Дамы и господа, добро пожаловать на наше шоу! Для вас выступает лучший танцевально-акробатический коллектив Нью-Йорка! Сегодня в программе вечера вы увидите… Будни современных цирковых артистов. Непростой поиск собственного жизненного пути вопреки семейным традициям. Настоящего ангела, парящего под куполом без страховки. И пронзительную историю любви на парапетах нью-йоркских крыш.
© Катя Райт, 2018
ISBN 978-5-4483-3874-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Привет, Нью-Йорк. Город мечтателей и беглецов. Город, дающий пристанище бродягам и сумасшедшим. Город возможностей и свободы. Я помню, как впервые оказался здесь, вдохнул грязный воздух с примесью жженого масла и мусора. Посмотрел вверх, где стремятся соединиться с небом дома. Тогда, восьмилетним пацаном, я поклялся себе, что вернусь сюда. Вернусь к тебе, Нью-Йорк, чтобы остаться с тобой навсегда. Потому что ты проникаешь в самое сердце. Врезаешься в душу жгутами гудящих улиц и строгими линиями кварталов. Ты, как вирус, распространяешься в каждую клетку тела, в каждый вдох. Кто однажды увидит тебя, уже не сможет жить без твоего гула, света, без твоих тротуаров и уличных торговцев. Ты заставляешь жить, Нью-Йорк. Я сдержал данное себе обещание, приехал в квадраты твоих лабиринтов, когда мне было восемнадцать. Многое менялось с тех пор. Только ты оставался неизменным. И уже год я живу только благодаря тебе.
Семь утра. Улицы гудят. Улицы наполнены жизнью. Почти каждый мой день начинается одинаково — с пробежки. Сегодня на мне, как обычно, белые кроссовки «Найк», спортивные штаны и серая толстовка с капюшоном. Я вставляю в уши наушники и бегу. Вниз по улице, вдоль обклеенных объявлениями и афишами кирпичных стен, магазинов, мимо пешеходов, спешащих к входу в подземку. Из круглосуточной лавки «Дели» доносится запах дешевой еды, специй и масла. Мусоровоз громко гудит, пробиваясь своим воем сквозь музыку в моих наушниках. На другой стороне улицы тарахтят отбойные молотки — там ремонтируют тротуар. Мужчина в строгом костюме, как всегда по будням, в одно и то же время, достает из газетного ящика свежий номер «Дейли Ньюз». Чернокожий старик Чарльз протирает витрину своей старенькой пекарни перед открытием — ежедневный ритуал, от которого он не отступал ни разу на моей памяти. Чарльз замечает мой взгляд и приветственно поднимает руку. Я отвечаю ему тем же и бегу дальше. Еще один постоянный обитатель района — нищий, который просит называть его Кеннеди, местный городской сумасшедший — сидит на тротуаре, облокотившись о стену между пиццерией и «Старбаксом». Опять, похоже, провел ночь на улице. Молодая стройная девушка в строгой юбке до колен и белой блузке ломает каблук прямо передо мной. Я налетаю на нее.
— Извините, — говорю, останавливаясь и вынимая наушники. — Вы в порядке?
Девушка жестко материться, проверяя испорченные туфли, потом замечает меня, тоже извиняется.
— Это я не вам. Паршивое начало дня!
Она снимает туфлю, расшатывает каблук и очень эмоционально простирает руки к небесам, словно прося компенсации. Я наблюдаю за ней несколько секунд, потом возвращаю себе музыку и бегу дальше. Добегаю до спортивной площадки с турниками, спрятанной между домами. Делаю зарядку, растяжку, подтягиваюсь. Стандартный комплекс утренних упражнений — и бегу назад. По дороге, уже около дома, покупаю кофе у продавца хотдогов. В «Старбаксе», конечно, вкуснее, но у старины Рона душевнее и дешевле. Он подает мне бумажный стаканчик с двумя салфетками. Его руки, почти такого же цвета, как кофе, от которого поднимается через маленькую дырочку в пластиковой крышке горячий дымок. Говорят, кофе Рон продает ужасный, но я привык к нему.
— Как оно, Нил? Как жизнь? — спрашивает Рон в своей обычной манере, растягивая слова и глотая окончания.
— Нормально, — отвечаю я.
— Пригласишь на новое шоу?
— Это не новое шоу, — улыбаюсь.
— Да все равно не пригласишь, засранец! — ворчит Рон.
Он ничего не знает о шоу, в которых я выступаю, и уж конечно, не следит за нью-йоркской афишей, но всегда спрашивает что-нибудь подобное, словно хочет немного поучаствовать в моей жизни.
— Хорошего дня, Рон! — говорю я на прощанье.
— И тебе тоже, красавчик! — отвечает он.
Каждый мой день похож на предыдущий. После пробежки я возвращаюсь в свою квартиру на последнем этаже, принимаю душ, выпиваю кофе, завтракаю и спешу в подземку, чтобы поезд домчал меня до большого кирпичного здания, которое занимает труппа нашего шоу. В девять тридцать начинаются репетиции и тренировки, а по четвергам, пятницам, субботам и воскресеньям мы даем выступления.
Труппа, в которой я занят, делает акробатические шоу, вроде тех, что показывают по всему миру филиалы Цирка дю Солей, с трюками, опасными петлями, танцами на канате и прочим. Наш театр называется «Феникс» и работает в Нью-Йорке уже давно. Над входом в кирпичное здание красуется яркая вывеска с огненными крыльями. Я попал сюда, когда приехал в город восемнадцатилетним беглецом в поисках своего пути. «Феникс» в лице директора и главного режиссера Грэма Донса с радостью принял меня под свое крыло. Очень скоро я вошел в основной состав и получил роль в главной постановке. Грэм, сам в прошлом акробат и гимнаст, основатель «Феникса», отличный руководитель и превосходный менеджер, хотя критики и богема порой ругают его за чрезмерное занудство и сложный характер. Но если бы Грэм не был таким, у «Феникса» не было бы шансов взлететь настолько высоко. В разгар сезона билетов практически не достать — все раскупается заранее. Несколько месяцев в году мы гастролируем по крупным площадкам страны, пару раз делали туры по Европе, но большую часть времени труппа «Феникса» базируется в Нью-Йорке. Бесконечная череда тренировок, репетиций, выступлений и оваций, — вот из чего, в основном, состоит наша жизнь. Еще из периодических разборов полетов и критики Грэма. Весь год расписан наперед. Двухнедельные каникулы выпадают пару раз: на Рождество и летом. Кому есть куда, как правило, разъезжаются, чтобы провести время с семьями, кто-то берет билеты на райские острова, кто-то остается здесь, в вечном шуме Нью-Йорка. Донс требовательный и строгий руководитель, но именно благодаря ему наша труппа имеет такой ошеломительный успех, а каждый из нас — отличные гонорары. Внушительный список правил, выполнение которых Грэм контролирует лично, обеспечивает дисциплину, безопасность и помогает не допустить сбоев. В «Фениксе» запрещены открытые конфликты, запрещены оскорбления и любовные отношения между артистами. Правила, конечно, нарушаются — без этого никуда в творческой среде, но как может, Грэм старается держать руку на пульсе. Пропуск тренировки или репетиции без причины более уважительной, чем смерть, может караться суровыми мерами вплоть до увольнения. В каждой постановке обязательно два состава, которые тренируются на равных. Второй состав в любую минуту должен быть готов заменить первый, если у кого-то из прим внезапно наступит предсмертное состояние. И конечно, самое пристальное внимание Грэм уделяет безопасности. Зрители могут ахать и визжать от страха, видя, как артист падает с верхней планки, но каждый в «Фениксе» уверен на сто процентов в крепости страховочных тросов. Никто не выступает в опасных номерах без страховки — это правило номер один.
Когда я впервые оказался на пороге кабинета Грэма Донса, мне было восемнадцать. Я сбежал от старой жизни и жаждал начать новую. Грэм посмотрел, на что я способен и поставил меня в массовку. Сейчас мне двадцать шесть и последние три года я исполнял главную партию в первом составе самого зрелищного и кассового шоу. Прошлый год был трудным. Мне пришлось сделать вынужденный перерыв в работе, взять отпуск, если можно так сказать. Сейчас я понемногу возвращаюсь в жизнь «Феникса». Грэм восстановил меня во втором составе. Пока все идет хорошо. Я не потерял форму и скоро, возможно, вернусь на свое место. По крайней мере, если публика продолжит реагировать на мое появление такими же овациями, Донсу придется подчиниться требованиям зрителей. Я был на самой вершине когда-то. Обо мне писали газеты, у меня брали автографы, моего появления на сцене ждали тысячи зрителей.
Сегодня после первого сета тренировок Грэм собирает всех в зале. Хочет сообщить о чем-то серьезном — это обычное дело. Мы сидим на первых рядах в бархатных креслах с удобными спинками. Чак, звезда первого состава, запрокинул голову и со скучающим видом изучает потолок. Ванесса, его партнерша, добивавшаяся этого места долгие годы, о чем-то сплетничает с моей партнершей Айрис. Обе девушки очень красивы, с длинными светлыми волосами, забранными в конские хвосты. Айрис сидит, поджав под себя правую ногу, и украдкой поглядывает на меня, как если бы разговор шел обо мне. Кто-то пьет воду из бутылки, кто-то с головой погружен в телефон, кто-то, улучив свободную минутку, читает или подпиливает ногти. Мы так много времени проводим вместе, что давно стали одной большой семьей, братьями и сестрами с отцом-одиночкой во главе.
— Привет, Нил, — обращается ко мне Дэн. — Можно присесть?
