел из дома.

Вернулся он через несколько минут. Вместе с собакой.

— Не бойся!

Псина виляла хвостом.

— Сейчас всю рыбу у нас… — начал, было, и недоговорил Емельянов.

— Дурак ты! — незлобно ругнулся Савельев.

Собака смотрела не на рыбу. Она пыталась ласкаться к заряжающему. Пыталась тереться о его бок. Припадала на больную лапу.

— Может, жила здесь. Может, хозяева её здесь обитали, — Савельев дочищал рыбу, тянулся к луковицам, найденным в доме; уха обещала быть что надо.

— Что-то не замечал я за тобой доброты такой, — Емельянов подозрительно косился на псину. — На прошлой неделе фрица пленного кто кокнул?

— А ты его фотографии видел? Ту, где он людей расстреливал? — взъярился Савельев. — Да их! Да всех!..

Собака глухо заворчала на Емельянова, будто понимая, кто обидел заряжающего.

— А вдруг она бешеная? — Сашко отложил полено и взял другое, поувесистее.

— Я собак знаю, — Савельев вздохнул, успокаиваясь, потрепал псину за загривок. — С детства знаю.

— Ну-ну, — заинтересовался Емельянов.

— Расскажи-ка, — не то просто так, не то попросил Сашко; в экипаже он был старшим и по возрасту, и по званию — старшина.

— Мне тогда пять лет было, — без предисловий начал Савельев. — Появилась у нас в деревне собака. Откуда, никто не знал. Так, приблудная. Я её и не видел сперва. За околицей в поле в Чапаева играли. Осень стояла. Ну, я в стог сена заскочил, спрятаться надо было, и не понял сперва ничего, только живое будто под ногами, и хруст какой-то-то, а потом больно стало.

Собака та щенная была. Щенков собой прикрыла. Я ей на лапу наступил, сломал. А она мне ногу прокусила. Насквозь.

Ох, и злой я тогда стал! Что нога! Заикаться начал, со страху-то. Задразнили бы, коли так и остался!

К врачу в райцентр возили. Уколы ставили. Бинтовали. Бабка-травница от икоты лечила, отец ей курицу за то отдал.

В общем, как только ходить смог, подговорил я ребят на месть. Пять лет, а ведь что в голову взбрело! Щенков у собаки камнями забить.

Ну, и забили. Всех.

Самой мамаши в стогу не было. За пропитанием куда бегала или ещё что, не знаю.

Три ночи за деревней вой стоял. Плакала она.

Видел я её потом. Ходила по деревне. Хромала. Если ребята толпой ходили, сторонилась. Если поодиночке, зубы скалила, кидалась. Всех пацанов в деревне перекусала, меня только не трогала. Взглянет, и всё. И уходит.

Зима тот год рано наступила. Пруд наш деревенский льдом затянуло за одну ночь. Я, дурак, с утра пораньше, на пруд и отправился. Боты большие, отцовские. Разбегусь — скольжу. На середине только — хрусть! — и услышал.

Треснул лёд.

Крикнуть не успел, очутился я в воде. Одёжка промокла, тяжёлой стала, вниз потянула. Я сколько мог, барахтался, а сил нет. И мыслей — никаких. И лёд, как возьмёшься за него, ломается. Не забраться на лёд. И до берега — далеко.

В общем, помирать бы, да чувствую, будто смотрит на меня кто. Я голову запрокинул, а то она. Собака та. Смотрит на меня. Пристально так. Не отрываясь. Взгляда не отводя.

У меня первая мысль, мол, бросится, загрызёт! И другая: да что там — загрызёт, вцепится в горло и на дно утащит!

Дальше не помню. Дальше отец рассказывал. Отец по делам колхозным мимо проезжал. Вон как вышло!

В общем, спасла меня та собака. В пруд кинулась. И лёд грудью била, и меня снизу подталкивала, чтобы не захлебнулся.

Так что, я на берегу оказался, а собака — утонула.

— А ведь ты у неё детей! — покачал головой Емельянов, глаза округлил от доброго десятка чувств, заполнивших душу после савельевского рассказа…

Уха вышла на славу. Взводный[12], вернувшись с совещания от комбата, ел да нахваливал. Экипаж тоже и варево хлебал и рыбу наворачивал так, что за ушами пищало. Спать легли сытые.

Ночью немецкая разведка сняла наших часовых. Вражеский отряд вошёл на станцию.

Савельев проснулся от того, что собака прикусила ему руку.

— Ты что? — дернулся, было, заряжающий, вспомнив детство.

И — обомлел.

Собака, глухо ворча, подтаскивала к ему автомат…

Сдёрнув чеку с гранаты, гитлеровец распахнул дверь дома и размахнулся.

В тот же момент ударила автоматная очередь. Из дома.

Затем рвануло.

Фашистов, готовящихся добить всех, кто уцелеет в доме, разметало взрывом собственной гранаты.

И разгорелся бой.

Добежать до танка Савельев не успел. Это сделали его друзья. Они же рассказали потом, что станция осталась в наших руках. Что фрицев покрошили всех или почти всех. Что «тридцатьчетвёрка» уцелела. Что из танкистов никто не пострадал кроме самого Савельева. Да, собственно говоря, могло быть и хуже, ведь в заряжающего стреляли в упор. Сразу двое фашистов. Из тех, которые уцелели после взрыва гранаты. Но из всех пуль, выпущенных в заряжающего, досталось тому всего полторы, ежели шутя говорить. А ежели всерьёз, то одна в тело вошла, другая — скользом задела.

Остальные пули приняла на себя та самая хромая собака, что предупредила танкистов о врагах. Она прыгнула на грудь Савельеву, телом своим закрыв заряжающего в тот момент, когда фашисты подняли оружие.

— Мы её там, возле дома, — сказал Емельянов и замолчал, не то смутившись, не то горло перехватило.

— Похоронили, — закончил за стрелка-радиста Сашко. — А у нас тебе подарок. Не от нас. От неё же. После боя нашёлся. За мамкой, видно, пришёл. Не дождался. Ты погоди-ка…

Механик-водитель вдруг соскочил с санбатовского табурета и чуть ли не бегом выскочил из брезентовой палаты-палатки.

Емельянов ободряюще похлопал Савельева по руке:

— Сейчас-сейчас.

Сашко вернулся назад почти сразу же. Вот только шёл — спиной, пряча что-то от раненого товарища в своих руках.

— Ну! — не выдержал Савельев.

— А вот и подарок! — развернулся лицом механик-водитель — улыбаясь, радовался от души.

Через мгновение прямо по забинтованному Савельеву, лежащему на санбатовской койке, бездумно-весело скакал щенок — уже не мелкий, шерстью похожий на мать, но только с более крупными, широкими лапами, видно в неизвестного отца.

Пулемётная точка была оборудована самым лучшим образом: на высоте, защищённая от огня противника огромными каменными глыбами, что остались здесь с древних незапамятных времён.

Высота располагалась аккурат посреди болот и гнилых лесов — местности непроходимой — и перекрывала единственную в этих краях дорогу.

Командование посчитало, что для удержания этой самой дороги вполне хватит одного пулемёта и небольшого количества солдат.

Кстати, солдат сперва было пятеро. Потом одного ранили, и он своим ходом отправился в тыл и обратно не вернулся.

Удерживать высоту вчетвером было также несложно. Дел всего-то: стреляй по наступающим, не забывай менять ствол, подноси коробки с патронами.

Наступающие уже не один раз кидались на высоту, и немалое их количество навсегда осталось лежать и на узкой дороге, ограниченной скользкими брёвнами гати, и на склонах высоты.

К удивлению обороняющихся, противник никак не использовал артиллерию и самолёты. Может, считали, что вызывать авиацию ради какого-то пулемёта слишком нерационально, может, не смогли протащить по заболоченной дороге одно-два орудия, может, не было их — самолётов и пушек — у наступающих, может, ещё что…

Только на пятые сутки у противника появился снайпер, и к концу недели за пулемётом остался один солдат. Троих снайпер сумел уничтожить — по одной пуле на каждого. Мог бы убить и четвёртого, последнего, но тот обнаружил точку-лёжку меткого стрелка и всадил туда добрую сотню пуль.

Боеприпасов для пулемёта хватало с лихвой. А вот обороняться одному стало тяжело. Очень хотелось спать. Однако организм неизменно выручал. Дремота — не сон, сна не было — мгновенно улетучивалась, как только противник поднимался в атаку, — бесшумно или с криками, — и пулемёт, послушный рукам солдата, оживал. И коса смерти скашивала очередную цепь наступающих. Огонь их винтовок, автоматов и тех же пулемётов не причинял вреда единственному защитнику высоты…

Последнее утро запомнилось ему особо.

Он подпустил наступающих на минимальную дистанцию и открыл огонь только тогда, когда чётко увидел лица бегущих на него.

Юного солдатика, мальчишку лет восемнадцати, пулемётная очередь буквально перерезала пополам — упал он нелепо: колени влево, лицо вправо.

Молодой офицер, чуть постарше мальчишки, выронив пистолет из вдруг ослабевшей руки, рухнул лицом в пожухлую траву.

Ещё человек десять или больше запомнились солдату чёрными точками — точками, многократно возникающими на защитной ткани их форменных одежд. Потом чёрные точки кровенили, краснели и, густея, чернели снова.

Дольше всех умирал один — рыжий верзила с рябым оспенным лицом. Он долго не хотел падать: левой рукой опирался на винтовку и силился бросить гранату, зажатую в другой, правой, руке. Так она у него и взорвалась. Граната. В руке. Оторвав руку по самое плечо, осколками изуродовав тело и, без того неприятное, в оспинах, лицо. Другой на его месте давно бы умер, хотя бы и от страха, но рыжий не хотел умирать. Лёжа на спине, он смотрел в невысокое осеннее небо, изредка смаргивал выбегающие из глубин глаз слёзы и дышал, дышал… Ему было мучительно больно.

Солдат-пулемётчик аккуратно, как на учениях — на стрельбище — прицелился, и пули пробили грудь рыжего в области сердца.

Выгнув дугой спину, животом устремившись в небо, рыжий резко осел и свалил голову набок.

Нет, солдат не пожалел врага, не избавил его от боли, от долгой, мучительной смерти. Просто за поясным ремнём рыжего торчала ещё одна граната, и солдат испугался: вдруг враг смог бы на последнем издыхании или от вселенской злобы проползти последние пять метров, отделяющие его от пулемётной точки и взорвать её? Этого солдат допустить не мог.

Больше недели ему не было смены. Что творилось в тылу, он не знал. Он только помнил приказ, который как солдат не мог нарушить: занять высоту и не пропускать противника пока не подойдёт подкрепление или не появится смена…

В полдень солдат вскрыл банку мясных консервов. Хлеб закончился два дня назад, поэтому консервы солдат ел без хлеба. Одно мясо. С ножа. Думая о куске хлеба или — на худой конец — сухаре.

Долго, тщательно солдат жевал каждый кусок, затем глотал, чувствуя, как кадык совершает положенные движения, а пережёванное мясо по пищеводу спускается в желудок.

Когда грянул выстрел, солдат не вздрогнул — досадливо поморщился, что испортили обед, и всё. И ведь ладно бы началась очередная атака! А так… Всё, что он видел перед собой, оставалось прежним: деревья, болото, трупы. Никто не собирался атаковать высоту, выстрел был случайным. Случайным — так показалось солдату.

Показалось.

Ворона с простреленным крылом рухнула с неба на землю буквально в двух шагах от пулемётного ствола.

Солдат удивлённо приподнял брови, затем отставил банку с консервами в земляную нишу, аккуратно положил на банку нож, ещё раз внимательно оглядел пространство перед собой — трупы, болото, деревья — и, быстро выскочив из укрытия, схватил ворону. И тут же вернулся назад.

Птица не сопротивлялась. Похоже, она собиралась умереть: вся в крови, глаза затянуты плёнкой, клюв широко раскрыт… Но она дышала. Дышала как тот рыжий с оторванной рукой, утром.

Солдат погладил птице голову — одним пальцем: раз, два, — и достал медицинский пакет.

Ворона задёргалась — почувствовала другую боль. Однако солдат, успокаивая птицу словами, вершил благое дело: обрабатывал рану и перевязывал крыло. И старался не делать птице больнее, чем есть.

Белоснежный бинт смотрелся на вороне как-то празднично, и солдат заулыбался. Впрочем, улыбался он недолго, нужно было сделать кое-что ещё. Для вороны.

Солдат взял фляжку с водой — большая бочка, полная живительной влаги, была вкопана в землю неподалёку — и отлил немного на чайное блюдце, оставшееся без чашки.

Чашку он разбил два дня назад. Случайно. Задремал — и показалось, что началась атака: дёрнулся, взмахнул рукой… Осколки чашки лежали теперь за бруствером. Зачем они солдату?

Ворона воду пить не стала — не смогла, но чувствовалось, что без жидкости ей тяжело. И тогда солдат отхлебнул из фляжки и взял птицу на руки и поднёс к лицу. И стал поить: изо рта в клюв…

До вечера противник не беспокоил.

А ворона к вечеру освоилась. И даже поела. Всё тех же мясных консервов. Как воду: изо рта в клюв.

Одной рукой солдат гладил птицу, и та благодарно подставляла голову, успевая при этом щипать солдата — не больно — за большой палец. Другой рукой он гладил холодный металл пулемёта — был настороже. И всё равно чуть не прозевал атаку: головой крутил, переводил взгляд с вороны на окопы противника, с окопов на ворону. И… Чуть было не прозевал последнюю атаку.

Их было около сотни: поднялись бесшумно, бежали быстро.

Солдату показалось, что он слышит учащённое дыхание этой сотни — сотни глоток.

Он усмехнулся — неизвестно чему, — и со ствола пулемёта сорвался злой огонёк. Десятки пуль, ища свои жертвы, веером разлетелись над дорогой, над болотом.

Кто-то падал и больше не поднимался. Кто-то поднимался и поворачивал назад. Кто-то, упав, отползал — тоже обратно.

Солдат не заметил троих, после первой очереди затаившихся за трупами ранее павших товарищей. Увлечённый стрельбой, солдат превратился в охотника за одной целью. И жертву себе он выбрал подходящую — человека.

Человек был немолод, полон, двигался не быстро. Солдату поверилось, что именно этот, бросивший свою винтовку враг, ранил ворону.

Для начала солдат прострелил ему ноги, и человек рухнул в болотную жижу; ввысь и в стороны взметнулись тяжёлые коричневые капли. Затем солдат прострелил своей жертве правую руку. Потом — левую.

Следующая пулемётная очередь должна была пробить голову, но её не последовало.

Случай.

Роковой.

Перекосило патрон, и пулемёт замолчал — заклинило.

Мгновение.

За это мгновение трое вскочили на ноги, промчались больше десятка метров и каждый. Каждый!

Они метнули три гранаты…

Потом они долго лежали, прижавшись к земле, и не решались подняться.

Где-то далеко кричала какая-то птица. Не ворона.

Дул ветер — гнал дождевые тучи.

И дождь не заставил себя ждать.

Дождь и поднял их — троих.

Держа автоматы наизготовку, они встали на высоте. Над уничтоженной пулемётной точкой.

То, что много дней было солдатом, в одно мгновение стало мёртвым, разорванным в клочья телом.

— Он был один?! — изумился первый из автоматчиков.

Ответом ему был крик вороны, невесть как уцелевшей в свистопляске смертельного огня. Белея в наступающих сумерках перевязанным крылом, она попыталась запрыгнуть на камень — не смогла, соскользнула, неловко упала на землю и застонала — по-птичьи и в то же время страшно. Очень страшно.

— Уй, шайтан! — дёрнулся второй автоматчик и вскинул автомат. — Гриша, её убить надо! Это его дух!

— Оставь, Нияз, — остановил товарища третий. — Это всего лишь птица.

— Что мы, фашисты? — поддакнул старшему первый автоматчик. И устало махнул рукой: — Пускай живёт!

В окоп к Кузьменко свалился бельчонок. С дерева — с ели. Забился под бок, в шинель носом уткнулся и дрожит. Страшно бельчонку. И Кузьменко — тоже страшно: первый раз под обстрелом. Но уже не так, как минуту до того. До того, как бельчонок в окоп упал.

Позиции у роты — по краю леса. Туда, куда нужно было, до подготовленных к бою траншей, рота дойти не успела. Только из леса вышли, фрицы по нашим и ахнули: две танкетки да миномётов несколько. Пулемёты да карабины — не в счёт, без счёта этого добра у фрицев имелось.

— Окопаться! — ротный крикнул.

— Окопаться! — взводный повторил.

— Лопатами, мать саратовскую! — отделённый[13] на опешивших солдатиков заорал.

Кузьменко повезло — земля мягкая попалась, да и вообще, к труду привычный: сколько в колхозе да в огороде перекопал! Быстро окопчик себе устроил, даже лапок хвойных под себя накидал, тех, что осколками да пулями с деревьев вниз поссекало. Всё помягче и не на голой земле.

Фрицы в атаку не пошли — через поле в другом лесочке укрылись. Танкетки за деревья отвели, и давай: Бах! Бах!

Наши тоже сперва стрелять начали — из винтовок, но ротный приказал:

— Отставить стрельбу!

И взводный повторил:

— Отставить стрельбу!

— Мать воронежскую! — отделённый рявкнул. — Кто ещё раз пульнёт, тому так пульну — мало не покажется!

Стрельбу прекратили.

— Кузя, ты живой? — донёсся до Кузьменко знакомый голос.

Рядом, в двух шагах, из мелкого, не по росту окопчика высовывал голову Вилен. Был Вилен худ, бледен и начитан до того, что носил на носу, только перед сном убирая в специальную коробочку-футляр, очки. В армию он пошёл добровольцем, семнадцати лет, и, наверное, только поэтому их отделённый — крепкий прожжённый украинец — как-то по-своему бережно относился к этому, как он сам называл, городскому недомерку. Хотя стычки — словесные! — бывали у них постоянно. С самого первого раза, как только сержант представился и загнул своё неизменное: «Мать вашу!»

— А нельзя ли выражаться более культурно? — попросил тогда Вилен. И начал: — Мой папа преподаёт историю в школе…

— А мой папа был простой балтийский матрос! — жёстко перебил Вилена отделённый. — Консерваториев не кончал, и когда была гражданская война, командовал пулемётным взводом, чтобы твой папа мог тебя учить!

— Надо говорить: консерваторий, — поправил отделённого Вилен. — И я не понимаю, при чём здесь высшее музыкальное образовательное учреждение?

— Мы с тобой ещё поговорим! — пообещал Вилену сержант, и с тех пор всё отделение, да и не только оно — весь взвод с нетерпением ждал привалов и свободных минут, чтобы послушать «культурные диалоги» двух своих товарищей.

Сержант, кстати, тогда подошёл и к Кузьменко:

— Кузьменко, ты хохол?

— Надо говорить: украинец, — попытался поправить отделённого Вилен.

— Украинцы за Пилсудского, а хохлы за Советский Союз! — поставил жирную точку в национальном вопросе отделённый. И повторил вопрос: — Кузьменко, ты хохол?

— Я из Сибири, — пожал плечами Кузьменко. — У меня там и отец родился, и дед. И мать с бабушкой тамошние.

— Ну, тогда хорошо! — обрадовался сержант. И пояснил: — Два хохла на одно отделение — перебор!

А отделение было разным — кроме отделённого один татарин, один белорус и один еврей, остальные русские: с Урала, с Сибири.

— Кузя, ты живой? — высовывался из окопчика Вилен. — А я, представляешь, лопатку сломал! Ручку. Она у меня у самого основания надломилась. И окоп я не дорыл.

Кузьменко вздохнул:

— Погоди, я сейчас у себя расширю, ко мне переберёшься!

— Ой, спасибо! — обрадовался Вилен.

Бельчонок не думал никуда убегать. Приглядевшись, Яков заметил, что у зверька перебита задняя лапка, не повезло маленькому.

— Ранили тебя фрицы! — прошептал Кузьменко бельчонку Покачал головой: — Ай-яй! — Попросил: — Погодь, чуток позже перевяжу.

Осторожно сняв с себя шинель, Яков уложил её вместе со зверьком в изголовье, а сам, взявшись за лопатку, изогнулся в сторону товарища и принялся увеличивать окоп.

Через несколько минут Вилен был уже рядом с Кузьменко и удивлялся:

— Ну, надо же, как ты умеешь устраиваться! Я вот так не могу! — А когда увидел бельчонка, восторгам парня и вовсе не было предела: — Надо же, какое чудо!

«Чудо» тут же тяпнуло Вилена за палец, и перевязку Кузьменко пришлось делать двоим.

Кстати или нет, но в тот день никто не решился на атаку: ни фрицы, ни наши.

Вилена отделённый отправил в тыл к старшине и тот вернулся назад еле живой: старшина нагрузил термосами с горячей едой — на весь взвод.

Кашу ели с аппетитом. Не отказался от солдатского блюда и бельчонок. Он вообще стал героем дня. И Кузьменко — с ним заодно. Проведать зверька приходил даже командир роты — хотел погладить, но от этой идеи сперва отказался, когда Вилен предупредил:

— Укусит, товарищ старший лейтенант! Он зверь дикий. Меня — укусил! — и гордо показал перевязанный палец. — Вот!

Однако бельчонок был так мил и так забавно ел кашу, держа её, остуженную, в передних лапках, что ротный не удержался — прижал ладошкой пушистый хвостик.

Бельчонок дёрнулся, сердито цокнул, но кусаться не стал.

— Мать херсонскую! — протянул отделённый под дружный хохот бойцов. — Надо же! Понимает, кто — начальство, а кому историю преподавать!

Городов сержант знал великое множество, службу в армии начал ещё до войны и в отделении его народу перебывало — не одна сотня, и все из самых разных мест!

— Я вам ещё и Фергану вспомню с Ташкентом! — грозил, бывало, под горячую руку отделённый.

В тот раз под горячую руку никто не попал, не до того было. Ближе к ночи ротный приказал от каждого взвода выдвинуть в поле боевое охранение: подобрать солдат поразумнее, поглазастее — серьёзных.

Выбор взводного пал на Кузьменко.

— Во! — показав большой палец правой руки, одобрил действие лейтенанта отделённый.

— Разрешите, товарищ лейтенант, — подскочил к взводному Вилен. — Я с Кузьмой! То есть с Кузьменко!

— Товарищ командир, лучше я! — тут же выдвинул свою кандидатуру сержант.

Взводный подумал и решил про Вилена:

— Всё равно когда-нибудь надо ему бойцом становиться.

— Только у меня лопатки сапёрной нет, — тут огорошил сын учителя. — Сломал…

— Мать твою, ростовскую… — начал было отделённый, но Вилен его перебил.

— Я москвич, товарищ сержант, вы же знаете!

— И мать столичную! — закончил сержант.

В итоге в секрет Вилен отправился с лопаткой отделённого — полз сразу за Кузьменко, постоянно тычась головой в подошвы его сапог.

Яков помнил слова сержанта: «Отползёте метров на сто, отроете окопчик и ховайтесь там — наружу нос только с глазами. Не курить, не балакать. Дрыхнуть захочется, утром отоспитесь, когда назад вернётесь! Ежели что, одного ко мне, другой на месте остаётся. Если никак, первыми открываете огонь, но чтоб не думать про вас, сосунков, что сами сдались. У меня в отделении никого из таких не было. Никогда! Понятно?»

Окопчик Кузьменко рыл в одиночку. Вилен, выставив перед собой винтовку, напряжённо вглядывался в темень и тишину, суетливо протирал очки. Бельчонок, ни за что не оставшийся в лесу, с ротой, следил за тем, как летит земля, из растущей прямо на его глазах ямы — сидел в шаге от Кузьменко.

Потом они смотрели во тьму в четыре глаза — Вилен и Яков; бельчонок прикорнул на поле шинели Кузьменко, закинутой на бруствер — свернулся в клубочек, закрыл хвостом нос и спал.

Вилен всё порывался что-то сказать, но сдерживался, подтыкаемый в бок кулаком Кузьменко — сопел и опять тёр стёкла очков. Но за полночь не выдержал, зашептал с присвистом:

— Кузьма, давай подремлем! По очереди!

Кузьменко подумал и согласился: вдвоём дежурства не выдержать, всё равно в сон склонит — хуже, если двоих за раз.

Договорились спать так: один считает до тысячи и будит другого. Потом наоборот.

Первым остался на посту Кузьменко. Вилен свернулся калачиком у его ног и моментально засопел.

Ночь была безветренная, но тёмная. Облака, сошедшиеся на небе ещё днём, так и не разбежались никуда, остались на месте. Да и ладно! Хорошо хоть дождь не пошёл. А мог бы — конец сентября как никак! Сухая трава шелестела мелко — в поле шла своя незаметная человеческому глазу жизнь: бегали мыши и кто-то ещё.

— …Девятьсот девяносто девять, тысяча! — прошептал Кузьменко и легонько толкнул в плечо Вилена. — Просыпайся, соня! Твоя тысяча!

— Ага! — прошептал напарник, широко зевнул, потянулся. Спросил: — Тихо? — И, не дождавшись ответа, забубнил под нос: — Один, два, три, четыре…

Под это счёт Кузьменко и заснул. В колхозе он трудился в овощеводческой бригаде, и приснились ему морковь да свёкла. Будто сорняк их глушит. Дёргал Кузьменко траву — полол бесконечные гряды, думал, конец скоро делу, а голову поднял и обомлел: трава сорная, что фашисты, рядами на него наступает. И нет никого рядом с Кузьменко из товарищей, один только бельчонок с лапой перевязанной стоит рядом и цокает досадливо:

— Цок-цок! Цок-цок!

Если бы не это цоканье, не видать было бы Кузьменко нового дня!

Открыл Яков глаза: Вилен, носом в бруствер уткнувшись, спит-посапывает, а бельчонок, столбиком стоит, смотрит в туман сырой, на поле лёгший, нервничает — хвостом дёргает и…

— Цок-цок! Цок-цок!

Голоса чужие, расстоянием приглушённые, Кузьменко сразу разобрал: фрицы! Тряхнул Вилена, что куль с мешком:

— Ты, твою! — по-сержантски залихватски не получилось, сказал как есть — злым шёпотом. Приподнял начинающего что-то соображать товарища, метнул его из окопа по направлению к нашим, приказал: — Доложи, что немцы! Что много! — Не глядя, но представляя, как Вилен ползёт сейчас к лесу, лицом в землю, задом к солнышку, передёрнул затвор, однако стрелять не стал — аккуратно положил винтовку, снял с пояса пару гранат, приготовил их. Попросил бельчонка: — Слезь-ка в окоп! — Сам взял, непослушного, в руки, спустил на дно ямы. — Сиди тут!

Бельчонок не послушался — выскочил наружу, снова встал столбиком, цокал, нервно подёргивал хвостом.

Тени впереди возникли неожиданно, шагнули, не видя, к Кузьменко. Он не стал стрелять, а, одну за другой, метнул обе гранаты, схватив зверька, осел с ним в окоп, после того, как грохнуло — два раза! — вскочил на ноги, схватил винтовку и, не целясь, выпустил в туман всю обойму.

Сзади топали десятки ног. Орали «Ура!» Кричал ротный: «Вперёд, орлы!» Гремел отделённый: «Твою, архангельскую!» И пули! Пули свистели во все стороны!

…На другой стороне, уже не в окопах, а во вражеских траншеях, брезгливо утаскивая трупы, одетые в чужие шинели, в ближайшую болотную яму, Кузьменко понял: злость прошла. Понял: жив. Понял: цел и Вилен, чёртов очкарик! Цел бельчонок — сидит в кармане, наружу не кажет и носа — нашёл кусок сахара, засунул его за щеку и уминает с хрусткотком. О своих убитых и раненых старался не думать: война! Тем более, считал, что сделал всё как надо. И ротный хвалил, и взводный, и сержант, по плечу похлопав, спросил:

— Каково?

— Так! — ответил Яков.

— Ну-ну, — кивнул отделённый.

Через полторы недели Кузьменко нашил на погон лычку — стал ефрейтором: старшим солдатом. Через месяц принял отделение.

Бельчонок остался в лесу.

Вилена ранило, Кузьменко сам перевязывал ему раны: плечо и бок — отправлял в госпиталь, просил писать, но не получил и строчки. Ранило самого Якова. Тоже лежал в госпитале. В свой полк потом не попал.

После войны, вернувшись в родную Сибирь, продолжал работать в колхозе. Выйдя на пенсию, переехал на Урал — к дочери и внукам. Любил ходить в лес, благо идти до него было — пять минут. Потом, правда, стало и шесть, и семь минут, и десять… Последние разы ходил так: полчаса туда, полчаса обратно.

…Я тоже был в том лесу. Меня водил внук Кузьменко. Улыбался:

— Хочешь, чудо покажу?

Свистнул манком, которым охотники обычно подзывают уток. На этот звук на небольшую поляну с окрестных деревьев буквально ссыпалось полтора десятка белок.

Внук полез в карман, достал оттуда угощение — большей частью обыкновенные семечки — и сыпанул в траву. Глядя, как белки хватают корм, показывал:

— Этого Виленом зовут. Вон тот, отдельно стоит, ротный. А вон этот, самый наглый, видишь, горсть семечек схватил и ругается ещё, сержант Рыжий — мать его, челябинскую. Дед так говорил.

Комья мёрзлой земли, выбитые чужими пулями, больно ударили по правой щеке и Тихон, закрыв от страха глаза, сполз на дно траншеи.

За взводного вот уже вторую неделю у них был сержант Баранов, бывший отделённый Тихона. Знал он много, умел тоже немало — воевал так, будто всю жизнь с рождения самого этим и занимался: успевал всё и везде. Вот и сейчас появился рядом, будто и не был только что на левом фланге у единственного во взводе пулемёта, спросил:

— Ранило? — Сам и ответил, приглядевшись: — Царапины! — Приободрил: — Посиди чуток, отойди, да снова поднимайся. Не оголяй фронт!

За треском выстрелов и свистом пуль звуков, издаваемых сапогами сержанта, Тихон не услышал. Был Баранов — и нет его. А и был ли? Может, привиделся?

Не открывая глаз, он тронул щёку рукой и ойкнул. Показалось: ошибся сержант, не царапнуло Тихона — ранило. Волной какой-то неописуемой радости прокатило от живота к горлу: можно в медсанбат, а там, глядишь, так и в госпиталь — отлежаться.

Двигаться мыслям дальше Тихон не позволил: стоп — раньше времени! Изнутри — языком — тронул зубы, вздохнул: целые. Также изнутри тронул и щёку — выругался:

— Язви её!

Глаза открыл медленно.

На ладони была кровь. Его кровь, Тихона. На щеке — не рана, царапины.

По спине прополз холодок: надо подниматься, браться за винтовку. Кстати, где она?

Винтовка, прикладом в землю, стволом в серое октябрьское небо, стояла рядом — словно живая, вслед за Тихоном сползла с бруствера в траншею и теперь вот терпеливо ожидала хозяина.

Тихон обтёр ладонь о шинель — не глядя, куда придётся, рукавом, уже не бережно, жёстко шаркнул по щеке, чтобы стереть кровь и с неё.

Мимо, уже обратно — возвращался с правого фланга — хотел пробежать Баранов, да приостановился:

— Что, ожил? Давай, поднимайся, нечего рассиживать! Стрелять надо! Там, — махнул рукой вправо вдоль траншеи, сообщил, как бы мимоходом, — Зубова убило. И троих ещё ранило.

— Кого? — Тихон еле разжал губы — так свело с чего-то, подумалось: ведь и его могло — не ранить, убить.

— Петьку, Зарифа и Кривулю, — быстро перечислил сержант — вновь торопился на левый фланг.

— В санбат ушли? — говорить не хотелось, но и молчать было нельзя, хотелось, чтобы рядом кто-нибудь был — живой чтобы, а то ведь до соседей справа и слева по десять метров шагать: от взвода одно название — полтора десятка человек за неделю осталось, командира взвода, младшего лейтенанта, фамилию которого Тихон и запомнить не успел, в первый ещё день в медсанбат отправили, потом других; убитых вот пока не было…

— Остались! — махнул рукой Баранов нервно, спешил и потому нетерпеливо притоптывал сапогами. — Всех по лёгкому — в руки. А Петьке в башку, но хорошо, что скользом. Зариф ему такую чалму из бинтов накрутил! Сам раненый, а накрути-ил! — Сержант коротко хохотнул, хлопнул Тихона по плечу — по старому смятому погону. — Давай, постреливай!

И вновь, как до этого, не услышал Тихон звука шагов Баранова; был сержант и нет его. Только трещат пулемёты с автоматами, щёлкают винтовки и свистят, свистят во все стороны пули.

«А и то ладно, что не пушки, не миномёты!» — пришла короткая мысль, и уже в следующее мгновение Тихон снова смотрел в поле, раскинувшееся перед ним.

С утра поле покрывала седая куржевина, а теперь, за полдень, виднелись на нём — пятнами — ссохшаяся от времени и холода трава, реденькие кустики с обгрызенными будто, а на деле сбитыми пулями ветками, холмики немецких тел — упокоившихся уже и ещё живых Гансов, фрицев, наверное, вальтеров, и прочей нечисти, об именах которых Тихон до войны и слыхать не слыхивал.

А на войне Тихон был уже полгода и до того ему везло: и призвали только в сорок третьем, и учили в запасном полку долго, и даже когда уж вовсе на фронт попал, на передовую отправили не сразу — доучивали всяко, держали во втором эшелоне.

Про фронт Тихон слышал разное — слушал да запоминал: и как под пулю дурную не попасть, и как от бомбёжки уберечься, и как, если уж ранило, поскорее в санбат попасть и в госпитале потом задержаться. Как командиров слушаться, как поближе к ним быть да к кухне — к еде да к жизни. Про подвиги тоже слушал, но как-то от тех рассказов становилось не так — знобко становилось, зябко.

Домой хотелось Тихону — ох, как хотелось! К Аннушке — жене, пусть и пустоцветной, а всё одно родной, широко раздавшейся за полтора десятка совместной жизни лет, к тёплому пышному её боку, к пирогам её праздничным. В избу свою хотелось Тихону, где всё своими руками было поставлено. На речку хотелось — пескариков половить, покурить на утреннее солнышко…

— Закуришь, Тихон? — Баранов с кисетом в руках, будто никуда и не уходил, навалившись на слегка оттаявшую с края траншеи землю, стоял рядом, смотрел в поле. В вечернюю осеннюю мглу. — На сегодня, кажется, всё. Я смотрю, — то ли просто спросил, то ли осуждал, — ты нечасто стрелял.

У Тихона мурашки по спине пробежали — поёжился.

— Это верно, — через паузу сержант похвалил. — Нечего зазря боезапас расходовать. Если цель не видишь, не стреляй. Ну, в крайнем случае, пугани разок-другой, отведи душу, и хорош.