Он первый год в труппе. Делает ошеломительные трюки со скейтбордом в новой постановке, которая только готовится к премьере. Хороший парень, невысокого роста, с дредами на голове и тоннелями в обоих ушах. Дэн забавный, он всюду таскает свой борд, как будто без него чувствует себя крайне не уютно. Даже на прием в честь дня рождения Грэма притащился с доской. Донс, очень трепетно относящийся к пафосным сборищам, был почти оскорблен, но старался не подавать вида.
— Садись, конечно, — отвечаю я.
— Что за новости, не знаешь?
— Нет.
Пока мы разговариваем с Дэном, на сцене появляется Грэм в сопровождении молодой симпатичной девушки. Она стройная, но, судя по фигуре, выступать в нашем шоу ей не светит. Однако персона, безусловно, важная, раз Донс собрал нас всех, чтобы представить ее.
Софи оказывается журналисткой в прошлом писавшей колонки для «Вашингтон Пост», а теперь работающей в крупном культурном проекте. Она невысокого роста, у нее милые тонкие черты лица, чуть вздернутый нос. Волосы, забранные в пучок на затылке, немного растрепались, или это нарочитая небрежность, которую так любят некоторые жители Нью-Йорка. Вообще, Софи на первый взгляд — типичная обитательница Манхэттена. Ее словно вырвали на время из нескончаемого потока ньюйоркцев, чтобы показать нам, и вот-вот вернут обратно. На ней узкие джинсы и белая рубашка с ярким шарфом, через плечо — мешковатая сумка. Она немного смущается, когда Грэм представляет ее и начинает объяснять, что в преддверии гастрольного тура Софи будет делать большой цикл статей о жизни нашей труппы, для чего ей необходимо проводить много времени со всеми нами, присутствовать на репетициях, тренировках и неформальных встречах. Последнее у мужской половины вызывает неподдельный интерес, что еще больше смущает Софи. В общем, Донс просит не обижать девушку, отвечать на ее вопросы, вводить в курс дела, чтобы ее материалы получились максимально живыми. Грэм отличный менеджер и возможность получить лишнюю порцию славы не упустит. После этого официального знакомства Софи отправляется вслед за всеми в тренировочные залы, а меня Грэм просит зайти к нему.
В светло-сиреневой рубашке с дорогими запонками Грэм сидит за столом в своем кабинете. В этом парне теперь с трудом можно узнать бывшего гимнаста — от руководящей работы он заматерел, набрал немного жирка, как положено директорам успешных творческих коллективов. Его лицо сияет от лоска, на запястье — дорогие часы, на ногтях — всегда безупречный маникюр. На безымянном пальце правой руки Донс носит платиновое кольцо с небольшим камнем. Мы все рядом с ним выглядим совершенными уличными босяками. Трудно себе представить, что когда-то и Грэм был таким как мы, с вечно взъерошенными волосами, в тренировочных штанах и кроссовках. Его кабинет — под стать владельцу. Здесь всегда порядок, в дизайнерских рамках с паспорту висят его фото со страниц журналов и хвалебные статьи о «Фениксе». На другой стене — большая фотография всей труппы, сделанная года полтора назад.
— У меня к тебе разговор, — Грэм откладывает ручку, которую крутил между пальцев, смотрит на меня очень серьезно, как будто собирается делать предложение.
— Да, конечно, — отвечаю.
Я в растерянности. О чем Донс может хотеть поговорить со мной. Увольняет? Пока Грэм наливает себе воду из бутылки, я смотрю за окно. Отсюда совсем не видно города — только стена дома через дорогу и несколько окон.
— Как самочувствие? — спрашивает Грэм.
— Нормально, — отвечаю. — О чем разговор?
— Ты готов встать в первый состав?
Он крутит кольцо на пальце, как будто рассматривает камень, но на самом деле взгляд его расфокусирован.
— А как же Чак? — спрашиваю.
— Нил, не надо отвечать вопросом на вопрос!
— Ладно, но с чего такое предложение?
— Опять, Нил! — Грэм цыкает. — Я спрашиваю тебя: ты в форме? Вижу, что в отличной. Как сам думаешь?
— В форме, — отвечаю, — но Чак, по-моему, справляется отлично. Нет?
— Чак… Чак… — он теперь вертит в руках электронную сигарету и закуривает. — Между нами, Чак ни хрена не вытягивает номер под куполом с Ванессой.
— Ты думаешь?
— А ты не видишь?
Если честно, я не замечал за Чаком серьезных косяков. Да, он немного скован, может, зажат. Но и номер «под куполом», кульминация шоу, когда артист висит вниз головой на жгутах, привязанный за ноги, держит за руки партнершу, которая исполняет акробатические трюки, сложный. Технически, эмоционально. Но я не замечал, чтобы Чак критично лажал.
— Чак как деревянный в этом эпизоде, — сетует Донс. — У него диссонанс с Ванессой, он до ее уровня не дотягивает. А Ванесса хороша, согласись?
Я киваю.
— Так ты готов, Нил? — гнет свою линию Грэм.
— Ты бос, — пожимаю плечами. — Как скажешь.
— Нил, — вдруг срывается Грэм на настоящее откровение, которое льется из него, как шампанское в день премьеры. Это ему совершенно не свойственно. А тут, он повторяет мое имя несколько раз, как будто хочет достучаться, привлечь внимание. — Они достали меня, Нил! Знаешь, сколько этого дерьма сыпется мне в фейсбук, в почту, по телефону, да отовсюду! Журналисты, конкуренты, долбанные хореографы и даже эти девочки, которые у служебного входа всегда ждут автографов! Все спрашивают меня, какого черта я держу Гэллахара во втором составе! Или Гэллахар не в форме? Тогда какого хрена Донс держит в труппе артиста, который не в форме? А я же вижу, Нил, что ты в отличной форме! Я же наблюдаю за тобой на тренировках и репетициях! Тогда, помнишь, когда Чак слег с простудой на день, и ты вышел на сцену, зрители кипятком ссали! И на следующий день мы не смогли вместить всех желающих! Потому что они подумали, что ты вернулся навсегда, но на сцене снова был Чак. Нет, ничего не хочу сказать, Чак молодец, но зрители любят тебя, и они год тебя не видели. Ты не знаешь, но меня закидали письмами. Короче, ближе к делу, ты готов выйти в первом составе на следующей неделе? И гастроли, конечно.
— Готов, на все сто.
Уверен, Чак не будет в восторге. Долгое время он убить меня был готов, чтобы я сошел с дистанции. И вот я сошел — какая радость для Чака. Они с Ванессой в один день стали звездами первой величины. За год свыклись, наверное, с этим положением. Я думаю о Чаке, но понимаю, что это лишь защитная реакция, чтобы не думать ни о чем другом, что причиняет боль и выводит меня из равновесия. Но сегодня, видно, не мой день.
— Раз мы договорились, — продолжает Грэм. — Еще кое-что. Наш предстоящий тур, я тут подумал…
Он вдруг начинает мяться, подыскивая слова. Грэм Донс смущен и как будто растерян — эта картина дорогого стоит, и в другое время при других обстоятельствах я бы с удовольствием посмотрел на это. Года два назад я бы заплатил, чтобы на это посмотреть. Но сейчас все идет к чему-то, чего я предпочел бы избежать. Я не успеваю построить догадки, и Грэм продолжает.
— В общем, Нил, я хочу посвятить гастрольный тур Энджи. Все же год прошел… И она…
— Год прошел месяц назад, — как могу спокойно и холодно поправляю я.
— Да, да, — соглашается Грэм. — Так ты не против?
— Ты бос…
— Нил, я спрашиваю тебя, потому что знаю, как для тебя это важно…
— И если я скажу, что против, ты оставишь эту идею?
— Так ты против?
— Нет. Делай что хочешь.
— Отлично, Нил! — Грэм хлопает меня по плечу, очень по-дружески, с искренней поддержкой. — И эта журналистка, Софи, как она тебе?
Я пожимаю плечами.
— Она делает репортаж, какие-то у нее там идеи. Будет писать про ведущих артистов, про тебя, — Донс улыбается, и теперь улыбка эта расползается по швам. — Про Энджи спрашивала. В общем, я сказал ей, чтобы обращалась к тебе по поводу Энджи, если что, окей?
Я киваю. Мы прощаемся.
У меня тренировки до вечера. До изнеможения. До состояния, пока я ни буду валиться с ног, пока руки не будут болеть от канатов и брусьев. Работать, работать, не останавливаться. Только так я могу выжить.
Чак возвращается от Грэма невеселый. Он входит в зал как раз, когда я спускаюсь с пилона. Чак бросает на меня злобный взгляд. Никто еще не знает, кроме меня и Чака. Открытые конфликты между артистами строго запрещены. Значит, будем конфликтовать закрыто. Не в первый раз — все мы тут одна семья, все мастера скрытой конфликтологии.
— Поздравляю, Нил! — кричит Чак, чтобы его дружеский тон непременно услышали все, — С возвращением!
— Спасибо, — говорю я тихо, так что никто не слышит.
— В чем дело? — удивленно раскрывает глаза Ванесса, и по залу, от одного к другому, проходит волна этого «что случилось?».
— Нил теперь в первом составе, — объявляет Чак с натянутой улыбкой. Если бы мы натягивали так канаты, то они бы лопались, а улыбка у Чака крепкая, бесконфликтная. Неужели я такой же лицемерный засранец!
— Правда? — подпрыгивает Ванесса и несется ко мне, совершенно не думая, как ее искренняя радость выбивает Чака из равновесия.
Ванессу нельзя винить в этом. Она всегда хотела работать со мной. Со мной ей спокойнее и комфортнее. Со мной она чувствует себя в безопасности. Со мной — говорит Ванесса — и без страховки можно выступать. Но, конечно, все понимают, что Ванесса никогда не выступит без страховки. Как и любой из нас. Безопасность — незыблемое правило.
— Как здорово, Нил! — она подбегает и обнимает меня. — Я очень рада!
— Я тоже, — говорю. — Это решение Грэма.
Одна бедная Софи ничего не понимает в нашей семейной конфликтологии. Сидит, крутит головой, потом подходит к Чаку и заводит с ним разговор. Наверное, он будет первым героем ее историй. Готов спорить, что они переспят после третьей встречи.
Я тренируюсь дольше всех и ухожу из зала последним. Собираю канаты, страховочные тросы. Линда как всегда оставила обручи, бросила прямо у сцены. Собираю и их, отношу на место. Принимаю душ и иду домой. Запираюсь в своей квартире, как в крепости. Потом поднимаюсь на крышу, сажусь на парапет и смотрю на город. А он смотрит на меня. Своими огнями смотрит в самую душу, туда, куда заглядывал лишь один человек. Нью-Йорк, ты видел меня всякого, радостного и разбитого, полного надежд и отчаявшегося. Ты видел мой смех и мои слезы. Ты помнишь меня счастливого. Помнишь, как она танцевала на этом узком парапете, словно парила над твоим смогом, над людьми. Теперь здесь всегда пусто. Теперь передо мной только ты, Нью-Йорк, мой друг навсегда, хранитель моих воспоминаний, сторож моих ошибок. Все возвращается на круги своя. Шоу должно продолжаться. И только ты знаешь цену фальшивым улыбкам, которые не смоет потекший грим. Ветер дует в лицо. Ветер приносит запах сырости с Гудзона. Мосты вдалеке — словно протянутые руки. Ты никогда не бросишь меня, Нью-Йорк. Я знаю.
Софи с нами уже вторую неделю. Она бывает на выступлениях и тренировках. Она болтает с девочками и невинно флиртует с парнями. Всем она нравится, эта Софи, потому что она ласкает слух вопросами, тешит тщеславие. Все чувствуют себя интересными, главными. Дэн что-то взахлеб рассказывает ей, не выпуская из рук своего скейта. Айрис улыбается, когда удается улучить минутку, чтобы пообщаться с Софи. Всего за неделю эта девушка стала здесь своей, влилась в коллектив, подружилась со всеми. Ее восхищает почти всё, что мы делаем. Она, раскрыв рот, ловит каждое движение, фотографирует, что-то записывает.
— Нил? — окликает она меня, когда я иду после репетиции в душевую. — Тебя просто не поймать! Уделишь мне минутку?
— Я хочу принять душ, — говорю. — Давай посидим потом в кафе, если хочешь? Тут за углом есть тихое место.
— Хорошо, — она открыто улыбается.
Вечером идет дождь. Редкие капли падают на тротуары и разбиваются об отражения неоновых вывесок. По стеклянным витринам струятся тонкие ручейки воды. Фонари машин в лужах, спешащие под зонтами прохожие. В такие дни Нью-Йорк похож на капризного плаксу, который не успокоится, пока не получит свое. Я накидываю капюшон и бегу в кафе за углом. Торопиться в свою пустую квартиру к пустому парапету на крыше нет смысла, поэтому я вполне могу посвятить этот вечер очаровательной девушке Софи, которая хочет меня о многом спросить.
— Ну и погодка! — тянет она, пока я стряхиваю с капюшона толстовки и с головы капли воды. — Прямо заливает.
— Да, — киваю, — что-то он разошелся.
— Кто?
— Нью-Йорк.
Софи улыбается, заказывает себе кофе и чизкейк, достает из большой сумки ежедневник, карандаш и маленький диктофон.
— Ты не против, если я буду записывать? — осторожно спрашивает она, — Мне так проще потом, да и не навру ничего.
Я пожимаю плечами в знак согласия.
— Вы Нил Гэллахар? — раздается восторженный, слегка приглушенный голос официантки, молодой девушки лет двадцати.
— Да, — отвечаю, рассматривая ее.
Нельзя не улыбнуться, глядя на ее и без того огромные, а теперь широко раскрытые глаза. Она застыла с маленьким блокнотом и ручкой в руках, смотрит на меня, сверлит взглядом. Потом вдруг резко выходит из ступора.
— Ой, я ваша большая поклонница, — произносит сбивчиво. — А вы будете выступать в этом сезоне? Ой, простите, а можно ваш автограф?
Официантка протягивает мне свой маленький блокнот, быстро перевернув несколько страниц с наспех записанными заказами. Я пишу на линованном листе свою фамилию. Только когда возвращаю блокнот, понимаю, что не спроси имени. Теряю хватку — давно не приходилось давать автографы.
— Спасибо! — от радости девушка стискивает блокнот в руках и прижимает к груди. — Так вы будете выступать в этом сезоне?
— Мы уезжаем на гастроли скоро, — отвечаю, — а потом, да, буду.
Официантка принимает заказ и оставляет нас с Софи. Я немного растерян. Действительно отвык от внимания. Смотрю через стекло на улицы, терпеливо выносящие удары тысяч капель дождя, как удары тысяч плетей.
— Ты действительно знаменитость! — возвращает меня в кафе голос Софи.
— Да, я сам удивлен, что кто-то помнит.
— Не скромничай! — она широко улыбается, как умеют только журналисты перед тем, как начать задавать неудобные вопросы. — Так значит, ты уже точно в первом составе?
— Как будто ты не знала об этом! — подхватываю. — Говорила ведь уже с Чаком.
Я знаю, что говорила. И уверен на все сто, что они переспали. Не потому что Чак такой засранец, просто такую девушку как Софи никто бы не пропустил. Я тоже бы не пропустил. В другое время, в другой реальности.
— Да, говорила, — признается Софи, не в силах скрыть смущение от того, что ее маленькую хитрость раскрыли. — О нем тоже будет история. Ты ведь в курсе, я делаю серию историй об участниках труппы? — вопрос риторический, поэтому я молча слушаю дальше. — Он как будто недолюбливает тебя… Или мне показалось?
Софи играет в наивную девочку или вправду смутно представляет себе отношения внутри нашей большой дружной семьи?
— Его отодвинули во второй состав, а меня вывели на его место, — объясняю. — Недолюбливать меня теперь часть его должностных обязанностей. Это нормально.
Софи все понимает. Только вот дорога, по которой она решает дальше вести беседу, мне перестает нравиться уже после следующего вопроса.
— Я хочу написать отдельную историю об Энджи Сапковски. Грэм сказал, что с этим лучше всего обратиться к тебе. Ты знал ее близко…
Грэм все же сволочь, если действительно говорил такое.
— И что ты хочешь знать об Энджи? — спрашиваю холодно.
— Ну, вообще, — мнется Софи, — какой она была, как работала… Она же выступала без страховки? Единственная за все время, так? Как Грэм допустил такое?
— Слушай, — я готов сорваться, но держу себя в руках, — если ты хочешь что-то раскопать, что-то на Грэма, если ищешь, за что бы зацепиться и раздуть сенсацию, уличить в чем-то Донса, то лучше тебе сворачиваться прямо сейчас. То, как работала Энджи, ни для кого не секрет. Все это принимали…
— Нет-нет! — оправдываясь, перебивает Софи. — Я вовсе не хочу никого очернить! Пожалуйста, Нил, не пойми меня неправильно! Я от всей души хочу написать трогательный материал об Энджи. Я сама видела ее выступление, ваше выступление, — поправляется она. — Энжди интересная личность, как мне кажется, и принесла труппе немалый успех. Просто… О ней ничего почти не известно наверняка. Кто она, откуда. То есть, достаточно забить имя любого из вас в Гугле, и можно получить массу информации, а Энджи… Вокруг нее как будто туман…
Энджи появилась у нас в тот же день, когда о своем уходе объявила Одри, моя партнерша. Мы выступали вместе в первом составе, а потом Одри предложили контракт в Цирке Дю Солей. Каждый из нас, наверное, мечтает о таком предложении. Одри, как — я уверен — многие, ходила на кастинги, рассылала резюме с прикрепленными видео, и вот ей повезло. Ей сделали предложение, от которого не отказываются. «Представляешь, — делилась со мной Одри, — Монреаль, стажировка, а потом мировое шоу». Я кивал и радовался за нее. Сам я из семьи циркачей и вырос в бродячем цирке, нигде не задерживался больше чем на пару месяцев, к десяти годам исколесил в нашем старом трейлере всю страну с юга на север и с запада на восток. Я учился в цирке, рос в цирке, получал цирковые представления о мире. Английскому нас учил шпрехшталмейстер, высокий статный мужчина по имени Кевин. В нем было метра два роста и при этом он был здоровый, как буйвол. На манеже, во фраке и бабочке он выглядел одновременно нелепо и угрожающе. На уроках никто не решался спорить с ним или плохо себя вести. Литературу преподавал режиссер, престарелый ирландец Патрик Фергюсон. Между представлениями он часто прикладывался к бутылке, поэтому литературу мы изучали урывками и многое пропускали. Благо, было время читать самому, и была цирковая библиотека, которая регулярно пополнялась новыми книгами из библиотек городов, в которых мы давали представления. О возврате книг никто никогда не думал. Строго говоря, мы почти открыто воровали их, присваивали, а взрослые закрывали на это глаза. Математику преподавал иллюзионист Лайнел Митчел, выступавший под псевдонимом Мистер Чудо. Математику все цирковые дети знали плохо. Лайнел был рассеян и забывчив. Он редко проверял домашние задания и больше думал о том, как бы поэффектнее достать из шляпы кролика. Школьные занятия проходили прямо на манеже, где мы рассаживались полукругом и вкушали знания, ловя время между выступлениями и репетициями. Постоянный запах опилок и животных запомнился на всю жизнь. Так пахла моя школа. Никаких парт, никаких спортивных команд, никаких экзаменов. Это только представляется: цирк, яркие разноцветные шатры, развешанные всюду светящиеся гирлянды, романтика и красота. На самом деле: небольшой парк довольно старых трейлеров, в которых передвигаются и живут артисты, главный шатер для выступлений, два маленьких — для репетиций и собраний. Шатры, сколько помню, никогда не были яркими и цветными. Серые, выгоревшие, потерявшие даже примерный изначальный оттенок, с разводами от дождей и грязи. В иллюминации, что развешивалась на территории, всегда горела от силы только половина лампочек. Кто-то постоянно вынужден был подкрашивать их, чтобы создавать иллюзию праздника. И вечное жужжание генераторов. У меня никогда не было друзей за пределами цирка, да и в самом цирке тоже. Я был сыном клоунов — не самая завидная судьба. Отец временами выпивал и тогда вел себя очень глупо, то спотыкался и падал в грязь прямо у всех на виду, то запутывался в канатах или гирляндах, то опрокидывал на себя сироп для сладкой ваты. Из-за него меня дразнили. Мама, очень громкая и яркая на манеже, в жизни была всегда тихой и невзрачной полноватой женщиной. Про нее иногда цирковые мальчишки говорили что-то обидное, тогда я ввязывался в драки. И все это в веренице бесконечных переездов. Нет, я насмотрелся на кочевую жизнь, поэтому заманчивые перспективы даже Цирка дю Солей меня не привлекали.