Тихон с облегчением выдохнул — не осудили, кашлянул, ответил:

— Закурю! — Полез в распахнутый кисет, взял предложенный на самокрутку клочок газеты. — Отчего ж не закурить!

— Ты ведь в колхозе бухгалтером работал, — издалека начал Баранов.

— Не! — мотнул головой Тихон. — Счетоводом. Да чаще по бригадам помогал — то на овощах, то плотничал.

— Но писать-то умеешь! — сержант улыбался. Улыбался как-то виновато. — Тебя ж печатали!

— Так это… — вспомнил Тихон свои общественные обязанности селькора. — То, как председатель скажет, то и писал.

— В газету ведь, — уточнил Баранов.

— В газеты, — поправил Тихон.

— Ну, тогда вот что, товарищ красноармеец, — перешёл сержант на официальный лад и… сбавил. Опять к душевному разговору вернулся. — Некому больше. А надо. Письмо написать. Родным Зубова. Оно, конечно! — Баранов нервно курнул свою самокрутку, выпустил изо рта и носа чадный дым: — Оно… похоронку им пришлют. Это как положено. А вот письмо бы… Знаешь, такое, что не от шальной пули…

— Так я… — развёл руками Тихон. — Я ж его толком и не знал. И про домашних его…

— Жену Анной звать, — выдохнул сержант.

«Надо же, как мою!» — подивился про себя Тихон.

А сержант продолжал:

— Детей у них трое: Семён, Владимир, Татьяна. Работал в лесхозе — лес валил. Сибиряк.

«Сколько знает!» — приподнял брови Тихон, и от Баранова не ускользнуло это движение.

— Плох тот командир, что своих солдат не знает! — пояснил сержант. И опять виновато улыбнулся: — Ты в землянку мою сходи. Я здесь побуду. А там Петька с Зарифом. У Петьки тетрадь и карандаш.

Уже уходя, Тихон обернулся к Баранову, махнул рукой в сторону поля:

— Там справа бугорок небольшой, поглядывать надо. Как бы не подползли туда. Немцы.

— Хороший ты солдат, Тихон! — прицокнул сержант. — Серьёзный. Я за тобой погляжу ещё немножко, да может, перед ротным… на отделение порекомендую. Командиром!

Вслух Тихон ничего не сказал, а про себя выдал: «Ну да!» Шагал по траншее и чувствовал, как голова наливается жаром — краснеют уши, лицо, даже шея.

…Петька, а на самом деле Уразбек, как и Зариф, татарин, виновато развёл руками, когда Тихон забрался в землянку:

— Так-сяк думал, ничё не пишется! По-своему хорошо думается, а по-русски — на бумагу не ложится.

— Давай уж! — выдернул у него Тихон бумажный листок. Забрал и карандаш, почти новый, оставшийся от прежнего командира взвода — младшего лейтенанта.

Самодельная лампа, сделанная из гильзы от патрона крупнокалиберного пулемёта, чадила, но свет давала относительно ровный.

Столом Тихону служил патронный ящик.

Строчки ложились на листок аккуратно, с мягким наклоном вправо:

«Здравствуйте, уважаемая Аннушка.

Пишут Вам и Вашим деткам — Семёну, Володе и Танюше — боевые товарищи Вашего мужа красноармейца Зубова. Писать долго не позволяет боевая обстановка, так как находимся мы на самом переднем крае, но не написать нам нельзя, потому как многие из нас обязаны Вашему супругу своими жизнями».

— Не совсем верно, но красиво, — заглянув через плечо Тихона, заметил Петька.

Зариф, обнимая левую руку — раненую и перевязанную — правой, сидел на корточках в дальнем углу, у печки, качал головой и мурлыкал под нос какую-то непонятную мелодию.

— Цыть! — отогнал Петьку Тихон. — Не мешай!

«Был Ваш супруг человеком замечательной души, настоящим боевым товарищем. Рядом с ним каждый чувствовал себя как за каменной стеной. Помогал всегда чем мог: и делом, и словом, и махоркой последней».

— Не курил он вовсе! — заметил Петька, вновь подкравшись к Тихону.

— Цыть, я тебе сказал! — повысил на него голос Тихон, но замечание принял.

«Курить он, конечно, не курил. Но поскольку махорку у нас выдают всем и исправно, то делился ею с курящими и ничего в обмен не требовал: ни хлеба, ни сахара. А уж как рассказывал хорошо про Вас и Ваших с ним деток! Как вспоминал Сибирь с её лесами и землёй! И про лесхоз рассказывал — всех туда после войны звал. И мы, кто жив останется, обязательно приедем: поклониться Вам за Вашего мужа. То, что мы фашистов победим, не сомневайтесь. Победим! И отмстим за вашего мужа, нашего боевого товарища, обязательно».

— Верно пишешь! Ой, верно! — Петька, стоя за спиной Тихона, качал головой, поджимал губы. — Ой, мы им!..

Цыкать на него Тихон не стал, продолжил писать:

«В последнем своём бою красноармеец Зубов стоял на рубеже обороны до последнего дыхания. До последнего патрона бил ненавистного всем врага. И погиб в бою как герой, ни пяди земли не уступив фашистам. Рядом с ним были ранены его товарищи, но огнём своей винтовки прикрыл ваш муж, Аннушка, их жизни. И пусть Вы и детки Ваши лишились супруга и отца, но знайте: погиб ваш муж и отец ради вас, чтобы вы могли жить и помнить, каким замечательным человеком был красноармеец Зубов».

— Ай, хорошо! — Петька вдруг выхватил тетрадный листок из-под карандаша Тихона. — Дай! По траншее пробегу, пусть все подпишутся! Весь взвод! И карандаш дай…

На своё место Тихон возвращался неохотно, но почему-то обрадовался, увидев сержанта. Сказать, правда, ничего вперёд не успел, Баранов опередил.

— Петька уже был. Молодец ты, — похвалил сержант бойца. — Вот в самую точку написал! Ни прибавить, ни убавить — всё по делу.

— Товарищ сержант, — начал было Тихон.

— Подожди! — остановил его Баранов. — На сегодня отдохни. Я на часы ребят помоложе поставлю. А ты иди в землянку, поспи.

— Не надо, — мотанул головой Тихон. — Я это… Лучше сам здесь… Посмотрю. Постою. — И закончил свою мысль: — Вы меня командиром не назначайте. Мне сперва солдатом надо стать.

— Ага?! — то ли удивился, то ли обрадовался Баранов.

— Ага, — совсем не по-солдатски ответил Тихон.

…Минут через пять после того, как сержант ушёл проверять оборону, прибежал Петька. С письмом.

— Ты-то сам не подписал! Подпиши!

Тихон взял карандаш, попросил:

— Подсвети! — И, дождавшись, когда Петька щёлкнет кремешком зажигалки, и пламя осветит бумагу, поставил в конце длинного списка — полтора десятка — фамилий свою: — Ну, вот и всё.

Петька ушёл не сразу. Погасив зажигалку, спрятав её в карман шинели, стоял рядом, переминался с ноги на ногу.

— Чего тебе? — как-то неласково поинтересовался Тихон.

— А ничё! — отозвался Петька. Но через мгновение, склонившись к плечу Тихона, прошептал. На ухо: — Вдруг меня убьют, так ты моим письмо напиши. Как Зубову. Погиб в бою. И Зарифу отдай. Он переведёт как надо. Напиши ты, ладно?

Танк был нашим, с красной звездой и надписью «Смерть фашистам!» на башне. Петро не поверил увиденному, забыв про оружие, протёр кулаками глаза.

Да, уже неделю грохотало совсем рядом. Да, командир ещё полмесяца назад сказал, что скоро Красная Армия придёт в район, но чтобы так! Так неожиданно!

— Ура! Наши! — крик сам вырвался наружу.

Забыв об осторожности, Петро выскочил на полевую дорогу и помчался к танку.

— Стой! Стрелять будем! — трое у танка, перестав возиться с гусеницей, схватились за автоматы, четвёртый забрался внутрь «тридцатьчетвёрки» и башня стала медленно поворачиваться в сторону бегущего парня.

— Я свой! Я партизан! — вопил Петро.

— Стой! Какой партизан?

— Свой! Я наш! Ура!

Уже знакомый за пару партизанских лет свист возник, казалось, из ниоткуда. Мгновение, и рядом с танком грохнуло. Столб земли поднялся в небо, по броне застучали тяжёлые комья.

— Чёрт! — Петро упал, перевернулся через голову и оказался в канаве.

Башня танка поворачивалась в противоположную от него сторону.

Снова свист и грохот. Новый столб встал с другой стороны «тридцатьчетвёрки».

«В „вилку“[14] взяли! — подумалось Петру. — Сейчас третий раз пальнут, и каюк нашим!»

Но тот, который забрался в «тридцатьчетвёрку», оказался быстрее и точнее.

Со ствола танковой пушки сорвался язык пламени. Грохнуло. Затем застучал пулемёт. Дробью: тра-та-та, та-та…

Фашисты, выскочившие из бронемашины, залегли. Немецкая танкетка, двигавшаяся к краснозвёздной машине, дёрнулась и задымила чёрным.

— Ура! — снова закричал Петро.

Бронемашина дала задний ход.

Уцелевшие немцы, отстреливаясь из стрелкового оружия, поспешили скрыться в лесополосе.

Петро тоже стрелял в ответ. Недолго. В трофейном «эМПэ-тридцать четыре»[15] закончились патроны.

И наступила тишина.

— Эй! — донеслось от танка. — Партизан! Ты жив?

— Жив! — отозвался Петро.

Через минуту он уже знакомился с танкистами.

Юрик так и сел, когда услышал, кто такой на самом деле Григорий Николаевич.

Игорь присвистнул и поскрёб затылок:

— Ничего себе ветеран!

— А за что? — только и смогла произнести Лиля.

— Да долгая история, — попытался отмахнуться от рассказа старик, но ребята не отставали.

— Мы не торопимся, — сказала Лиля.

— До вечера времени — хоть отбавляй! — поддержал сестру Игорь.

И Григорий Николаевич сдался.

— Было мне шестнадцать лет, когда началась Великая Отечественная война, — начал свой рассказ ветеран. — Жил я в деревне и работал в колхозе. Тогда школы со средним образованием не везде были. У нас, например, на несколько деревень одна семилетка имелась. Семь классов, и всё. Дальше — колхоз. Редко кто умудрялся десять классов образование получить. Ну и вот. Как сказал я уже, год рождения у меня — одна тысяча девятьсот двадцать пятый. В одна тысяча девятьсот тридцать девятом году, летом, стал я конюхом. С лошадьми, то есть, работал. Тракторов немного в колхозе было, а по лугам заливным никакой транспорт кроме лошадей не ходил. А трава на тех лугах была! — Григорий Николаевич даже головой запокачивал от нахлынувших воспоминаний. — В общем, на тех травах с тех лугов все наши коровушки колхозные без забот круглый год жили. Да и соседним колхозам перепадало.

Год Григорий Николаевич проработал конюхом. Потом стал бригадиром. А осенью тысяча девятьсот сорок первого, после трёх месяцев войны, когда в деревне из мужского населения осталось всего ничего, назначили молодого шестнадцатилетнего парня заведующим фермой.

— Всё для фронта тогда было, всё для победы, — грустно рассказывал Григорий Николаевич. — Я на своей ферме с утра до ночи пропадал. И за заведующего был, и за электрика, и за конюха. Мужиков-то уже не хватало. Ну а как семнадцать стукнуло, в тысяча девятьсот сорок втором году, пошёл я в военкомат и заявление принёс. Добровольцем. На фронт.

— А разве в семнадцать лет в армию берут? — удивилась Лиля. — По-моему, с восемнадцати!

— Ох, красавица! — вздохнул Григорий Николаевич. — В ту войну в тринадцать лет рабочими становились. Некоторые в шестнадцать лет опытными воинами уже считались.

— Значит, взяли вас в армию? — поторопил с продолжением рассказа Игорь.

Юрик сидел молча, переживая за старика.

— В армию меня взяли, — продолжил Григорий Николаевич. — Только ни в танкисты, ни на флот, как я мечтал. Стал я обыкновенным ездовым.

— А как же вы тогда Звезду Героя получили? — удивился Игорь. — Разве ездовые воевали? Они же только подвезти-увезти!

— Если бы только подвезти-увезти! Частенько и за винтовку браться приходилось. Вместе с пехотой воевал. И вот однажды что вышло…

Во время одной из бомбёжек остался Григорий Николаевич без своего транспортного средства. Коня по кличке Верный настиг осколок вражеской бомбы. Да и не только у Григория Николаевича такое несчастье приключилось. Да кроме того из всего транспортного взвода, из шестнадцати человек, в живых осталось всего семеро. На семерых три коня да четыре повозки. А с передовой тем временем боец раненый ползёт: немцы оборону прорвали! В окопах — живых никого не осталось.

Взглянули ездовые друг на друга. Молча. Без слов. Семь человек. Дядя Ваня Мокроусов, дед шестидесяти лет. Николай Бойко, колхозник, отец девятерых детей. Василий Петрович по фамилии Архипов, инвалид-сердечник, которого врачи в тылу оставляли, да сам он ни за что там не остался. Опанас Верёвка — украинец, солдат-пехотинец бывший, контуженный ещё в сорок первом. Леонтий Абрамович, кандидат искусствоведения, очкарик из Ленинграда. Старшина их взвода, пятидесяти трёх годков, вечно хмурый Иван Алексеевич, у которого немцы в Белоруссии всю семью — родителей, жену, дочь и двух внуков — в избе закрыли да живьём сожгли. И Григорий — мать в деревне одна-одинёшенька осталась.

Взглянули ездовые друг на друга. Молча. Без слов. И — бегом. Не назад. Вперёд. С винтовками. Туда, где танки фашистские гусеницами кровавыми мёртвые окопы давят.

Три танка. Семь ездовых против них.

Три пушки на танках да пулемёты, и боеприпасов для них — не меряно. Семь винтовок да по пять патронов на каждую винтовочку против врага.

Целый батальон вражеской пехоты за танками идёт. Никого за ездовыми кроме погибших товарищей не осталось.

Легли на землю горячую, огнём вражьим выжженную дядя Ваня Мокроусов, Николай Бойко, Леонтий Абрамович да Григорий и стали по пехоте стрелять — от танков отсекать, чтобы не помешали Василию Петровичу Архипову, Опанасу Верёвке да Ивану Алексеевичу. А те, втроём, подобрали в уцелевшей траншее по гранате — каждый! И — ползком. Ползком! Ползком!!! На танки.

И первым поднялся Иван Алексеевич. Во весь рост. И бросил гранату.

И грохнуло так, что зазвенело в ушах у Григория.

— Есть один! — закричал радостно Леонтий Абрамович, приподнялся от земли на мгновение и ткнулся лицом в приклад своей винтовки.

Треснуло стёклышко на очках ленинградца, и кровь из смертельной раны, будто нехотя, испачкала лицо ездового.

Следом за Иваном Алексеевичем поднялся над землёй Опанас Верёвка. Замахнулся гранатой на немецкий танк, а бросить — не успел. Пулемётчик немецкий из танка длинной очередью сразил ездового. И Ивана Алексеевича, что к Опанасу за гранатой кинулся, другой очередью сразил фашист.

А потом выстрелил этот второй — уцелевший — танк. Из пушки.

И накрыло волной осколков дядю Ваню Мокроусова. Рвануло на его спине гимнастёрку в нескольких местах, красным от крови и чёрным от земли — до смерти, и не стало дяди Вани.

А у Василия Петровича Архипова вдруг сердце прихватило. Схватился он за грудь, воздух, пронизанный свистом пуль, широко раскрытым ртом хотел глотнуть и не смог.

Увидел это Григорий, вскочил и бросился к Василию Петровичу. На помощь. Добежал почти, когда — вдруг! — словно палкой ударило по ногам! Упал рядом с Архиповым.

То пулемётчик из танка постарался. А сам танк на Григория двинулся: гусеницами гремит, пушкой, словно носом-хоботом длинным водит, ищет-нюхает. И пулемёт не смолкает. Да только все пули телу Василия Петровича достаются; прикрыл мёртвый ездовой раненого Григория.

И дождался сам Григорий! Гранату, что не смог Василий Петрович использовать так, как надо, взял и под гусеницу махине вражеской — ба-бах!

Жалко, не видел Григорий, как горел подбитый им танк, как убил Николай Бойко выскочившего на броню танкиста в чёрном комбинезоне. Рвануло рядом с Григорием. Подбросило чуть ли не в небо, да на землю так же неласково опустило.

И шёл третий танк к лежащему без сознания Григорию. И бежал наперерез танку Николай Бойко и падал, сражённый пулями.

А когда открыл Григорий глаза, то увидел рядом с собой Ивана Алексеевича. Сражённого очередью вместе с Опанасом Верёвкой.

Держал Иван Алексеевич в руках гранату Опанаса, глядел на приближающийся танк, и столько смертельной ненависти и тоски было в глазах старшины, что испугался Григорий: уже убитый человек пытался подняться навстречу смерти. Уже убитый человек добрался до Григория и смог вернуть его к жизни, чтобы он, Григорий, взял из мёртвых рук гранату и подорвал ею последний немецкий танк.

…Наступал от дальней рощи резерв стрелковой дивизии, собранный лично комдивом из тыловиков: сапожников, парикмахеров, поваров. И бежали в паническом страхе солдаты отборной фашистской части. И горел третий танк, перед которым лежали недвижимо Иван Алексеевич и Григорий.

Не смогли пройти фашисты там, где приняли последний бой против трёх танков и пехотного батальона из шестисот с лишним человек семеро ездовых с винтовками.

Семь ездовых: дядя Ваня Мокроусов, дед шестидесяти лет. Николай Бойко, колхозник, отец девятерых детей. Василий Петрович по фамилии Архипов, инвалид-сердечник, которого врачи в тылу оставляли, да сам он ни за что там не остался. Опанас Верёвка — украинец, солдат-пехотинец бывший, контуженный ещё в сорок первом. Леонтий Абрамович, кандидат искусствоведения, очкарик из Ленинграда. Старшина взвода, пятидесяти трёх годков, вечно хмурый Иван Алексеевич, у которого немцы в Белоруссии всю семью — родителей, жену, дочь и двух внуков — в избе закрыли да живьём сожгли. И Григорий — мать в деревне одна-одинёшенька осталась.

Потрясённые сидели ребята — Игорь, Лиля, Юрик — и смотрели, и не верили своим глазам: по щекам Григория Николаевича текли самые настоящие слёзы. И падали слёзы на стол, оставляя на чистой белой скатерти мокрые пятна.

— За тот бой, — тихо сказал Григорий Николаевич и смолк. И повторил: — За тот бой мне и присвоили звание Героя Советского Союза. Сначала посмертно. Грамоту о награждении вместе с похоронкой прислали матушке. Потом, когда выяснилось, что я остался жив, вручили то, что было положено: и Звезду, и орден Ленина.

— А остальные? — подал голос Юрик. — Неужели все погибли?

— Все, — последовал короткий ответ.

В деревне школа большая, хотя и начальная — три класса: первый, второй и третий — двадцать восемь учеников и три учительницы.

В сентябре вместо учёбы — все так решили — вышли на помощь колхозу: картофель убирать. Потому что дожди обещали. Не из райцентра по телефону, а Захар Силыч. У него ноги, ещё в гражданскую белочехами простреленные, ни разу не подводили. Ну и, возраст мудрости добавлял; знал дед Силыч все приметы, какие только можно было. Вот и сказал: через день-два дождь зарядит да надолго.

Председатель колхоза всех деревенских вечером на митинг собрал: попросил, кто может, — больных и старых, — с утра на поле выйти. С председателем ещё парторг[16] из МТС — машинно-тракторной станции — был. Сам из офицеров, по ранению — без руки остался и заикался после контузии — с фронта пришедший. Извинялся парторг, что техники дать не может, на других участках она, но речь такую сказал, что убирать картофель вся деревня вышла. И школьники тоже. Строем. Под барабан. Барабанщиком Фимка-ленинградец был. Лучший ученик — за один год два класса прошёл и третьеклассником стал!

Народ на поле так распределился: один лопатой или вилами копает, другой куст картофельный тащит да отряхивает, третий-четвёртый картофелины в ведро, а после того в мешок ссыпают. Школьников сперва хотели вторыми-третьими назначить, но ребятня самостоятельности запросила. Учительницы опять же учеников своих поддержали, мол, хотим видеть свой конкретный фронт работы.

Мальчишкам-девчонкам шибко слово «фронт» понравилось. Себя бойцами назвали, командиров выбрали, учительниц генералами назначили, председателя колхоза — маршалом.

— Ну, коли так, — «маршал» сказал, — быть по-вашему! — Участок по бороздам ограничил, скомандовал: — Вперёд!

— Вперёд! — мальчишки заорали.

— За Родину! — кто-то добавил.

Тут уж и девчонки поддержали:

— Ур-ра! — закричали.

И поначалу хорошо работали: и быстро, и старательно. Несколько мешков, шутя словно, набрали. Картофелины за собой не оставили: хоть ситом землю просеивай, самое малое зёрнышко и то — в дело! А потом… Ну, что хочешь: по семь-восемь-девять лет каждому — дети же! Уставать стали.

Председатель, маршал то есть, ребят в деревню отправил — на обед, на отдых. Час дал на это дело, да ещё час на дорогу туда-сюда.

Ребятня за пятьдесят минут управилась. Обратно снова под барабан пришли. Ещё бы! Пока обедали, барабанщику письмо с фронта пришло, от отца — почтальонша из района доставила!

Отец у Фимки, сапожник до войны, когда в армию призвали, артиллеристом стал. Сперва подносчиком военную науку осваивал — снаряды к пушке подносил, а там…

Подписано письмо было так: «Ваш муж и отец — наводчик орудия гвардии ефрейтор Семён Исакович». И медалью отца у Фимки наградили — «За отвагу», и к ордену представили, но к какому, Фимкин отец этого ещё не знал.

Передавал Семён Исакович приветы всему своему семейству: жене, сыну, дочери, которой только-только три годика стукнуло. Просил отважный артиллерист кланяться от него колхозу, приютившему ленинградскую семью, сообщал о фронтовых делах. Особенно приятно Фимке было, что отец часть письма посвятил разговору с ним — сыном.

«А тебе, Ефим Семёнович, особенная моя благодарность: за учёбу и помощь мамочке нашей. Прости, если мало пишу, но не до того порой. Месяц из боёв не выходили — ни днём, ни ночью нам отдыха не было. Сутками не спали — такая боевая работа была. Но зато дали фрицам спереди, когда они нас с наших позиций сдвинуть решили, а потом сзади, когда они бежали. Об одном и жалею только: порой снарядов не хватало, чтобы добить эту вражью нечисть — наш расчёт самый лучший в батарее, стреляем точнее всех и быстрее, быстро снаряды заканчиваются. Но это ничего: говорят у вас на Урале, на заводах снаряды сейчас как пирожки пекут: раз-два, и сделано! Главное, чтобы люди там понимали: от их труда и мы на фронте скорее Гитлеру ноги-руки переломаем. А ты, Ефим Семёнович, учись хорошо; я, когда узнал, что ты на одни пятёрки да два класса за один год закончил, так обрадовался — стрелять лучше стал. В первом же бою одним снарядом грузовик фашистский подбил, а другим — пулемёт их вместе с расчётом. Так что, радуй своего папочку, фрицам от моей радости, что ты мне даришь, очень даже большой урон. А когда мы победим, вернёмся обратно в наш Ленинград и заживём лучше прежнего! Это я тебе говорю, Семён Исакович — наводчик самого лучшего в нашей батарее орудия!»

…Работал Фимка до самого вечера молча. Когда кто-то из дружков деревенских спрашивал, отчего так, — без песни, без шутки, — отвечал:

— Некогда!

А сам думал ещё, думал…

Ребят председатель ещё до вечера домой хотел отправить — и без того свою норму перевыполнили, да никто из ребят без взрослых не ушёл. У некоторых мозоли на ладошках лопнули — кровью пошли, а всё одно: на поле остались. До той поры, когда председатель уже всем не скомандовал:

— Шабаш на сегодня! Благодарность моя каждому, но особенно школьникам. Обязательно в райком и районо[17] сообщу, пусть о вас в газете напишут, какие вы есть настоящие советские люди! Бойцы уже не будущие, а настоящие! При первой возможности, обещаю, с меня школе подарок будет!

— Ур-ра! — ребятня прокричала, но вяло уже: сил — до дому бы дойти, перекусить чего, если есть, да спать.

За день поле картофельное почти всё прошли. Осталось немного — клинышек, но клинышек солидный. Всё, что выкопали да собрали, в амбар за день же и свезли, — чего в поле оставлять? Пара лошадей в колхозе имелась — справились.

Часть лопат да оставшиеся мешки до другого дня в поле сложили: чужие там не ходили, а среди своих воров не имелось: пусть до утра лежат — поутру опять же из деревни легче идти.

А надеялся председатель другим днём так же выйти. И школьников опять же попросить — куда без них? Ишь, какое великое дело сделали! Кабы не они, так и наверняка половину урожая попортило бы — под дождём, что ожидался. А так: глядишь, за пару дней да управится колхоз. Как раз до дождя! А ребят-то как жалко! Им бы уроки, да после того поиграть, побегать, книжки почитать, а они…

Наравне со взрослыми бабами. А те — что мужики: каждая за троих. А мужики где? — да на фронте! В колхозе кто? Вот председатель сам: в августе сорок первого ногу миной оторвало — в госпитале полежал, да в деревню: стучи деревяшкой — работай начальником, потому как до войны бригадиром был. Кто ещё? Никола-погорелец — без левой руки с фронта вернулся. Витька-конюх — без правой. За два года, к сентябрю сорок третьего, из сорока восьми мужиков, что в армию отправились, меньше половины там осталось: на шестнадцать похоронки пришли, на одиннадцать — другие бумаги, мол, без вести пропали. Одни бабы да парни безусые в деревне! Саньке, кузнецу, скоро семнадцать — добровольцем в армию собрался. И ведь уйдёт! И ведь возьмут! Хорошо, остальных, если война затянется, не скоро: тем по четырнадцать-пятнадцать. С теми, кому по двенадцать-тринадцать, две бригады пацаньих выходило. С ними, да с бабами, с женщинами, то есть, все планы и выполнять. Хорошо хоть, выполняются: и коровы доятся, и сено убрали, и с зерновыми сладили. Сейчас овощи…

Так и шёл председатель в деревню — мысли в клубочек то сматывал, то разматывал — прикидывал, как лучше одно сделать, да другое, чтобы третье не пострадало: крыша у коровника прохудилась — часть людей туда бы надо, тоже до дождей успеть, ещё навоз вывезти под рожь, тоже люди нужны, если под дождём возить придётся, простыть недолго…

Шёл председатель — не заметил, что в кустах придорожных двое ребят притаились. Один Фимка-ленинградец, другой — Митька, Фимкин одноклассник.

Мальчишки, когда начальник их миновал, на дорогу выбрались.

— Понял? — Фимка спросил.

— Чего в третий раз повторять? — Митька возмутился. — Ну, хочешь, скажу ещё? — И, не дожидаясь просьбы, затараторил: — Забежать к твоей матери, сказать, что ты у меня ночевать остаёшься, для виду учебники прихватить, чтобы не сомневалась. Всё? Всё! Фи-им, — протянул Митька жалостливо. — А может, я всё-таки с тобой?

— У тебя мать на ферме в ночь? — упёр руки в бока Фимка.

— В ночь, — вздохнул Митька.

— Младших у тебя сколько душ? — ещё один вопрос Фимка задал, имея в виду младших Митькиных сестёр и братьев.

— Четверо, — горше первого вздохнул Митька.

— Кто их кормить будет, пока мать на работе? Кто пелёнки сменит? Кто по хозяйству управится? Кто в доме старший? — надавил Фимка. И закончил: — Ты там нужнее. Иди. Помог уже.

Помощь Митькина заключалась в двоенном спичечном коробке с тремя спичками, — костёр на ночь разжечь для света и, когда отдохнуть, для тепла, — да в паре сухарей — Митька от обеда сберёг, хотел сперва маленьких побаловать, потом Фимке отдал.

И — расстались. До утра.

В сентябре сорок первого Иванову повестка пришла, в армию.

В октябре он уже на фронте был и почти до Москвы дошёл — отступал.

В ноябре его ранили — легко, в медсанбате полторы недели пробыл и к декабрю опять на передовой оказался.

В декабре Иванову письмо пришло: сын родился. Первый.

Из политотдела дивизии агитатор в роту прибыл — рассказывать, что такое Москва, что такое Советский Союз, как к нам страны другие относятся, чего от нас ждут, и что завтра наступление…

Думал агитатор: как бойцов так собрать, чтобы побольше их его услышали? А бойцы — вот они, кто от службы свободен, все вокруг Иванова сидят — сто человек вокруг одного разместились!

Что такое?

А у Иванова сын родился! Не каждый день такое бывает.

Все бойцы подарки на посылочкуу домой Иванов принесли: кто сахара кусок, кто печенья пачку, кто платок носовой, кто обмылочек — в деревне всё в дело сгодится. У кого для дитя ничего не нашлось, папашу молодого побаловали: козью ножку[18] свернули, сто грамм налили, обойму винтовочную в подсумок сунули — пять патронов дополнительно — это ж тоже не просто так!

Сидит Иванов у костерка, козью ножку потягивает, отвечает:

— Спасибо, братцы!

А братцы рассказывают:

— У меня первый-то уже в седьмой класс пошёл, пишут — учиться не хочет, на завод собрался, раз в армию не берут! Будет, говорит, снаряды делать.

— А мой нынче, вместе с классом, весь сентябрь в полях провёл: колоски собирали, а потом — картофель. Десять лет пацану всего!

Ему учиться бы! А он — в поле с утра до ночи. Как большой работает.

— А у нас две девчонки, — третий говорит. — Пишут, школу под госпиталь заняли. Так они пока не учатся, в том госпитале работают: бельё стирают, бинты. Перевязки делают уже, научились.

А четвёртый вздыхает:

— А мои там остались, под немцем. Трое. Мал мала меньше. Живы ли?

Иванов итог подводит:

— Завтра дадим немцу прикурить! Чтоб все ваши живы остались, чтобы все учились! И мой — тоже.

— Дадим! — бойцы соглашаются. — Ещё как!

— Мой в Москву всё хотел! — другой боец разговор про сына начинает. — На Кремль посмотреть. А тут война!

— А мои в университет московский после школы собирались поступать! Они у меня двойней родились. В Москве до того не бывали, а вот же: в Москву!

Иванов и тут слово вставил:

— Вот отобьём немцев, все на столицу посмотрим! И я своего Ваньку привезу!

— Отобьём! — бойцы соглашаются. Спрашивают: — Что, Иваном решил назвать?

— Жена в письме спрашивает: как? — Иванов отвечает. — Отпишу: пусть Иваном!

— Сколько ж народу горе мыкает из-за этого Гитлера клятого! — старый солдат вдруг вздохнул. — У парня сын родился, а он его когда ещё увидит!

Встал Иванов:

— Увижу! А не увижу, неужто ему не поможете?

— Да тьфу ты! — солдат ругнулся. — Я всю страну изъездил! От Тихого океана до Балтийского моря. Большая у нас страна. И больше в нашей стране людей! Не тех зверей, что у Гитлера, а людей именно! Таких ни в каком другом государстве не найдёшь! Помо-огут! Обязательно. А нам… Нам только дай до этих фашистов добраться! Скорее бы в бой уже!

— Скоро! — Иванов сказал. — Давайте-ка оружие лучше проверим да письма домой напишем. И я своему Ваньке отпишу…

Поднялась рота — разошлись бойцы по землянкам, по взводам своим, по отделениям: лейтенанты, сержанты, красноармейцы. У костра один агитатор остался — лоб трёт: надо же, приехал говорить, а и слова не произнёс! Что в политотделе докладывать?

Вернулся в штаб дивизии, в политотдел, а там командующий армией, генерал:

— Здравствуйте, товарищ старший политрук. Откуда?

— С передовой, товарищ генерал! В одну роту ездил с докладом о текущем моменте и грядущем наступлении.

— И что там, в роте?

Полагалось агитатору доложить как есть, сказать, что задание не выполнил, но вдруг вспомнил старший политрук, что в роте было, улыбнулся и ответил:

— У красноармейца Иванова сын родился!

— Да ну! — будто не поверил генерал. А затем и сам улыбнулся: — Это хорошо! — Потом и вовсе засмеялся: — Так и командующему фронтом доложу!

Доложил — не доложил, неведомо, может, и было. Ну, а Иванов к концу января сорок второго почти двести километров прошагал. На запад. И не просто так, а с боями их прошёл — каждый километр. Не отступал — наступал.

И дальше бы пошёл, да в одной из атак получил тяжёлое ранение. В грудь да в живот. По солдатским меркам — не жилец был, но… Что уж там с Ивановым в госпитале делали, однако на ноги его подняли. А вот воевать — не отпустили. Подчистую комиссовали.

Вернулся Иванов домой, в деревушку свою уральскую. Жену обнял, Ванюшку — крепко-крепко, и сразу же к начальству колхозному: давайте работу! И до самой Победы за двоих-троих трудился: рожь растил, картофелем занимался, на лесозаготовках лес валил да дрова рубил.

После Победы, не сразу, конечно, но полегче стало. И мужики стали возвращаться — опять же не все, понятно: кто убит, кто без вести пропал, — не все, в общем, вернулись.

В сорок шестом, в мае, хоть выходного и не было, а всё одно загулял народ девятого, особенно к вечеру. Фронтовики вышли — на гимнастёрках старых бронза да медь, а у кого и серебро с золотом: ордена. Медали. А у Иванова — ничего!

Ванюшка уже в уме был, много чего знал, в четыре с половиной года имя своё писать умел, вот и спросил, на других глядя:

— Папка, а ты воевал?

— Воевал.

— А где твои награды?

— А вот, — Иванов ответил, на две нашивки, на гимнастёрке, с правой стороны над карманом, ткнул — одна жёлтого цвета, другая красного: за тяжёлое ранение да за лёгкое. — Все мои награды тут…

В том же сорок шестом, перед ноябрьскими[19], пришла в деревню повестка. Из военкомата. Иванову. Народ удивлялся: неужто в армию опять? Инвалида! Как так? А Иванов, что ж, лошадь у председателя испросил и на другой день с утра пораньше в район уехал. И назад вернулся. Быстро. К полудню.

С лошади с трудом слез — устал. А шагнул — и зазвенело.

Ох, Ванюшка потом гордился! Это ж надо ж! Папке четыре медали сразу дали! И каких: «За отвагу», «За оборону Москвы», «За победу»[20] и «За доблестный труд»[21] ещё — в придачу!

Полно народу в тот день в доме у Ивановых перебывало — радовались. Все радовались, как своему, — никто не завидовал. И ещё радовались: жена у Иванова опять на сносях была, ещё одного Иванова ждали, маленького.

Через неделю, наверное, отрядил председатель Иванова сено с дальнего поля возить. Один воз Иванов доставил скоро, но уезжал — вздохнул:

— Тяжело что-то!

Будто знал. Будто чувствовал.

Второй воз привёз, сгружать начал — и осел. Всё. То ли пуля какая, в госпитале недостанная, дошла, то ли сосуд какой где лопнул — повалился в снег и не встал.

Доярки, заведующий — кто там были — кинулись помочь, да разве тут поможешь. Ну, встали кружком: кто молчком, кто со слезой. А из деревни — на ферму — девчонка бежит, соседка Ивановых:

— Ура! Ура!

Цыкнули на неё:

— Цыть! Молчи, ошалелая!

— А чего молчать? — девчонка не поняла. Да как закричит: — У Иванова сын родился!

Командира они несли уже четвёртый день. Точнее, четвёртую ночь. Днями идти не решались — уж больно много вокруг было немцев. Поэтому днями старались забиваться в лесную глушь и отсиживались там, уговаривая пустые желудки урчать потише. Но есть всё равно хотелось, и не помогали ни трава, ни корешки. Стрелять в живность, встречавшуюся в чаще, не решались — опять же боялись немцев; хоть и было у каждого по винтовке, да пистолет у командира, а вот с патронами — по два на брата, негусто.

Лейтенанта ранило тяжело — в голову. Приходя в сознание, он требовал оставить его, говоря, что не жилец. Не малодушничал, нет — считал, что одна его жизнь не стоит пяти жизней его подчинённых.

Подчинённые, пятеро красноармейцев сорокового года призыва, лейтенанта не оставляли. Изначально ещё между собой решили: не бросать. Несли на самодельных носилках, меняя друг друга, подавая командиру воду, набранную в попадавшихся ручейках и болотцах, говоря:

— Вас, товарищ лейтенант не один год учили, сколько всего затратили, чтобы из вас командир получился! А вы: оставьте! Нет уж, отработаете за учёбу, тогда уж и…

Чего — уж и, никто не знал.

…На очередную днёвку остановились ближе к утру. Можно было ещё идти, но не знали куда. Со всех стороны гудели моторы.

Двое, отправившись на разведку, вернулись быстро.

— Слева дорога, по ней танки идут и машины. Справа другая дорога. Тоже немцами забита: машины и повозки. Просветов почти нет — колонна за колонной! А впереди — река. И мост. Большой.

— Торопятся, гады, на восток! — прохрипел лейтенант и потерял сознание — ему становилось всё хуже и хуже.

— Как бы совсем не того… — начал было про командира один из красноармейцев и замер.

— Здравствуйте! — в просвете между деревьями и кустами стоял мальчишка — обыкновенный деревенский пацан: босоногий, вихрастый, одетый в серые портки на лямке и такую же простую рубаху.

Сразу схватились за винтовки:

— Ты как тут? Ты кто?

Мальчишка спокойно шагнул к солдатам, сунул руку в карман штанов, достал кусок чёрного хлеба:

— Держите. Голодные, наверное.

Красноармейцы насторожённо прислушивались к лесу.

— Ты один?

— Я тут как бы корову ищу, — мальчишка присел над лейтенантом. — Плохо ему?

— Плохо, — согласился один из солдат.

— Здесь вам не пройти! — пацан поднялся, оглядел красноармейцев, их оружие; винтовки были в порядке, ухоженные. — Патронов нет?

— Мало!

— Ждите! — мальчишка повернулся уйти.

— Стой! — озаботились бойцы.

— Всё нормально! — пацан обернулся на них. — До ночи вам отсюда не выйти. А у меня — получится. Я несколько раз туда-сюда схожу. Не бойтесь, не сдам. Я — советский.

Ему было лет десять на вид, не больше. Через час он вернулся. Врасплох уже не застал — солдаты ждали.

Мальчишка принёс с собой узелок: варёный картофель, лук, бутылку молока, горбушку хлеба:

— Чем богаты. — Затем достал из кармана что-то, обёрнутое носовым платком. Пояснил: — Здесь шприц и ампула. Врача привести не могу, не пройдёт. Она лекарство дала, сказала, чтобы вы командиру укол поставили. Я подожду — шприц обратно нужен.

Потом мальчишка снова ушёл, пообещав вернуться. Двигался он бесшумно и быстро. И не было его долго. Ждать отчаялись, но зато лейтенанту стало легче.

Кстати, узнав обстановку, лейтенант загрустил:

— Здесь не пройти и не прорваться. Предлагаю такой вариант: вернуться немного назад и попытаться обойти большие дороги. Реку форсируем там, где немцев нет.

— А может, иначе? — голос мальчишки заставил всех вздрогнуть.

— Ты как?! — встрепенулись солдаты. — Мы ж тебя не заметили!

— Я здесь вырос, — пояснил пацан, вышагивая из-за кустов. — Знаю то, чего никто не знает. У меня отец — лесник и охотник, и дед охотником был, и прадед. — Потом выдохнул: — Фу-у! Еле донёс.

Только тут все обратили внимание на то, что мальчишка пришёл с грузом. На плече, обёрнутое тряпками лежало нечто длинное и тяжёлое. За спиной висела сумка — тоже не пустая.

В тряпках оказался ручной пулемёт — Дегтярёва. В сумке два диска к нему и четыре гранаты-лимонки.

— Диски полные, — пояснил мальчишка.

— Откуда? — только и смог выговорить лейтенант.

— Оттуда, — хмыкнул пацан. — У меня к вам, товарищи солдаты, разговор.

Бойцы, заулыбавшись, переглянулись: каков, а!

— Слушаем, — ответил за всех лейтенант.

Мальчишка сунул руку в карман штанов, достал оттуда маленький квадрат бумаги — развернул, и перед командиром оказалась карта.

— Вот здесь мы! — мальчишка ткнул в листок грязным, испачканным в земле пальцем. — Здесь шоссейная дорога, здесь грунтовая. Этот мост вам не пройти. Переправиться рядом тоже не удастся. Нужно вернуться сюда! — палец переехал из одной точки в другую. — Вам, конечно, не дойти, — мальчишка взглянул лейтенанту в глаза. — Вы можете остаться. Я буду приходить с лекарствами. Через несколько дней сможем забрать. Мы придём…

— Стоп! — лейтенант сумел собраться с силами и поймал руку мальчишки. — Мы, нужно… Ты кто, за кого говоришь?

— У нас здесь оставлена группа наших товарищей. Я не могу назвать их. Они мне доверяют…

— А с чего ты доверился нам? — лейтенант сморщился — возвращалась боль. — Может, мы переодетые немцы, выискиваем таких, как ты, простачков.

— Вы у меня не первые, — глухо ответил мальчишка. — Я уже шестую группу отправляю. Две послушались — прошли. Других немцы поймали. Расстреляли. Я вижу: кто наши. Вы — наши.

— Продолжай! — лейтенант отпустил парня, откинулся головой на ствол дерева.

— Вот здесь тоже есть дорога. Небольшая. Есть и переправа: паром, лодка. Там движения почти нет. Но немцы стоят. У них есть мотоцикл. Вы теперь с оружием — эту переправу захватить сможете. И мотоцикл возьмёте. Досюда доедете. Тут мотоцикл бросить придётся и дальше снова пешком. Вот.

— Что-то ещё? — выдержав паузу, спросил лейтенант.

— Да! — пацан сунул руку в другой карман. — Здесь донесение для наших. Важное. Можете прочитать, запомнить. При нужде надо будет уничтожить. Донесение о фрицах: об их аэродроме и складах. С такой бумагой надо к командирам, которые разведкой занимаются. В штаб дивизии или лучше — армии.

— Как тебя зовут? — лейтенант снова приподнялся.

— Не скажу! — мальчишка мотнул головой. Прижал руку к сердцу: — Нельзя. Если фашисты узнают…

— А ведь мы вернёмся сюда! — голос лейтенанта дрогнул. — Обязательно! И как же нам тебя узнать, кому сказать спасибо?

Мальчишка задумался. На мгновение. Перевёл взгляд на красноармейцев. Потом вновь посмотрел на командира, на его фуражку. Улыбнулся:

— А вы мне свою звёздочку дайте. Она приметная. У неё, вон, справа краешек отбит.

— Пулей зацепило, — согласился лейтенант.

— Вот как вернётесь, я её на свою кепку сделаю! Сразу увидите! — пообещал мальчишка. Предупредил: — К переправе выходите ночью. — Спросил, не надеясь: — Значит, товарищ лейтенант, не останетесь?

— Мы командира с собой! — твёрдо сказал один из красноармейцев. — Не бросим!

— Я с ними! — так же твёрдо произнёс лейтенант.

…В июле тысяча девятьсот сорок первого года группа советских бойцов, потеряв двух человек и уничтожив шесть фашистов, захватила вражескую переправу, мотоцикл и оружие.

Паром и лодку наши — после переправы — разбили и утопили. На мотоцикле, усадив раненого лейтенанта в люльку, проехали около пятидесяти километров. Потом, бросив технику, с боем, потеряв ещё одного бойца, вышли к своим.

Донесение о немецком аэродроме и складах было доставлено по назначению.

Лейтенанта отправили в госпиталь.

Красноармейцы, после недолгой проверки, вновь оказались на передовой.

…В сентябре тысяча девятьсот сорок четвёртого года, после официального завершения Белорусской наступательной операции по одной из тысяч просёлочных пыльных ещё дорог шли двое в военной форме. У одного на плечах были погоны капитана: просвет и четыре звёздочки. У другого — две красные нашивки: младший сержант.

— А помнишь? — спрашивал офицер.

— Ещё бы! — вскидывал голову к небу сержант.

— Ребят жалко, не дожили! — вздыхал капитан.

И его товарищ опускал голову:

— А как мы вас тогда несли! Как переправу брали!

За спиной осталась река, переправа с наведённым через неё простым деревянным мостом — старый, основательный, был взорван отступившими фашистами. Впереди был лес — незнакомый и знакомый до щемящей в груди боли.

— Где-то здесь, — остановился у первых деревьев младший сержант. — Мы с Иваном сюда выходили, на дорогу смотрели. А вы, — солдат махнул рукой, — там оставались. С остальными. И мальчишка туда пришёл. А на дороге — не протолкнуться было: фрицы пёрли!

— Дорога и сейчас полна, — вздохнул капитан.

— Нашими! — дополнил младший сержант.

По дороге шла пехота: взвод за взводом, рота за ротой. Стрелки перемежались артиллеристами. Батареи были на конной тяге. Кони ржали, колотили копытами пыль. Семидесятишестимиллиметровые пушки, подпрыгивая на выбоинах, катились ходко — радовали глаз. Где-то далеко урчали двигатели танков.

— Силища! — констатировал сержант.

Место их, трёхлетней давности, стоянки командир и солдат нашли почти сразу.

— Здесь!

Не сговариваясь, сняли головные уборы: один — фуражку, другой — пилотку.

Постояв немного, выбрались обратно на дорогу.

— Если верить карте, деревня там! — махнул рукой в сторону капитан.

Однако деревни не было.

Было пепелище.

Ещё было несколько землянок. На окраине бывшей деревни, за которой простиралось заросшее густой травой поле.

— Мины там. Мины, — пояснил старик, сидевший на чурбанчике, стоявшем у одной из землянок. — Немцы заминировали. Чтобы мы ничего не садили. Чтобы партизан не кормили. Край у нас партизанский здесь был. Никто немцев не слушался. Все против них были. Вот и деревню за то сожгли. И людей постреляли. Кто успел убежать, тот и остался. Немного нас осталось. Кого смогли, похоронили. А некоторые живьём сгорели, так и косточек не осталось — пепел ветром унесло.

— Нам в сорок первом здесь неподалёку мальчишка один помог, — дрогнувшим голосом произнёс капитан. — Хотели найти, поблагодарить.

— Такой, знаете, невысокий, волосы белые! — подхватил младший сержант.

— Многие помогали, — старик, подобрал валявшуюся за чурбачком суковатую палку, опираясь на неё, с трудом поднялся. — Пойдёмте, товарищи командиры.

Прошли они немного. У края поля остановились.

— Вот! — старик не махнул рукой, не ткнул палкой — взглядом указал, куда следует смотреть. — Вот, тут, может, и ваш помощник лежит.

У края поля возвышалось над землёй несколько серых холмиков. Могильных.

— С левого краю деревенские похоронены. С правого — партизаны. Так немцы сказали. Расстреляли их прилюдно. Кто уцелел потом, хоронили. И я хоронил. Среди партизан двое парнишечек было. Оба белые. Ни того, ни другого не знаю. Может, с соседней деревни. Но её тоже нет, тоже сожгли. И людей там никого не осталось — ни одного… Мы, когда партизан хоронили, посмотрели: у мальчишечки одного кулак сжат… Нехорошо, с кулаком в могилу. Разжимали-разжимали — с трудом превеликим разжали. А у него там звёздочка. Вот как у вас, — старик взглянул на фуражку капитана и пилотку сержанта. — Так она у него в ладошку впилась — до крови. Мы эту звёздочку в чурбачок вдавили. Крест православный ведь не поставишь, а памятник — не получается. Вот звёздочка эта — как памятник…

Младший сержант первым шагнул к могиле.

Мельком глянул на надпись: «Партизаны. 8 человек. Август 1944».

Задержал взгляд на звёздочке.

Шумно вздохнул.

Позвал:

— Товарищ капитан! Идите сюда!

Офицер подошёл медленно. Посмотрел и вздохнул тоже. С облегчением.

— Может, и жив? — неуверенно произнёс младший сержант.

Помолчав, капитан с уверенностью произнёс:

— Жив! Не может такой погибнуть!

Звёздочка была другой. Не тронутой пулей. Целой.

В Белоруссии дело было. Нужно было взрыв на железнодорожной станции устроить. А как взрывчатку туда пронести, гранаты, мины? — вопрос. В мешке или в руках — не получится. И просто так — не пройти.

Станция важная. Фашисты всех жителей оттуда выселили: куда хотите, туда и идите. А кто не хотел уходить, тех повесили. Для устрашения. Вдоль автомобильной дороги, что на станцию вела, на столбах, тела долго висели. Фашисты, они, что ж, им жизнь человеческая, если не своя, — пустяк!

На станцию немцы пускали только тех, кто там работал: слесарей в депо, бригады паровозные — машинистов с кочегарами. Ну, ещё иногда тех, кто пути от снега очищал; с деревень ближайших народ с лопатами сгоняли, женщин в основном.

Подпольщики с партизанами попробовали через слесаря одного взрывчатку на станцию переправить, человеку нужному, но не получилось. Фашисты перед станцией всех обыскивали — и догола раздевали, бывало такое, если что. Слесарь сначала пару гранат-лимонок хотел унести, но в одежду прятать не стал, решил умнее сделать: жена ему суп красный сварила — ботвы свекольной нашла, так он гранаты в суп остуженный сложил, на дно кастрюльки, мол, сверху не видно, что на дне. А фашисты суп увидели, и ложки достали — поесть решили. Раз — ложками в кастрюльку! А там гранаты!

Слесаря расстреляли. И жену его — тоже. Дом, где они жили, в деревне, сожгли. Для устрашения опять же.

Думают наши: что же делать? Станция важная, через неё каждый день десятки эшелонов с немецкой техникой и живой силой проходят, боеприпасы фашисты везут — против Красной Армии всё, чтобы задержать войска советские, чтобы подольше им, фашистам, на чужой земле оставаться: грабить, убивать.

Попробовали партизаны боевым отрядом на станцию напасть. Пятьдесят почти человек пошло! Подготовились хорошенько — у всех автоматы, пулемёты. А у немцев — поле минное вокруг станции и кроме пулемётов на вышках специальных ещё миномёты с пушками.

Много партизан ранено было, много погибло — не получилось с боем станцию взять…

Сидели в лесу в землянке командир с комиссаром, разведчики партизанские — о своих печалились, думу думали: как же быть? Как же Красной Армии помочь, чтобы скорее землю белорусскую от вражьей нечисти очистить?

И вдруг!

Стук в дверь!

И часовой входит:

— К вам, товарищи, Михась пришёл.

Михась — мальчишка десяти лет. Отец у него партизаном был — в бою погиб. Мать полицаи убили, она партизанам хлеб пекла. Для Михася отряд партизанский и отец, и мать, и брат в нём каждый, и сестра, кто женского пола.

— Что, Михась, случилось? — командир спросил. — Или обидел кто?

— Кто меня обидит? — Михась удивился. Сам шапку снял, пальтишко старенькое расстегнул, за стол уселся. — Помочь хочу!

— Ну! — командир не понял, удивился.

А Михась будто и не слышит, речь ведёт:

— Такой план! В нашей деревне дядька-машинист живёт, один, бобылём[22]. Я с ним договорился, чтобы он к моей тётке посватался. Она давно одна, вдовая, и тоже согласилась. Для виду они согласились, для дела. Дядька будет у тётки жить, по утрам на станцию ходить, на работу, а я к нему на обед — носить то, что тётка сготовит. Ну, как бы по-сродственному. А сам потихоньку гранаты да мины стаскаю. И там уж рванём!

— Да ты что! — командир ахнул. — Ведь обыщут и найдут! Не знаешь, что ли, что до тебя пробовали!

— Не найдут! — Михась заявил. И серьёзно так добавил: — У меня шапка-невидимка есть! — Потом поднялся: — Завтра спытаю. Гранаты я уже взял. Две штуки.

— Да кто тебе разрешит?! — рассердился командир.

Но Михась уже застёгивался:

— А вам больше — никак! — и вышел из землянки. — Прощевайте пока.

— Задержать! — командир приказал. — Под домашний арест! — Испугался: — Погубит себя парень из-за нас!

Кинулись вслед за Михасем, а того и след простыл — в лесу он все тропки партизанские знал-ведал, ушёл. А командир на другой день опять отряд к станции повёл. Почему? Да все партизаны знали про разговор с Михасем и, дисциплина, конечно, дисциплиной, но тут такое дело — и без командира на выручку мальчишке ушли бы. Так что пришлось отряд вести. Командиру.

От леса до поста перед станцией больше полукилометра пустого пространства. Фашисты весь лес, что раньше к станции подходил, вырубили, чтобы видно им было: откуда и кто идёт.

Залегли партизаны за крайними деревьями, в сугробах притаились — за полкилометра, ближе не подойти — во все глаза глядят во все стороны.

В полдень, когда обед, когда автомобили да повозки перестали по дороге ходить, показался на ней Михась. Идёт — узелком помахивает.

Немцы сперва, конечно, за оружие взялись, а после пригляделись: ну, пацанёнок, ну, мало ли!

Командир за врагами в бинокль смотрел. Снайпер партизанский прицел с одного на другого фашиста переводил. Другие автоматы в руках сжимали да винтовки. Пулемётчики пальцы над гашетками держали: оборони кто, хоть Господь, Михася!

Михась издалека перед фашистами шапку снял, поклонился степенно, будто мужичок маленький. Загоготали немцы, что гуси, но, по мордам видно стало — понравилось гадам такое уважение.

— Куда? — переводчик спросил.

— Дядька у меня тут, на паровозе, — Михась ответил. — Сказал, что вам передаст про меня. Что я приду. Обед ему несу — тёплого ему надо, живот у него больной.

— Передавал, — переводчик согласился. Посуровел тут же: — Показывай, что несёшь!

Михась узелок перед немцами поставил, раскрыл: смотрите!

Ну, а что там в узелке? Чугунок с супчиком. В супчике картофеля несколько кусочков да лука долек несколько — водичка прозрачная, но горячая, так и парит над снежком. Кусок хлеба ещё в узелке: невелик, но сбоку откусан.

— Не утерпел, — Михась плечами пожал. — Самому есть хочется.

Не стали немцы суп Михасев пробовать. И хлеба кусок не забрали.

Пальтишко только снять заставили — встряхнули: пыль летит, а больше ничего. И в карманах — пусто, и в штанах, и за пазухой.

— Проходи, мальчик, да не задерживайся! — переводчик опять постарался.

— Благодарствую вам! — Михась немцам поклонился, шапку на голову нахлобучил, под гогот фашистский на станцию прошёл не спеша.

— Фу-у! — командир выдохнул, пот со лба стёр. — Зима зимой, а будто жнивень[23] наступил, а я в шубе!

…Михась в отряде к вечеру появился, когда партизаны, от станции вернувшись, сами успокоились.

— Ну? — только и смог командир у мальчишки спросить.

— Две гранаты пронёс, — Михась спокойно ответил. — Как и говорил. Завтра ещё две унесу. Дядька всё нашему человеку передаст.

— Как? Где? В чём? — у командира с комиссаром куча вопросов на языке вертелась.

— Я ж говорю: шапка-невидимка у меня есть, — улыбнулся Михась и прочь засобирался. Из отряда: — Мне теперь у тётки надо ночевать, в деревне. Вдруг проверять будут.

На другой день история повторилась. Перед обедом, когда на дороге перед станцией всё стихло, появился Михась. Так же издалека снял шапку, так же серьёзно поклонился немцам.

На посту стояли не вчерашние, другие. Суп, правда, тоже не стали пробовать — что там пробовать-то: вода с луком да картофелиной! — поглядели только. А вот хлеба кусок забрали, не поглядели что надкусанный. Забрали и яйцо варёное, которое сердобольная тётка положила машинисту, — жалко ведь мужика, да и приглянулся к тому ж.

Пальто с Михася опять снимали — трясли, карманы вывернули, рубаху задрали, портки обшлёпали. Напоследок под зад сапогом дали: проходи уж!

Михась и тут не обозлился — поклонился, «Благодарствую!» сказал, шапку нахлобучил и на станцию потопал.

Вечером в отряде признался:

— Ходить больно, синяк в ползада!

А про то, как гранаты пронёс, опять выдал:

— Я ж говорю: шапка-невидимка у меня!

А какая у мальчишки шапка? Ушанка старущая, облезлая, без уха одного — оторвано, передок не пришит — на глаза налезает, на пять размеров больше.

Вместо гранат на третий раз забрал Михась толовые шашки — по сто грамм, из больших шашек напиленные, из тех, что в два да в четыре раза больше нужного были.

И на третий раз история повторилась.

Переводчик уже знакомый был и другим немцам, что Михася впервые увидели, сказал что-то. Те, смеясь, мальчишке в ответ покланялись и… узелок смотреть не стали — пальто расстегнуть заставили, и всё: шагай к дядьке!

Михась в пояс поклонился:

— Спасибо, люди добрые! — шапку нахлобучил и — топ-топ на станцию: — Дай вам чего и того тоже!..

Десять дней ходил Михась на станцию. А на одиннадцатый, среди ночи, знатно грохнуло!

Рассказывали потом, убитых своих фашисты два дня хоронили — крестов на станции выросло, что ёлочек в лесу! И ещё неделю через станцию эшелоны не ходили. И паровозов несколько в депо сгорело. И бригады паровозные на службу к немцам не вышли. И из деревень много народу пропало. Ну, как пропало — потом, как Красная Армия пришла, из леса, из отрядов партизанских к родным местам вернулись, кто жив остался: землю пахали, дома заново строили. Михась до того, жалко, не дожил. Попросился у командира в команду подрывников, тот и дозволил. На одном из занятий — мину немецкую разбирали, учились — мина взорвалась…

А шапкой-невидимкой Михась свою драную шапку называл — в ней гранаты и тол проносил, и перед немцами снимал, и в руке крепко держал, чтобы из подкладки ничего не выпало — в подклад всё прятал. На шапку немцы не смотрели — видели только: кланяются им. А это только так было — для виду, для дела. Для Победы. За неё и поклониться можно было. За неё нужно кланяться — всем, кто хоть что-то ради мира сделал. Даже и мёртвым.

Есть такие специальные мины: на них наступаешь — щелчок, и ничего. Не взрывается. Но только ногу поднимешь — тут же рванёт. Страшное дело. Страшные мины.

Тимофей Коньков на такую напоролся. Бежал с донесением в штаб и, нет, чтоб по дороге, а срезать решил! Заскочил в лесок — тропку заметил, метров с пятьдесят, наверное, протопал, и всё. Как услышал, что под ногой правой хрустнуло, так и замер. А глянул вниз — ёлки-палки! — не сучок с дерева: мина!

На спину сразу будто кто ушат воды родниковой — ледяной — вылил. А голову наоборот жаром обхватило — словно в печь сунули.

Кричать, на помощь звать Тимофей не стал: до дороги далековато, да и ходят по ней не часто. Кроме того: а вдруг немцы услышат? Оборона-то наша не ахти какая, мало ли фрицы где прорвались, опять же разведчики их могут шастать.

Подумал так Тимофей Коньков и…

Лучше бы не думал!

Из кустов на тропку — трое! В маскхалатах. В руках автоматы. И рожи довольные: как же! Готовый пленный!

— Хенде хох!

С карабином за спиной да на мине стоя, не то что с тремя — с одним фрицем не справиться.

Поднял Тимофей Коньков руки вверх.

Один немец сразу за спину зашёл, карабин с Тимофея снимать начал. Второй в карман нагрудный — в гимнастёрку — полез, красноармейскую книжку достал. Третий в сторонке остался — товарищей своих прикрывал.

Когда второй книжку красноармейскую пролистал, на свой манер фамилию Тимофея переделал.

— О, Конкоф! — сказал. — Гут! — сказал. — Ком! — сказал, мол, пошли, давай, с нами.

— Не могу! — Тимофей одним словом выдохнул.

Немец на него удивлённо глянул, на своём что-то лопотнул.

— На мине стою, — Тимофей разъяснил, и глаза вниз скосил.

Фриц — разведчик опытный, сразу дело понял. Сперва, правда, отскочил: дрогнул — что и его разорвать может. Затем вернулся — заржал, как жеребец у командира полка, где Тимофей служил. Напарникам своим сказал, на своём, — те тоже посмеялись.

«Ну, вот и конец, — подумал Тимофей. — На кой я им такой? Книжку красноармейскую взяли, карабин забрали — шлёпнут, на тот свет отправят, да и дальше пойдут».

Однако немцы не торопились. Второй закинул свой автомат за спину, полез к Конькову в другой карман, за пазуху… Тут Тимофей и обмер: донесение ж! Доклад комбата: сколько бойцов в каждой роте, где позиции заняли, кого-чего не хватает… Ёлки-палки!

Фриц донесение глянув, глазам не поверил. «Гут-гут!» — заповторял, товарищам своим махнул, сказал им что-то. Те тоже обрадовались: вот ведь удача для них какая! Затем замолчали они, на Тимофея глядя, видно думали, что с неудавшимся «языком» делать. Дальше опять переговорили и — захохотали, спинами повернулись. Зашагали по тропке к себе, к своим. Один, правда, руками помахал, показал, что с Коньковым будет. Потом.

И выходило, что два варианта жизненных Тимофею выпадало, а конец — один: если не сам подорвётся, то наши же расстреляют — за потерю особо важного на сей момент донесения и личного оружия.

Говорят, в последний момент жизни у человека перед глазами все его года за миг проносятся, все беды да радости. Неправда то. Тимофею только одно припомнилось: конец сорок третьего, когда он, семнадцатилетний, два года в колхозе отработав, добровольцем в армию уходил. Мать одна провожала. На отца ещё в сорок первом похоронка пришла. И хоть Тимоша у матери один оставался, но сказала мать: «Живым придёшь — встречу, а если погибнуть судьба, только чтоб без позора!»

А здесь, тут…

«Да лучше пусть меня в клочья разорвёт! — Тимофей решил. — Главное, чтобы немцев осколками достало, пока далёко не ушли!»

И шагнул Тимофей Коньков с мины в сторону.

И хлопнуло сухо и коротко — эхо по лесу пронеслось да замерло.

Взрывной волной бросило Тимофея в кусты, откуда немцы на него вышли — ветками лицо поцарапало, гимнастёрку в трёх местах порвало.

Долго он там — в кустах — лежал: всё не верил, что жив остался.

Боялся ногой-рукой пошевелить: а вдруг что оторвало? А когда решился, да из кустов назад выбрался, опять же долго на тропке стоял — смотрел, глазам не верил.

— Смешная, однако, история… — сам себе говорил.

После того осторожно, каждый сантиметр вокруг себя глазом обшаривая, чтобы вновь не встать куда не надо, карабин взял, книжку красноармейскую с донесением подобрал — и на дорогу вернулся.

…В мае сорок пятого вручили Тимофею Конькову, который всю свою войну в вестовых у комбата провоевал, медаль «За боевые заслуги». Наверное, за то, что приказы выполнял точно и в срок. За то, что, наверное, жив остался.

Кстати, командир полка медаль вручал. Правда, другой уже. Того, который на жеребце любил покрасоваться, перед Одером убило. Вместе с жеребцом. Одним снарядом.

Да и комбата у Тимофея немцы тоже отмечали — два раза в санбате побывал.

А вот Конькова и пули и осколки миловали.

Про историю в лесу Тимофей никому не рассказывал. Хватило ума. Иначе всяко могло выйти. Особый отдел шутки не шутил. И долго хранил Тимофей свою тайну — аж до восемьдесят девятого[24], когда его, ветерана, на встречу к молодым ребятам, будущим строителям, в училище пригласили. Одному из них там и открылся, когда провожался уже…

Не сработала мина, на которую Тимофей Коньков в лесу встал. Вот не сработала, и всё! А то, что хлопнуло-рвануло — то немцы-разведчики бдительность потеряли, посмеялись над пацаном-красноармейцем и другую мину не заметили. Сами наступили.

Такая история.

Смешная.

Старый спор был затеян лишь для того, чтобы скоротать время до начала атаки. А само начало назначено было на шесть утра — на самый мороз и вражий сон. Командиры предупредили, что артподготовка будет солидной и долгой. Под её шум должны заработать танковые двигатели. Танков в лесу, что прикрывал тылы наших траншей, имелось достаточно — те, кто ходил в штаб, в санвзвод да по другим делам, подтверждали: машины есть, и не мелочь какая-нибудь, а «тридцатьчетвёрки» и тяжёлые самоходы-«зверобои». Говорили, что, как начнут бить орудия, с воздуха по немцам ударят штурмовики, а глубину обороны обработают бомбардировщики. В общем, наступление намечалось серьёзное, а потому в траншеях, несмотря на отсутствие видимого движения, было неспокойно — нервно. Кое-кого так и вовсе поколачивало.

— Тяжелее всего на войне пехоте-матушке, — вполне серьёзно и без всяких предисловий начал невидимый в темноте командир отделения — сержант, прошагавший сквозь огонь Отечественной не одну сотню километров, не один раз раненый, имевший орден и две медали. — Как ни крути, а без нас ни оборониться, ни взять ничего — везде штык да граната нужны. А у кого штык? У нас, у пехоты! Шагать нам, братцы, ещё и шагать — до самого Берлина! А земли сколько перерыть придётся! Тракторам столько не справится — сломаются. А на спине сколько перенести, да на руках — лошади помрут. Тяжело пехоте!

— Я до пехоты в артиллерии служил! — отозвался сержанту кто-то из недавнего пополнения. — Подносчиком был. Артиллеристам тяжелее. Что пехота? Винтовка да автомат. На спине нести — что? Сидор солдатский, ну, ежели помочь ещё, и всё! А окопаться — как? Себе да товарищу помочь! А пушкарям! Ежели орудие на лошадиной тяге, за конями следить: поить, кормить, обтирать, от огня укрывать, да подковы набить — тоже дело! А ежели машина есть? За ней ухода сколько? А окапываться? Себя — одно, а ты пушку окопай да замаскируй! А снаряды подтащить, да не один-два, а десяток ящиков! А после боя, если жив остался, позицию прибрать! А там одних гильз!.. Опять же, как начнёт пушка стрелять, так все фашистские артиллеристы за ней охотятся, самолёты наводят, танк, если что, на неё же идёт! Не пехотинца же давить! Пушка, она страшнее! Так что, артиллеристам тяжелее!

— Ну, сказал! — буркнул третий солдат. — У меня брат до войны на тракторе работал. Как в армию призвали, механиком-водителем стал. Так уже три раза в госпитале лежал: два раза горел, как есть живой — ни волос на голове, ни бровей на лице не осталось, а другой раз обе руки осколками перебивало. Сам четыре танка поменял и восемь товарищей похоронил. А по ком фашисты в первую очередь стреляют — по пехоте что ли, если танк на них прёт? А ты говоришь: пушка!

— Ну… — отозвался бывший артиллерист несколько растерянным голосом.

— А лётчики! — подхватил разговор ещё один боец. — Я вот шесть классов кончил, решил: хватит. В колхозе работы много было, так я конюшил: и пахал, и сеял, и табун пас. А приятель мой, Мишка, дальше пошёл. До города добрался, с десятилеткой справился, а потом — в училище лётное. В госпитале вместе совпали, бывает же! Меня в руку тюкнуло, а он — с неба на землю: сбили.

— Плохо летать выучился! — съязвил кто-то невидимый; зимняя мгла по-прежнему не позволяла видеть человека.

— Дурак! — отозвался тот, кто работал конюхом. — Зениткой сбили! Так вот, — продолжил он, — меня в руку тюкнуло, пулей, а ему ноги переломало, рёбра да челюсть! У нас, пехоты, обстрел — зарылся в землю и лежи. Бомбёжка — то же самое. А у них куда? Нет, лётчикам тяжелее!

— А мне братишка письмо прислал, — зазвенел вдруг в траншее молоденький голосок. — Ему четырнадцать всего, учиться бы в школе, а он — на завод! Смены у них знаете, по сколько? Двенадцать часов! А на обед что дают, знаете? Щи, где капусты не найти и мяса не бывало, а если картошка попадётся, то праздник, и кусок хлеба чёрного! Кусок на ладошке помещается, и муки в нём — меньше половины: то жмых, то трава. А он пушки делает! Пацан! Пушки! Пишет, живот надсадил, детали тяжёлые, а работать всё одно: надо! А тут ещё заказ срочный с танкового завода пришёл: пушек на самоходки нужно больше. Так он уже неделю дома не ночевал! У станка спит! Пацан! Кому тяжелее?

— Да-а!..

— Ну-у!..

— Эх-х!..

Заворочались, закрякали, запереживали в темноте солдаты. Кто-то вспомнил сестру, оставшуюся с ребёнком, кто-то — жену, оставшуюся с двумя.

И вдруг раздался ещё один звонкий голос:

— А вы представьте, как тяжело сейчас моей маме! Она врач-педиатр. До войны она лечила детей, а сейчас работает в госпитале и каждый день помогает выздороветь раненым. У нас нет отца, и я у неё единственный сын. Был. Теперь у меня есть брат и сестра. Моя мама усыновила двух ленинградских детей. Их вывезли из блокадного города еле живых. Теперь каждое утро она собирает их в школу, во второй класс, днём прибегает на полчаса домой, чтобы покормить их и сказать, что она с ними, потому что они боятся, что снова останутся без мамы. А потом мама снова бежит в госпиталь. А там пехотинцы, артиллеристы, танкисты, лётчики, моряки… Ночью у неё тоже бывает дежурство и, если выпадает свободная минутка, она пишет мне письма, где говорит, что у неё всё замечательно. А сама, я знаю, сама она переживает: как я здесь, жив ли, не устал ли, копая окопы, не потерял ли я шарф и варежки, которые она связала мне перед отправкой на фронт! А утром она приходит домой, кормит ребят и ведёт их в школу. И — снова в госпиталь! Потому что у тех, кто там лежит, тоже есть мамы, и они надеются на неё, что она поможет!