Грэм поздравил Одри с маской театральной печали на лице и тут же представил труппе Энджи. Она стояла на сцене в тусклом свете рабочих софитов, хрупкая, такая растерянная и смущенная. Невысокого роста, с длинными светлыми волосами, струящимися по плечам, эта девочка походила больше на напуганного олененка, на существо из другой вселенной. Она совершенно не была похожа ни на одну из наших актрис, всегда уверенных, знающих себе цену. Одета Энджи была в легкие спортивные штаны и обтягивающий топ — все белое, от чего она буквально светилась.
— Не буду юлить, — продолжил заранее заготовленную речь Грэм, — Мы с Энджи репетировали. Одри предупредила о своих планах заранее, я был расстроен, и тут так кстати появилась эта хрупкая, но чрезвычайно талантливая девушка! — он по-приятельски обнял новенькую. — Она удивительная! Принимайте ее в семью, расскажите все, помогите освоиться. У нас есть пара месяцев на репетиции. Ванесса, ты теперь в первом составе с Нилом, а Чак берет шефство над Энджи.
Сезон уже закончился, впереди были два с половиной месяца каникул, большую часть которых мы все проводили на репетициях и тренировках, но по две недели заслуженного отпуска полагалось каждому. Кто-то уезжал навестить родителей, кто-то планировал отдых на Гавайях или в Европе. Как правило, у всех поездки были распланированы заранее, и Чак справедливо возмутился.
— Я лечу в Африку, Грэм, — протянул он довольно громко со своего места в первом ряду. — Кататься на серфе. У меня все распланировано! Вылетаю на следующей неделе, так что пока не смогу взять ее под крылышко.
— Я вообще-то тоже на каникулы еду в Париж к родителям, — поддержала его Ванесса.
— Ладно, ладно, — согласился Донс. — Никто не собирается лишать вас законного отпуска. Отдыхайте, потом возьмемся за репетиции. У меня есть пара задумок, несколько новых элементов для грядущего сезона, но не буду вас грузить сейчас, — и он посмотрел на меня. — А ты, Нил, тоже валишь куда-то на каникулы?
— Да нет, — пожал я плечами.
Мои предки наверняка колесили по Америке, из одного захолустного городка в другой. Я не хотел им мешать, вносить в их хаотичную цирковую жизнь свои порядки. Навещу их на Рождество — думал я. Мне хотелось остаться в городе, может, побродить по квадратам Нью-Йорка просто так, без цели, пока будет время. Хотелось понаблюдать за людьми, посидеть в парке, почитать и, в конце концов, сделать ремонт в своей квартире. На все это катастрофически не хватало времени с репетициями и выступлениями. «Феникс» забирал все наше время, не оставляя шансов на продолжительную личную жизнь. Кстати, личной жизнью тоже, в основном, занимались на каникулах: снимали проституток или затаскивали в постель сексуальных поклонниц. Все до предела прозаично. У меня не было четких планов, и, наверное, поэтому я с легкостью, не раздумывая, согласился на предложение Грэма.
— Поработаешь пока с Энджи? — спросил он осторожно, как умеет хороший менеджер, говоря о сверхурочных.
— Без проблем, — ответил я.
Энджи посмотрела на меня и улыбнулась с такой искренней благодарностью, что я смутился.
— За двойную плату, естественно, — уточнил Грэм.
Следующие две недели мы должны были провести с новенькой практически одни, отрабатывая номера. Она тренировалась раньше, я помнил слова Донса, но меня сразу поразило, насколько Энджи была способна и талантлива. Именно талантлива, потому что отработать акробатические упражнения, выстроенные в цепочку, гораздо легче, чем прочувствовать их и превратить в произведение танцевально-гимнастического искусства. Одри была великолепна в этом, но Энджи… С этой девушкой все было совершенно невероятно. С первого дня она показала такой класс, что я просто глаз оторвать не мог от ее движений, не то что присоединиться. Когда мы впервые отрабатывали парные номера, я как будто чувствовал странное тепло, исходящее от нее. Из нее буквально фонтаном била энергия, которая могла снести с ног. Странно, невероятно, но отрицать этого я не мог. Энджи с какой-то непостижимой легкостью выполняла все трюки, даже самые сложные. Она была похожа на податливое перышко, и тело ее послушно слушалось моих рук, словно я был ветром.
— Сколько ты тренировалась с Грэмом и Одри? — спросил я на третий день, когда мы закончили.
— Месяца два, — она пожала плечами. — Я тренировалась, в основном, одна. У Одри не было времени. Она дала мне видеозапись, и я просто повторяла. А мистер Донс иногда приходил посмотреть. Он снял мне студию неподалеку.
— Ты хочешь сказать, что сама все это так отшлифовала? — я был изумлен.
Самые сложные моменты давались Энджи легко, как будто она всю жизнь исполняла эту роль, а ей было-то всего…
— Сколько тебе лет? — спросил я.
— Уже совершеннолетняя, — смущенно ответила она.
— То есть, двадцать один?
— Ну да. А почему ты спрашиваешь?
— Ты очень талантлива, Энджи. Ты с легкостью делаешь то, чему Ванесса, например, училась долгие месяцы.
Я говорил серьезно, даже с опаской. Эта новенькая вполне могла выбить Ванессу из первого состава — нужен был только шанс. Но я тогда еще совершенно ничего не знал об Энджи Сапковски. Мы общались только на репетициях, причем тренировалась она больше меня. Появлялась раньше и оставалась, когда я прощался и уходил домой. Сразу я понял одно — Энджи жила акробатикой и танцами. Даже в большей степени танцами, потому что все ее движения были одним прекрасным танцем.
Однажды я задержался с утра. Хотя задержался — мягко сказано — я просто появился в «Фениксе» к обеду. Грэм был в отъезде, и я позволил себе всю ночь красить стены в квартире, почти не спал и жутко устал. Я думал, может, нам с Энджи просто поболтать, выпить где-нибудь кофе и разойтись, пожелав друг другу приятных снов.
Я вошел в зал и увидел Энджи на маленькой площадке на вершине высокого шеста — она отрабатывала сольный номер «под куполом» — танец на крохотной платформе. Она подлетала, держась за два спущенных с потолка куска ткани и мягко приземлялась. Я застыл на месте, завороженный ее плавными движениями. Меня обуяло странное чувство — как бывает, когда боишься спугнуть красивую бабочку, которая опустилась на цветок: и хочется подойти ближе, чтобы рассмотреть, и понимаешь — малейшее движение разрушит гармонию. Наблюдать за пластичным танцем Энджи было невероятным удовольствием. И это при том, что сам танец я видел сотни раз и знал наизусть каждый поворот головы. Однако любопытство юного любителя бабочек взяло вверх — я обнаружил себя и прошел на первый ряд. Энджи заметила меня, улыбнулась, остановилась и ловко съехала по пилону. Только тогда я понял, что она работала без страховки.
— Ты с ума сошла? — очень строго заговорил я, поднимаясь на сцену.
— Что-то не так? Я ошиблась? Было плохо? — Энджи казалась растерянной.
— Как тебе в голову пришло!
Я подошел к пульту на стене за кулисами, нажал кнопку, и с потолка спустился страховочный трос с карабином. Я резко схватил его и показал Энджи. Это было в самом деле безответственно. Совершенно одна во всем театре и без страховки «под куполом». Сумасшедшая — подумал я тогда, даже не осознавая, насколько был прав.
— Как ты додумалась вообще! Если Грэм узнает, он убьет тебя.
— Не говори ему, пожалуйста! — Энджи выглядела так, словно только что поняла, что совершила страшное преступление.
— Ты понимаешь, насколько это опасно!
— Не волнуйся! — она теперь стала меня успокаивать, потому что я завелся. — Мне эта страховка все время мешает. Мне лучше без нее…
— Ты с ума сошла! Что значит лучше без нее!
Мы договорились тогда закрыть эту тему и сохранить инцидент в тайне. Энджи пообещала, что такого не повторится, но я не очень-то поверил ее обещанию.
Когда все вернулись с каникул, и мы сделали первый общий прогон после нескольких дней тренировок, я увидел страх в глазах Ванессы. Это было так очевидно, что она никак не могла его скрыть. Ванесса танцевала в этом шоу, хоть и во втором составе, уже несколько лет, а Энджи теперь на голову превосходила ее в легкости и точности движений. Возможно, рядовой зритель никогда бы не заметил этого, но для всех нас, включая Грэма, разница была очевидна.