Голос сорвался, и в траншее наступила тишина, нарушаемая свистом ветра.

Потом все услышали сержанта.

— Штыки все примкнули? — глухо спросил он. И добавил: — Как до этих, — и все поняли, до кого, — как до этих дойдём, коли и бей. Бей и коли.

Над Найдёновым почти весь полк смеялся. Но, смеяться-то смеялись, а многие минутку-другую улучали, чтобы к этому самому Найдёнову пожаловать и что-нибудь гостинцем принести: сухариков, сахарку, а то и вовсе редкой — однако чего только на фронте не бывает! — карамели.

Прославился Найдёнов в полку не сразу. И среди бойцов появился не с первого боя — пристал, когда отступали. Его и брать сперва не хотели — старик, пятьдесят ещё в тридцать седьмом стукнуло, возраст непризывной. Но тут конь у начштаба захромал — подкову о камень сбил, и Найдёнов — чего только у него по карманам ватника старого, да в таком же затёртом сидоре, иначе мешке заплечном, не нашлось! — подкову в пять минут обратно поставил. Конь не шелохнулся — сразу чужака принял, хоть и слыл в полку самой своенравной животиной: не то чтоб к себе подойти, мимо пройти не давал — кусал, если дотягивался.

Начштаба тогда спросил:

— Что ещё умеешь?

Не у коня, известно, спросил, у Найдёнова.

Тот плечами пожал:

— Всего помаленьку.

Так и остался при штабе.

Оформили его связистом, звание дали солдатское: красноармеец.

С осени сорок первого до конца сорок второго прослужил Найдёнов в полку — простой солдатской жизнью. Три начальника штаба при нём сменились, четыре командира полка, да и сам полк не один раз обновлялся — и отступали, и наступали, и в обороне стояли — всякое бывало. И всегда Найдёнову дело находилось, а не находилось — сам находил: обрыв провода под огнём фашистским исправить надо? — исправлял. Донесение к окружённому батальону доставить, когда уже четверо из посланных полегли? — доставлял. Раненого с поля боя вынести? — выносил. Сапог у напарника прохудился, а старшины с запасом нет? — сам латку ставил. И махоркой последней делился, и газеткой… А когда командир дивизии в полк без приглашения явился и никто побеспокоиться не успел, самовар с кипятком неведомо откуда а принёс: вот, мол, побалуйтесь чайком, товарищи командиры.

Как всё успевал?

Неразговорчив, правда, был. Ну, так не у всякого на войне душа к разговорам лежит…

В самом начале сорок третьего отбил полк у немцев нашу деревушку. От неё и печей не осталось — всё фрицы взорвали. Взорвали, да дёру! Ну, полк вдогонку — ещё одну деревню взяли, с ходу-то. Там фашисты тоже похозяйничали, но сжечь да взорвать успели не всё — постреляли только. Всех. Всех, кто из жителей в деревне оставался: стариков со старухами, женщин с детьми — поиздевались ещё над телами, известно же: гады!

Найдёнов по деревне освобождённой связь тянул — катушку с проводом раскручивал, да у палисада одного, танком поваленного, остановился.

За палисадом дом пустой с окнами битыми, у дома бойцов — полтора десятка: судачат, галдят, — шумят, в общем.

— Что такое?

Глянул Найдёнов — сердце захолонуло: у крылечка, на снегу, женщина лежит — без одежды почти, молодая и… красивая была бы, да вся пулями пробита, в крови вся. Фашисты по ней стреляли. А она собой дитя укрывала. Да ладно так укрывала — все пули ей, а пацану — нисколечко.

Мальчишечка рядом с телом стоит — будто не видит ничего, не слышит будто. Махонький сам: год-то есть, а двух — ещё не стукнуло.

Зовут его бойцы, каждый по своему, а он не отзывается: встал — застыл.

— Ваня… Стёпа… Лёша… Оська… — Ни к кому не идёт.

— Сёмка, — Найдёнов позвал. Наугад сказал: — Сёмка.

Дрогнул мальчишка, глаза распахнул и шагнул. К Найдёнову. Руки навстречу протянул:

— Ма…Ма…

Других слов, ясно, не знает.

И вот тут плакать бы надо, а, глядишь ты, смех пошёл.

Стоит солдат Найдёнов: валенки размера сорок пятого, шинель полами до земли, шапка со звёздочкой на брови надвинута, шестой десяток солдату, старик сам, усы колючие, щетина отросла — бородой кажется, и вот: мама.

И куда тут деваться?

Бросил Найдёнов катушку со связью, шинель скорее распахнул — принял пацана к телу, чтобы теплее…

Командир за связь, за её отсутствие ругать не стал. Сперва, правда, и матернуться думал, а мальчишку увидел — враз оттаял:

— Иди-ка сюда, — руки протянул. — Иди…

Обвил мальчонка шею Найдёнову своими ручонками да как зальётся в голос:

— Ма-ма! — испугался, что отнимут сейчас.

Майор и растерялся:

— Кто-о?

В тыл пацана не отправили — не успели. Фашисты полк от дивизии отрезали, штаб полка в окружении оказался. Двое суток наши отбивались: до последней гранаты, до последнего патрона. Потом захваченным у фрицев оружием сражались, благо того было — во все стороны смотри. Да в штыковые ещё сколько раз ходили, врукопашную.

Найдёнову врукопашную биться не довелось — не пустили. Комполка приказал за малышом смотреть. Найдёнов на того все портянки свои спустил, рубашку нательную опять же… Ну, а что с пацана возьмёшь, коли ума на год с небольшим ещё? Только и позовёт: «Мама!» — а как подбежишь, уже сырой — уфурился.

Однако когда фашисты уж вовсе впритирку подошли, и Найдёнов свои обоймы расстрелял: Сёмку в сидор, мешок заплечный, посадил, на спину себе закинул, и давай из карабина по фашистам:

— Бах! Бах!

Сёмка — сзади — сперва орал: «Ма-ма!» — потом кто-то ему кусочек сахара в ладошку сунул, так он его в рот и замолчал, а там… Танковая бригада — наша — подошла, кольцо немецкое разорвали. Соединились полк с дивизией.

Полк на отдых отвели.

За два дня в землянке у связистов кого только не перебывало! Не протолкнуться было! В очередь перед землянкой стояли — понянькаться.

Сёмка милость не во всём проявлял: гостинцы — те, да, все забирал, а вот если на руки кто хотел взять, тут же к Найдёнову кидался:

— Ма-ма!

Так на второй день, в землянку заходя, даже комполка спросил:

— Мама-то на месте? — Потом приказ отдал: оставить малыша у местного населения. Деревушку на карте указал — в двух верстах всего, где люди живые остались. Лично от себя кусок мыла передал, банку консервов да плитку шоколада: — Пригодится. На первое время.

Старшина для Сёмки портянок на портки выделил, кашу-концентрат…

В общем, когда поутру Найдёнов с пацаном из полка уходили, ноши у Найдёнова было столько, что горбился солдат. Впрочем, горбился не только от ноши — за несколько дней прикипел сердцем к Сёмке. Так бы и остался с ним! Да нельзя солдату как сердце просит, можно так лишь, как командир приказывает. А командир приказал: оставить.

Вернулся Найдёнов к вечеру. На все вопросы отвечал скупо, хмурился:

— Оставил… Дом целый… Хозяйка — добрая… Серьёзная — за тридцать уже… И свой есть…

Дней через пять, полк опять на передовой был, связь нарушилась. Кого послать? — и вопроса не случилось: Найдёнова.

Провод телефонный от штаба полка до первого батальона через речушку небольшую тянулся — по льду. Фрицы из пушек и батальон обстреливали, и речку. Так и разорвало провод: один конец на берегу, другой в полынье.

Пополз Найдёнов по льду мокрому — не добраться до второго конца иначе как через полынью, нырять нужно. Нырнул. Раз. Другой. Третий…

Есть связь?

Есть!

…К вечеру ужин подвезли. К кухне полевой идти надо. Все пошли — Найдёнов с лавки, что в штабной избе, подняться не смог.

Фельдшер пришёл к Найдёнову — глянул: в жару мечется.

Смотрит Найдёнов на фельдшера — не узнаёт, видит и не видит ровно, так простуда взяла. Взяла — и не отпустила: ни таблетки не помогли, ни укол. А под утро и вовсе затих. Совсем.

Так вышло: погибших в полку в новый день не случилось — хоронили Найдёнова как положено: не в братской могиле, а в отдельной. И даже салют дали: солдаты из винтовок с карабинами, командиры из пистолетов с револьверами.

Холмик могильный аккуратно досочками от снарядных ящиков обложили, столбик деревянный в ноги установили, звёздочку жестяную — сверху.

На столбике — на табличке — писарь штаба старательно вывел и фамилию, и звание, и год смерти…

К вечеру на передовую другая часть подошла — снялся с позиций полк, отправился в тыл, на переформирование.

Кому вздумалось дополнить смертную табличку, неведомо, но когда исчез в навалившихся на мир сумерках звук последних шагов, затих скрип снега, под витиеватыми росчерками про красноармейца Найдёнова, оставленными рукой писаря, оказалось ещё одно слово — химическим карандашом — крупно, в две строчки, с переносом:

МА-

МА.

Всё произошло неожиданно и быстро: весть о начавшейся войне, уход отцов и старших братьев в армию — на фронт. И вот… Вечером в деревне были красноармейцы, а к полудню другого дня везде хозяйничали фашисты. Они не спрашивали: куда хотели — заходили, что хотели — брали. Стон и крик стояли над деревней.

В их дом, построенный за месяц до войны колхозом — за ударный труд родителей и двух старших братьев — немцы ввалились пьяной оравой. Однако похозяйничать не успели. Стащили только полотенца, что висели у рукомойника, да наследили порядком. А потом…

Потом в доме поселились два офицера с денщиками.

С хозяевами они не церемонились: выгнали в сарай. Да ладно что не на улицу!

Сарай, кстати, тоже был свежей постройки — крепкий, не стылый. А иначе — беда! Беда, если малые простынут. А их, малых, у матери на руках трое оставалось: Ванечке два годика, Лизавете — четыре, Да-шутке — седьмой.

Старших — Петра и Павла — тринадцатилетних близнецов, что год после шести школьных классов в колхозе отработали, с началом войны вместе с другими подростками и стариками покрепче отправили в тыл. Не отдыхать. Работать: копать противотанковые — длинные и широкие, против вражеской бронетехники — рвы.

Отец, не дожидаясь повестки из военкомата, ещё раньше сыновей сам ушёл в армию. Срочную служил в артиллерии, решил, что без него на фронте никак. Про близких — жену и малышей — думал-надеялся: колхоз, если что, поможет.

Помогать вышло некому. Двое из оставшихся мужиков — бухгалтер да конюх — пробовали за обиженных сельчан заступиться, да фашисты долго не раздумывали, что с ними сделать. Расстреляли. И бухгалтера, и конюха.

Не церемонились фашисты.

«Фрицы» — так их называла мать. Всех. По имени одного из денщиков, что поселились в доме и по-хозяйски принялись распоряжаться чужим.

Этот фриц заставлял её работать на себя и офицеров: мыть полы в доме, стирать грязное бельё, готовить, носить воду от реки — добрый километр, колоть дрова, прибираться во дворе…

А ещё фрицы били мать, если дети её подавали голоса. Маленьким было позволено только одно: молчать и не показываться на глаза фашистам.

Впрочем, был ещё один запрет: нельзя было просить есть. И просто: есть.

Мать кормила детей тем, что оставалось в горшках после готовки. Однако фрицы ели хорошо. А если что и оставалось, суп или каша, сливали в помои.

Мыть горшки и тарелки мать уходила во двор. Зальёт кипятком и… Этим кипятком и кормила. И Дашу, и Лизу, и Ванечку. Счастье, если к стенкам горшка пристывало несколько крупинок каши или прилипал кусочек картошки!

Днями офицеры пропадали в разъездах — на автомобиле с гусеницами вместо задних колёс объезжали окрестные деревни и отбирали у людей всё съестное и тёплое, что не забрали до них. Реквизировали для нужд германской армии. Так это у них называлось.

Дома оставались денщики. Они играли в карты, пили вино, которое воровали у своих офицеров, или гоняли деревенских — кто попадёт под руку. Даже стреляли из винтовок. Хорошо, правда, поверх голов.

Больше всего Фриц — мелковатый, рябоватый, с прищуром на левый глаз немец — измывался над матерью. Продукты для офицеров он, как старший из денщиков, получал в штабе. Машину для перевозки офицеры ему не давали. Носить коробки и банки самому? Для этого Фриц брал с собой мать. По разбитой в болото дороге она, гружёная так, что мотало из стороны в сторону, шагала порой час-полтора. От обуви — старых резиновых калош — осталось одно название. В этом «названии» Фриц гонял мать и зимой. Валенки он отобрал и у матери, и у малых. Под дружный хохот своего начальства. Уж кому там в немецкой армии обувка четырёхлетней девчонки да шестилетней пригодиться могла?

У Ванечки валеночек с рождения не было. Он на ножки слабым уродился, вместо обувки у него носочки вязаные ножки грели. Да не согрели…

Однажды утром загудела деревня. У фашистов паника поднялась.

После того бегали со двора во двор — собирали всех местных. От велика до мала. По сараям и ямам: чтобы все, как один, на площадь явились.

Ванечку и Лизу, когда стояли в толпе, мать держала на руках. Да-шутка, чтобы не упасть, не потеряться, цеплялась за край материнской юбки, сквозь дыры в материи чувствуя холод родных голых ног.

На площади перед бывшей школой, ставшей фашистским штабом, на снегу лежали трупы немецких солдат. Убиты они были видно ещё ночью — тела их застыли, холод превратил лица в страшные оскаленные маски.

У старшего офицера, что появился перед деревенскими, один вопрос был. Через переводчика спросил-протявкал:

— Кто? Это! Сделал!

Никто не сознался. Может, выдавать не хотели. Может, и в самом деле не знали.

Офицер грозил, кулаками зло потрясал. Только вот что грозил, мать не расслышала — Ванечка заплакал, она утешать принялась.

Домой их, в сарай, денщики гнали. Фриц шёл — подпинывал, винтовкой грозил.

Потом мать назад повёл — за продуктами для офицеров. Там со своими — немчурой — разговорился.

Гоготали фрицы, мать со всех сторон охлопывали:

— Фрау гут! Фрау старк! Фрау фойе! — Руками махали, изображая что-то, что от земли к небу тянется. Потом за собой потянули: — Ком, фрау! Пф-ф…

Фриц мать не отпустил: нагрузил коробками да опять привычной дорогой погнал.

Во дворе остановился. Долго на поленницу смотрел. Дрова ещё с прошлого года припасены были для тёплой — доброй — жизни.

Смотрел Фриц, смотрел — думал, что ли… Затем заставил топить баню. За водой не погнал, велел в бак снега набрать. Проследил, чтобы дров в подтопок легло много. Потребовал баню топить жарко.

Дров из поленницы мать несколько охапок в баню сносила, но с поленницы почти не убыло.

И тогда Фриц, предварительно распахнув все окна в доме, заставил мать топить русскую печь.

Его товарищ, другой денщик, закатывался со смеху, глядя, как уставшая женщина носится со двора в дом и обратно, а Фриц понукает её толчками в спину, мол, плохая хозяйка — в доме холодно…

Приготовить поесть для фашистов и покормить детей мать не успела. С ужасом ждала наказания, ведь малые в сарайке ревели в голос. Да ещё беда: всю поленницу до последней щепочки пришлось истопить в доме да в бане…

Вечером, в густеющей тьме, из дальней деревни приехали офицеры. Замёрзшие и голодные, они, злые, накинулись на денщиков.

На ком сорвали свой гнев денщики?

Фриц вытащил из сарайки всех её обитателей и, не обращая внимания на мольбы матери, замахнулся на малышей топором. Ругался долго и грязно; офицеры, стоя на крылечке, аплодировали.

И выходило так, что матери вместе с детьми надлежало отправляться в лес. За дровами. В ночь. В надвигающуюся метель, — по деревне вовсю уже носилась позёмка.

Санки, которые дал им Фриц, были большие и тяжёлые. «Доверху!» — знаками показал фашист, сколько дров нужно привезти из леса. И — пинками погнал со двора.

Посадив самых младших на санки, мать потянула санки за собой, криком позвала старшую:

— Дарья!

— Не пойду! — ни с того ни с сего заявила та. — Холодно!

Мать и сама видела, что дети могут не перенести ночной дороги — кинулась к Фрицу, упала на колени:

— Пожалуйста! Деток поморожу! Пусть здесь останутся! Они плакать не станут! Они тишком…

— Век! — коротко рявкнул фашист и толкнул мать в плечо, мол, пошла!

Затем, видя, что упирается в основном только одна девчонка, Фриц подошёл к Дарье, легко оторвал её, с голода почти невесомую, от земли и, как есть, запустил через забор на дорогу: В лес! Все!

Потом снова погнал мать и младших. Пинал их до тех пор, пока те не выбрались со двора.

Дашутка лежала на спине, раскинув руки. Мать кинулась к ней: жива ли?

Девчонка оказалась живой. Только правая нога — сломана. Как раз под коленкой. Так уж упала…

Старики любят поговорить. Особенно женщины. Особенно когда есть время — в дороге или в ожидании.

…Электричка шла из Чусового в Пермь. Я возвращался домой. Сел в самом Чусовом, на следующей остановке подсела старушка и ни с того ни с сего начала рассказывать…

Я видел этого человека несколько лет назад.

Был канун настоящего праздника. В Москву съезжались ветераны Великой Отечественной войны. Перрон железнодорожного вокзала был полон печального звона. Медали и ордена на пиджаках стариков и пожилых женщин будто плакали. А кому-то казалось, нужно радоваться.

Человек был одет в строгий костюм европейского покроя. И сам — оттуда. Это было заметно — не наш, не из России.

Седые волосы, седая бородка — всё аккуратно. Всё чересчур аккуратно.

На его лице, человека лет шестидесяти, почти не было заметно эмоций.

Эмоции были у тех, кто из вагонов поезда выходил на перрон.

В руках человек держал два букета. Один большой, другой поменьше. В одном были гвоздики, в другом — розы.

— Ich bin deutscher![25] — говорил он по-немецки и переходил на русский язык. — Я — немец. — И извинялся: — Простите! — И поздравлял: — С праздником!

Из большого букета немец доставал гвоздики и дарил их тем, у кого на груди звенели награды.

Ветераны брали цветы. Каждый. И в глазах каждого можно было увидеть десятки чувств. К счастью, удивление пересиливало всё остальное.

Лицо человека, немца, дрогнуло только тогда, когда он увидел на перроне сгорбленную старуху в чёрном тёплом пальто. Она шла медленно, опираясь на мою руку. И на палку, которую ей очень хотелось куда-нибудь деть в тот момент — выбросить, сломать.

Старуха пыталась выпрямиться, старалась казаться стройнее, сильнее, моложе. Ещё в вагоне она накрасила губы. Помадой тёмно-вишнёвого цвета.

Лицо немца дрогнуло. Букет с гвоздиками, со всеми оставшимися цветами, он сунул какому-то старику с двумя орденами Отечественной войны на груди и порывисто шагнул к нам. Ко мне и старухе.

И я увидел слёзы в глазах этого человека.

— Guten Morgen, Mutti![26] — сказал он. — Mutti![27] — И поправился: — Мама!

Старуха зарыдала, и силы оставили её. Она стала медленно оседать на землю. То есть на перрон.

Немец подхватил старуху и, словно сумасшедший, принялся целовать.

Он целовал её голову — волосы, глаза, губы, щёки. Он держал её крепко — так, как ребёнок держит любимую игрушку и… мать.

Розы, старухина сумка — они были у меня. Я их держал, чтобы они не потерялись. Потом — отдал.

Этого человека, немца, я больше никогда не видел. Старуху — тоже.

Так бывает. В дороге.

Иногда о попутчике узнаёшь всё, абсолютно всё! Но в потрясении от узнанного забываешь спросить самое простое: имя, фамилию, место, где человек родился или жил.

А попутчику вряд ли хочется встретиться с тобой вновь. Ему вряд ли хочется заново пережить то, чем он поделился.

Бог с тем! Не это страшно…

Впрочем, имя немца я узнал.

Больше всего на свете Василёк любил мамины руки. Да и как их было не любить! Вот отец — приходил домой, обнимал сына, лохматил его волосы, и пахло от рук отца огнём и железом. И хорошо вроде — крепко, прочно, надёжно, — да как-то боязно при этом: ведь железо, оно тяжёлое, а огонь — жжёт!

А когда домой приходила мама, бежал к ней Василёк и падал прямо в её распахнутые ладони. И пахли мамины руки цветами полевыми — медовыми, травой луговой — тёплой от солнышка, и молоком — вкусным и сытным.

— Не-е, парень, не папкин ты. Не папкин! — каждый раз говорил председатель колхоза по такому случаю. И заключал, словно в тетрадке жирную точку ставил: — Мамкин!

Так Василька и звали: Мамкин Василёк. Без обиды звали, так, прозвищем. И старшие, и те, что поменьше: все друзья да родственники.

Друзей да родни у Василька было много — вся деревня.

Вышло так, что всей деревней родителей Василька воспитывали. Они оба в одночасье сиротами оказались. В семнадцатом году. В одна тысяча девятьсот семнадцатом.

Василёк про то время знал: богатеев из страны прогнали. Чтобы те, кто своим трудом страну строил, жить могли хорошо. А то, что ведь выходило! Человек с утра до ночи работает в поле, — пашет, сеет, жнёт — а живёт всё впроголодь. Земли-то своей мало, клочок всего, остальная — у бар да тех, кто побогаче. Они её, конечно, человеку дать могут, да за то почти весь урожай забирают! Так и не поесть толком, и одёжки путной не купить, и грамоте не выучиться. Шибко богатеи не любили, когда простые люди грамоту узнавали!

В городе так же было. На заводе людей много, а деньги все у хозяина. Что с простым человеком ни случись, ни от кого помощи не встретишь. На работе поранился или заболел — лечиться только за деньги. А как деньги кончатся, так и помирай ради Бога — хозяину какое дело, он другого работника найдёт.

Вот Земля, планета, она ведь для всех вроде? Все на ней, матушке, родились. Все друг на дружку похожи: голова, руки, ноги… А как так, что нефть да золото, да руда медная у одних только, да не у тех, кто их добывает? А реки, леса с полями? Кто на них трудится? Тысячи людей да больше! А жиреют с того — один-два, да оба палец о палец не ударили!

Люди работящие и не удержались. Собрались вместе и!.. Мол, хотим так: от каждого по способности, каждому по труду. В деревнях помещиков прогонять стали, землю всем поровну делили: хочешь работать — трудись! В городах на заводах-фабриках тоже по-честному пошло. И про тех, кто калеками остался или болен, не забыли, помогли — они ведь тоже люди!

А богатеи: нет! Нам лучше по-прежнему: нам — всё, а остальные пусть на нас работают и наук не знают, а то слишком грамотные стали. И — войной пошли! На простых-то людей.

В деревне, где родители Василька жили, беда случилась.

Помещика прогнали, землю между крестьянами поделили, а помещик назад вернулся, да с войском.

У Василькова отца семья на одном краю деревни жила, у мамки — на другом. И отец Василька и мамка тогда под стол пешком ходили, да кто бы их пожалел!

Солдат да казаков хозяин-помещик в деревню с двух сторон послал, чтобы из крестьян никто дорогой спастись не смог, за помощью не сбежал.

Казаки да солдаты лютые, будто за своё людей взяли:

— Землю у хозяина забрал?

— Поделили, как положено.

— Ах, положено?

И давай! Кого из винтовки пулей, кого шашкой-саблей. Две семьи за ради страха погубили напрочь. С одного конца деревни десять душ, да с другого — одиннадцать.

Отец Василька как жив остался? Мать его как раз у колодца была, по воду пошла. Помещика с казаками увидала — как догадалась? — сына в ведро сунула. Да в колодец! Спустила, будто и не было самого малого. Там у колодца её саблей и зарубили. И семью всю под корень извели: старика со старухой, мужа да детей шестерых — на всех рука поднялась.

Дом, где мама Василька жила, солдаты сожгли. Хозяев — постреляли, у огня оставили. Офицеры ходили, добивали — из револьверов в головы стреляли. Нелюди!

На другой день рабочий отряд из города на фронт шёл, с белогвардейцами сражаться, — отбили деревню: помещика поймали — повесили, войско его, кто сбежать сумел — спасся, остальных, как скот в яму на пепелище скидали да землёй забросали.

Семьи крестьянские, помещиком загубленные, похоронить по-людски собрались. А тела обмывать стали — глянь! — девчонка-то жива!

Вот радости было!

— От страха сомлела, как неживая стала! — бабы говорили, руками плескали, слёзы утирали — кто платком, кто так, ладонями.

Одной пулей маме Василька ногу поранили, а вторая — офицеры пьяные были — только кожу с виска сорвала: крови много вышло, да не вся.

Отца Василька когда нашли, испугались. Тоже ровно неживой был — холодный весь; два дня в ведре — в колодце — пробыл, но… Пошла баба за водой, вытащила, да в крик!

— Жить хотел, то и выжил! — уже потом кто-то из мужиков сказал.

На сходе деревенском решили: сирот не бросать: пока не вырастут, кормить-одевать всем по очереди.

Так и жили. Хоть каждому тяжко было, и хлеба не хватало, и тепла, а малые по одной неделе у одних грелись, другую — у вторых, третью — у третьих.

Как семь-восемь стукнуло, своим хозяйством стали ко взрослой жизни приноровляться. Один-то дом остался, хоть и пустой, а жить можно.

Мама Василька хроменькая, да умница — всему бабы научили: и за скотом следить, и обеды готовить, и в поле работать.

Отец Василька тоже с головой парень оказался. И силушкой бог не обидел; сперва в кузню общественную в помощь напросился — сам! А там, кузнец заболел, руку сухоткой взяло — отнялась — за главного остался. С четырнадцати лет с любым железом справлялся: хоть коня подковать, хоть инструмент справить. Золото, а не парень!

Когда в деревне общее хозяйство создать порешили, колхоз иначе, мама с отцом Василька первыми туда пошли. Отец — кузнецом, мать — дояркой. А что? Сообща любое дело дружнее ладится: и быстро, и справно.

Сообща, всем колхозом через срок и свадьбу справили. К этому делу жизнь больше подвела, чем любовь какая-нибудь. Хотя и без неё не обошлось.

За отца посажёного председатель колхоза был, за дружков — половина деревни, за подружек — другая. Без приданого обошлись, но подарков — хватило: ткани — жениху на костюм и невесте на платье, одеяло, подушки. Из посуды нанесли всякого, курочек пару, от колхоза — тёлочку. Из района начальник приезжал — про ударный труд кузнеца молодого и красавицы-доярочки говорил, про врагов-богатеев ругался, чтоб и на том свете им пусто было, про светлое будущее сказал, а поздравил не словом: наряд на лес выписал, чтобы дом починить, и на железо — на крышу.

Что ж после такого не жить? И работа есть, и люди добрые рядом, и дом крепкий. А из окон дома луг травяной видать. Как время придёт, так он весь в васильках.

Вот Васильком и малыша назвали, что от любви хорошей народился.

Родился Василёк первого сентября тысяча девятьсот тридцать четвёртого года. Первого сентября тысяча девятьсот сорок первого года в школу идти собирался. Учиться шибко хотел, чтобы агрономом стать. Профессия уж больно хорошая: хлеб растить, людей кормить.

Дорогу такую на всю жизнь Василёк сам выбрал. С детства раннего. «Голоштанного! — как председатель колхоза шутил, когда Василька совсем маленького вспоминал. — Без штанов ещё бегал, слов не знал, а сам — в поле: сунет зёрнышко в землю и сядет ждать, когда вырастет. А то и поливать вздумает, воду носил, чтоб скорее в колос вошло».

Так бы вот всегда: выбрал дорогу и — шагай по ней, пока не дойдёшь, куда собирался. Только… Жизнь ли так крутит, чёрт ли подворачивает, — выходишь на развилок, а то и на перекрёсток. Тут и думай: куда.

Проводница, тётка пожилая, возраста пенсионного, на вопрос, какое место занимать, ответила:

— Где пусто, там и садись.

По её словам выходило: можно и в тамбуре, можно и на крыше. По мыслям: где не занято, там и примащивайся.

На прямой поезд — от родной станции до Москвы — билетов мне не хватило. Взял на проходящий.

В вагоне пустовала только боковушка возле туалета. Но — повезло. Правда, сначала не поверил, долго принюхивался: ан нет, запахов — тех самых! — не было.

Проводнице — а кому же ещё?! — я сказал. От всей души:

— Спасибо!

Вагонохозяйка прошлась по своим владениям со стандартными в общем-то словами:

— Чай, кофе, постель… На здоровье!

Последнее, про постель и здоровье, относилось ко мне.

Город за окном вагона исчез как-то уж слишком быстро: дома и домики, железо моста через Каму — с холодком в груди: а вдруг с моста да прямо в реку! Затем множество путей ещё и составов, пятиэтажки, высотки, и всё. Исчез город.

Я взялся за книгу. Мог бы творить сам, тем более тетрадь с собой взял толстую и ручек — три штуки, чтобы про запас. Мог бы сам, раз уж писатель, но достал труд чужого автора — детектив приятеля. Там всё, как положено, было: оружие на обложке, нарисованное, автограф внутри и — погони, разборки, кровь опять же…. Ну и, зачитался. В смысле, стал клевать носом — задрёмывать. И вдруг! Вздрогнул!

И — соскочил с места. Сперва от страха, затем от желания бежать на помощь.

Чужой был голос, страшный. Крик. Слова русские, путаясь с иноземной речью, метались по вагону:

— Не бейте! Я не виновата! Ich arbeiten! Ich warten Kind![28]

Соседи напротив — он, она и достаточно взрослый ребёнок — заулыбались, отложив карты, а играли в подкидного, наперебой стали объяснять:

— Это тут одна во сне кричит!

— Бабулька, божий одуванчик.

— Чокнутая! — отпрыск картёжного семейства покрутил пальцем у виска.

— Мы тоже сначала так же прыгали.

— Потом привыкли.

— А меня всё равно достаёт!

Совсем рядом с нами — через одно купе — прибежавшая из своего купе проводница будила старуху. Сгорбленную седую бабку.

Та извинялась:

— Опять я вас? Прости, сердечная! Простите, люди добрые!

В Балезино, это уже в Удмуртии было, стояли долго — меняли электровоз.

Вагон опустел. Народ разминался на перроне: кто курил, кто вышагивал, поглядывая по сторонам, иные закупали нехитрую стряпню местных поварих.

Я остался на своей боковушке. Родню, что жила на узловой станции, о себе не предупреждал. От чужой стряпни закаялся давно, берёг желудок. Сидел за тетрадкой — писал рассказ. В сюжет ушёл — будто и не в этом мире оказался. Вздрогнул, когда почувствовал холод чужой руки на запястье.

Старуха сидела напротив меня. Страшная: сгорбленная, седая, на плечи накинуто чёрное неновое пальто, в руке палка-клюка.

— Не письмо ведь пишешь?

— Нет, — мотнул я головой.

— Журналист?

— Нет, — снова односложно ответствовал я.

— Писатель! — старуха оскалилась в улыбке — радовалась, что догадалась.

«Со второго раза!» — подумал я про чужую догадку. Однако на разговоры меня не тянуло, хотелось дописать начатое. Вот и выходило: старуху нужно было чем-то занять.

— У меня книжка есть. Читать будете? — из сумки я достал книгу Но не детектив приятеля — свою.

— Сказки? — удивилась старуха, глянув на обложку. — Ну-ка, ну-ка…

Она ушла в своё плацкартное купе, держа в одной руке книгу, а другой опираясь на палку. Ушла медленно-медленно, я слышал бормотанье:

— Надо же, сказки! Молодой, а сказки! Ну-ну…

Она читала долго — не тяжело, нет, а так, будто смакуя изысканное блюдо.

И, пожалуйста, не думайте, что я хвастаюсь творчеством, нет! Просто некоторым нравится.

Ещё до ночи многие пассажиры угомонились, улеглись на постели: кто-то накрылся простынкой, кто-то укутался одеяльцем.

Собрался на боковую и я. Тем более что по проторённой дорожке в сторону тамбура перестали шаркать подошвами тапочек и цокать каблуками туфель.

Старуха вновь подошла неожиданно. Подошла, опираясь на палку-клюку, протянула мою книгу:

— Молодец. Давно пишешь?

Я пожал плечами: как сказать, назвать количество лет или год, с которого занялся творческой деятельностью?

Старуха расценила это по-своему:

— Всю жизнь, значит. От родителей?

— Мама — медик, фельдшер, — непонятно почему, но я стал говорить о родителях. — Отец — рабочий, на заводе слесарем работал, механиком.

— Живы? — завязывала разговор старуха.

Мама.

— А отец?

— Рак. Опухоль. Умер.

— Но пожил?

— Шестьдесят лет.

— Это хорошо.

— Мало! — я вздохнул. — Не хватает его.

— Мне тоже, — пригорюнилась старуха, села на мою постель; до этого стояла рядом. — Мне тоже моих не хватает.

— Но ведь пожили? — взял я в оборот старухины слова.

Она покачала головой:

— Нет. Сожгли их.

На мгновение я оцепенел. А старуха вдруг села рядом со мной и нервно дёрнулась.

Чёрное пальто упало с плеч.

У толстого фланелевого халата, в который была одета старуха, были короткие рукава.

И я оцепенел снова.

Её руки до локтей украшали наколки. Наверное, татуировки шли и дальше: какие-то слова, цветы, нечто похожее на московский Кремль… И среди всего этого, ближе к кисти — цифры. Несколько.

Старуха быстро и зябко подхватила пальто:

— Хорошие у тебя сказки. Хочешь, я тебе тоже сказку расскажу?

На остров Зинка приползла под утро. Мокрая и грязная насквозь. Сил не хватало, мотало из стороны в сторону, вот и сорвалась с тропки в трясину. Камнем вниз пошла да рванулась от ужаса к твёрдому, ухватилась под топью за землю — тропку через болото — и вытянула собственное тельце. Повезло. Дальше, правда, идти уже не могла, ноги от пережитого свело, потому ползком ползла. Ревела да ползла.

А и рёва не было — то ли сипела, то ли шипела.

Тётка Саша услыхала, пошла глянуть, что такое. Чуть на девчонку не наступила.

Трое суток Зинку трясло да выворачивало: болотом, гадостью какой-то да внутренностями. Думали: всё, отдаст душу куда незнамо, кому неведомо. Да нет. Видно, есть Бог на свете. Начальник раненый, даром что красный командир, все три дня и ночи от Зинки не отходил — что по медицинской части знал, сделал, а потом молился. По-настоящему молился.

Это уж потом Зинка узнала, что он, полковник, раньше в царской армии служил, роду-племени дворянского, от того и Бога не забыл.

На четвёртый день Зинка первый раз есть попросила:

— Хоть крошечку хлебную. Дайте…

Раненые, а их на острове посреди болота к тому времени уже богато душами было, сухарь старый нашли — подали.

Тётка Саша Зинке рассказывала:

— Здоровые-то ушли. Не совсем, нет. Хотят на немцев напасть: пропитания раздобыть, медикаментов, а коли повезёт, старший сказал, то и оружия. На шестерых у них целыми две винтовки всего…

Вот такой партизанский отрад получался. Всех вместе двадцать три человека. Две винтовки из оружия, шесть патронов — по три на ствол, если поровну делить, и три особых ножа-финки.

Что с Зинкой случилось, никто не спрашивал. Сами через ад прошли, понимали: придёт время, сама всё расскажет.

Рассказала.

Под вечер сквозь деревню мотоциклисты промчались. За ними грузовиков несколько приползло да танкетки с бронемашинами; скоро фашисты везде будто были. Говорили — лаялись словно — речь у них чужая, злая.

Разбрелись немцы по деревне, во все избы, во все сарайки заглянули: всех живых — старых и малых, дедов и грудничков с матерями — в одно место собирали. Из винтовок да автоматов в воздух стреляли, прикладами людей били, сапогами коваными — куда попадёт.

С офицерами переводчик был. Когда со всей деревни народ в колхозный клуб согнали, объявил:

— Из вашей деревни коммунисты уничтожили девятнадцать доблестных солдат великой германской армии. За это ваша деревня подлежит полному уничтожению!

Сперва и не понял никто, что дальше будет.

А дальше закрыли немецкие солдаты двери клубные, окна досками позабивали, и — бензином потянуло.

— Господи! — ахнул кто-то. — Да неужто они, ироды, нас жечь собрались?!.

Клуб знатно полыхнул. Дерево сухое, дождя давненько не было. Затрещали досочки, крыша занялась.

Народ сперва дымом захлёбываться начал. А там и жар прихватил.

— Ой, бабоньки! Горю! — крик чей-то взвился.

Закричали, заголосили люди. Кто в двери запертые, кто в окна забитые — ломиться стали. Лавками одну створку дверную выбили. Огонь сразу внутрь рванул: по одежде, по волосам, по рукам-ногам.

Кто смог, наружу выскочил.

Да только не было там спасения.

Солдаты немецкие всех, кто из клуба выбраться пытался, в упор расстреливали.

Зинка с дедом, матерью да сестрой старшей в середине толпы стояли. Тоже сперва выбежать хотели, да дед остановил.

— Стойте! — рыкнул. И откуда сил на то хватило? Сам старый, хромой, на грудь больной. А медведем рыкнул: — Я ужо! — Затем тише сказал, от жара щурясь: — Вкруг Зинки давай встанем. Так побежим. А там… Ты, Зинка, не оглядывайся! Беги! Беги подальше! Беги да помни…

Дед первым под ноги Зинкины упал. Перешибло его очередью автоматной.

Потом матери рядом не стало.

За спиной сестра старшая вскрикнула; почудилось Зинке, руками она, словно птица, крыльями всплеснула, и — вниз! Птицей подстреленной.

Над головой очередь пронеслась. Ещё рядом свистело.

Сапоги чужие тяжело топали. Да куда им за босоногой!

Смолкла Зинка. Тётка Саша в голос взвыла, не таясь. По своей боли — по сыну, по общей — по деревне. Мужики раненые глаза кулаками утирали, желваками на скулах играли. Полковник сказал. Сухо. Глухо. Коротко:

— Отомстим.

…К вечеру вернулись здоровые. Принесли две немецкие винтовки, пулемёт с мотоцикла. Ещё — провод телефонный с аппаратами, другое что, — связисты гитлеровские попались. Повезло. Нашим.

Бинты с йодом пошли на перевязки, консервы с хлебом — на стол. С оружием другим днём засаду устроили; ещё троих своих фрицы недосчитались. А в отряде прибыло: двое окруженцев — к своим пробивались, да двое местных парней — комсомольцы! — на остров вышли.

Через месяц полковник стал приноравливаться к костылям. Кто-то из красноармейцев срубил деревянные подпорки командиру.

Командир костылями поскрипел, лицом покривился от боли и таким, страшным, народ собрал. Речь сказал короткую, но верную.

— Врага мы бьём помаленьку — это хорошо. Одного-двух-трёх на тот свет отправим — Красной Армии полегче. Однако надо, чтобы люди наши, советские, кто под чужой властью остался, знали: не фашисты здесь хозяева! Требуется что-то громкое сделать. Склад какой взорвать или ещё что. Сами понимаете. Ну, и для дела такого разведка нужна. Кому идти, товарищи?

Зинка сама вызвалась. Первой. Вот так выдала:

— Я не взрослая. Не военная. Тринадцать лет всего! Зайду в село или деревню, мол, побираюсь. Дома голодно, вот и пошла по людям, может, кто чего съестного подаст. А сама всё, что нужно выгляжу, запомню! — И ещё аргумент выложила: — Если взрослый кто в разведку пойдёт, чужого лаской не встретят. Да и немцы неладное поймут.

Не хотел полковник девчонку одну отпускать. Однако, подумав хорошенько, понял: дело Зинка сказала. Дал добро. И двоих бойцов — в сопровождение, чтобы по лесу не так страшно идти было.

От сожжённой деревни в двадцати километрах другая стояла: и домов в ней побольше было, и целая ещё, не спалили фашисты. Туда Зинка и отправилась.

Тяжко пришлось. Даже не от немцев страху натерпелась, от своих — от полицаев. И откуда только сволочи такие берутся? Мало того что котомку пустую почти, с одной картофелиной да сухариками, для виду положенными, перетрясли, так ещё и ощупали всю с ног до грудок. Ржали, кобели проклятые, в сарай затащить грозились — побаловаться по-ихнему. Морды косые от самогона, руки в наколках, — тьфу!

Немцев в деревне оказалось немного — какая-то команда по заготовке продовольствия для нужд германской армии. Десяток вояк, что коров со свиньями в одно место согнали под охрану, а сами кур по дворам ловили да яйца воровали.

Полицаи им в помощь были приставлены, их столько же по счёту выходило, как немцев. Сами все из тюрьмы, фашисты выпустили, на себя служить пригласили…

Из съестного в деревне — Зинка и не думала, что люди последним делиться станут — богато в котомку досталось: картошка, морковка, капусты вилок, хлеба полкаравая, крупы с полкило — ещё довоенных запасов. Тётка одна молока дала, бутыль литровую вынесла, сказала, словно в воду глядела:

— Напоишь кого. Знаешь.

Обо всём Зинка своим взрослым товарищам рассказала. Тем, что у деревни в лесу ждать её оставались. И про то, что склада в деревне никакого нет. Так что взрывать нечего. И что немцев тут небогато. Зато полицаев — всех бы в болото по маковку! И молоком — напоила. И самое главное не забыла: с утра пораньше, чтобы не к ночи ближе, поведут немцы стадо, в деревне собранное, в райцентр. Коров своим ходом, свиней сегодня заколют, в телегах повезут. Немцев десяток и полицаев столько же, чтоб им!

Полковник, когда разведка домой вернулась, Зинку обнял, как дочь родную, расцеловал — радовался, что жива-здорова. Поблагодарил за дело. Потом думал сколько-то недолго, времени не оставалось, решил:

— Значит, так! Фашистов с их прислужниками бить только вдали от деревни. Чтобы деревенские не пострадали. Чтобы немцы потом их не пожгли. Стадо, продукты — половину обратно вернуть в деревню. Не сразу, попозже, когда всё стихнет. А другую половину — в отряд, нам запасы нужно делать. Воевать придётся долго…

Никто Зинку в бой не посылал. Попробовала бы заикнуться!

Пикнула, так её сразу — к тётке Саше на пригляд: сделала своё дело — спасибо, теперь сиди на острове, раненым помогай, по хозяйству тоже.

Здоровые бойцы с комсомольцами местными — десяток против двадцати — под вечер на задание отправились. Загодя. Чтобы до ночи место для нападения выбрать, подготовиться, ну и отдохнуть-выспаться до немцев.

Зинка с острова ночью подалась. Тётка Саша задремала, она — раз! — и была готова. Нож только прихватила, которым картошку в похлёбку к ужину резала.

Отряд немецкий в лесочке, где партизаны засаду устроили, раным-ранёшенько появился. Видно, из деревни так вышли, до рассвета — по ночи ещё.

Солнце над деревьями подняться не успело. Да и что от него толку-то, от осеннего! Так, свет только, тепла мало.

А приморозило крепко. Ветерок, меж веток да лап еловых пробираясь, снегом попахивал.

Зинка хоть и в ватнике толстом была, а всё зуб на зуб не попадал. Даже испугалась: ну как услышат её свои, всыплют потом! И пускать никуда не будут.

А надо было.

За сестрёнку.

За мамку.

За деда.

За тех, с кем тринадцать лет рядышком прожила.

Хотя бы одного! Хотя бы того! Пусть не немца! Другого, который, когда в деревне обыскивал, под рубашку забрался, за грудь ухватил, — зверь! Человек разве такое дурное сделает? Только зверь дикий в обличье человечьем!

«Зверя и убью!» — Зинка решила, рукоятку ножа покрепче сжала.

Коровы в стаде на разные голоса ревели, голоса немцев и полицаев заглушая. Колёс скрипучих от подвод тоже почти не слышно было.

«Господи! — ахнула Зинка про себя, когда стадо увидела. — Да они же коров с утра не подоили! Так бедных повели! Звери! Дикие звери!»

У каждой коровы вымя от молока разбухло. Потрескалось.

При каждом шаге брызгали на дорогу белые струйки.

Мычали коровы — плакали. От боли.

Полицаи на то внимания не обращали. Немцы — тоже. Спешили: скорей бы лес миновать да обоз со стадом в нужное место доставить. Туда, где не так страшно. Где своих, фашистов, побольше. А то ведь винтовки на взводе держать приходится, по сторонам смотреть — а ну как партизаны!

Ну, те и — пожалуйста, вам!

Зинка хоть и ждала, что стрельба начнётся, но всё равно от неожиданности испугалась. Пулемёт застрочил — присела, нож выронила.

Защёлкали по лесу винтовочные выстрелы. Кто-то закричал по-русски, кто-то — по-немецки. Коровы вовсе не своими голосами взвыли. Затем граната хлопнула.

Во все стороны лес затрещал: люди бежали, скотина, осколки летели, пули…

Зинка нож найти не успела, выскочил на неё фашист раненый — лицо в крови, не видит, куда бежит. Наступил на Зинку, сбил с корточек, та спиной назад полетела да затылком о корень!

И всё, будто свечку кто затушил, — тьма в глаза ударила и в голову.

— Кто есть это? — голос обрушился на Зинку откуда-то сверху.

И чьи-то руки подняли её с холодного пола, и кто-то поставил её вертикально и подпёр со спины своим телом:

— Держись, дочка!

Толстая холёная физиономия фашиста в мундире, украшенном крестом и чем-то ещё, была прямо перед её глазами. Размером в высоту немец не отличался, только вширь.

— Партизан?

Хотела Зинка фашисту ответить, как положено, по-советски, в физиономию его толстую холёную плюнуть, да не вышло. Сильно затылком в лесу приложилась, да и, по-медицински говоря, прошлое потрясение нервное сказалось.

Вылетело у Зинки изо рта одно мычание.

Из-за спины дедок какой-то за неё отвечал:

— Больная она, чокнутая. Мы тут её все знаем! Без разума, без ума — ходит по белу свету А нам жалко, вот и подкармливаем.

— Фи! — физиономию фашиста перекосило. — И это есть партизан? Вон её! — голос немец повысил. Взвизгнул брезгливо: — Вон!

Так бы и сошло Зинке с рук, так бы и в лес снова попала, да — судьба-злодейка!

Когда выводили девчонку из подвала, оказался рядом Зверь. Тот самый полицай, что за день до того в деревне над ней измывался. Выжил, гад, в лесу, схоронился как-то. А после того, как партизаны стадо у фашистов отбили да к своим ушли, к немцам пробрался.

Ну, немцы облаву тот час же! Да кого ловить? Партизаны давно из лесу исчезли, одни только немцы да полицаи побитыми на дороге лесной лежат. Да Зинка в стороне — под деревом.

Зинку в райцентр и привезли. На телегах вместе с трупами.

В тюрьму Зинку бросили, в подвал. Подумаешь, без сознания! Дышит ведь!

Потом туда же, в тюрьму, из деревни народ пригнали. Пытать собрались; вдруг скажет кто что про партизан.

А тут в райцентр фашист какой-то главный приехал. И вздумалось ему на партизан посмотреть. Вот для него подвал и открыли. А он инспекцию устроил, решил, видно, добреньким показаться. Облагодетельствовал — юродивую на свет Божий выпустил…

— Она это, она, господин начальник! — Зверь фашисту кричал. — Это она партизан на нас навела! Партизанка она! Дозвольте мне за неё, ваше благородие, взяться! Я у неё всё узнаю-выведаю! Сама к партизанам приведёт!

В воскресенье Василёк с отцом встали пусть и не в самую рань, а всё не поздно. День хоть и выходной, и у мамки на ферме не смена, да работа по хозяйству нашлась. Железо на крыше поправить надо стало. А то ведь было дело! — гулял ветер, несколько листов железа оторвало. Вон как бывает!

Хорошо на крыше, привольно! Во все стороны гляди — вон он, мир, большой какой! Тут поле, там лес, дальше небо синее, с неба — солнце яркое! И ещё! От трубы печной вку-усно попахивает: и дымком, и стряпнёй мамкиной, воскресной — праздничной. Одно слово: хорошо!

— Мужики мои, вы скоро? — мамка на крылечко вышла, от печки разрумянилась, руки о передник вытирает.

И без того мамка красивей всех, а тут и вовсе — самая лучшая!

— Сей секунд! — Василёк мамке прокричал. Прямо как папка, когда его в кузне про работу спрашивали. — Сей секунд!

Да и, правда, что делов осталось? Один лист железный гвоздями прибить!

Василёк лист держит, папка молотком по шляпкам стучит: раз-два, раз-два! — ве-се-ло!

— Всё! Сделано!

Выпрямился отец, спину разогнул, руки раскинул — потягивается. Во все стороны на мир поглядывает: на небо, на лес, на поле! Большой! Сильный! Улыбается!

И вдруг!

Исчезла с папкиного лица улыбка.

Что такое? Отчего?

Глянул Василёк туда, куда отец смотрел, и сам удивился.

Прямо по полю, без дороги, во весь опор всадник спешит! Коня не жалеет, плетью его жжёт: то справа, то слева. Давай, родимый! Лети!

Не выдержал конь, на лугу у дома Василька упал: ноги передние подкосились — полетел всадник через голову.

Отец с крыши по лестнице — вниз! Василёк — следом! Мамка за ними, прихрамывая:

— Куда вы?

А всадник, пеший теперь, уже у ограды:

— Председатель где?

— Да где ж ему быть? — папка Василька удивился. — У себя, наверное. Дома. Выходной же сегодня!

— А в правлении что, сторожа нет? — человек удивляется, дышит через слово, будто сам бежал, а не на коне мчался. — Мы вам из райцентра звоним-звоним! Звоним-звоним!

— Ветер был! Сильный! — Василёк в разговор взрослых встрял. — Провода порвало, у нас с крыши железо снесло!

Хотел Василёк ещё про ветер сообщить, про беды деревенские сказать, да тут мамка поспела:

— А случилось что?

Глянул на неё человек из райцентра, всадник бывший, а теперь пеший, и словно из пушки картечью выстрелил — одним словом ранил всех:

— Война!

Схватилась мамка за сердце, лицом побелела, из глаз болью плеснуло. Отец вздрогнул. Василёк замолчал, сжался.

— Война! С немцами!

…Потом митинг был. В колхозном клубе тесно-тесно собрались. Все до единого, никого по домам-избам не осталось.

Человек из райцентра речь говорил долгую, обстоятельную, — отдышался уже и чаю напиться успел, у председателя. Говорил человек и про врага коварного, и про страну нашу великую, и про то, что каждый теперь в нашей стране — воин! Кто с винтовкой на фронт должен идти, кто на полях, на фермах трудиться по-военному: без сна-отдыха!

Кто-то из стариков спросил-прошамкал беззубо:

— Ейнто чегось, мобилизацию объявят, всех мужиков под гребёночку?

— До мобилизации пока далеко! Красная Армия у нас самая сильная! День-другой, и на чужой земле воевать будем! — человек ответил уверенно, так что все бабки, бабы и девчонки разом с облегчением вздохнули. Но потом огорошил: — Однако все, кто призывного возраста, прямо сейчас же в райцентр, в военкомат! Там решение примут!

Мамка не плакала. Молча всё делала. Но не сердито, как редко-редко случалось, когда отец по весёлым делам с праздников деревенских возвращался. Такое и впрямь редко было, Василёк и пяти раз за всю свою жизнь не помнил. Делала мамка всё, как и отец в кузне, расчётливо: шаг — миску железную взяла, другой шаг — полотенцем белым обтёрла, третий шаг — в руках ложка алюминиевая оказалась. Четвёртым шагом, пятым да другими собирала мамка папкин сидор — мешок солдатский.

И улеглись в сидор не абы как, а по порядочку, как положено, плотненько: рубашка с портками да портянок пара — чистые, посуда с кружкой — в полотенце вышитое завёрнутые, станок бритвенный с кисточкой пушистой, мыла два бруска — одно для стирки, другое умываться, пакетик бумажный с махоркой — не себе курить, угостить товарищей. Себе — сухариков ржаных мешочек, пирогов свежих — тёплых ещё, из печи, хлеба домашнего — каравай. Попали в сидор и другие припасы: сала кусок, консервов банка железная, тяжёлая, конфет сладких десяток, сахара полголовки…

Напоследок мамка вспомнила: носки шерстяные с варежками — сама вязала! — папке из чулана принесла, первый раз после клуба слова сказала. Горько, еле себя сдерживая:

— Вдруг оно… она… затянется…

Ничего папка мамке не ответил, обнял только и так крепко к себе прижал, что косточки захрустели.

Потом сели они оба на лавку у печи, и опять тишина избу наполнила. Долгая тишина, тягостная. Страшная чуток. Василёк поёжился даже.

Но вот поднялся папка, а мамку остановил:

— Жди! Василёк проводит!

И осталась мамка ждать, а Василёк стремглав — вот радость-то, папка его с собой берёт! — в сени кинулся, а там и за ограду.

А за оградой плач да рёв, да вой, будто покойника на кладбище везут.

Полдеревни дорогой идёт. За деревню.

За каждым мужиком, что мешок-сидор за плечами тянет, человек по нескольку: жёны под руку, матери с другой стороны, детвора вокруг, старичьё ещё, что ходить может. Все со слезами кормильцев на войну провожают.

Вот тут по-настоящему Васильку страшно стало. Сердце заторопилось куда-то, в горле ком встал — вцепился Василёк папке в рукав пиджака:

— Папка! Не ходи! Не надо! Зачем?

— Так! — строго папка сказал, сверху вниз глянул: — Ты у меня кто, мужик?

— Мужик, — нетвёрдо Василёк ответил. Добавил увереннее: — Буду!

— Вот! — улыбнулся папка грустно. — Кто у нас защитники: мужики или бабы?

— Мужики! — уже без колебаний Василёк выдал.

Почти сразу за домом сошёл папка с дороги, что на войну вела, на луг васильковый, на кочку уселся, людям, что на него недоумённо глянули, сказал:

— Пять минут, догоню! — И Василька рядом посадил: — Вот, говоришь: не ходи. Не надо. Зачем? Затем! Родину защищать! Напали на неё враги: землю хлебную хотят захватить, заводы-фабрики себе забрать, людей — кого погубить, кого рабами сделать. Такое уже было, знаешь, почему у тебя дедов нет.

— Родина, она большая! — Василёк из себя выжал. Сам понимал, что не то говорит, а вот, вылетело же! — Народу у нас много. И Красная Армия большая. Тебе — зачем воевать?

— А что? Может, и вправду дома остаться? — папка вдруг будто удивился мысли такой. — Я останусь! Так ведь и другой так решит. А там третий, четвёртый! Вся деревня, за ней — город, потом дальше.

Из армии солдаты домой пойдут, и что? Иди через границу любой — делай, что хочешь, бери, что видишь! Нет, не правильно это, не по-людски. Не по-мужицки. Да и что люди про меня подумают: трус?

— Нет, ты не трус! — замотал головой Василёк головой. И быстро-быстро заговорил, чтоб не подумал папка про него чего недоброго. — И я не трус! Я это, я тебя проверял как бы! А то ты мне: мужик — не мужик! А я мужик! Я с тобой пойду! Я тоже родину защищать буду! Мы вместе…

— Стоп! — папка вдруг Василька остановил. — Я на войну уйду, ты на войну уйдёшь, а кто тогда с мамкой останется? Кто её защищать будет? А ведь она у нас… Ты хоть понимаешь, что такое Родина?

— Да! — Василёк головой закивал. — Это страна наша!

— И так оно, и не так, — папка головой покачал.

— Это почему это не так? — Василёк удивился.

— Ну… — папка хотел было одно сказать, да вместо того вопрос задал: — А с чего она, родина, начинается, знаешь?

— С Москвы! — Василёк выпалил.

— А ты её видел хоть раз? — папка всерьёз спросил, без улыбки. — Вживую! Вот так, чтобы рядом?

— Нет! — мотнул Василёк головой. Добавил затем: — На картинке только видел. В книжке. В читальне. В клубе.

— А вживую что видел? — папка спросил.

Огляделся Василёк:

— Деревню нашу. Лес вон, поле. Небо видел! — И — удивился: — Это Родина?

— Она! — согласился папка. — Страна наша и Москва далее этих мест будут. Но и деревня наша — не первая.

— А что первое? — Василёк аж рот раскрыл, позабыл и про войну, и про другое всё прочее.

— Что-о! — папка сердито протянул. — Не что, а кто! Сам-то догадаться не можешь?

— Да как?

— Да так! Просто! Просто когда человек рождается, кого он первым видит? К кому прижимается? От кого всю любовь с молоком берёт?

— Мамка?! — Василёк ахнул, с кочки луговой соскочил. — Мамка — наша Родина?!

— Для каждого человека так! — папка сказал. Серьёзно сказал, серьёзней не бывает. — Для каждого самое святое — его мамка. Ведь ты представь! — как со взрослым говорил с Васильком отец. — Вот не будет матерей, кто нам жизнь дарить будет? Некому за такое дело взяться! И не будет тогда ни деревни твоей, ни города. Ни поля, ни леса, ни неба огромного! Страны — и той не будет! Вовсе!

…Уже давно ушёл папка дорогой, что вела его на войну. И все мужики деревенские, кому в военкомат полагалось, ушли.

Опустела дорога. Луг опустел.

Один только Василёк среди травы высокой стоял, и звучали в сердце отцовские слова:

— Я нашу Родину на дальних рубежах защищать стану. А ты — здесь! Без тебя мамки нашей не будет. Ты ей последняя защита! Помни это, Василий!

— Странная штука — память. Что только не хранит! И с каких времён! Я вот себя с десяти месяцев помню. Правда-правда! Мне и матушка говорила — подтверждала, мол, да, было. Это когда я у неё спросил, а, правда, было? А что… Я с десяти месяцев рисовать начал. На ноги встал в девять, а рисовать — в десять. Как сейчас помню! У отца со стола карандаш упал, я и подполз ближе. Так посмотрел, с другой стороны глянул. А отец посмеяться решил, спросил: «Рисовать будешь или нет?» И лист бумажный дал. Я этот листок на полу разложил и — давай! — солнце рисовать: круг, а от него палочки — лучи, значит… Жалко, рисунок не сохранился. Отец в тридцать восьмом умер. На работе повздорил, домой вернулся, на кровать лёг — и не встал больше. Бумаги его забрали. Он же у меня ответственным работником был! Пришли с работы, все папки, все книги, с которыми он дома работал, всё! С собой! Где-то в одной из папок и мой первый рисунок оказался… Сколько их потом было! Спрашивали: сколько? Отвечал! Каждый помню. Самый неудавшийся эскиз — и тот. В памяти. А сколько картин в голове сейчас! Меня ведь в армию не брали: художник! Плакаты предлагали рисовать, над листовками работать! Я считал: нет, моё место на фронте. В военкомате турнули. В комитете комсомола тоже подождать предложили. А потом… Захожу в институт, а там в ополчение записывают. Есть в Москве площадь Пушкина, вот там я и стал солдатом. То есть ополченцем сперва. До первого привала. В деревушке какой-то. Письмо решил с дороги домой черкануть, матушке отправить. Пошёл почту искать и отстал от своих. Туда, сюда, время военное, никто не знает, куда ополченцы ушли. Мужики деревенские даже арестовать хотели, как шпиона. А тут ваша, ну, теперь наша, часть. «Кто таков?» — командир спросил. Я, как есть, доложился, покаялся, а потом и говорю: «Возьмите к себе!» Взяли… Эх, краски я дома оставил! Карандаша не взял! Думал, не дело на войне рисованием заниматься. Да к тому же, думал: неделя-другая, месяц-второй, и закончится всё. А сейчас — руки ноют! Сплю, вижу: карандашом по ватману вожу — линия за линией, тени… Всех бы сейчас нарисовал! И всё бы!

Молодой солдат глубоко вздохнул и замолчал, запрокинув голову к небу.

Сапёры отдыхали. Был обед. Время за полдень.

Кухня пришла по расписанию. Ложками по котелкам отстучали: кашу перловую с мясным концентратом умяли, из кружек вместо чая молока деревенского выпили. Хозяйки, что солдатками стали, последним готовы были поделиться: молоко что! И овощи, и сладости красноармейцам несли, вздыхали:

— Может, и наших кто сейчас так…

Ребятня тоже рядом с сапёрами крутилась, все деревенские — от тех, у кого усы пробиваться начали, до тех, кто только ходить научился. Девчонки от пацанов не отставали. Пока старшие парни помогать пытались красноармейцам в работе, девчонки воду холодную, колодезную, для питья носили, в перекуры слушали — головами, как большие покачивали, вздыхали по-бабьи:

— Да-а…

Сапёры готовили место под армейские склады: ямы глубокие копали, из леса брёвна таскали, стенки ставили да крыши настилали — добротно всё получалось, крепко.

В деревне, несмотря на военную тайну, знали: в поле возле леса будут боеприпасы хранить, много. Снаряды для пушек, мины для миномётов, патроны для пулемётов и винтовок…

Молодой солдат вздохнул ещё раз, и старший из сапёров, по званию старшина — четыре треугольника в каждой петлице! — вдруг выдал:

— А нарисуй!

— Как?!

— А вот так! — старшина обвёл взглядом столпившихся вокруг ребят. — У кого дома краски и бумага есть?

— У меня! — не колеблясь, боясь, что опередят, шагнула вперёд Зинка. — Я сейчас! Я быстро!

И, не дожидаясь ни слов, ни того, что кто-то так же скажет, припустила со всех ног в деревню. А потом — обратно.

Молодой солдат, что учился на художника, поморщился, глядя на высохшие, уже почти полностью использованные акварели, и взялся за карандаш:

— Им нарисую!

— Кого? — одно слово ребятня выдохнула хором, ближе к солдату придвинулась, каждый в душе птичку-надежду держал: а вдруг его нарисуют? Не кто-нибудь, а художник! И не простой, а военный! — Кого?

— Давайте вас, товарищ старшина! — выдержав паузу, предложил солдат.

Старшина улыбнулся в густые пшеничные усы, поскрёб пятернёй коротко стриженый затылок — пилотка за ремень была заткнута — и махнул рукой:

— Ну, ты, парень, это!

Сапёры поняли слова старшины по-своему, засмеялись:

— Хотел Ваня начальству угодить!

— Поближе к голове — подальше от работы!

— Рыба ищет, где глубже…

— Да я, да, честное слово! — солдат-художник даже покраснел от таких слов. — Да как вы подумать могли! Да я же комсомолец!

— А ну, тихо! — останавливая и смех и грех, старшина голос повысил. — Меня, оно, конечно, можно. И про начальство здесь — зря! Однако… Вон, их рисуй! — махнул он рукой в сторону ребят. Девчонка вон, зря, что ли, за красками бегала? Вырастет, замуж соберётся, рисунок за приданое сойдёт!

Тут уже покраснела Зинка — ребята наперебой своё выдавать начали:

— Зинка замуж собралась!

— Невеста, где жених?

— Цыть! — цыкнул старшина на ребятню. И снова художнику сказал, выбрав из толпы того, кто в сторонке стоял: — Вон, его изобрази!

У Василька бровки вверх взлетели от удивления: «Меня?!» Он до того в сторонке стоял, думал, как поступить. Вместе со всеми оставаться — интересно. А вот на ферме у мамки дел много — ей бы помочь. Мамка теперь устаёт сильно, работать за двоих приходится. На ферме воды надо накачать — коровы пить хотят, навоз надо убрать — на двор вывезти. И с солдатами побыть хочется: а вдруг им по срочной какой связи скажут, когда война закончится, и папка домой вернётся.

— Да! Точно! Витязь на распутье! — выдохнул художник, на Василька глянув. И рукой взмахнул, поманил: — Иди сюда!

Склады сапёры сделали. Всё как положено. Даже минное поле вкруговую устроили. Генерал какой-то распорядился. С инспекцией приезжал. На машине пропылённой, сам от пыли белый весь. Старшине руку пожал, красноармейцев словом кратким поблагодарил. Воды холодной, что девчонки принесли, выпил, крякнул и обратно в машину — только пыль столбом!

Старшина первым делом ребятню, что с сапёрами крутилась, собрал. Приказал, как солдатам своим:

— А ну, стройся!

После того про минное поле рассказал.

— Знаю, — сказал, — что вы — люди советские, врагу секретов военных не выдадите. Но для вашей же безопасности, для того, чтобы родители ваши не пострадали, говорю. Мина, она сама по себе мала, а смерти в ней — не на одного человека может быть. Здесь таких смертей вокруг много будет. Вот так мы их в землю прятать станем, — показал. — Вот так они сверху выглядеть будут: чужому взгляду неприметно, а вам понятно. Мы эти мины так положим: с краю под одной вразброс, а дальше так, что, если на одну наступишь, сработает сразу много. До неба земля встанет, лес вздрогнет — черно станет, страшно! Приказ вам, ребятня, и просьба у меня такая: не ходить сюда более.

Всё, как положено, сапёры сделали. Ушли пешком. Под ночь, когда приказ привезли. Мотоциклист привёз. И тут же назад умчался.

Ушли сапёры, а боеприпасы на склады не завезли. Не успели. Война слишком быстро к деревне подошла.

Сперва далеко грохотало — зарницами, затем ближе — грозой, а потом и вовсе самолёты залетали — жёлтобрюхие, с крестами на крыльях. Во многих домах-избах деревенских крыши пулями пробиты оказались, пожары не один раз случались.

— Рисунок я тот не сохранила! — вдруг всхлипнула старуха, возвращая меня к реальности.

Её мысль, и без того нескладная, неловкая, убежала куда-то то ли в сторону, то ли вперёд.

— Какой рисунок? — не понял я сперва.

— Да тот, на котором Василёк был. Художник нарисовал!

— Почему…

Я хотел спросить: почему рисунок Василька оказался у старухи, но та поняла иначе. Перебила, не дав договорить вопрос.

— Глупая была! В сорок пятом дали мне десять лет. Лагерей. Молодая не молодая, а отправили дорогу строить. Там горы кругом. Летом жарко, зимой холодно. Вольные взрывники гору подорвут, мы, девки да бабы, камень уносим. На носилках. Это когда вдвоём. А одна если — тачкой катали. Сперва дорога рядом была, минут двадцать ходки, затем — полчаса, потом — час, а там и больше того. А рабочий день — четырнадцать часов. И на сон — сколько от всего дня осталось. И кормили плохо. Утром встанешь: каша пустая да чай на траве. В обед к каше баланду добавляли из старой капусты. На ужин — то, что от баланды с обеда осталось. Многие тогда поумирали. Да кого это заботило!..

Январь уже был, сорок шестого. Сил совсем мало оставалось. Дали пять минут у костра погреться. Я села, да так горько стало — волком вой, а веселее не будет! Хорошо, рисунок рядом. Я, когда на него глядела, жить снова хотелось. Сила у него такая была, что ли… Нет, не что ли! Была! Я ведь с ним всю войну там выжила. Гляну — живу. И берегла его себя сильнее. А тут… Достала, в руке держу, гляжу… Задремала. Пять минут прошло, все поднялись, а я нет. Охранник подскочил, как даст прикладом по спине! Я в костёр! Руками вперёд. И понять ничего не могу, только вижу: горит мой Василёк. Руки мои тоже прихватило, ну, да с ними что, подумаешь — руки!

Не знаю, что нахлынуло, камень рядом лежал — схватила да как дам солдатику по головушке! Да в висок! И — насмерть. Вот так вот. Был человек — нет человека. За то и срок добавили, и уже другой тропкой пошла я.

Своих Зинка не выдала. Хотя и поиздевался Зверь над ней изрядно. Бил — это что! На вожжах к потолку подвешивал — терпела. Терпела и после, как над телом глумиться начал. Там уж и сознания почти не было.

Ничего фашисты о партизанах не узнали. А Зинку Зверь самолично на кладбище утащил. Там у немцев яма была выкопана. Для таких, как Зинка. Издевались фашисты над людьми до смерти, а потом туда — в яму. Когда штабелями — по-немецки аккуратно, когда просто так — швырнули, и всё.

Зверь думал: жизни в Зинке не осталось. Сердце послушал — молчит вроде. Ну и ладно. Раздел её, и голышом в яму! Одёжку-то продать ведь можно, а нет, так на самогон обменять — всё прибыток. Напоследок, к счастью для Зинки, карманы проверил. Рисунок Василька нашёл — посмотрел, губы поджал, плечами повёл, к Зинке кинул, в яму: мусор!

Зинка от холода оклемалась. Сверху — снег, снизу — мертвецы, сбоку — земля. Со всех сторон стыло.

На кладбище тишина: ни фашистов, ни полицаев. Зверь тоже ушёл. Что ему с покойниками рядом делать?