— Ну и как эта новенькая? — спросила Ванесса, стараясь выглядеть как можно более отрешенной и беспристрастной, когда мы после тренировки расселись в зале в ожидании Грэма, который хотел познакомить нас с некоторыми изменениями в программе.
— Ты видела, — ответил я спокойно, понимая, что Ванессу это взорвет.
— Да, — хмыкнула она. — Ну а ты сам что скажешь?
— Она очень талантлива.
Хорошо, что появился Донс, и мне не пришлось быть первым, кто сообщил бы Ванессе, что ей стоит опасаться этой новенькой. Энджи сидела в стороне от всех. Она ни с кем еще не успела подружиться, а уже, похоже, нажила себе врага. Как всегда скромная и застенчивая, как будто не в своей тарелке, она что-то рисовала в блокноте. Грэм начал издалека. Он умел это: чтобы не сообщать, что кто-то переходит во второй состав или покидает самую кассовую постановку, он создавал обстоятельства, при которых все складывалось как будто само собой.
— Мы тут подумали, — начал Донс. — В «Посреди войны» надо бы уже внести какие-то заметные изменения. Скажем, усложнить ключевые парные номера, ввести новые элементы. Скажем, канат. У нас ни одного номера нет на канате. А почему? Народ клюнет — это зрелищно! Мне видится это после сцены сражения, прямо перед парным номером под куполом, — он говорил очень воодушевленно, из чего было понятно, что все уже давно решил. — Ванесса, — обратился Грэм к не успевшей еще свыкнуться с ролью примы моей партнерше. — Как ты с канатом?
— Никак, — растерянно пожала плечами она и недовольно фыркнула.
— Очень жаль, конечно, — театрально вздохнул Донс. — Надо будет что-то придумать… Потому что вот, например, Энджи отлично работает на канате.
Ванесса раскрыла рот от удивления и побледнела от злости, а режиссер продолжил.
— Мы тут кое-что обсудили с Энджи, — он жестом вызвал ее на сцену. — Строго говоря, это ее идея с канатом. Просто сногсшибательно!
Пока новенькая поднималась, Грэм нажал несколько кнопок за кулисами, и над сценой появился натянутый по всем правилам безопасности канат и страховочный трос. Энджи готовилась показать, что предложила Грэму, но и без выступления было уже вполне ясно, что Ванессе придется подвинуться.
— А испуганный олененок-то резвый, — шепотом сказал я сидящему рядом Альберту, который исполнял в постановке роль моего главного врага.
— И похоже, с острыми зубами, — согласился Альберт.
Я был поражен, как неожиданно и стремительно случилась рокировка. Кто такая была эта Энджи Сапковски, что только появившись в труппе, сходу вскарабкалась в первый состав, буквально столкнув с пьедестала Ванессу, которая так долго ждала своего звездного часа! Маленькая хрупкая девочка, смущенная и застенчивая, так лихо и легко подвинула стервозную и напористую Ванессу. Что чувствовала в тот момента сама Ванесса, я даже не решался представить. Но Энджи на канате была великолепна. Этого нельзя было отрицать. Она не выполняла акробатические движения — она буквально танцевала, подпрыгивая и приземляясь так, словно никакого каната не было, словно она двигалась по сплошной ровной поверхности. Я такого раньше не видел.
— Да она не человек! — прошептал мне прямо в ухо Альберт. — Черт возьми, ведьма просто!
Восхищение охватило всех. Энджи сорвала аплодисменты. Не аплодировала только Ванесса. Ничего не надо было говорить. Все всё поняли. Но в обязанности Грэма входило официально сообщать о всех перестановках. Второй состав с Чаком и Ванессой теперь должен был представлять упрощенную программу, а значит, буквально забыть о славе. Либо Ванессе пришлось бы осваивать канат, но танцевать на нем так, как это сделала только что новенькая, в ближайшие лет пять ей не светило.
— Ванесса ее разорвет! — хихикнул Альберт слишком громко.
— Да пошел ты! — выпалила Ванесса, резко встала и быстрым шагом удалилась в раздевалку.
Мы начали репетировать новую версию «Посреди войны», историю любви молодого принца и принцессы двух враждующих королевств. У меня появилось несколько сложных элементов, но я справлялся. К тому же, работать с Энджи было невероятно просто. Она легко двигалась, легко шла на компромиссы, никогда не срывала репетиции, прислушивалась к каждому слову. Свои предложения высказывала крайне редко и осторожно. И почти все они оказывались очень полезными. Даже с Одри у нас не получалось такого крепкого тандема. И это учитывая тот факт, что вне репетиций мы совершенно не общались с Энджи. Надо признать, она была странная. Как ни пытался, я не смог найти общих тем для разговоров. Кино она не смотрела, книг почти не читала, у нее не было странички в фейсбуке, она не интересовалась театральными и цирковыми постановками. Все, чем она занималась, кроме тренировок, это рисовала что-то в своем блокноте и слушала музыку.
— Цирк дю Солей, это очень здорово, да? — как-то робко спросила Энджи, когда мы в разговоре с Чаком и Альбертом вспомнили Одри.
Альберт от такого вопроса запрокинул голову к потолку и зажмурил глаза, стирая грань между восхищением и возмущением. Чак закрыл лицо ладонью и покачал головой.
— Ты притворяешься что ли? — раздраженно спросил он. — Ну сколько можно строить из себя эльфа!
— Я просто не очень в курсе, — тихо произнесла Энджи, опустив голову и как обычно спрятав глаза.
Я не смог сдержать улыбку. Меня смешил не вопрос, а диссонанс ответов и интонаций. Раздражение Чака против невероятной, непробиваемой искренности новенькой.
— Это очень круто, Энджи, — я даже приобнял ее, такой она казалась наивной и беззащитной перед циничным взглядом Чака.
Она не притворялась, потому что в этом не было смысла. Не было смысла выставлять себя полной идиоткой перед всеми в ситуации, когда тебя и так ненавидит добрая половина труппы. А Энджи действительно недолюбливали. Ей не доверяли. Ее, возможно, побаивались, ведь никто никогда не мог сказать, что у нее на уме. Она была не от мира сего, была странной, как будто аутичной, но беспрекословно следующей предписаниям режиссера. По мере приближения открытия сезона, я начал ловить себя на мысли, что во время совместных номеров мы как будто сливаемся с ней в одно целое, начинаем существовать и двигаться как единый организм. Это невероятное чувство, ради которого я спешил на репетиции как никогда раньше. Я ждал момента, когда мы с Энджи возьмемся за руки и поднимемся под потолок. Самые сложные поддержки удавались с легкостью. Она вписывалась в мои движения, как идеально подходящий кусочек пазла. Ни с кем никогда мне не было так легко и комфортно работать. И в то же время вне репетиций мы оставались с этой странной девушкой безнадежно далеки друг от друга. Мы даже почти не разговаривали, а все, впрочем, не очень настойчивые попытки вытащить Энджи в кафе или в клуб заканчивались неудачно. Она парила где-то в облаках, на известных только ей одной высотах, куда никому из нас, увлеченных собой и праздной жизнью между репетициями, не было входа.
Ванесса, а вслед за ней и многие другие, не упускали возможности поддеть или оскорбить Энджи, практически переступая через правило запрета открытых конфликтов. И хотя на конфликт Сапковски вывести было невозможно — она всегда оставалась улыбчивой и приветливой — в ее сторону иногда летели очень крепкие выражения. Но на этом нарушение всех строгих правил только началось. Удивительно, насколько маленькая хрупкая девушка могла размыть своим мягким характером жесткие границы, которые Грэм Донс сохранял непреступными в течение многих лет.
Помню, как он вызвал меня к себе и сходу, без прелюдий, выложил предложение, которое было больше похоже на вылитое на голову ведро ледяной воды.
— Нил, как ты смотришь на то, чтобы сделать эпизод под куполом без страховки?
— Что? — я вытаращил на него глаза. — В смысле?
Честно признаться, я даже не понял, что он имеет в виду.
— Не ты, — успокоил Донс. — Я про Энджи. Ты, как прежде, будешь закреплен за ноги, с ней — сцепка за руки, но она будет без страховки, — предваряя мои возмущения, он спешно начал объяснять. — Она потрясающе работает на канате без страховки. Мы начинали, конечно, с малой высоты… Внизу установим батут, так что падение не грозит ничем серьезным. Но канат канатом… А если танец в воздухе будет без этого троса… — он мечтательно закатил глаза. — Ты представляешь, Нил, как взлетят рейтинги!
— Ты спятил что ли, Грэм? — серьезно спросил я.
— У нас есть время для репетиций! — быстро затараторил он. — Это безопасно! Я все продумал. Просто уберем трос. Заменим его батутом. Никогда не было никаких заминок! Вы будете сцеплены за руки, ты же…
— Ты совсем двинулся? — громче и настойчивее повторил я. — Слава славой, но ради рейтингов подвергать молодую девушку опасности!
— Да нет никакой опасности! — убеждал Грэм, а я все не мог представить, кто же убедил его. — Батуты все компенсируют! И как мы раньше до этого не додумались…
— Не додумались, потому что никто в здравом уме на такое не пойдет!
И тут я осекся.
— Она сама предложила, — подтвердил мои мимолетные догадки Донс. — Ты не представляешь, как она хороша на канате без страховки! Я уверен…
— Хватит! — бесцеремонно прервал я. — Энджи сумасшедшая. Это все уже поняли, и я не знаю, как ей удается так ловко вкладывать тебе в голову свои безбашенные идеи! Но знаешь, если она выскользнет у меня из рук и сломает себе шею… Нет, спасибо, я не хочу потом остаток жизни провести на антидепрессантах, чувстве вины и страховых выплатах.