Чтобы согреться, пришлось Зинке чужую одежду брать. С мёртвых тел. Ботинки большие — с мужчины, у которого висок пулей пробит был, кровь пузырьком запеклась. Чулки старые — с бабки дряхлой; её-то за что? Нижнее, рубашку — с мальчишки, Зинки чуть постарше; у него руки-ноги перебиты были.

С кого ей ватник достался, Зинка не поняла; лица у человека не было — месиво.

Как Зинка из ямы выбиралась, одному Богу ведомо. Ногти на руках содрала. Лицо, и без того в синяках, до крови застывшими кусками глины исцарапала.

Рисунок Василька увидела — обрадовалась. Правда, ни слёзинки не выбежало и улыбки не получилось, а силы откуда-то взялись. Вылезла Зинка из ямы.

Хотелось к своим. Тепла хотелось. Пить — хоть капельку воды. Хоть из лужи, хоть из болота! Снег не помогал, от него только хуже становилось — колотило так, что не слышала ничего, не видела. А на дорогу вышла — облава.

Сунули Зину в кузов грузовика к молодым девчонкам да парням, кто с Красной Армией уйти не успел, и на станцию железнодорожную. Там всех по вагонам, опять же грузовым, растолкали: сесть нельзя, только стоя — так тесно.

«Тук-тук, тук-тук», — вагон на стыках рельсовых постукивал.

«Тук-тук, тук-тук», — сердечко у соседки Зинкиной стучало, а потом остановилось. Так и ехали: кто живой, кто неживой — все рядышком, все стоя.

Где поезд встал, когда? Среди ночи выгнали всех на холод. Тех, кто сам шёл, баландой из гнилой картошки накормили. Тех, кто умер, из вагонов выбросили — за руки за ноги и вниз: «Тук-тук, тук-тук».

И снова: «Тук-тук, тук-тук…»

В том же вагоне.

В Германию.

Продавали их в каком-то пакгаузе.

Опять, как и в первый раз, выгнали из вагонов тех, кто мог двигаться, покормили супом — из брюквы уже, построили по четыре и так, колонной, между составов, — вперёд!

Не повезло тем, кто шёл с краёв. С краёв колонну охраняли немцы с овчарками. Многих девчонок собаки покусали. Фашисты их ради смеха на девчонок натравливали.

Покусанных долго никто не покупал. Зинку — тоже. И маленькая — все остальные возрастом лет по шестнадцать-двадцать, и синяки на лице так и не зажили, и ногу овчарка порвала — стоять тяжело было, валилась-падала, соседки стоять помогали.

Какой-то старик позже всех приехал. В пакгаузе уже свободно сделалось. Там сперва тех, кто покрасивей был, отобрали. Немка важная ходила — даже зубы заставляла показывать. Кто-то из девчонок немецкий понимал, в школе дурочку не валяли, ахнули:

— Для публичного дома! Под фашистов ложиться!

Тут же за разговоры и наказали. Раздели догола и собак натравили. Разорвали клыками.

Потом молчали девчонки, даже радовались про себя тихонько: на шахту, на завод, на фабрику…

Старик, когда увидел оставшихся, расстроился: качал головой, языком цокал. После всё-таки решился: забрал сразу десятерых и Зинку в том числе. Заплатил и за доставку.

И опять куда-то ехали. Теперь в стареньком крытом тентом грузовичке. Девчонки — руки связаны — на полу, как бросили. Охрана — два пожилых немца и ещё один пацанчик с винтовками — на откидных сиденьях.

Немцы поглядывали недобро, винтовки держали наготове.

Потом Зинка узнала: за два дня до того, как их привезли, у одного местного хозяина две русские девушки сбежать пытались. Били их крепко, они и не выдержали — сбежали.

Старик, что купил русских девушек, был управляющим. Не хозяином.

Хозяин появился только после того, как вооружённые немцы заставили новых рабынь выпрыгнуть из машины.

— Herr Wilhelm![29] — крупный грузный немец смотрел на девушек свысока. — Herr Wilhelm! — повторил он и стукнул себя в грудь. — За-по-ми-найт!

Старик-управляющий оказался ещё и переводчиком. Правда, на русском он объяснялся с трудом. Но хозяина это, похоже, не огорчало.

— Вам быть работать, работать и работать! На благо великой Германии и господина Вильгельма! — объявил управляющий волю хозяина. — Вы есть собственность господина Вильгельма! Он потратить собственные деньги и вас купить! Вы должен быть благодарны господину Вильгельму! Кто быть работать хорошо, тот не будут наказывать! Кто быть работать гут хорошо, тот быть кормить! Кто быть отмечен господин Вильгельм, быть жить лучше! Зер гут! Тот, кто не быть работать, мы отдать свиньям!

Что такое «отдать свиньям», Зинка узнала на другой день.

Кошка господина Вильгельма родила котят. Господину Вильгельму котята были не нужны, и он бросил их в загон к свиньям. Здоровенные зверюги, каждая весом больше ста килограммов сожрали котят живьём.

Работать и жить Зинку отправили в один из коровников.

Коров было много — пятьдесят. Да ещё телята. Ухаживали за ними две девушки: полячка Мария и украинка Ганна.

С Марией Зинка сошлась сразу.

Подружиться с Ганной у неё не получалось. Ссора в первый же день случилась. Когда Зинку силой приволокли — а она упиралась! — в коровник.

— Не буду я работать! — заявила Зинка. — Ишь, рабов нашли! Всё равно мы победим! Красная Армия сильнее всех поганых фрицев! И вильгельмов! — Я… — начала и недоговорила Зинка. — Ой!

Голова её дёрнулась от оплеухи, полученной от Ганны:

— Цыть, дура! Сама жить не хочешь, так других раньше времени в могилу не отправляй!

Ганна же и заявила управляющему, когда тот пришёл проверить, как идёт работа в коровнике:

— Герр Стефан, новенькая не хочет работать! И нас подбивала на то же!

— Гут! — управляющий потрепал Ганну за щёку, залез в карман своей куртки и достал оттуда плитку шоколада. — Кто работать гут хорошо, тот быть кормить.

Вся плитка Ганне не досталась, только несколько кусочков, щедро отломленных рукой управляющего. Однако она была рада и им. Она даже попыталась состроить глазки противному старику.

Управляющий не стал уделять внимания Ганне больше, чем нужно. Он подошёл к дверям коровника, открыл их и что-то прокричал на своём немецком языке.

Минутой позже в коровник вошли два крепких парня. Немцы. Не говоря ни слова, они схватили Зинку и бросили её на пол, прямо на неубранный навоз.

Потом Зинку пинали. Сапогами. В четыре ноги.

За Зинку никто не вступился.

Староста разглядывал стены и крышу. Ганна, посмотрев какое-то время на экзекуцию, отправилась в дальний угол коровника. Туда, где, с трудом сдерживая слезы, работала Мария.

Потом немцы ушли.

Зинка осталась лежать в навозе. Было противно, больно, но работать на немцев она всё равно не собиралась.

Вечером, когда в коровник принесли еду, Зинка снова увидела хозяина.

Она по-прежнему лежала на полу.

Господин Вильгельм с минуту глядел в глаза девчонке, а затем, не говоря ни слова, наклонился, схватил её за ногу и потащил за собой.

Подняться Зинке не удалось. Голова ударилась о порог, о металлическую решётку, на которой перед входом в коровник счищали грязь с обуви, и всё. Мрак.

Мрак был и потом. А ещё холод. Жуткий холод. Ледяной холод.

Зинку бросили в каменный колодец, сделанный во дворе усадьбы господина Вильгельма для наказания непокорных работников…

Утром сквозь щель в крышке колодца пробился робкий лучик света.

Зинка, ночью пришедшая в сознание и всю ночь пропрыгавшая то на одной ноге, то на другой, чтобы не замёрзнуть, замерла. Навалилась боком на каменную стенку. Сил не оставалось.

Вернее, оставалось ровно столько, чтобы достать заветный рисунок.

Сил достать рисунок у неё хватило, спрятать обратно в карман — нет.

Господин Вильгельм, откинув крышку колодца, вновь возвысился над девчонкой. И, неожиданно ловко для своей комплекции, наклонился над колодцем и выхватил рисунок из застывших рук. И ухмыльнулся, увидев слёзы в Зинкиных глазах:

— Цена?

— Отдайте, — попросила Зинка.

— Работат! — ответил господин Вильгельм.

— Пожалуйста, — выдавила из себя Зинка.

— Работат! — повторил господин Вильгельм и, не дожидаясь ответа, вдруг надорвал уголок бумажного листа — догадался: другим девчонку не взять.

Зинка вздрогнула. Будто не рисунок порвался, а родное что-то. Встали перед глазами дома деревенские, мама, дед с сестрёнкой, тётка Саша… Рисунок цел — память жива. Память жива — значит, приведётся вернуться. Домой. Только войны там уже не будет. Всё снова хорошо пойдёт.

И — сдалась Зинка, прошептала:

— Работать. Я буду работать. Только отдайте, пожалуйста.

— Работат? — переспросил господин Вильгельм.

— Да! — Зинка согласно кивнула. — Только отдайте рисунок.

Господин Вильгельм довольно захохотал, шлёпая себя по бокам кулаками, в одном из которых был зажат бумажный листок, а затем вновь наклонился над колодцем. И — схватил Зинку за ворот ватника. И — вытянул из колодца. И — отдал рисунок. И — развернул лицом в сторону коровника. И — ударил по спине так, что Зинка, не удержавшись на ногах, упала на стылую землю:

— Работат!

Если бы мог, Василёк отправился бы в кузницу. Заменил бы отца. Только нет теперь кузницы. Бомба с самолёта фашистского прямёхонько в неё попала.

Пошёл бы Василёк с мамкой на ферму, помочь: других кого заменить. Только пусто на ферме. Всё стадо вот уже как три дня эвакуировано.

Василька тоже эвакуировать хотели. Сам председатель колхоза за ним приходил! Правда, в дом не пошёл, в окошко тихонько стукнулся.

Уже почти ночь была. Таился председатель.

— Ты, Александра, — сказал мамке Василька, — прости, если что не так. Но в райкоме решили, и ты согласилась. Ты человек верный, жизнью проверенный. Кому как не тебе остаться! Я ведь тоже ненадолго уйду. Потом вернусь. Надеюсь, скоро. Ты самое главное не забудь: как, что, куда, где. Когда придут: как сказать должны. Тебе: что ответить надо будет. Ну и куда отвести да где что взять. Не забудешь?

— Не забуду! — мамка вздохнула.

— Ну-ну! — председатель руку поднял, будто вздох остановить хотел. — Вот только грустить не надо! Лучше вот что… Василька своего давай-ка от худа да подале. Отправляй его со мной. Устроим его временно куда положено. А как назад, так и его — тоже.

Василёк рядом с мамкой стоял. Первые слова про кто-что-куда-где не понял, а про второе сразу сообразил.

— Я от мамки никуда! — председателю сказал. Сердито сказал и — твёрдо: — Без меня кто у неё защитой останется?

Хохотнул председатель на слова мальчишечьи коротко и посуровел сразу:

— Кто бы тут тебя спросил…

Мамка за Василька заступилась:

— Пусть останется. Если уедет, подумают люди неладное, а от кого и подозрение будет.

На том и порешили.

Ушёл председатель. Мимо дома беженцы нескончаемой чередой надвигались: кто на телеге, лошадкой управляя, кто пешком с мешком за плечами, кто с дитём, кто с палкой-клюкой. Растворился председатель среди людей, будто не было.

Навстречу беженцам солдаты шли. Тоже тяжело. Видно, издалека. Пулемётов у них мало было, винтовки не у всех, одеты неважно — старое всё, пропотевшее, пропылённое.

Три дня так было: от зарниц — беженцы, к канонаде поближе — красноармейцы.

На четвёртый день будто обрезало: ни оттуда, ни туда. А к ночи и вовсе тихо стало.

Василёк с мамкой в погребе спали-ночевали — от фашистских самолётов прятались, вдруг налетят.

Налетели. Утром. Как раз солнце встало.

Правда, сперва не самолёты появились — пушки ударили. И не так далёко вовсе, земля от выстрелов задрожала.

Хотел Василёк из погреба в дом вылезти, да мамка не пустила. А самолёты появились, сама пошла посмотреть: что не так.

Этой машине не везло с самого начала войны. И ломалась, и горела, и пули скаты рвали. Водителей на ней за два с небольшим месяца поменялось — четыре человека.

И вот опять.

Только отъехали от передовой, за одинокой полуторкой увязались два немецких истребителя. Сперва мимо пролетели, затем вернулись — решили поохотиться. И какое им, фашистам, дело, что на брезентовом тенте, от солнца выгоревшем до белого цвета, большие красные кресты нарисованы! Фашисты — они же нелюди!

Фельдшер, что рядом с шофёром сидел, поторапливал:

— Ты, миленький, поскорее только, побойчее! Может, оторвёмся!

— Ты, дед, сбрендил, что ли? — водитель на фельдшера ругался. — У них скорость — уй-ё!

Фельдшер был из гражданских. Уходил от войны, а потом взял да и прибился к одной из наших частей.

— Хоть и шестьдесят годков уже, а пользу принести могу! — заявил командиру. — Ну, нет моих сил дальше отступать! Сколько же можно?!

Командир — четыре шпалы, знаки такие в петлицах, значит, полковник! — глянул на деда усталыми глазами, бойца кликнул, приказ отдал:

— В медсанбат определить. Отведите.

— Вот спасибочки! — обрадовался фельдшер, будто большую премию получил, улыбкой лицо украсил.

Теперь от медсанбата двое осталось, а командир-полковник, перевязанный-забинтованный, с другими ранеными в кузове полуторки мотался. Било машину на ухабах, то вверх подкидывало, то вниз ухало.

— Был бы лес рядом! — водитель, парень молодой, фельдшеру кричал. — Там бы замаскироваться!

А дорога шла полем. Лес только на горизонте виднелся.

Истребители, будто на учениях, один за другим заходили на цель. Лётчики стреляли в своё удовольствие. Сперва вовсе баловались: то слева очередь пустят, то справа. То перед машиной землю фонтанчиками взметнут — притормозят полуторку, то сзади — подгонят. Затем всерьёз взялись. Когда увидели: дорога в деревню заходит, а за деревней лес — сосны да ели.

Вспороли пули вражеские брезент, прямо там, где крест медицинский красным выделялся. В кузове вскрикнул кто-то.

Фельдшер не выдержал. В халате своём, когда-то белом, на костюм гражданский накинутом, на подножку выскочил. Одной рукой за дверку держался, другой — кулаком! — в небо грозился:

— Да что ж вы делаете? Ироды! Это же раненые!..

Хотел ещё что-то выкрикнуть, да не успел. Очередью с истребителя зацепило фельдшера. Брызнула кровь. Рука, что за дверку держалась, ослабла. Упал бы фельдшер, да водитель подхватить успел. Силён: одной рукой за руль, другой — за фельдшера:

— Дурак ты, дядя! Ой, дурак!

Истребители новым заходом над машиной пронеслись.

Застучало по железу, по капоту, взревел мотор у полуторки и оборвался звук.

А следующая очередь — по колёсам!

Занесло машину — в канаву придорожную повело, как раз у крайнего дома деревенского. Никто и опомниться не успел, упала полуторка на бок: нижние колёса пылью захлебнулись, верхние крутятся.

Истребители немецкие ещё раз над машиной пролетели и обратным курсом к линии фронта ушли. То ли горючее к концу подходило, то ли патроны все истратили-расстреляли.

Когда фельдшер в себя пришёл, увидел, что лежит рядом с водителем. Погибшим.

Поднялся кое-как старик, за руку себя схватил, за бок — кровь везде. Оседать начал, потом вдруг вздрогнул: а раненые как? В кузове! Пересилил себя, вокруг полуторки, на боку лежащей, пошёл. За спиной шаги услышал, обернулся: кто?

Пока мамка старика-фельдшера перевязывала бинтами из сумки медицинской, Василёк брезент кузова, и без того не целый, совсем разодрал. Первого живого — из раненых — на себе потащил. Откуда только сил у маленького взялось?

Из пробитого бака полуторки бензин вытек, на горячее попал, — полыхнуло.

— Мамка! — Василёк закричал. — Помогай!

Втроём уже, старик фельдшер тоже, как мог, старался, про раны свои позабыв, раненых доставали, в огород волокли. Шестерых живых — остальным не помочь — спасли.

— Немец близко, — фельдшер сказал, когда отдышался. — В любой момент появиться могут. Раненых спасать надо. Они все командиры, офицеры. Фашисты их не пощадят. Не дай Бог, и пытать станут, чтобы сказали что. Где бы спрятать? Если в дом или в сарай, ведь найдут?

— Найдут, — мамка Василька согласилась. Губы строго поджала, подумала немного, решилась: — Ох, подвела я людей! Но кто ж знал, что так случится!

Дальше всё просто оказалось.

Оказалось, за полем, в лесу, там, где болота непроходимые, как война ближе подходить стала, нужные люди базу специальную готовить начали. Для особого отряда — партизанского. Всё сделать не успели, землянки только.

— Но и то хорошо, — мамка Василька сказала. — Будет где на первое время укрыться, а там разберёмся. Одна беда, как всех раненых туда унести? Дорога неблизкая, а ходячих тут нет.

Ходячих и, правда, не было. Все командиры, кто в бою ранен был, ещё и от истребителей вражеских пострадали…

Решили так: раненых всех в погреб, в дом Василька и мамки его спрятать. Дома Василька оставить. Помогать: воду принести, если кому надо будет — попоить, покормить чуток, если кому захочется. Если рана откроется, бинтом замотать. А в лес, на остров среди болота, мамка Василька пойдёт и фельдшер. Старик хоть и сам пулями немецкими отмечен, а всё не в ноги, кое-как да ковыляет.

Из полуторки, кроме раненых, ещё носилки брезентовые достать смогли. К ним мамка из простыни — разорвала — лямки сделала. Фельдшер их через шею перекинул, одной рукой за ручку носилок взялся, сзади. Мамка Василька спереди встала, тоже за ручки взялась. Первым на носилках полковника понесли. И по званию, и по должности полковник самым старшим был — значит, его первого от немцев подальше… Понесли. Мамка — хромая, фельдшер — тоже на ноги слаб.

Василёк в погребе не застаивался. Сперва один командир застонал: пить попросил. Василёк — наверх, в дом, за ковшом и обратно. Другой офицер невольно дёрнулся, старую повязку пошевелил, кровь пошла. Василёк снова наверх, назад уже ведро воды — кровь смыть, бинтами свежими сверху рану закрыть.

А наверх выскакивал — на улицу, на дорогу посмотреть надо: всё ли спокойно.

Хорошо, немцев не было. Бой только приближался. Даже пулемётная стрельба различалась.

Мамка с фельдшером вернулись, второго раненого на носилки положили, без передышки снова в лес отправились. Василёк им вслед с крыльца глядел, сердился, что мамка не его с собой взяла, старика жалел — мотало фельдшера из стороны в сторону. Показалось Васильку: что-то чёрное над фельдшером висит — дымка какая или что. Подумалось Васильку страшное, и испугался он того.

А страшное и вышло. Потом. Когда мамка со своим напарником назад вернулись, на третий раз идти собрались.

Только в дом вошли, послышался на дороге шум. Моторы работали.

Кинулись все к окну: что такое? А это немцы!

Сначала что-то на танк похожее: передние колёса, как у машины, задние — гусеницы, башни нет, а пушка длинная тонкая сверху торчит. Другая машина — грузовик с кузовом открытым. В кузове немцы сидят, во все стороны недобро поглядывают, винтовками с бортов, как ёж иглами, ощетинились.

Возле полуторки сгоревшей остановились фашисты. Кто-то из первой машины на дорогу вылез, остатки тента с красным крестом сапогами попинал, на следы, что к крайнему дому деревенскому вели, посмотрел и назад вернулся.

Снова моторы взревели.

Мамка Василька ахнула:

— К нам!

Только и успели, что на крышку погреба сундук большой тяжёлый надвинуть.

Старику-фельдшеру совсем плохо стало, его вниз не спрятали. Халат медицинский мамка в печку подальше сунула, Василька предупредила, на фельдшера рукой махнув:

— Это мой отец. Твой дед. Самолёт немецкий пролетал, его ранило. Понял?

— Понял! — Василёк головой кивнул.

За стеклом оконным страшное было. Машина с пушкой на заборчик наехала — рухнул заборчик. Поленница у сарая стояла — и её снесли, раздавили. Колодец на пути стоял, у крыльца самого — пощадили.

Из машины с пушкой немного фашистов вылезло. Из грузовика — все, будто горох — посыпались. Все одного слушались.

Василёк увидел — кого. Офицера. Стоял тот подтянутый весь, чистенький, значок какой-то на груди блестит, перчатки на руках новёхонькие — только что зайчики солнечные не играют.

Когда Зинка этого офицера только издалека увидела, поняла сразу: страшный человек. Страшнее господина Вильгельма будет.

Так оно и вышло. Вечером уже.

Зинка с Марией вывозили из коровника навоз. Как обычно впряглись в лямки, приделанные к тяжёлой телеге, и потащились.

Ганна не помогала. Она только в двери постучала, чтобы охранники коровник открыли, сама возле коров осталась. Ну да что с неё взять: управляющий старшей назначил! А старшей ли в навозе возиться?

Телегу нужно было доставить на поле. Точнее, одно из полей, принадлежавших господину Вильгельму.

Охранник с девушками отправился один. Одного для сопровождения хватало. Он-то первый и заметил приближавшегося к ним всадника.

…Господин Отто был сыном господина Вильгельма. И если господин Вильгельм работал на благо Германии, находясь на территории Германии, то господин Отто, будучи офицером великой немецкой армии, воевал на благо Германии за её пределами.

Господин Отто был ранен на Восточном фронте, в России. После излечения в госпитале получил отпуск.

Добрым нравом господин Отто не отличался с детства, так говорил управляющий владениями господина Вильгельма. Теперь же он был жесток вдвойне…

Злой, как хозяин, жеребец, послушный руке всадника, буквально налетел на девушек. Мария едва успела увернуться от копыт, Зинка со страху полезла под телегу.

Всадник захохотал и соскочил на землю. Секунда, две — он смотрел на Марию. Затем схватил девушку за грудь и осклабился в похотливой улыбке:

— Гут!

Мария попыталась вырваться, но немец оказался сильнее. Несколькими резкими фразами он приказал охраннику взять его коня и увести домой. И когда охранник поспешно кинулся исполнять команду хозяина, господин Отто, ничуть никого не стесняясь, стал раздевать девушку.

Треск ткани, крики, удары… Господину Отто нравилось быть жестоким.

Лёжа под телегой, Зинка зажмурилась, закрыла уши руками, но всё равно картина происходящего вставала перед ней как наяву.

Как помочь подруге? Да и помочь ли? За два долгих, очень долгих года неметчины Зинка испытала многое: голод, холод, побои, издевательства. Сил сопротивляться этому становилось всё меньше и меньше.

Но Мария…

Зинка знала, что у Марии есть жених. Когда началась война, они клятвенно пообещали хранить верность друг другу. И что бы ни происходило в поместье господина Вильгельма, как бы ни старались немцы добиться своего, до сегодняшнего дня счастье пусть и криво, но улыбалось доброй полячке.

А то, что Мария добрая, Зинка знала.

Когда после побоев и каменного колодца Зинка вновь оказалась в коровнике, первой, кто помог девчонке, была она. Мария поделилась с ней последним, что у неё было — кусочком хлеба. Она научила Зинку по ночам, чтобы никто не слышал, понемногу сдаивать у коров молоко. Не себе. Хотя очень хотелось — тёплого, парного.

Неподалёку от земель господина Вильгельма находился концентрационный лагерь. По ночам кто-то из работников Вильгельма умудрялся покидать охраняемую территорию. Выходить из коровника ни Мария, ни Зинка не могли. Двери им открывали только, когда нужно было забрать молоко и вывезти навоз. Но в стене коровника было отверстие, закрываемое изнутри и снаружи кирпичом. Через него каждую ночь Мария передавала две-три кастрюльки для кого-то спасительной жидкости. Молоко переправляли в лагерь. Пустые кастрюльки Мария прятала в коровьих кормушках.

Мария неплохо говорила по-русски. Её дом был неподалёку от советско-польской границы. Многие поляки когда-то работали в России. Её отец — тоже…

— Убью!

Зинка вздрогнула, когда услышала этот крик. Даже сквозь ладони, которыми закрывала уши.

Мария, уже лёжа на земле, уже почти без одежды, пытаясь выбраться из-под тела немца, насевшего на неё сверху, силилась дотянуться до камня, что возвышался над снежной пыльцой, припорошившей дорогу.

— Не надо! — заорала Зинка не своим голосом и полезла из-под телеги.

Убьёт Мария немца или покалечит, её расстреляют и другим достанется. Теперь Зинка это точно знала — за одного пятерых на виселицу, а сколько ещё выпорют толстенными плётками?! И кто тогда будет в концлагерь молоко по ночам переправлять? Сколько там людей Богу душу отдаст? Наших не наших — неважно кого: русских, украинцев, поляков, чехов — все люди!

Откинувшись от распростёртой под ним девушки, Отто с изумлением смотрел на то, как мелкая ростиком, худая девчонка вылезает из-под телеги и идёт к нему. Идёт, снимая с себя одежду: старый ватник, рубашку, штаны.

— О, майн гот! — воскликнул Отто, когда девчонка оказалась рядом с ним. — Снег и нагота. Какая искренность!

— Меня бери! — сказала Зинка, не слыша немца. — Её отпусти…

Когда немцы в дом, по крыльцу подошвами сапог коваными простучав, ворвались, когда немецкий офицер следом вошёл, смеялись они. Сперва смеялись.

— Кто есть здесь козяин? — офицер спросил.

— Я! — Василёк ответил, вперёд шагнул, мамку собой закрыть пытаясь.

— Я! — мамка сказала, сама вперёд шаг сделала, Василька за спину свою пряча.

— Нет, я! — Василёк возмутился, опять перед мамкой встал.

— Я! — мамка уже сердито ещё шаг сделала, и опять Василёк позади неё оказался.

— Да я же! — Василёк вперёд выступил, чуть ли не на сапоги офицера наступив.

— Гут! — офицер усмехнулся, Василька рукой в перчатке от себя отстранил, взглядом на фельдшере остановился. — Кто ест он? Зоветский зольдат?

Старик на стуле сидел, за столом, без сил совсем, голова на грудь клонилась.

— Ой, да что, вы, товарищ офицер! — мамка Василька воскликнула и осеклась.

— Найн товарищ! Я ест господин! — офицер лицом побледнел, затем покраснел, глаза в гневе выкатил. — Всех товарищ стреляйт! Ест будет великий немецкий нация, тот, кто другой ест — раб! Он зольдат-официр! Он ранен! Он был в той машин! — офицер махал рукой в сторону окна, из которого был виден остов санитарной полуторки. — Где другой красный официр! Я знайт, их был много! Там ест трупы, но их мало! Где живые красный зольдат-официр?

— Да какой же он солдат, какой офицер? — мамка притворно удивлялась. — Отец мой, дед его! — Василька за плечи хватала, всё за себя пыталась увести. — Во двор выходил, а тут самолёты ваши. Стреляли! От того и раны. А где другие раненые, не знаем! Не видели! Как самолёты налетели, мы деда своего раненого с собой увели, к окнам не подходили!

— А след? — офицер мамке не верил. — Ты ест знат! Ты ест помогат красным зольдат! Будешь лгат, я буду наказыват! Кочешь, мои зольдат сожгут твой дом?

— Нет, нет, что вы! — перепугалась мамка, Василька к себе прижала.

— Где красный раненый?

— Не знаю.

— Я считат до трёх! Потом пеняй на себя! — немецкий офицер медленно стягивал с правой руки перчатку. — Один. Два. Три.

— Я не знаю, про каких раненых вы спрашиваете.

— Ты виноват сама, — офицер снял вторую перчатку, засунул их, обе, за ремень и расстегнул кобуру.

— Ох! — охнула мамка, Васильку глаза ладонями закрыла, спиной к фашисту повернулась, Василька телом закрыв.

А тот, фашист, медленно достал из кобуры пистолет и выстрелил. В фельдшера.

Тело старика какое-то время оставалось на стуле, потом рухнуло на пол. С губ сорвалось крепкое русское ругательство. Наверное, первое в жизни фельдшера. И последнее.

— Ты видела, что может быт, если мне лгат и не слушат! — офицер, не пряча пистолет, взял мамку за плечо и развернул к себе. — Кого мне стрелят сейчас? Его? — оружие нашло новую цель — Василька.

— Нет! — в голос взвыла мамка.

— Где красный зольдат-официр? Ты говориш правда, и все ест жив: ты и твой киндер. И я дам тебе свобода. И много хлеба.

Мамка неожиданно выпрямилась, хоть до этого стояла сгорбленной, словно старушка, и оказалась вдруг выше немца:

— За хлеб купить хочешь? Меня? Нас? Дурак!

Немец брови удивлённо поднял и вдруг резко мамку ударил. По лицу. Наотмашь. Свободной рукой:

— Швайне!

— Не смей! — Василёк закричал, на офицера кинулся. — Не смей мамку бить!

— Швайне! — ещё раз фашист произнёс и Василька сверху ударил. Другой рукой. В которой пистолет был. — Швайне!

Упал Василёк прямо под ноги матери, сознания лишился, но ненадолго. Глаза открыл — немец на мамку пистолет направил:

— Я считат до трёх. Скажешь?

Ничего мамка не сказала бы. И что дальше было бы, кто его знает. Если бы не Василёк. Поднялся с пола, кровь со лба кулаком стёр, носом ни с того ни с сего шмыгнул. Выдохнул:

— Я скажу. Только так: ежели мамку ещё хоть пальцем тронешь, ничего не узнаете!

— Гут! — немец одобрительно головой качнул, пистолет в кобуру убрал. — Где ест раненый красный зольдат?

— В лесу, — сказал Василёк.

— Василёк! Ты что?! — мамка вскрикнула. — Не надо! — И на шёпот сошла: — Пожалуйста…

Василёк, мамку не слушая, продолжил:

— Раненых в лес другие солдаты унесли. Я слышал куда. Я провожу. Только… Только вам всем со мной пойти надо будет. Красных солдат много, больше десяти.

— Гут! — согласился немецкий офицер. — Все!

И вот тут-то повернулся Василёк к мамке и сказал:

— Папка, когда уходил, сказал, что я — твоя защита.

Зинку защищать некому было. А Отто не отставал. Первый раз прямо на дороге вдоволь наиздевался, другой раз в коровник пришёл. После того в дом сколько раз таскал, не сосчитать. До тех пор пока отпуск не закончился, пока не приехала за ним откуда-то машина военная и солдат, честь отдав, не объявил, мол, пора вам, господин Отто, снова на войну.

А через месяц поняла Зинка: что-то не так с ней. А через три месяца и Мария догадалась, спросила:

— У тебя… ребёнок будет? От этого?!

— Да, — Зинка согласилась.

Проплакали они потом всю ночь — тихонько, от Ганны хоронясь. Под утро Мария предложила от плода чужеродного избавиться.

— Да как? — спросила Зинка.

Чего она в жизни знала?

И понеслось. И без того жить тяжко, работать невыносимо, так и Мария ещё добавлять стала: телегу с навозом так нагружала — колёса скрипели: тащи, Зинка, напрягайся! Раньше воду для коров носить помогала, теперь два ведра полнёхоньки наливала: неси, Зинка, тужься! Даже Ганна Марию похваливать стала, мол, так ей, задрипанке, а то, ишь, с хозяйским-то сынком разбаловалась!

А Зинке — вот жизнь счастье двужильное дала! — хоть бы что.

Мария травы специальные заваривала, солому настаивала: пей, Зинка, глядишь, вынесет плод фашистский! А то такую гадость даст — все внутренности наружу: давай, Зинка, не рожать же!

Родила. Семимесячного. Мелкого. Безволосого. Смогла бы — собственными руками удавила бы. Не смогла. Глянула — и не смогла. И Марии не дала.

— Пусть живёт.

Первым про ребёнка Ганна заголосила. В тот же час, когда Зинка рожать начала. По воротам Ганна кулаками била, ногами стучала, кричала:

— Ой, да что ж это деется! Да тут же всякие такие-растакие рожать вздумали!

Управляющий господина Вильгельма прибежал. Поздненько уже, к концу дела самому, когда Зинка, родив, а Мария, всё, что по женской-акушерской части сделав, в себя приходили.

Походил управляющий вокруг Зинки, языком поцокал, бить не стал — ушёл.

На утро господин Вильгельм собственной персоной заявился, ночью-то не решился свою тушу господскую тревожить. Губы надул, глаза округлил и… тоже рукой махнул, мол, выживет, так новый работник будет.

Никаких послаблений Зинке с того не сделалось. Ну, да и то, слава Богу — не наказали.

Мальчишка рос как на дрожжах. И не чихал, не кашлял — личиком розовел, тельцем полнел, как положено. Молока у Зинки вдосталь было. Не коровьего, своего. Хоть и кормили меньше прежнего, а вот откуда-то ж было! Правда, высохла вся — тростинка толще.

Вот и радость: секундочку свободную уловить, сыночка покормить.

— Кушай, солнышко, расти, силы набирайся! Мы с тобой, солнце моё, ещё наших дождёмся!

Ещё одна радость: охранники немецкие, когда Зинка кормить начинала, двери в коровник приоткрывали. Вроде как поглазеть, а потом Мария услыхала, язык-то немецкий маленько тоже понимала, поняла: жалеют Зинку. Потом они же, охранники, уже не те, что в первый раз сапогами пинали, другие, первых на фронт забрали, хлебушек Зинке оставлять стали. А потом…

Потом беда в дом господина Вильгельма стукнула.

Сначала письмо страшное пришло. Господин Вильгельм, как прочитал его, так и лютовать начал: чуть что не так — в плети или к свиньям! Троих насмерть в хозяйстве замордовали. Ни за что ни про что.

Что в письме было, Зинка позднее узнала. Когда господин Вильгельм уехал куда-то и вернулся.

Как раз сынишка есть захотел. Присела Зинка у дверей, грудь достала: кушай. А там, глянь, машина пылит. Не простая — автобус маленький.

Как автобус во двор заехал, так и ахнули все. С переднего-то сиденья господин Вильгельм выбрался, а сзади, через дверцы специальные, носилки вынесли. А на носилках — человек не человек — обрубок человеческий. Господин Отто с фронта прибыл!

Ноги советским снарядом оторвало. По самое не хочу!

Лежал господин Отто головой на подушке, глядел на мир бессмысленно-пьяно: вот двор, свинарник, конюшни, коровник, дверь открытая. А что это в коровнике? Кто это? С кем это?

Закричал господин Отто страшно, сказать что-то хотел, но не смог — ко всему прочему ещё удар случился сердечный. Той же ночью скончался.

Три дня в поместье господина Вильгельма траур был. Никого из работников-рабов не кормили. Били только. А господин Вильгельм пил по-чёрному. Не шнапс немецкий, не вино французское, не коньяк, а свою продукцию — по-русски самогонку выходило.