— Ты ни за что не отвечаешь, — уговаривал Донс. — Мы подпишем все бумаги, что ты не несешь ответственность, что все в курсе, и Энджи тоже…
— Что тоже? — уже раздраженно говорил я. — Я держу ее! Я ловлю ее с этого долбанного каната на высоте нескольких метров! Не ты, Грэм, с твоими вшивыми рейтингами, а я! И как бы сумасшедшая Энджи ни держалась на канате, меня очень успокаивает этот страховочный трос, пристегнутый к ее поясу. И я получаю несказанное удовольствие, когда сам лично проверяю карабины перед началом выступлений. И не надо мне рассказывать про батуты!
— Мы снизим высоту, — продолжал, как одержимый Донс, — в два раза, а твою зарплату в два раза поднимем. Нил, в два раза! — повторил он настойчиво. — Давай просто попробуем пару репетиций. На малой высоте. Просто попробуем.
То ли я был настолько жадным, то ли Грэм умел уговаривать, но мы пришли к соглашению и уже на следующий день начали репетировать без страховки.
Энджи танцевала на канате, который теперь едва поднимался над полом, потом, как было положено по сценарию, прыгала в мои объятия. Поддержка, разворот, пара движений, нас поднимал механизм, и я оказывался висящим вниз головой, держащим партнершу за руки. Крепкие лямки соединяли нас. И больше ничего. Уже в первый раз я почувствовал ее взгляд, такой свободный и уверенный. Как будто она держала меня глазами, а не я ее за руки. Она смотрела на меня снизу вверх, и я забывал о любых рисках. Это было невероятно. С самого начала — как гипноз. Абсолютное доверие. Совершенный комфорт. Иллюзия безупречной безопасности. Мы держались друг за друга глазами, и это казалось прочнее и надежнее любых тросов. Энджи была великолепна. День за днем канат поднимался все выше. День за днем она все свободнее танцевала на нем, разбегалась и оказывалась в моих руках.
— Это просто бред какой-то! — негодовала в очередной раз Ванесса.
Она отработала тренировку, и теперь мы сидели в компании нескольких девушек и парней из массовки. Здесь же, рядом были, и Альберт с Чаком, и другие артисты. Далеко была только, как всегда, Энджи. Она сидела на краю сцены, скрестив ноги, и что-то рисовала в блокноте, не обращая внимания на происходящее вокруг.
— Нил, — Ванесса буквально дергала меня за руку. — Как ты-то согласился на это безумие! Ну я могу понять, что эта дурочка ненормальная загипнотизировала своими большими наивными глазками Грэма, но ты!
— Скажем, Грэм мастер убеждений, — ответил я в надежде закрыть тему.
— Боже! — Альберт подошел и, наклонившись надо мной сидящим, заглянул мне в глаза, — Сколько же этот алчный тщеславный ублюдок заплатил тебе?
Я улыбнулся. Обсуждать зарплаты и премии никогда не входило в наши привычки. Но, как я уже заметил, все правила нарушались и перекраивались беспощадно.
Ванесса метнула яростный взгляд на как обычно умиротворенную Энджи, вдруг вскочила, подошла к Сапковски и вырвала у нее из рук блокнот.
— Что ты там все время карябаешь! — завелась она. — Бесит просто!
Ванесса подошла к нам, демонстрируя рисунки Энджи.
— Я же говорю, она сумасшедшая! — продолжала Ванесса, приводя в качестве доказательств изрисованные линованные страницы.
А там всюду были только ангелы. Сплошные ангелы и крылья. И еще часто повторяющаяся фраза: «Ангелы не падают». Могло бы сойти за дневник маньяка, если бы не было так красиво. Все стали передавать друг другу блокнот, листать, разглядывать рисунки и надписи.
— Бред какой! — фыркнула Ванесса.
— Чушь собачья, — поддержал Чак. — Паранойя!
Я посмотрел на Энджи. Она стояла там же, в стороне, закусив нижнюю губу и ровно дыша. Она смотрела, как ребята кидают друг другу ее блокнот и не говорила ни слова. Но весь вид ее буквально кричал, умолял вернуть ей личную вещь. Она была похожа на обиженного затравленного ребенка. Я не мог оставить ее в таком состоянии. Еще бы, ведь полчаса назад держал за руку в паре метров от пола. Я встал, выхватил блокнот у Альберта и быстро вернул его Энджи.
— Спасибо, Нил, — тихо произнесла она и посмотрела на меня тем же взглядом, который не давал ей упасть во время нашего номера.
С афишами по всему городу и невероятным талантом Грэма на первое выступление сезона у нас был почти катастрофический переаншлаг. Критики и журналисты расселись на подставных стульях в проходах, на галерке люди даже стояли. Всем хотелось посмотреть на невероятную, загадочную Энджи Сапковски, которая танцевала на канате без страховки. Я волновался. Волновался как-то совершенно по-особенному. У меня потели ладони. Давно не помнил такого. Но все прошло великолепно. Когда Энджи разбежалась и прыгнула ко мне с каната, в зале висела давящая на барабанные перепонки тишина. Можно было почти слышать, как все зрители разом сделали вдох и задержали дыхание. Короткий полет, поддержка — зал разразился громким выдохом и аплодисментами. Потом номер «под куполом», чуть ниже обычного, но не менее захватывающе. Зрители не дышали. А в финале — оглушительные овации, цветы и крики «Браво». Я думал, мы были успешным шоу раньше. Как я ошибался. То, что творилось сейчас, ни шло ни в какое сравнение с любым нашим прежним триумфом. Грэм был на сцене, купался в восхищении публики, обнимал нас с Энджи и что-то шептал ей на ухо. Была пятница. То же самое повторилось в субботу и в воскресенье.
Любой успех «Феникса» был успехом всей труппы без исключения, поэтому после раздачи автографов и коротких интервью воскресным вечером мы собрались в клуб. В один из тех, где всегда были для нас свободные места. Дружеские объятия, поцелуи, вздохи облегчения — неделя подошла к концу, первый и второй состав перемешались, опять не было никаких лидеров. Даже Ванесса поутихла со своей завистью. В здании театра стояла суета и приятный гул, уже расслабленный, без напряжения и волнений. Грэм с растянутой на все лицо довольной улыбкой вальяжно прохаживался по холлу, снова хваля нас, поздравляя и желая хорошего вечера. Только один человек не был воодушевлен предстоящим праздником. Энджи сидела на маленьком диванчике в углу у двери, что вела в длинный коридор служебных помещений, и снова что-то рисовала в блокноте.
— Надо позвать ее тоже! — кивнул Альберт.
— Ну вот еще! — фыркнула Ванесса. — Ей все равно неинтересно.
Я показал жестом, чтобы подождали, и побежал к Энджи.
— Пойдем с нами! — я протянул руку.
Она молча замотала головой.
— Пойдем! — настойчивее позвал я. — Отпразднуем! Это традиция. Мы всегда ходим в клуб все вместе после первых выступлений.
— Я не хожу в клубы, — тихо ответила она.
— Один раз можно! Мы же празднуем!
— Я не пью алкоголь, если ты об этом…
— Не обязательно пить алкоголь! — я взял ее за руку, поднял и потащил за собой. — Пойдем со мной, хорошо? Не со всеми, а со мной. Мне ведь ты доверяешь?
Она кивнула несколько раз и согласилась.
Нью-Йорк встретил нас прохладным ветерком и сиянием ночных улиц. Неоновый свет рисовал всюду буквы и символы, складывая из них мозаики названий. Город дышал паром теплосетей, словно спящий дракон. Мы смеялись, шутили и обнимали друг друга, двигаясь к станции подземки, обсыпанные бликами рекламных огней, как конфетти.
— Пойдемте пешком? — радостно предложила Линда, исполнявшая в шоу танец с обручем.
Все подержали, и наша шумная компания двинулась по тротуару. Мы купались в славе и в любви города. Нью-Йорк принимал нас. Нью-Йорк любил нас, как любит каждого, кто приезжает к нему со стремлениями и надеждами.
Энджи оставалась тихой и задумчивой даже в клубе. Казалось, ее совсем не волновал успех, не кружил ей голову, не опьянял грядущей славой. А ведь это был ее первый сезон в «Фениксе». Первый сезон на большой сцене, насколько я мог понять.
В клубе мы заняли большую ВИП-зону, заказали шампанского, коктейлей, легких закусок и отправились на танцпол. Это тоже было наше место. Место, где мы чувствовали себя как дома. Толпа расступилась. Нас многие знали тут. Мы были настоящими звездами даже в свете стробоскопов. Танцевали, пока майки не пропитались потом, срывали аплодисменты, снова смеялись, купаясь во внимании. Легкий алкоголь ослабил лямки, связывающие нас с Энджи на сцене. Меня захватила атмосфера праздника и веселья. Очень скоро я уже прижимал к кожаному дивану какую-то поклонницу. Я стягивал с нее маленькие трусики, а она смеялась от удовольствия. Рядом Чак тоже трахал молоденькую девушку. Все развивалось и заканчивалось как обычно. Я не видел, как Энджи ушла.
Успех был оглушительным. Пару недель спустя мы стали принимать его как должное, а ведущие артисты второго состава, наоборот, теряли запал. Как опытный менеджер и руководитель Грэм не мог не заметить этого и в один из вечеров вывел на сцену Чака с Ванессой. Ротация полезна — любил повторять он. Я был не против отдохнуть и устроился в глубине зала рядом с Энджи, чтобы посмотреть шоу. Софиты, свет и декорации, массовые сцены и музыка, отточенные движения. Чак и Ванесса в своей лучшей форме. Но зал все равно аплодировал тише и сдержаннее. Это всегда чувствуется, когда ты на сцене. Ты меньше всего думаешь о зрителях, потому что всецело погружен в глаза партнерши, ты следуешь за ее движениями, но все равно, если зрители не в восторге, тебя как будто холодом обдает от волны аплодисментов. В зале это ощущается даже острее.
— Почему им не нравится? — шепотом спросила меня Энджи.
— Им нравится, — ответил я.
— Нет, — она, конечно, тоже все чувствовала. — Разве Чак с Ванессой танцуют хуже, чем мы? Почему они не аплодируют им так же как нам?
Я посмотрел на нее в темноте зала. Ее глаза блестели, отражая свет софитов. Энджи была так искренне наивна, как будто всерьез не видела разницы.
— Потому что у нас есть канат, и ты выступаешь без страховки, — ответил я с долей иронии, которую не пытался скрыть, чтобы уничтожить эту странную наивность.
Но Энджи было не пробить.
— Это же не делает их выступление хуже!
Она действительно не видела разницы между своим выступлением и номером Ванессы. Она действительно не отдавала себе отчет в том, что наше выступление было на порядок зрелищнее, и второй состав сильно отставал по накалу эмоций. Только тогда я понял, что Энджи, скорее всего, даже не понимала разницы между первым и вторым составом, между работой со страховкой и без нее. Она не понимала, что такое рейтинг, и от чего может зависеть гонорар. До такой степени она была наивна. Но в тот вечер эта странная девушка с ангельским взглядом только начинала раскрываться передо мной.
В тот вечер я решил задержаться в театре. На плечах не висела усталость после отработанного шоу, у служебного входа не толпились поклонницы, не надо было смывать грим и идти в душ. Можно было спокойно насладиться пространством опустевших холлов и коридоров. Не так часто выпадает возможность. Мне хотелось быть незаметным в тот вечер. Я заперся в гримерке, подождал, пока голоса и шум стихнут, потом подождал еще около часа и вышел. Все это время в одиночестве я был предоставлен только своему отражению. Оно наблюдало за мной беспристрастно. Вообще, отношения и глубокие диалоги с самим собой я прервал еще лет в двенадцать, когда недовольство цирковой жизнью достигло во мне предела. Именно тогда я понял, что никогда ни за что не свяжу свою взрослую жизнь с бродячим цирком. Это был судьбоносный поворотный день. И тогда это тоже было только между мной и моим отражением.
Я помню, как стоял в дверях родительской гримерки, которая занимала заднюю часть нашего трейлера, и смотрел на отца. Он снимал грим после выступления. Он не видел меня, а я видел его лицо в квадратном зеркале, обрамленном круглыми матовыми лампочками. Папа медленно снял рыжий парик с жесткими кудрями — под ним темные волосы с проседью подминала под себя сетка. Она всегда казалась мне уродливой. Затем отец взял со столика ватный диск, смочил его в специальной жидкости и провел по лицу. Белый грим уступал место реальности, обнажая тусклую кожу с глубокими порами, морщины в уголках глаз, потрескавшиеся губы, раздражение от бритвы на подбородке. Из смешного яркого персонажа отец снова превращался в угрюмого усталого ворчуна. Он скривил губы в недовольной усмешке, сделал глоток из фляжки, в которой всегда держал виски. Мне никогда не нравились эти перемены. Когда мои родители не были клоунами, они играли роли людей, смертельно уставших быть клоунами. Иногда я воспринимал их как пленников цирка, прикованных к разрисованным вагончикам тяжелыми цепями. Я стыдился их из-за их амплуа. Я не хотел, как они, всю жизнь прятать недовольное лицо за клоунской улыбкой. Почти все свое время я проводил с акробатами, наблюдал и учился. Артисты из старой гвардии с удовольствием давали мне уроки, показывали упражнения для тренировок и указывали на ошибки. Отцу это не нравилось. Он видел меня продолжателем его дела, продолжателем династии. А я тренировался в тайне от всех. Приходил в главный шатер на арену по ночам, опускал перекладины и старался повторить номера наших гимнастов. Акробаты всегда блистали. У них были переливающиеся в свете софитов костюмы. И даже улыбались они всегда сдержано и серьезно. В тот день, наблюдая за отцом, я пообещал себе, что никогда не буду смывать с себя клоунский грим. В тот день мое отражение, украдкой наблюдавшее за мной, замолчало. Многие видели во мне только сына клоуна. Я поклялся изменить это представление.
И вот, я сидел в своей гримерке театра «Феникс», одного из самых успешных акробатических шоу Нью-Йорка и, возможно, всей Америки, смотрел на свое отражение, и мне нравилось то, что я там видел. Успешный гимнаст, акробат, артист с приличным гонораром, с приличной квартирой на последнем этаже высотного дома, откуда открывает потрясающий вид на самый лучший город земли. Меня ничего не связывало с бродячим цирком, клоунами и разбитыми планами. Моя мечта сбылась. Я стал знаменитым, я вырвался из циркового мира. Я превзошел сам себя, разбив надежды моего отца. Я построил свою успешную жизнь, разрушив жизнь нескольких поколений, прервав династию.
Когда коридоры «Феникса» опустели, я вышел, чтобы пройтись по ним, чтобы насладиться в одиночестве своей жизнью. Я медленно шел по просторному холлу, где на кирпичных стенах развешаны были фотографии участников труппы. Черно-белые, с хорошими паспарту. На другой стене — общие фотографии: с репетиций и фотосессий для разных изданий. Здесь же были постеры, афиши к нашим постановкам. Все это была моя жизнь, которая мне нравилась. Проходя мимо длинного коридора служебных помещений, я увидел фигуру. Сначала подумал — показалось, сделал шаг назад и посмотрел снова. На маленьком диване, поджав ноги, лежала, свернувшись комочком, Энджи.
— Эй, — я подошел и коснулся ее плеча. Она открыла глаза, но даже не вздрогнула. — Что ты здесь делаешь?
— А ты?
— Не юли! Ты что, уснула?
— Да, — она села, не поднимая на меня глаз.
— Пойдем! Давно пора домой. Проводить тебя?
— Нет, спасибо, я останусь, — она казалась теперь растерянной.
— Что значит останусь? — передернул я. — Нельзя ночевать в театре!
— Мне некуда больше идти, — сказав это, она посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами, посмотрела в самую душу.
— Что значит некуда идти? — не понял я. — Где ты живешь?
— Здесь.
— Что значит здесь? Энджи, не делай из меня дурака!
— Я не делаю! Прости, Нил. Мне правда некуда идти…
Я остолбенел, потому что понял — она не юлила, не врала и не пыталась произвести впечатление сумасшедшей. Казалось, я впервые застал ее совершенно врасплох, не готовую придумать ответ на вопрос, не способную что-либо объяснить.
— Ты хочешь сказать, что ночуешь здесь? — я вытаращился на нее.
Она кивнула.
— И как долго?
— С самого начала.
— Что за бред! Почему?
— Мне некуда идти, — все так же искренне и растерянно отвечала Энджи.
— Почему не снимешь квартиру? Твоей зарплаты вполне хватит на приличное жилье.
— Мне нельзя…
— Где же ты жила раньше? — я не слышал ее.
— Где придется, — она пожала плечами, словно оправдываясь. — В приютах для бездомных, в основном…
— Хочешь сказать, что ты бездомная?
— Не совсем.
— Тогда что?
— Мне нельзя иметь собственное жилье.
— Почему? Кто запрещает? Грэм же платит тебе, верно? — я на секунду всерьез начал подозревать Донса в использовании Энджи.
— Угу, — кивнула она.
— Так в чем дело? Почему не снимешь квартиру? Энджи, нельзя жить здесь! Если Грэм узнает, он страшно разозлится. — я осекся. — Грэм ведь не в курсе?
— Нет, нет, — замотала она головой. — Нил, пожалуйста, не говори никому!
— Если объяснишь мне.
— Боюсь, что не могу…
— Чушь! — я был совершенно сбит с толку ее ответами и не мог найти ни одной причины, почему девушка с ее уровнем подготовки и ее зарплатой в «Фениксе» не может позволить себе хоть какое-нибудь жилье. — Я знаю, Грэм никогда бы не оставил тебя с недостойной зарплатой…
— Нет-нет, Грэм отличный и очень щедрый. Просто… — она замялась, как будто раздумывая, можно ли мне доверять. — Я не могу позволить себе жилье.
— Почему?
— Я отдаю почти все заработанные деньги бедным или отправляю в фонды, или в больницы, которые помогают детям…
— Все деньги?? — я не мог поверить тому, что слышал.
— Ну, оставляю себе немного на еду и на одежду…
— Это бред какой-то, Энджи! — не верил я. — Почему ты ночуешь здесь? Почему не идешь домой?
Я даже не воспринимал серьезно ее ответы. Я подумал, что у нее дома плохая обстановка, ее бьет парень или унижает отчим, или… да мало ли что. Столько паршивых вещей происходит вокруг каждый день.
— У меня нет дома, — на полном серьезе продолжала Энджи.
— Как так?
— Мне нельзя иметь жилье.
— Почему?
— Ты не поймешь, извини, — она теперь прятала глаза.
— Да ладно! Я вообще понятливый. Это какая-то секта?
Я был буквально сбит с толку ее заявлениями и делал самые разные предположения у себя в голове.
— Ты сбежала из дома? Тебя ищет полиция? Ты что-то натворила?
— Нет, Нил, я не преступница.
— Тогда что? Почему бы тебе ни найти приличную квартиру? Хочешь, я могу помочь с этим? Да и у Грэма наверняка есть пара вариантов.
— Ты не поймешь, говорю же. Я не смогу объяснить.
— А ты попробуй!