На четвёртый день вышел господин Вильгельм из дома на своих ногах в твёрдом сознании и — в коровник. Допрос чинить.

И выходило так, все сказали — и Мария, которую господин Отто обидеть хотел, и Ганна, что видела, как господин Отто в коровник к Зинке наведывался и чем занимался, и Зинка, которой вовсе скрывать нечего было — выходило так: ребёнок Зинкин, кровинушка её родная, и не её вовсе, а господина Вильгельма! Единственный наследник рода немецкого! Господин Отто перед кончиной своей на одре смертном папеньке своему шёпотком, в голос не получалось, поведал — хоть раз милость проявил, к кому только непонятно — о своём семени.

Переменилась Зинкина жизнь. Ненамного, но переменилась. К лучшему. Работать её стали заставлять меньше. Большую часть Зинкиных трудов на плечи Марии и Ганны переложили. Кормить не один раз в день стали, а четыре. С господской кухни приносили: кушайте, битте-пожалуйста, только чтобы маленький немецкий наследник молоко материнское получал.

А молоко материнское маленький немецкий наследник, маленький немчик, как теперь его Ганна называть стала, получал в хозяйском доме. Теперь он там, а не в коровнике жил. Туда теперь Зинку каждый раз гонять стали, как только ребёнок грудь материнскую требовал. Ему и имя своё дали.

Вот только как кормить Зинка малыша собиралась, так вместо ненавистного немецкого имени произносила то, какое при рождении само на язык вышло. Ласкала, целовала, голубила. И ещё няньку, тоже не немку — словачку по рождению, а в прислуге у господина Вильгельма кого только не было, — просила:

— Ты ему, пожалуйста, говори: кто его родил, кто выкормил. Говори, как зовут его по-настоящему Где его бабушку с прадедом живьём сожгли и мать сжечь хотели…

В конце апреля тысяча девятьсот сорок пятого года случилась беда. Ранним утром, когда Зинка привыкла ходить в хозяйский дом, кормить сыночка, никто за ней не пришёл. И, вообще, коровник никто не открыл, молока с утренней дойки не потребовал.

Пробовали девушки кричать, звать кого — осипли только.

Что случилось? Что за беда-напасть?

А всё просто оказалось. Красная Армия близко-близко к землям господина Вильгельма подошла. Ещё стрельбы далеко слышно не было, а господин Вильгельм не будь плох: всё ценное с собой забрал, про внучка не забыл, прихватил и — будь здоров подальше от Красной Армии, к американцам с англичанами поближе. Спасибо, няньку-словачку не бросил. С другой стороны, как же он без няньки-то? Малышу какой-никакой, а уход нужен…

Два дня Мария с Зинкой из коровника выбраться пытались. Крепко немцы его построили, солидно. На третий день двери-ворота сами распахнулись. А на пороге…

— Наши! — Зинка охнула и на плечах у первого же солдатика повисла, целовать его принялась — от радости куда придётся: в лоб, в глаза, в нос, в усы, в губы, махоркой пахнущие. — Наши!

Мария рядышком другого воина обнимала, в голос ревела.

Куда Ганна под шумок делась, никто внимания не обратил.

Обратили.

Часа не прошло, появилась во дворе. Не одна. С офицером. Три звезды большие на погонах.

— Вот! — сказала торжественно и на Зинку пальцем ткнула. — Вот эта! С хозяйским сынком жила, с офицером немецким! Сынка ему родила, паскуда! Они её откармливали, в доме у них жила, а нас работать заставляли и день и ночь, беспробудно! — И в слезах зашлась, стерва.

Так Зинка снова в коровнике закрытом оказалась. Часовой её охранял. С автоматом.

Потом другой офицер пожаловал. На погонах четыре звёздочки, поменьше трёх больших. С ним ещё один парнишечка — на погонах вовсе не вызвездило, одна мелочь.

Потом трибунал был. Военный. И по законам военного времени определили Зинку в лагерь как изменницу Родины.

А дальше покатилось, зашлось — ахнуло!

Ахнуло в поле знатно. Почитай в каждом доме деревенском стёкла повышибало. Из тех, что до того оставались.

Ослабли ноги у мамки, подкосились. Упала она, встать не смогла. Слова не вымолвила, так губы свело…

— Пойдёмте! — Василёк офицеру немецкому сказал.

Тот команду своим солдатам отдал. Похватали фашисты оружие в руки, пулемёт ещё из машины достали и — вперёд за мальчишкой. За Васильком. Ходко. Восемнадцать нехристей, офицер девятнадцатым.

Офицер говорливым оказался. Пока за околицу выбирались, к полю подходили, много чего узнал. Спрашивал:

— Сколько тебе лет, мальшик?

— Семь! — Василёк отвечал.

— О! — говорил немецкий офицер. — Ходишь в школа?

— Сегодня в первый класс собирался.

— Ты пойдёшь первый класс! — обещал фашист. — Наше правительство решило создать вам школа. Из целых два класс! Первый и второй. С двумя предмет: немецкий язык и математик. Большего вам не нужно! Только понимать язык нас, козяев и считать до один тысяча! — и фашист принимался хохотать. — И никакой литератур! Кто уметь читать, тот наш враг! Тот должен быть — пух! И смерть!

— Ну-ну! — качал головой Василёк и пальцы его рук сами собой сжимались в кулаки.

— О! Ты умный парень! — восторгался Васильком офицер. — Ты сразу понял, как стать нужен немецкой власть! Ты быт обеспечен всем, что нужен для жизнь: дом, корова, работа. А кем ты хотел работат?

— Агрономом.

— Гут! Зер гут! — офицер собирался сказать что-то ещё, но Василёк его перебил.

— Осторожно! Тут начинается минное поле. Только не бойтесь! Я дорожку знаю, не один раз здесь ходил.

Насторожившийся было, офицер опять подобрел с лица и вновь принялся хвалить русского мальчишку:

— О, какой расчётливый мальшик!

А перед глазами Василька незримо вставал старшина-сапёр. И будто слышался Васильку его голос:

— …Мина, она сама по себе мала, а смерти в ней — не на одного человека может быть. Здесь таких смертей вокруг много будет. Вот так мы их в землю прятать станем. Вот так они сверху выглядеть будут: чужому взгляду неприметно, а вам понятно. Мы эти мины так положим: с краю по одной вразброс, а дальше так, что, если на одну наступишь, сработает сразу много. До неба земля встанет, лес вздрогнет — черно станет, страшно!

Мимо тех мин, что вразброс нашими сапёрами уложены были, провёл Василёк фашистов. Шёл, назад оглядывался: все ли за ним идут, все ли теперь на минном поле.

Все они друг за дружкой шли. Осторожничали. Шаг в шаг ступали.

Усмехнулся Василёк про себя: «Шагайте-шагайте!»

Уловил немецкий офицер мальчишечью усмешку, спросил:

— Что ест значит твой кривой улыбка?

— А то! — Василёк ответил.

И что уж перед его глазами пронеслось: жизнь ли его короткая счастливая. Папка ли, что на великое дело жизни своей не пожалел, от дома на войну ушёл. Мамка ли — та, с которой Родина начинается великая, а значит, сама Родина. Что перед глазами Василька промелькнуло — никто не знает. Только…

Оглянулся Василёк назад, убедился, что все фашисты там, где нужно, находятся, и сошёл с тропки ему одному известной в сторону. И на бугорок, для чужого взгляда неприметный, наступил.

И поднялась земля до самого неба! И вздрогнул лес недалёкий всеми своими деревами-кустами, каждой травинкой мелкой! И стало вокруг черно да страшно.

И долго ещё оседал на землю ветер. А когда осел, улёгся, распластался на чёрном да оплавленном, среди месива из крови, тряпок да металла, увидел ветер бумажный листок. И был на том листе мальчишка, карандашом нарисованный — будто живой, живее не бывает.

Там, в Москве, на перроне, немец, крепко держа старуху, нежно-нежно шептал:

— Мама!

И старуха отвечала, еле слышно шевеля губами:

— Василёк мой, Василёк…

Блокадников привезли среди зимы — детей. Сколько-то оставили в городе, других разместили по ближайшим сёлам и деревням. Кто мог учиться, по возрасту подходил, тех сразу отправили в школу: чего время зря терять? Ну, запустили полгода, так не беда — догонят. А если не догонят, значит, два года в одном классе просидят — тоже не страшно. Война, она спишет…

Минька с Николашкой в войну играли. Точнее, собрались только. Начать — не получалось.

Надо же как? Надо, чтобы наши и фашисты. А выходит? Нашими оба хотят быть, а вот фашистами…

— Не буду я Гитлером! — Минька в конце концов заявил.

— А я чо, рыжий?! — Николашка выдал.

— Ты — цыган! — Минька про друга ляпнул, у того волосы чёрными были, завитками, и лицо — смуглым.

— Тем более! — Николашка рассердился. — Гитлер цыган расстреливает, а ты меня Гитлером хочешь сделать.

— Ничего я не хочу! — Минька глаза округлил. — Просто, если в войну играть, надо чтобы всё по правилам!

— Ага! — Николашка выдохнул. — А Гитлер по правилам на нас напал?

— Так ведь сволочь он!

— Конечно, сволочь!

Ребята, наконец-то согласившись друг с другом хоть в чём-то, на некоторое время замолчали.

Майское солнце, к полудню забравшись в самую синюю высь, слепило вовсю. Мальчишки щурились, но всё одно подставляли свои физиономии светилу, более всего напоминавшему им жареное яйцо.

— Пожрать бы! — вздохнул Минька.

— Ага! — поддержал приятеля Николашка. — Только нечего! — И предложил: — А может, давай, посчитаемся? На кого попадёт, тот и будет Гитлером.

— Ну… — задумался Минька.

— Начинаю! — не дожидаясь ответа, предложил Николашка. И зачастил: — Катилася торба с великого горба. Что в той торбе? Хлеб-поляница. Кому доведётся, тому и водиться! — Он ткнул Миньку в грудь. — Тебе Гитлером быть!

— Ты не так начал! — вскипел Минька. — Нечестно!

— А как честно? — повысил голос и Николашка.

— А так! — Минька сам начал счёт. — Катилася торба…

Счёт закончился на Николашке.

— Ты-ы! — протянул тот. — Ты специально!

— Чего — специально? Ты первый начал!

— Двину! — предупредил Николашка.

— Пододвину! — сурово шмыгнув носом, выдохнул Минька.

— Дам! — сжав пальцы в кулаки, выдохнул и Николашка.

— Поддам! — не сдавался Минька.

В следующий момент в калитке звякнуло кольцо.

— Мамка! — кинулся с крыльца Николашка.

— Председатель в район за ветеринаром послал, Манька слегла! — ошарашила мать. — Заскочила предупредить: ежели задержусь, не пугайся!

— А чо с Манькой? — озадачился Николашка; Манька была самой лучшей коровой в колхозе — молока давала много, исправно поставляла телят, которые удоями чуть только отставали от неё самой.

— В поле легла и не встаёт! Данилко пастушит — испугался, прибежал. Председатель-то там, туда умчал, а мне лошадь велел на конюшне взять и за ветеринаром! — мать быстрёхонько заскочила в сени, переобулась из лаптей в старенькие, оставшиеся от ушедшего на фронт отца, сапоги. — Поести захочешь, в чугунке щи.

— Какие щи? — удивился Николашка. — Трава же!

— Так ведь я туда картофелину изрезала! — тоже удивилась мать. — Целую!

— Так ведь мало! — чуть ли не простонал Николашка.

— Ну… — мать торопилась, но в калитке всё-таки встала. — Возьми огурец в парничке! — Пригрозила пальцем. — Один только! Слышишь? Один! — Потом, когда уже хлопнула дверца, и звук шагов её донёсся с улицы, докрикнула: — И воды наноси! На полив да в избу! К вечеру в огороде разполейся!

— Ладно! — рявкнул, что было сил в шестилетнем теле, Николашка.

— А мне тоже воды надо! — вздохнул Минька. — Мать с вечера ещё наказывала. Я забыл.

— А играть? — как-то робко напомнил Николашка.

— Давай с водой сначала управимся! — перевёл разговор на дело Минька.

Тропка к реке у них была общая, и огороды — соседские — забором не делились. К реке мальчишки бегали вдвоём — весело, громыхая вёдрами. Обратно — шли медленно: Минька нёс вёдра на коромысле, Николашка — в руках, у него на шее с зимы ещё чирей сидел и никак не сходил, хотя какими только заговорами не пользовались, каким только веником в бане не били. Взрослые говорили: с недоеда. Не наедался Николашка, вечно голодным ходил, а организм-то — рос и своего требовал. А как ему дать, когда всё, что в колхозе выращивалось, доилось да неслось, да в огороде вызревало, всё надо было в город отправлять, а там уже делили: что на фронт, что на заводы. Николашка печалился, но не унывал — у него отец живой был. Все остальные, кого из деревни в армию призвали, все с фашистами воевали — кто погиб, кто без вести пропал; к сорок четвёртому мало в живых осталось. А его отца на китайскую границу увезли — против японцев стоять, там уж какой год войны не было. К тому же мать у Николашки огурцами занялась — с самых ранних весенних дней, ещё и снег сходить не начал, парнички поставила. С окон в избе стёкла сняла, окна досками заколотила, а парнички устроила — за семена последнюю курицу отдала. Надеялась мать вырастить да поторговать в районе или в самом городе ранним урожаем. С того курочку вернуть, петухом обзавестись, а повезёт, так козой. Семья большая — без молока никак! Николашка-то не один у матери был. Впереди ещё трое росли: девять лет, десять да тринадцать — сами в колхозе уже работали, а тоже не хватало вдоволь наесться: война, что ж!

Миньке, Николашкиному одногодке, тяжелее приходилось. У него на отца не похоронка пришла — без вести пропал. Где-то под Ленинградом. И в семье — только мать в колхозе работала. А так — бабка старущая да сестрёнка малая. Корову в сорок втором на мясо зарезали — кормить нечем было. Курицы жили — и их подъели; в сорок третьем малая заболела, лечить надо было чем-то, вот и кончили курей — которую под нож, которую за лекарства.

Минька первым остановился. Не для роздыха.

— Давай палочки тянуть! — предложил.

— Чего? — Николашка сперва не понял.

— Кто короче вытянет, тому за Гитлера воевать! — Минька пояснил.

— Не! — мотнул головой Николашка. — Давай так: я тебе пару вёдер воды принесу — за так. А ты за Гитлера со мной повоюешь.

— Да я тебе два раза по воду схожу! — обрадовал друга Минька. — Давай!

— А я — Гитлером?! — попытался развести руки в стороны Николашка, но не смог — полные вёдра, ведь шёл с реки, не дали.

— Ну, хорошо, давай три раза схожу! — пообещал Минька. — А ты заодно отдохнёшь. Шея-то — болит поди.

— Болит! — согласился Николашка. И замотал головой: — Не! Не буду я так воевать!..

Во второй раз они остановились, когда каждому оставалось по одной ходке.

— Всё наносил? — спросил Николашка.

— Раз сбегать осталось! — отозвался Минька.

— И мне, — брякнул пустыми вёдрами Николашка. — Ты вот что, — он как бы задумался. — Есть ведь, наверное, хочешь.

— Ещё бы! — тут же признался Минька. — Пузо так подвело, выть хочется! А до вечера ещё далёко! Мамка вечером, как с поля придёт, болтушку сделает. Сказала, горсточку муки нашла.

— А щи будешь? — спросил Николашка и сделал такое лицо, будто сам удивился своей щедрости.

— Спрашиваешь! — выдохнул Минька, расцветая в улыбке. И тут же скис — догадался: — Ты это за Титл ера, да? Чтобы я ненашим был?

— Ну… — виновато пожал плечами Николашка.

— Эх, ты! — выдал Минька и бегом помчался к реке: в одной руке вёдра, в другой — коромысло.

Николашка побрёл следом — медленно-медленно, столкнулся с приятелем, когда тот уже поднимался в горку, уступил — сошёл с тропки, постоял, подумал…

Через полчаса Минька простил друга. Пришёл к нему, сидящему на крыльце. Сел рядом.

— Ну, играем?

— Ага! — будто и не было ссоры, согласился Николашка. — И сказал, шёпотом: — Ну не могу я за Гитлера! У меня отец — красноармеец, а я за фашистов играть буду?

— Так ведь — играть! — вскинул брови Минька.

— Не-е, — Николашка в который раз за день мотанул головой. И вдруг так выдал — как из пушки ахнул: — Я тебе огурец свой отдам! А?

— О-гу-рец?! — чуть ли не простонал Минька. — Настоящий?

— Ты же слышал, мамка разрешила! — Николашка аж привстал над ступенькой. — Ну?!

— Я… — начал было Минька, но Николашка уже добивал.

— Два огурца!

— Так тебе же один…

— Ну, мне же всыпят, не тебе!

— Так ведь по первое ж число!

— Ну, так не тебе же!

— Так ведь сидеть же не сможешь! — Минька искренне переживал за друга.

— Два огурца даю! — Николашка вовсе встал, сверху вниз глядя на друга.

Минька сглотнул слюну и взялся за живот — там урчало. Огурец — это тебе не лебеда, не листики, не кислица и уж тем более, не прошлогодние жёлуди, которые мать растолкла в муку и пекла из неё — не каждый день, а только по воскресеньям! — горькие лепёшки.

— Два огурца даю! — повторил Николашка, повысив голос.

Минька сглотнул слюну и тяжело поднялся. Теперь он стоял вровень с приятелем, глядел ему глаза в глаза. И взгляд у него был тяжёлым.

— Купить хочешь?

Такого взгляда Николашка испугался, вскинул руку в пионерском салюте, стукнул кулаком себе в грудь:

— Нет! — Опустил голову: — Гитлером быть не хочу.

— Два огурца! — произнёс Минька сурово. — За что?!

И тут же оба парня вздрогнули.

— Чегой-то — два огурца? — раздалось с улицы. — За что?!

Из-за забора на них глядел Семён Несторович — колхозный счетовод. Был он молод — двадцать исполнилось в минувшем декабре. Выглядел, правда, некрепко, но ведь из-за того и в армию не взяли: сердце его работало как-то не так, как у других. По крайней мере, он так людям объяснил, когда вернулся из района — после того, как повестку из военкомата получил и с этой повесткой в военкомат съездил. Привёз он с собой из района и бумажку с требованием освободить его от тяжёлых работ. И вот уже два года трудился в колхозной конторе, хотя до того — с четырнадцати лет! — вкалывал грузчиком в сельмаге. В общем, по всем понятиям мужик он был хоть куда, особенно в связи с отсутствием в деревне других, ему подобных, однако ж, вот же дело: за кем бы ни пытался ухаживать счетовод — за девчонками-невестами, да и за теми, кто чуток постарше — все давали ему от ворот поворот. Чем-то не глянулся он девкам. Но народ с ним здоровался, и он с людьми — тоже.

— Чего — два огурца? — переспросил Семён Несторович. И потребовал: — Ну-ка, объясняйте!

— Да мы играем, — робко начал Николашка. — В войну.

— Ага! — согласился Семён Несторович. — А огурцы причём?

— А у нас Гитлером никто быть не хочет, — хмуро пояснил Минька.

— Колька мне предложил два огурца, чтобы я за фашистов воевал, а он нашим будет.

— И? — спросил счетовод, будто не понимая сути.

— Так я Гитлером быть не хочу! — Минька всё ещё был сердит на друга и этой злостью плеснул на взрослого человека.

— А играть хочешь? — усмехнулся Семён Несторович.

— Хочу! — качнул головой Минька.

— А со мной играть будете? — вдруг спросил счетовод. И, воровато оглянувшись, сбавил голос: — У меня полчаса времени есть. Могу помочь.

— Правда? — в голос не поверили своему счастью мальчишки — забыв о ссоре, которая минутой раньше могла переродиться в вековую вражду, весело глянули друг на друга.

— Правда! — усмехнулся Семён Несторович. И скомандовал. Николашке: — Неси огурцы.

— З-зачем? — вытаращил тот глаза.

— Вам же нужен тот, кто против вас будет? — пожал плечами счетовод. — Ну, вот. Я Гитлером и буду. За два огурца.

Минька открыл рот, а Николашка вдруг сорвался с места и чесанул в огород, и вернулся — быстрее пули. В протянутой к счетоводу ладошке лежали два некрупных — зелёных и пупырчатых! — чуда.

Минька шумно втянул носом воздух:

— Пахнет-то как!

Семён Несторович, поднатужившись, перемахнул забор, прошагал к пацанам и сгрёб с Николашкиной ладони огурцы. И сунул в рот — один за другим: Хрум-хрум! Хрум!

— Хороши! — хлопнул он затем себя по животу. И расплылся в улыбке: — Ну, играем? — Визгливо вскрикнул: — Хенде хох! — И — за-коверкал язык: — Вы от меня тикай! А я вас — плен! Пуф! Пуф!

Ребята остались на месте. С открытыми ртами.

— Вы чего? — пожал плечами счетовод. — Ногами к земле приросли?

Минька, не говоря ни слова, глянул на Николашку и кивнул головой в сторону взрослого:

— А?

— Ага! — без слов понял тот друга. И подвёл итог: — За два огурца Родину предал!

— Чего-о? — протянул счетовод. — Идите-ка вы! — Он сердито сплюнул: — Родину!.. Дураки вы! — ругнулся он и ушёл. Уже через калитку, а не через забор. — Мелочь пузатая!

…К вечеру вся деревня знала, что Семён за два огурца согласился стать Гитлером.

Возвращаясь домой из колхозной конторы, Семён Несторович всякий раз приподнимал кепку, покрывавшую голову — приветствовал стариков и старух, попадавшихся ему на улице: «Наше вам!» — и всякий раз встречал в ответ тишину и тяжёлый, не лишённый злобы, а то и вовсе ненависти, взгляд.

…Николашка встретил мать с вицей в руке — протянул вицу, сам спустил штанишки и повернулся спиной, наклонился, подставляя зад:

— Я огурцы у тебя… Того… Два… Бей!

И впервые в жизни его не тронули.

А Семён уехал из деревни к осени — испросил разрешение у председателя, якобы на учёбу, и уехал; и до того у него с людьми особо не ладилось, а после огурцов Николашкиных и вовсе будто врагом всем стал.

Весна сорок четвёртого оказалась доброй. За зиму в деревне никто не умер, и ни одной похоронки не пришло с фронта. Санька радовалась, что все её оставшиеся подружки живы: и Клашка, и Тонька, и Зойка-мелкая. В прошлом году она по весне шибко ревела, когда Зойку-большую на кладбище свезли, когда Дуньку схоронили — от голода они так, не выжили. И взрослых много умерло, даже последнего мужика не стало: дед Илья по февралю за сеном в соседнюю деревню ездил, а валенок нет, на ногах сапоги старые — вот и простыл, горячка его свалила. А нынче, хоть и морозило, хоть и вьюжило, хоть и коровы на ферме доиться меньше стали — а всё равно хорошо: душа чему-то радуется и ничего с ней не сделать!

На ферме, на задах овраг. К концу марта снег в полях на убыль пошёл, а в овраге — нисколечко. По вечерам, когда свободная минутка, вся ребятня деревенская за фермой собиралась. Прыгали. В снег. Он не первый — лёгкий да пушистый, последний — липкий да хватучий. Прыгнешь с оврага вниз солдатиком — руки по швам — и аж сердечко замирает: а ну как останешься в овраге навсегда! В снег-то по грудь улетаешь, а то и по шею — так обхватывает, не пошевелиться. Пока кто другой не откопает — сам не выберешься. Потому и ходили кучей: один другого выручал.

Все знали: прыгать по очереди надобно, а тут — видать не одной Саньке радость разум затмила — все ухнули! Да хорошо-то как! Девчонки — из-за веса мелкого — по грудь, парни — чуть ли не по горлышко!

Сперва, конечно, хохотали — дурачились. После загрустили. Подёргались в надежде, что снег объятья ослабит — наоборот вышло: ещё глубже ушли. Кричать стали, да овраг глубокий, крики до фермы не долетают.

Николка, как самый старший, решил:

— Хватит орать! Силы только тратим. Подождём.

— Чего подождём? — Санька не поняла.

— К ночи нас хватятся, искать пойдут. Куда? Ну, сначала по домам пройдутся, а потом сюда — куда больше? — Николка разъяснил.

— А-а! — Санька протянула. Затем испугалась: — А мы не замёрзнем, как дед Илья?

— Скажешь тоже! — Гришка, младший брат Николкин в разговор встрял. — Дед Илья как замёрз? Он же полем ехал! Его ветрами ознобило[30]. А мы в снегу! Снег — он тёплый, если в нём не дёргаться. Озимые[31] под снегом вон как вызревают! А медведи по берлогам… Живут же!

— А если медведь сюда придёт? — Зойка-мелкая перепугалась.

— Скажешь тоже! — Петька, брат её, захохотал. — Медведь! Медведи зимами что делают? Спят! Это только волки…

— Ой! Волки! Ой! — Тонька с Клашкой заойкали. — А если они сюда придут? Что делать?

— Не орать! — снова Николка слово взял. И разговор в сторону увёл: — Давайте лучше про другое говорить.

— Про что? — Санька зубами клацнула — то ли от холода, то ли от страха. — Да и сколько говорить? И когда нас искать пойдут?

Николка запрокинул голову, глянул на тёмное небо:

— Когда пойдут, тогда и пойдут. Не боись, не замёрзнем! А поговорить…

— Эх! — вздохнул Гришка, опять перебив брата. — Если бы я мог, я бы лётчиком стал. Гастелло! Я б самую большую колонну фашистов выбрал, и как шарахнул бы в неё самолётом!

— Насмерть?! — ахнула Тонька.

Санька знала, что Гришка ей нравится, поэтому тихонько — про себя — фыркнула.

— Ну, почему — насмерть? — солидно произнёс Гришка. — Я бы успел на парашюте, в лес.

— И упал бы неудачно, и ногу бы сломал, — повела свою мысль Тонька. — А я бы медсестрой была, и тебя нашла бы, и ногу бы твою перевязала, и сто тысяч вёрст на себе до наших несла! И вынесла бы!

— Это хорошо! — усмехнулся Гришка. — Только это не ты бы меня несла, а я тебя!

— Почему это? — изумилась Тонька.

— Так ты бы замёрзла и ноги-руки отморозила, а бы тебя на спину взвалил, и сам бы до наших донёс! — гордо заявил Гришка. — Я бы и со сломанной ногой…

— Да ну! — перебил ребят Петька. — Лётчик! Медсестра! Вот я, если бы мог, я бы Ворошиловым был! Я бы одну армию на фашистов слева, другую — справа, третью…

— Мелко плаваешь! — не дал договорить Петьке Николка. — Вот если бы я мог, я бы Сталиным стал! Я бы армии Ворошилова на фрицев с юга, Будённого — с севера, а Жукова — по центру. А потом бы Черчиллю позвонил и сказал бы: «А ну, давай уже второй фронт! А не дашь, я по тебе „катюшей“ ка-ак жахну!»

— О-ой! — протянула вдруг Клашка. — А вот я, если бы могла, я бы «катюшей» стала!

— Чем тебе твоё-то имя не нравится? — удивился Николка. — Вырастешь — Клавдией звать будут. — И, шмыгнув носом, серьёзно заявил: — Катериной тебе не идёт!

— Так я не Катериной! Я — «катюшей»! — по второму разу выдала Клашка. — Представляете, я бы сама по фашистам снаряды пускала! По их танкам! По пушкам! Я бы их всех! За папку! За брата!

Все замолчали и только Зойка-маленькая вздохнула:

— А я не знаю, кем бы была, если бы могла…

И в этот самый момент над их головами раздался голос:

— А я, если бы мог, Гитлером был бы!

На краю оврага сидел Грицько. Этого парня, эвакуированного с тёткой с Украины, в деревне недолюбливали многие. Со старшими не здоровался, малышей обижал, второй год сидел в пятом классе. Говорил, что наши солдаты, сдавшиеся немцам в плен, не предатели.

— Ты! Гитлером?! — вскипел Николка.

— Ты?! — взъярились Гришка с Петькой.

— Да мы тебя! Да дай только руки достать! Гад! — ребята завозились в снегу, увязая в нём сильнее, проваливаясь глубже.

Санька тоже кричала какие-то ругательства. И девчонки кричали.

Грицько, не отвечая, спокойно спустился в овраг, вплотную подошёл к Николке, присел перед ним на корточки и сказал:

— Был бы я Гитлером, взял бы пистолет и застрелился бы. И тогда войны не было бы. И батька мой с мамкой живы были бы.

Потом Грицько откопал Николку и так же спокойно, как спустился, поднялся из оврага к ферме и исчез в опустившейся на деревню темноте.

На Урале было холодно. Несмотря на лето. Несколько дней погода стояла дождливая, и сырость пробрала всех до костей. Гюнтер, пока их команду военнопленных перевозили в новый лагерь, чуть не задохнулся — не мог дышать носом. Русский врач — женщина средних лет — особой заботы к заболевшему не проявила, через переводчика передала: «Выйдет солнце, согреет, выздоровеешь сам». Максимилиан, который немного понимал по-русски, объяснил, что она зла на немцев. «Зла на немцев?! — возмущался про себя Гюнтер. — Они пришли на нашу землю, убили моих родителей, уничтожили мой дом, и это она на меня зла?!» Ненависть клокотала в нём, и Гюнтер всерьёз подумывал о том, чтобы убить эту русскую. Вот только чем? Оружие у него пропало ещё в Германии, когда он получил ранение, и его взяли в плен. Впрочем, ранение оказалось лёгким. Хуже было то, что Гюнтера контузило, он даже не помнил, как оказался у русских. Снаряд разорвался слишком близко. Могло бы и убить, но вот — только легко ранило и тяжело контузило: осколок из ноги достали, а с остальным… Остальное осталось.

Иногда Гюнтер терял сознание, но в госпиталь его не отправляли. «Всё равно не работаете, а только на нарах лежите», — объяснял офицер охраны.

Максимилиан переводил по-своему: «По их мнению, мы живём здесь как на курорте».

И вот курорт закончился — их отправили работать: строить дома. И Гюнтер заболел. И ему нужно было оружие. Не пулемёт, не винтовка — вполне хватило бы и ножа.

Гюнтер надеялся, что на строительной площадке ему дадут лопату. Лопата — не нож, но тоже похожа на оружие. Если постараться, ею можно прикончить не одного, а двух русских. Или так: лопатой убить одного охранника, завладеть его автоматом и перестрелять весь караул. И тогда семья Гюнтера могла бы быть отомщена. Конечно, родителей и сестру не вернёшь, и Германия не станет той, чтобы была прежде, однако…

Однако на строительной площадке Гюнтера определили в пару к старику Юргену И на двоих им дали одни носилки.

Юрген вполне оправдывал своё имя — крестьянские корни так и лезли из него наружу[32]. Первым делом, оказавшись — относительно — на свободе, он схватил горсть земли из-под ног, растёр её и понюхал. И вздохнул:

— Бедна, — потом топнул ногой — сапогом по тому месту, где стоял. И цокнул языком: — А там богатство.

Юрген имел в виду уголь. Вокруг было много шахт. И очень мало хороших домов.

И немецкие военнопленные начали строить дома.

Стройматериалы — песок, гравий, цемент, кирпич, доски, железо — привозили на подводах и грузовых автомобилях. Охрана строго следила за тем, чтобы немцы не покинули площадку на транспорте — проверяли: заглядывали в кузова, под них. Следили и за периметром; стройплощадка была огорожена колючей проволокой, вдоль неё патрулировали вооружённые солдаты. За тем, что же делается непосредственно на строительстве, отвечали старшие из своих, хотя инженерами — руководителями работ — являлись русские.

Первый день Юрген и Гюнтер носили землю. Другие тоже занимались своим делом: копали, носили землю, делали опалубку.

Землю можно было бы носить по чуть-чуть, как это делали некоторые из бывших солдат вермахта[33]. Работать ударно, как делали это сами русские на своих шахтах, некоторым немцам не очень-то и хотелось. Некоторым. Но не Юргену. Юрген следил, чтобы его носилки наполнялись до отказа — ручки потрескивали.

Первый раз Гюнтер возмутился:

— Почему так много?!

Но Юрген начал поднимать свою сторону носилок и, чтобы не привлекать внимание охраны, ведь тех, кто откровенно не хотел работать, наказывали, Гюнтеру тоже пришлось взяться за ручки.

Во второй раз он сказал:

— Я не понесу столько!

— Понесёшь, — Юрген даже не взглянул на Гюнтера…

Его хватило на четыре ходки. На пятой он упал. И пришёл в себя на руках у Юргена. Тот нёс его — почти легко, прижимая к груди, как мог бы прижимать отец. И невольно Гюнтеру вспомнилось детство.

Он был маленьким и, бегая на улице, подвернул ногу Доктор жил в двух кварталах от дома Гюнтера, отец не стал брать лошадь, просто подхватил сынишку на руки. И понёс… Точно так же нёс Юрген. Отцу было сорок два года, когда сразу несколько снарядов попало в их дом. Юргену было тридцать восемь, и он был жив…

Всё та же врач, осмотрев Гюнтера, уточнила:

— Был контужен?

— Да, — коротко ответил Гюнтер; ненависть к этой русской вспыхнула с новой силой.

— Ему нужна более лёгкая работа, — поставила диагноз женщина, обращаясь к сопровождавшему пленных охраннику.

— Там стройка! — пожал тот плечами. — Какая лёгкая работа?!

— Ну, смотрите… — пожала печами и женщина.

…Очередные носилки Юрген загрузил вполовину меньше того, что было в самом начале. И Гюнтер посмотрел на напарника с благодарностью.

Норму они выполнили. К концу рабочего дня. И в отличие от тех, кто работал, не утруждая себя, им дали полный ужин. С хлебом. С горячим чаем.

Физическая работа утомила Гюнтера. Его, непривыкшего к носилкам, да и контузия сказывалась, будто выключило — как ночник в его комнате, в его доме, когда они ещё были целы, когда ещё было электричество. Уснул он с недоеденным куском хлеба в руке. И спал он без снов. И проснулся не отдохнувшим, а ещё более уставшим.

— Твои мышцы будут болеть ещё очень долго, много дней, — сказал Юрген. — Потом они привыкнут и перестанут болеть. Чтобы болеть перестало быстрее, ты своей головой должен привыкнуть к тому, что нужно работать. Нам нужно работать. Мы должны построить дом.

— Зачем? — простонал Гюнтер, буквально сползая с нар.

— Дом построим — будем жить, — просто ответил Юрген.

И Гюнтер расхохотался. И смех его был истеричен. И голос — тоже:

— Ты сошёл с ума? Ты, крестьянин! В этом доме будут жить они, русские, но не мы! Не ты! И не я! Я ненавижу их! Я хочу их убить! Всех! Они пришли в нашу страну! Они убили моих родителей, мою сестру! Они разрушили мой дом, мой город! Они наши враги! И ты хочешь строить им дом?!

Наверное, он кричал бы ещё долго. И, наверное, пришли бы охранники и увели его в карцер. Но Юрген… Юрген был так похож на отца!

— Спусти штаны, мальчишка! — не повышая голоса, произнёс он. — Я сниму ремень и отхлещу тебя за твоё дурное поведение.

Почти так же говорил Гюнтеру его родной отец. Всю жизнь проработав на почте, он привык к идеальному порядку на службе, и дома требовал того же. Когда маленький Гюнтер, желая, чтобы скорее наступила ночь, перевёл стрелки на больших напольных часах, отец сказал:

— Снимай штаны. Я буду тебя шлёпать! — И отшлёпал. И предупредил: — Всегда и во всём должен быть порядок. Любое нарушение порядка есть отсутствие порядка. За это я буду наказывать.

Когда лидером Германии стал Гитлер, в стране наступил образцовый порядок. Отцу Гюнтера это очень понравилось. С ним соглашалась и его жена, мать Гюнтера. Сестра появилась на свет много позже брата, как раз перед тем, как великая Германия показала зарвавшимся полякам, кто хозяин в Европе. Сестра ничего тогда не понимала. Гюнтеру было уже двенадцать, и он соглашался со своими родителями. И, конечно, с фюрером. Великим фюрером!

Ах, как он радовался победам германского оружия!

— Мы снова показали всему миру, кто сильнее! — кричало радио.

— Мы самые сильные! — кричал Гюнтер на улице и с ним соглашались все его товарищи: и одногодки, и те, кто младше, и те, кто был немного старше.

В четырнадцать лет он готов был пойти на войну. Тем более что Германия двинулась на восток. Советский Союз был слишком опасен для немцев, он в любой момент мог напасть на фатерлянд[34].

Русских нужно было опередить. И Германия успела.

Гюнтер тоже хотел сражаться в рядах вермахта или лучше всего в СС[35] — попасть туда было мечтой многих немецких мальчишек.

— Тебе нужно учиться, — сказал отец. — Таков порядок.

И он продолжил учёбу.

Один за другим сдавались советские города. С огромным удовольствием Гюнтер узнавал, что теперь Германии принадлежат Украина и Белоруссия, скоро падут Ленинград и Москва, а там… Там — конец войне на востоке и… Гюнтер с вожделением ждал этого времени: Германия разгромит Англию и останется Америка — вот тогда он сможет показать всем, что такое настоящий немецкий воин. Гюнтер мечтал служить в армии! Однако…

— Во всём должен быть порядок! — сказал отец, и с пятнадцати лет Гюнтер стал работать на почте.

К тому времени много странного произошло в мире. Москва не пала, Ленинград остался русским. Правда, удача повернулась лицом к Германии на Кавказе.

А потом был Сталинград и был Курск. А потом Красная Армия пришла в Германию. И Гюнтера взяли в армию. Взяли всех, даже отца. И в их доме устроили опорный пункт: в подвале пробили бойницы для пулемётов, окна заложили кирпичом и мешками с землёй…

Гюнтера отправили с донесением, и когда он вернулся, опорного пункта, его дома, уже не было. Не было и его улицы: везде валялся мусор и трупы. И гремело, и грохотало! И рядом с Гюнтером тоже взорвался снаряд…

— Ты говоришь как мой отец, — сказал Гюнтер Юргену.

— Моему сыну сейчас было бы столько же, сколько тебе, — ответил Юрген.

— А где твой сын?

— Его убило, — вздохнул Юрген. — Бомбой. — И добавил: — Убило всю мою семью: жену, сына и двух дочерей.

— Проклятые русские! — выдохнул Гюнтер.

— Это были англичане, — Юрген смахнул грубой ладонью выступившую слезу. — Или американцы. Одно и то же. Они бомбили всё подряд, не разбирая, армия под ними или обычные горожане.

После завтрака — пустого и голодного — они снова отправились на стройку. И снова носили землю.

Юрген иногда говорил.

— Я не сошёл с ума.

Гюнтер смотрел на спину старшего товарища и понимал, что тот отвечает на его утреннюю истерику.

— Я не крестьянин. Это мои родители работали на земле. А я слесарь. Я работал на заводе. На военном заводе.

Носилки они наполняли не до отказа, но ходить стали быстрее. И уже к обеду выполнили больше половины нормы. Русский инженер, пришедший на стройку с утра, посмотрев на пару суетливых пленных, что-то черканул в своей тетрадке.

Обед был тоже не ахти какой. После него есть захотелось сильнее. Суп, который русские называли баландой, был слишком кислым и Гюнтер не смог его съесть. Его съел Юрген. Взамен он отдал Гюнтеру свой хлеб.

— Спасибо, — поблагодарил Гюнтер.

К вечеру они перевыполнили норму.

А на третий день им пришлось носить бетон для фундамента дома.

— Да, — сказал Юрген, — в этом доме будут жить русские. Не мы. Но я не могу их ненавидеть. И я не убил ни одного русского.

— Как?! — изумился Гюнтер. — Они пришли…

— Это не они начали войну! — Юрген вдруг повысил голос, остановился и обернулся на Гюнтера. — Ты любишь порядок? Ты его ценишь? Тогда — по порядку. Первое: это не они, это мы начали войну! И второе: если мы построим им дом, дома, мы будет живы. Мы останемся на этой земле ещё какое-то время. Запомни, мальчик: дом построим — будем жить!

Русский инженер, появляясь на стройке, командовал, много говорил, но не забывал записывать что-то в свою тетрадку.

Потом, ещё несколько дней спустя, Максимилиан, которого назначили десятником, сообщил:

— Русские сказали, что тот, кто будет работать хорошо, будет получать дополнительный паёк. Первыми, сегодня этот паёк получат…

Паёк получили Юрген и Гюнтер. Гюнтер этого не ожидал. Юрген молча, соглашаясь, качнул головой и спросил:

— Русские наверняка говорили что-то ещё?

— Да, — согласился Максимилиан. — Они говорили, что тот, кто будет работать очень хорошо, скорее вернётся на родину. В Германию. Но я не очень верю этим русским.

— Я верю русским, — сказал Юрген перед отбоем.

Засыпал он быстро. Как и просыпался. У него был свой режим.

— Мне нравится порядок, — сказал он как-то. — Наверное, этим мы схожи с твоим отцом. Сейчас порядок нарушен. Поэтому мы здесь, не на родине, поэтому нас лишили семей. Потому что это мы нарушили порядок.

— Почему ты не убил ни одного русского? — спросил однажды Гюнтер.

— Я пришёл в армию, чтобы остаться в живых.

— Не понял? — Гюнтер был так изумлён, что Юрген впервые за много дней, превратившихся в недели, улыбнулся. — Разве в армию идут, чтобы уцелеть? Уцелеть можно только сидя дома!

— Когда англичане убили мою семью, я понял, что такое война. И ещё задумался вот над чем: если уж британцы и янки поступают с нами так жестоко, а ведь мы не были на их земле, то что сделают с нами русские, когда придут в Германию?

— Ты был уверен, что они придут? — Гюнтер не улыбался.

— Да! — Юрген поджал губы. — Мой отец и мой дед знали русских. И они говорили, что можно воевать с любой страной, кроме России. Что такое порядок? Это когда отец говорит сыну, и тот поступает так, как говорит отец. Это когда дед говорит внуку, и внук поступает так, как говорит дед. А мы стали воевать с Россией. И я пошёл в армию, чтобы сдаться русским. Чтобы выжить. Да, в плену. Но — выжить. И вернуться домой. Мне тридцать восемь лет. Я ещё могу завести семью — жениться, и жена родит мне детей. И я буду говорить им то, что говорили мне отец и дед. Я буду следить за тем, чтобы они слушали меня. И всё будет хорошо. А для того, чтобы всё было хорошо, мы должны построить дом. И не один. Мы разрушили гораздо больше.

— Я ничего не понимаю, — помотал головой Гюнтер; в голове звенело, что было явным признаком — контузия опять что-то устроит.

Однако сознания он, как ни странно, не потерял. Не успел. За ним и Юргеном пришёл советский офицер. Он свободно говорил по-немецки, и было приятно, что он не смотрел на пленных свысока, общался с ними как с обычными людьми — расспрашивал про жизнь, о том, что было с ними до войны, говорил, что Германии нужны рабочие руки. А ещё он сказал, что это очень хорошо, что и Юрген и Гюнтер никого не убили — офицер показал какие-то листки, на которых было много чего написано и про Гюнтера, и про Юргена.

…Дом они построили быстро: двухэтажный, с эркерами. Юрген разбил перед домом грядки, устроил палисадник и с разрешения охраны посадил несколько деревьев.

Потом военнопленных перевели на строительство другого дома. Новую стройку, как и предыдущую, обтянули колючей проволокой, поставили вышку для охраны, по периметру запустили собак. Максимилиан по-прежнему был десятником. Он командовал своими соотечественниками, но ни Юргена, ни Гюнтера среди них уже не было. Их отправили на родину — восстанавливать разрушенное войной. Повезло. Они построили дом.

Пыльной июльской дорогой, шаркая сапогами, ботинками, а половина — растрескавшимися подошвами босых ног, шла воинская часть. Но что это было за воинство! Давно спутались отделения, взводы, роты — самых разных батальонов и полков люди шли в колонне, касаясь друг друга плечами, наступая на пятки: красноармейцы и редкие сержанты. Шли, одетые как придётся: рваные гимнастёрки терялись среди грязных нижних рубах и перепачканных землёй голых торсов. И штаны имелись не на всех — некоторые щеголяли в драных портках. И не пилотки покрывали бритые макушки и затылки, а пыль — мелкая, въедливая, серая, превращающая в родственников всех: и брюнетов, и рыжих… Несмотря на всё это грозной силой — по общему числу — могло бы показаться воинство. Могло бы. Но! Но не было у служивых оружия. Оно — винтовки и карабины — отдано было врагу, брошено и за редким исключением разбито время назад.

Ещё не было в колонне командиров и политработников. Определяли их быстро — сразу: по кубикам и шпалам на петлицах, по звёздам на рукавах гимнастёрок, по длинным волосам. Тех, кто пытался спрятаться среди солдат, сдавали свои же. Впрочем, сдавали не все, старались в основном недавние призывники из западных областей, не так давно присоединённых к Союзу. И… Тела лейтенантов, капитанов, политруков оставались на местах недолгих боёв, прерванных привалов — в полях, в лесах, в придорожных канавах…

По пути немцы расстреливали и тех, кто не мог быть рабом: тяжелораненых, теряющих сознание интеллигентов, а ещё евреев, татар — всех, чьи лица несли на себе печать принадлежности к «не тем народам».

Немцы же сопровождали идущих по жаркой июльской земле: не кормили, не поили, пинали коваными сапогами, били прикладами винтовок, тыкали штыками рыжие бинты и чёрные повязки, скрывающие раны — смотрели, как корчатся от боли, падают и с трудом поднимаются, вливаясь в незамедляющую шаг колонну, русские, белорусы, украинцы, а если не поднимаются, умерщвляли: добивали, допинывали, докалывали. По нужде — малой или большой, всё одно! — разрешалось ходить только тогда, когда конвой останавливался на отдых. Не в сортир, не в сторону отходили люди, милостиво дозволялось им, сдавшимся и взятым в бою, одинаково всем: под себя, ровно дикому зверью, словно свиньям, которым без разбору что есть и на чём спать. А если прижимало в колонне, оставалось два варианта: или в штаны, или смерть, — выходившего из строя сразу расстреливали.

От добрых двух тысяч человек за три дня похода осталось чуть более половины. Кто-то из тех, кому хоть как-то в школе преподавали немецкий язык, разобрал и передал по колонне, что нет у них, у немцев, приказа доставить пленных куда-то живыми. Нет для них, для пленных, места на новой германской территории, а потому есть у конвоиров приказ: вести бывших солдат Рабоче-Крестьянской Красной Армии до польской земли, где имеются лагеря для таких как они грешников. А коли не дойдут пленные до Польши, то и лучше даже, — никому они не нужны, ведь сам Гитлер сказал, что германская «цель — уничтожение жизненной силы России».

Последней ночью им, «жизненной силе», — пехотинцам бывшим, артиллеристам, связистам, ночевавшим на окраине деревни, — перепало еды. Местных к пленным немцы, понятно, не подпустили, для острастки застрелили старика и женщину, но мальчишки — додумались: в самый тёмный час издалека сумели нашвырять в толпу дремлющих узелки с небогатым, но так нужным содержимым. Кому-то из солдат досталась варёная картофелина, кому-то — яйцо, кому-то — хлеб, огурцы, помидоры. С водой опять же повезло. Немцы не заметили, что остановили пленных в низинке, а там ямка болотная оказалась — по глотку-два, пусть и жижи коричневой, а многим снова захотелось жить.

Наутро, после первых петухов, воинство подняли и заставили стоять так несколько часов, пока не выспались конвоиры.

В путь тронулись по самому пеклу — в полдень. И — пошла колонна!

Пыльной июльской дорогой, шаркая сапогами, ботинками, а половина — растрескавшимися подошвами босых ног, шла разномастная, разношёрстная, вусмерть уставшая воинская часть, лишённая командиров, веры и силы. Не обращая внимания на короткие хлопки выстрелов — что ж, не стало ещё одного, ещё второго, ещё третьего, главное, не меня, — и не глядя вперёд и в стороны. Не обращая внимания на свист, крики и плевки с проезжающих мимо «мерседесов» и «опелей». И даже когда впереди показались танки, — то ли немецкие лёгкие, то ли чешские; и учили, вроде бы, врага в лицо знать, но какое до этого сейчас дело! — никто из пленных не ахнул, не охнул. Тем более что танки не двигались — стояли. Штук двадцать или больше — вдоль дороги. На — до того — раздавленном пшеничном поле.

У немецких танкистов был свой привал. Свой обед. Скорее всего, запоздалый. Или полдник, — можно было и такое позволить…

У головной машины с поднятой до предела ввысь пушкой перед самой танковой мордой на раскладных стульчиках сидело несколько офицеров. Перед ними, на раскладном же столике, стоял чайный сервиз дивной тонкой заграничной и, наверное, старинной работы: фарфоровые кружки, чайничек, сахарница, маслёнка. Кружки копчёной колбасы на блюдцах, свежие овощи, порезанные соломкой, шоколад…

Запах еды, запах свежего чая был тонок, но измученные походом люди учуяли его так, как лесной зверь за километры носом, нервами, а не ухом слышит врага — соперника или охотника.

Многие подняли головы, многие замедлили шаг — колонна грозила выйти из повиновения.

Конвоиры засуетились: ударили одного, пнули второго, и — проворонили третьего.

Худой, вытянутый — жердь жердью! — парень, болтающийся внутри — на несколько размеров больше! — гимнастёрке навис над столиком, над офицерами:

— Откуда у вас это?

Он не говорил — свистел, пересохшее горло могло издавать лишь подобие звуков.

Офицеры не испугались. Победители не боятся побеждённых. Хозяева не боятся рабов.

— Was er will, Franz?[36] — обращаясь к одному из офицеров, спросил тот, что выглядел старше других.

— Ich weip nicht, Herr hauptmann![37] — ответил тот, к кому следовало обращение. И пожал плечами: — Vielleicht will er trinken?[38]

Не глядя, старший, которого назвали капитаном, бросил солдату, стоящему за его спиной:

— Gib ihm ein glas wasser![39] — И усмехнулся своим офицерам: — Unsere gropziigigkeit kennt keine grenzen![40]

Офицеры засмеялись и продолжили чаепитие.

Тем временем солдат-танкист снял с кормы танка канистру, достал откуда-то большую металлическую кружку, налил в неё воды и вернулся к пленному:

— Herr hauptmann schenkt dir das wasser![41]

Пленный не удостоил немецкого солдата и взглядом. Резко взмахнув рукой, он выбил металлическую кружку и схватил со столика фарфоровую, стоящую перед капитаном-танкистом:

— Это кружка моего отца! — Пленного трясло. — Из этой кружки пила моя мама! — Он лихорадочно хватал посуду, ставил её обратно и говорил, говорил: — Моя мама накладывала сюда масло! А сюда она насыпала сахар! Из этой кружки пила моя сестра. А это!.. — он потряс ещё одной кружкой перед лицом капитана и чай, не брызги, а весь чай выплеснулся на немецкого танкиста. — Это моя кружка! Моя!

— Die russische schwein![42] — сквозь зубы процедил капитан.

— Что вы сделали с ними?! С моей семьёй?! Где они? Моя мама! Сестра! Отец! Я…

Пленный недоговорил.

Тот, которого капитан назвал Францем, быстро открыл кобуру, висящую у него на поясе, достал из неё маленький воронёный пистолет и — раздался выстрел. Затем другой.

— Это моя… — просвистел пленный и упал на столик, телом разбивая чайный сервиз, — кружка…

— Verzeihen sie, herr hauptmann, ich konnte nicht anders…[43] — Франц был бледен.

— Aber kann ich…[44] — капитан не сразу перестал цедить сквозь зубы. А когда смог, начал командовать — злым, срывающимся на лай, голосом. Подгоняя: — Schneller! Schneller![45]

Немецкие танкисты быстро, автоматически заученно, забирались в машины. Несколько секунд и июль наполнился треском и грохотом — заработали двигатели.

Конвой предусмотрительно разбежался по обочинам.

Колонна в недоумении замерла. А когда первая шеренга сообразила, что происходит, было уже поздно.

Первый танк на всём ходу снёс нескольких человек. Крики, хруст костей… Возможности убежать не было — за первым танком двигался второй, третий — все. Развернувшись веером, они прошли по всей колонне, по дороге, а затем некоторые свернули в поле — догонять и давить убегающих.

В живых осталось полтора десятка пленных. Прикладами, сапогами конвоиры согнали их обратно на дорогу и заставили очистить её от кровавого месива, затем — очистить танки, на которых остались брызги крови, а между катками и гусеницами застряли ткань, кости и обломки черепов…

Потом пленных расстреляли.

Выбравшись из танка, немецкий капитан подошёл к останкам сервиза, поднял ручку кружки и вздохнул:

— Ach, was ist das fiir eine arbeit war!..[46]

В начале февраля, форсировав Одер, захватив, удержав и расширив плацдарм, некоторые наши части получили возможность отдохнуть.

Не всем удалось разместиться в домах, — многие польские хутора и деревушки были уничтожены отступающими немцами, — но особо никто не возмущался. Вырыть землянку солдату, прошедшему сотни вёрст, перелопатившему горы земли — дело, хоть и требующее времени, но достаточно привычное, а потому…

День перешёл в вечер, зима вовсю играла ветром и снегом, можно было бы и на боковую — «придавить полсуток», отыграться за бессонные ночи, когда шли непрекращающиеся бои, когда атаки сменялись контратаками и всё вокруг беспрерывно безумолчно грохотало, свистело и шипело. Но на боковую никто не торопился.

Вокруг костерка сидели чуть ли не всем разведвзводом. Правда, от взвода осталось немного, а пополнения ещё не было… А почему не все? Ну, понятно, война, а так: двое были в дозоре, да командира вызвали в штаб полка. Оставалось одиннадцать человек — и то, Слава Богу!

Пили чай. Старшина утром ещё доставил горяченького, да в обед кухня приезжала, да сухого пайка не пожалели. В общем, под вечер заваривали да пили чай — третий котелок.

Немец появился перед костром так неожиданно, что поначалу ошалели и не сразу схватились за оружие. И Ильдара заметили не сразу — тот, с махоньким своим росточком часто в разведке пригождался, а тут… За немцем, тоже, кстати, невеликим, спрятался, и только потом на свет вышагнул:

— Ребяты, это моя его веду!

— Твою, да ещё как! — в десяток глоток загнули мужики, уже успевшие и автоматы схватить и другое оружие.

— Петров где? — вместо ругани перебил всех Балабанов, оставшийся за взводного.

— Тама осталася! — за два года на фронте Ильдар так и не научился говорить грамотно, но с него никто и не требовал, главное — человек надёжный, выручит всегда, не бросит, если что. — А это сама на Петрова вышел! Хэндэ хох, и вышел!

— Иди к Петрову! Разберёмся! — махнул на Ильдара Балабанов. И посмотрел на немца: — Замёрз, сволочь?

Немца и, правда, трясло. Одет он был легко — стоял перед разведчиками в одной шинелишке и какой-то непонятной кепчонке на голове. Ну, ещё штаны были да сапоги. Оружия — никакого: ни пистолета, ни гранаты, ни ножа. Последнее опытные солдаты определили на глазок; сколько уж «языков» брали!

— Ich gebe auf[47], — стуча зубами, выдавил из себя немец. — Ich bin kein faschist! Ich schlosser![48]

— Ага! — непонятно чему кивнул Балабанов и шумно, смачно отхлебнул из своей кружки горячую, густую — бодрящую — жидкость.

— Гитлер капут, — немец выдавил из себя ещё одну фразу и жадно проследил за кружкой русского сержанта.

Балабнов заметил этот взгляд:

— Что, чаю хочешь? — тряхнул перед собой кружкой. Повторил: — Чаю, спрашиваю, надо?

— Ja-ja![49] — словно в лихорадке затрясся немец. — Ich werde ihnen sehr dankbar, herr offlzier![50]

— Нашёл офицера! — хмыкнул Балабанов, но при этом расстегнул ватник и распахнулся, выставив напоказ орден Славы, медали и нашивки за ранения. — Жарко, ребята, правда?

— Жарко! — подхватили разведчики. — Нас победы греют! А этих, гадов, морозят! Ха-ха! Да напои его, Коля! Пожалей фрица!

Балабанов медленно окунул свою алюминиевую кружку в котелок с душистым кипятком, вернул на свет, подержал около себя и протянул немцу:

— Пей!

Немец, не веря своему счастью, задержался на мгновение на месте, а потом шагнул к Балабанову, жадно схватил кружку и, расплёскивая от дрожи чай, припал к горячему алюминию — зашипел:

— Oh, wie heip![51] — Отхлёбывая, бормотал: — Ichbin kein faschist! Ich wurde gezwangen…[52]

Солдаты расступились, давай дорогу немцу, пьющему кипяток, и тот медленно, воробьиным шагом, приблизился вплотную к огню, охнул, оторвал одну руку от кружки, провёл над пламенем, потом так же согрел другую руку — и заплакал.

— Челове-ек! — протянул кто-то из разведчиков непонятно о чём.

В тишине, относительной, конечно, прошло минут десять.

Немец освободил кружку и практически умиротворённо стоял над костром — щурил глаза, шевелил белёсыми бровями — обычный такой мужичок годам к сорока.

— Выпил? — строго произнёс Балабанов. — Согрелся? Пошли! — Он запахнул ватник, прихватил неразлучный ППС[53]. И остановил немца, попытавшегося вернуть кружку: — Не надо!

— Uber, sie so freundlich sein![54] — немец облегчённо выдохнул и стал запихивать кружку в карман шинели. — Mein name ist Walter! Ich schlosser…[55]

— Шагай-шагай! — безразлично отозвался Балабанов. — Передо мной! И поживее!

Немец покорно шагнул вперёд.

Впрочем, далеко они не ушли.

Рядом с небольшими кустами, откуда ещё виделся свет костра, Балабанов остановил немца:

— Эй! Развернись!

— Ja-ja?[56] — не понял немец.

И это были его последние слова. И последнее, что он увидел — огненный язычок, сорвавшийся со ствола русского ППС.

Балабанов очередь выпустил короткую, к немцу подходить не стал — знал, что попал наверняка — вернулся к костру. Сел в раздвинувшийся кружок ошалевших от произошедшего товарищей и глухо кинул непонятно кому:

— Кружку другую дайте! Мне.

…Утром к разведчикам пришёл особист.

— Балабанов!

— Я! — отозвался сержант.

— Выйди из землянки, разговор есть.

— Выхожу, товарищ капитан!

Ушли они к тем кустам, где лежал немец.

Труп никто не убрал, его припорошило снежком, забило глазницы, нос, оскаленный рот, — перед смертью немец хотел что-то сказать. Застывшей рукой он силился достать из кармана алюминиевую кружку, наполовину вытащил, на большее — не хватило ни сил, ни времени.

— Твоё дело? — капитан брезгливо коснулся немца носком белого валенка.

— Моё!

— Ты зачем пленного убил? Приказа не знаешь? Пленных не расстреливать! — капитан взъярился. — Под трибунал захотел? За невыполнение!

— Он — фашист, — безразлично пожал плечами Балабанов. — Немцев — да, трогать не буду. А фашистов…

— Да как ты узнал, что он — фашист?! — перебил сержанта особист. — Мне вот сказали, что он говорил будто рабочий, слесарь! Даже не сам воевать пошёл, а вынужден был…

— А я — фашист? — перебил капитана Балабанов.

Тот замер, округлил глаза, захлопал рыжими ресницами:

— Почему? Нет!

— А почему — нет? — Балабанов старался не смотреть в глаза особисту, разглядывал носки своих валенок, серых.

— Потому что ты человек советский! — как заученную, произнёс фразу капитан. И перешёл на более спокойный тон. — Воюешь в Красной Армии, освобождал нашу Родину, теперь — Европу Ранен был, награждён. В конце концов, — особист опять повысил голос, — ты носишь нашу форму и…

— Вот! — Балабанов ткнул указательным пальцем правой руки в хмурое февральское небо.

— Что — вот? — не понял разведчика капитан.

— А он был в чужой форме. И надел он её сам. Захотел бы — не надел. И не воевал бы. Против нас. А раз надел и воевал, значит, фашист. А фашистов я убиваю! Всё.

Особист озадаченно приподнял брови, развёл руками и выдохнул:

— Ну! Ты… — Затем он долго подбирал слова, чтобы озвучить ими мысль: — Чай ты ему тогда зачем дал?

— Так пожалел! — пожал плечами Балабанов. — Замёрз же, сволочь.

За спиной остался тыловой уже пригород: разбитый, едва приспособленный к жизни, но тыловой. Впереди — дымились полуразрушенные высотки центра. Там располагался враг — хитрый, коварный, страшный: в подвалах и на крышах, в траншеях и… за каждым углом. Стрельбы, впрочем, особой не было — так, редкие хлопки. Обе стороны взяли небольшую паузу.

Между центром и пригородом была небольшая зона, освобождённая от боевиков штурмовой группой: разведчиками, собровцами, омоновцами[57] — кого только не было в этой разномастной, разношёрстной, но в отличие от девяносто пятого[58], подготовленной компании! Снайперы были снайперами, сапёры — сапёрами, офицеры — командирами. Дураков было немного.

Мотострелковой роте, армейцам, пришедшим в Грозный не сразу и издалёка, досталось простое: прикрыть штурмовиков и провести — по возможности — зачистку освобождённой, а по иной версии захваченной территории.

Ну, разумеется, до мотострелков везде побывали штурмовики — взяли, захватили, с шумом, после артиллерийского и миномётного обстрелов, а кое-где и огнемёты применяли, уничтожая «духов», — но ведь в азарте боя могли чего и не заметить! Поэтому ребята-срочники начали с зачистки — это было делом!

Здание в четыре этажа распределили по отделениям одного взвода — другие ушли к другим домам. Сначала проверили подвал — толпой прошли по нему из конца в конец, подсвечивая себе фонариками. В подъезды — каждому свой — заходили по-разному. Одни шли, боязливо прижимаясь друг к дружке, тыча пустоту лестничных клеток стволами «Калашниковых», другие наоборот — развязно и весело: а, войнушка, «духи» воевать не умеют, сдают город только так!

Под ногами хрустел мусор: битое стекло, крошево из кирпича и бетона, какие-то щепки. Катались и звенели гильзы, много. Пахло фекалиями и кровавыми тряпками, похожими на бинты или наоборот — бинтами, похожими на тряпки.

Мебели почти не было — её извели на дрова; в квартирах — в комнатах — попадались самодельные печки, прокопченные и остывшие. Ветер, врываясь в пустые глазницы окон, в отверстия-бойницы, подготовленные боевиками для обороны, в пробоины, оставленные снарядами и минами, выл, нагоняя тоску и холод.

С лестничных площадок пацаны заходили в квартиры парами, страхуя друг друга, старались смотреть во все глаза: вдруг растяжка, вдруг кто живой выскочит из другого подъезда. В межкомнатных стенах были пробиты отверстия — боевики делали их, чтобы свободно перемещаться по всему дому, ещё и в перекрытиях дыры оставляли, по верёвкам по всем этажам летали. Так что всякое могло случиться!

Однако боевиков нигде не было. Поэтому к четвёртому этажу, последнему, подошли уже весело.

— Серый! Прикрой! — шёпотом, но с улыбкой во всю физиономию, рявкнул Никола и с шумом заскочил в очередную квартиру, лишённую входной двери, заскочил по-киношному, как в голливудском боевике: автомат наперевес, ноги шире плеч…

Серёга зашёл за товарищем не спеша, хотя тоже достаточно развязно — «Калашников» держал в одной руке.

В воздухе пахло теплом. И это его насторожило. Он поднял вверх свободную руку:

— Погоди-ка…

В это время из соседней квартиры их окрикнул отделённый:

— Как у вас?

— Тихо! — тут же отозвался Никола, опережая приятеля.

— Посмотрите недолго, и вниз! — отдал распоряжение сержант.

…Обе комнаты оказались пустыми. А вот на кухне, где окна были прикрыты картонками разодранных коробок…

— Не поня-ал… — протянул Никола.

— Стой! — задержал его Серёга. — Вдруг заминировано! — Не заходя на кухню, он внимательно осмотрел её с порога: пол, стены, потолок. И протянул: — А вроде бы ничего…

Посреди кухни на маленькой плитке, питающейся от электробатареи, стоял чайник. На обычном ящике, в котором до того могла быть и картошка, и апельсины, застеленном куском обоев, — две кружки, пустые. Рядом — обычный скромный заварничек.

Теплом несло от плитки и чайника. И — немного — от заварничка, в нём был чай.

— Вот собаки! — выдал Никола, забрасывая автомат на плечо. — С комфортом жили! — Не дожидаясь предупредительного окрика товарища, он сам, присев на колени, внимательно осмотрел и плитку, и чайник, и ящик. — Слушай, Серый, я, конечно, не сапёр, но, кажется, не заминировано. Давай чайку попьём? Кружек как раз две. И чайник тёплый!

— Вот именно — тёплый, — прошептал Серёга, беря автомат наизготовку. — Значит, где-то рядом.

— Где? — пожал плечами Никола. — Комнаты осмотрели — никого, даже проломов в стенах нет! Дай-ка я света добавлю! — И он подошёл к окну, и двумя резкими рывками сорвал картон — бросил куски на пол. Потом, глянув вниз и на город, сказал: — Картинка — залюбуешься! Хиросима и Нагасаки[59] отдыхают! — И скомандовал, обернувшись к приятелю, и сам сделал шаг к чайнику: — Наливай, Серый!

Серёга пожал плечами, но автомат опускать не стал и к чайнику не притронулся.

— Эх, ты! — выдал Никола и наклонился над плиткой, над импровизированным столом.

А в следующее мгновение на кухне ахнуло!

Оба солдата не успели ничего понять и даже почувствовать — десятки смертей разом впились в головы, руки, ноги…

Нет, чайник не был заминирован. И кружки — тоже. Просто в окно влетела граната, выпущенная вражеским снайпером. Из дома напротив. Расстояния хватило.

Бруствер — насыпь по краю окопа для защиты от пуль, осколков, для удобной стрельбы по противнику.

«Максим» — вид станкового (установленного на станок; станок — основание) пулемёта.

Треугольник — знак различия на петлице (петлицы — парные нашивки на воротнике форменной одежды).

ЭнЗэ (НЗ) — неприкосновенный запас.

О, майн гот! (нем. о, mein Gott) — о, мой бог.

Гут! (нем. gut) — хорошо.

Найн! (нем. nein) — нет.

Майн хунд! (нем. mein hund) — моя собака.

Ахтунг! (нем. achtung) — внимание, берегись.

Руссиш (искаженное нем. russen) швайне! (нем. schwein) — русские свиньи.

Век! (нем. weg) — прочь.

Взводный — командир взвода.

Отделённый — командир отделения.

«Вилка» — артиллерийский приём, при котором первый снаряд перелетает цель, другой — недолетает; после второго выстрела идёт стрельба на поражение.

МР-34 — пистолет-пулемёт немецкого производства.

Парторг — партийный организатор, руководитель (в данном случае) группы членов коммунистической партии на МТС.

Райком и районо — районный комитет коммунистической партии и районный отдел народного образования.

Козья ножка — самодельная папироса, самокрутка, заломленная таким образом, чтобы из неё не высыпался табак; формой напоминала ногу козы.

Ноябрьские — праздник — годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции, праздновалась (с 1927 года) два дня — 7 и 8 ноября (до 1992 года).

Полное название медали: «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Полное название медали: «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Бобыль — неженатый, бессемейный человек, одинокий.

Жнивень — по-белорусски: август.

Восемьдесят девятый — здесь: 1989 год.

— Я — немец!

— Доброе утро, мамочка!

— Мамочка!

— Я буду работать! Я жду ребёнка!

— Господин Вильгельм!

Ознобило — обморозило до боли, до болезни.

Озимые — зерновые культуры (пшеница, рожь, др.), которые сеют в конце лета — начале осени (под зиму, под снег).

Юрген — немецкая форма имени Георг, означает: земледелец.

Вермахт — вооружённые силы фашистской Германии.

Фатерлянд (нем. vaterland) — родина.

СС (нем. SS) — специальные войска, первоначально предназначавшиеся для охраны Гитлера. Были основными организаторами массовых преступлений против человечества — занимались уничтожением людей по расовым признакам, политическим убеждениям, в концентрационных лагерях и лагерях смерти.

— Что он хочет, Франц?

— Не знаю, господин капитан.

— Может быть, он хочет пить?

— Дай ему стакан воды!

— Наша щедрость не знает границ!

— Господин капитан дарит тебе воду!

— Русская свинья!

— Простите, господин капитан, я не мог иначе…

— Но я могу…

— Быстрее! Быстрее!

— Ах, какая это была работа!..

— Я сдаюсь.

— Я не фашист! Я слесарь!

— Да-да!

— Я буду вам очень благодарен, господин офицер!

— Ох, как горячо!

— Я не фашист! Я был вынужден…

ППС — пистолет-пулемёт Судаева, находился на вооружении советских войск.

— О, вы так добры!

— Меня зовут Вальтер! Я слесарь…

— Да-да?

Собровцы, омоновцы — бойцы СОБР (специальный отряд быстрого реагирования) и ОМОН (отряд милиции особого назначения).

Девяносто пятый — здесь: 1995 год.

Хиросима и Нагасаки — японские города, на которые 6 и 9 августа 1945 года были сброшены первые в мире атомные бомбы военными США, причинившие огромные разрушения и уничтожившие (бессмысленно и неоправданно) сотни тысяч человек.