Тут она взяла мое лицо в свои руки, пристально посмотрела мне в глаза. У меня мурашки пробежали по спине от ее взгляда. Что-то как будто надломилось в наших отношениях в этот момент, в какой-то невидимой стене, которую выстроил неизвестно кто, образовалась трещина. Энджи смотрела мне в душу, в самую суть меня, в мое прошлое, в мое настоящее и будущее. Смотрела в мои страхи и стремления. Да что там, меня буквально парализовало от этого взгляда. Но еще больше парализовало мой мозг от ее дальнейших вопросов.
— Ты веришь в Бога, Нил?
Я не верил в Бога, но она спросила так, что отрицательно ответить было нельзя. Она спросила так, будто в ее глазах и был сам Бог. Я растерялся.
— Не то чтобы, — пробубнил невнятно.
— А в ангелов веришь? — она опять не спрашивала, она как будто закладывала мне в голову истины.
— Я верю, что есть что-то выше нас, что-то больше, — уже словно оправдывался я за свое невежество, отмахиваясь в голове от назойливой мысли о сектах, религиозных фанатиках и прочем идейном мусоре. — Бог это или нет, не знаю, но я не религиозен, если ты об этом.
— Я думаю, ты сможешь мне поверить, Нил, — продолжала Энджи. — У тебя есть силы для этого.
— Силы? — усмехнулся я, но она проигнорировала мою иронию.
— Ангелы живут повсюду, Нил, — теперь она держала меня за руку, продолжая смотреть в глаза. — Среди людей, везде…
— Я думал, они живут на небе, в каком-нибудь раю или как там называется это место, — снова попытался все свести к шутке я, но шутки закончились. У Энджи окончательно пропало чувство юмора.
— Нет, Нил, послушай меня, пожалуйста!
В ее голосе и взгляде была какая-то мольба, отчаяние, почти безнадежность. Как будто она собиралась сказать мне что-то, что я заранее отверг. Это как подойти к своему отцу, который только и ждал от меня продолжения династии, семейного циркового ремесла, и сказать ему в двенадцать лет, что ни за что на свете не хочу быть и не буду клоуном. Но я ничего не ждал от Энджи, и все же ее взгляд казался мне почти обреченным.
— Ангелы живут среди людей, — продолжала она очень тихо, спокойно и рассудительно, — всюду, но более всего ангелы любят Нью-Йорк. Здесь много жизни. Не пытайся объяснить это тем, что знаешь, просто поверь. У нас очень много правил, Нил. Например, ангелам запрещено иметь свое жилье, потому что наш дом не в городах. Мы здесь гости…
— Стой-стой! — запротестовал я. — Ты что, пытаешься мне впарить, что ты типа ангел?
— Не пытаюсь я тебе ничего впарить! — она грустно улыбнулась. — Что за выражения… Я же говорила, что не поверишь…
Я смотрел на нее теперь иначе. Хотя заявления ее были совсем уж нелепыми, Энджи Сапковски не казалось мне больше сумасшедшей. Мне вдруг стало ее ужасно жаль. Жалость сковала меня, как озеро сковывает лед. Что-то произошло у этой девочки, что-то, должно быть, очень плохое, раз она так отчаянно бежала от этого. Проще было нарисовать у себя в голове фантастический мир, проще было существовать в реальности ангелов, чем в ее суровой действительности. Мне захотелось что-то сделать для Энджи, как-то помочь, пробиться к ней. Я держал ее под потолком, исполняя сложные акробатические трюки, но я совершенно ничего не знал о ней.
— Тебя кто-то обижает, Эндж? — я коснулся ее лица, поправил длинную прядь светлых волос. — Кто-то причиняет тебе боль? Ты можешь рассказать мне! Не бойся… Что у тебя случилось? Я помогу…
— Ничего не случилось, Нил! — улыбнулась она очень искренне и открыто.
— Но ты говоришь мне, что ты как будто ангел, так?
— Да.
Она была невероятна. Я смотрела на нее, разглядывал нежные черты лица: большие голубые глаза, длинные ресницы, чувственные губы, естественный румянец на щеках, как у ребенка. Она была не намного младше меня, но рядом с ней меня не покидало ощущение, что это маленькая девочка, беззащитная и невинная. И что-то заставило ее выдумать эту нелепую историю про ангелов.
— Знаешь, что, — я провел ладонью по ее щеке, — давай-ка сейчас поедем ко мне! Переночуешь сегодня у меня, а завтра утром решим, что делать.
— Если это не стеснит тебя…
— Не парься, Эндж. Все нормально. Поехали?
Она кивнула. Мы взяли небольшую сумку, где были ее вещи, и вышли на улицу.
Нью-Йорк дышал ночным воздухом. Дышал полной грудью. Люди все еще куда-то шли, ориентируясь в лабиринте квадратных кварталов по свету вывесок. Машины сигналили на светофорах. Через дорогу буквы в названии ресторана мерцали, словно им не хватало сил гореть. Где-то совсем близко прогудела сирена. Из кафе справа доносился легкий блюз — играла живая музыка. Люди сидели на открытой веранде, о чем-то разговаривали, наклоняясь друг к другу, поднимая бокалы с вином и шампанским. Город источал необыкновенную нежность. И хотя на вид всё по обыкновению двигалось в каком-то хаосе, в этой повседневной суете и был неповторимый порядок Нью-Йорка, не похожий ни на что. Как в групповых сценах танцевальных шоу, когда множество артистов двигаются каждый по своей четко выверенной траектории, так и всё в этом городе имеет свой собственный путь, проложенный неведомым режиссером, выверенный лучшим хореографом. И видимый хаос оказывается на самом деле хорошо поставленной мизансценой. Именно за это я всегда любил Нью-Йорк. Здесь ты можешь двигаться совершенно спонтанно, не имея в голове строгого маршрута, но пока ты двигаешься, ты неотвратимо идешь в нужном направлении и окажешься в конце концов там, где хотел. Главное не терять ритм улиц.
Я встал на бордюр и поднял правую руку — желтое такси остановилось в полуметре от нас. Мы с Энджи прыгнули на заднее сиденье, я назвал адрес. Таксист-араб всю дорогу напевал себе под нос какую-то восточную мелодию, не обращая на нас внимания.
— Так значит, — заговорил я, — ангелы любят Нью-Йорк?
— Да, ответила Энджи, — Здесь их больше всего.
— Я думал, они все живут в Лос-Анджелесе.
— Нет, — она снова обезоруживающе улыбнулась.
— А ты здесь как оказалась? — я совершенно не имел в виду никаких ангелов. — Приехала откуда-то?
— Мне нравится Нью-Йорк, — ответила Энджи. — Здесь столько людей. Есть разные города, какие-то складываются из истории, какие-то состоят сплошь из архитектуры и величественных зданий, какие-то дышат современными производствами, а Нью-Йорк — это люди. Только они создают его. Как кусочки пазла, смешиваются и расставляются каждый день в новой последовательности, образуя узор города. Представь Нью-Йорк без людей, Нил, что останется? Даже небоскребы никому не будут нужны. Они потеряются в безлюдном пространстве.
— Даже Статуя Свободы не будет иметь смысла, — согласился я, понимая мысль Энджи.
— Даже вид с Эмпайр Стейт Билдинг потеряет свою привлекательность, если внизу встанут постоянно движущиеся потоки.
— И Центральный Парк превратиться в заброшенный безжизненный кусок земли.
Эта мысль была мне близка. Во многом я полюбил этот город именно из-за необыкновенной жизненной энергии, сбивающей с ног, но и поднимающей над повседневностью. Нью-Йорк, как большой улей, жужжит и гудит. Нью-Йорк состоит из лиц, разных разрезов глаз, цветов кожи и сотен акцентов, которые сливаются здесь в особенную музыку.
Мы приехали ко мне, поднялись в лифте на последний этаж.
— У тебя есть выход на крышу? — воодушевленно спросила Энджи, как будто точно знала ответ, как будто уже бывала здесь раньше.
— Да, — я взял ее за руку и повел показать вид, который пленил меня и стал решающим при выборе этой квартиры.
С крыши был виден Гудзон и небоскребы на той стороне. Огни порта, мерцающие мосты и окутывающая город дымка. На самом деле, смесь выхлопных газов и испарений, но то, как в этих облаках тонул Нью-Йорк, всегда выглядело романтично.
Оказавшись на крыше, Энджи молниеносно подбежала к бетонному парапету, легким прыжком взобралась на него и начала танцевать.
— Слезь немедленно! — строго скомандовал я.
— Здесь прекрасно! — протянула она и продолжила двигаться.
Она поднялась на носки, перегнулась назад, сделав мостик.
— Хватит! — я подбежал и взял ее за руку, когда она выпрямилась. — Слезай!
— Не волнуйся, Нил! Все хорошо, я танцую…
— Это не канат над сценой с батутами, Энджи! Не валяй дурака! Ты можешь упасть! Это не шутки!
— Ангелы не падают, Нил, — ответила она с улыбкой.
— Слезь! — сильно повысил голос я.
Я испугался. Дул ветер, и его порывы на такой высоте нельзя было беспечно игнорировать, прикрываясь красивыми историями о небожителях. Я потребовал дать мне руку немедленно. В конце концов, Энджи, немного расстроившись, подчинилась.
— Не волнуйся, — продолжала успокаивать меня она, когда мы вернулись в квартиру и сели за стол напротив друг друга. — Ничего со мной не случится. Я люблю танцевать на крышах, Нил. Хочешь, покажу тебе свои любимые места?
— Нет, не хочу! — отрезал я и тут же осекся.
Мне не хотелось обижать Энджи. Ей и так досталось — это я понимал. Мне хотелось теперь защитить ее, наказать того, кто заставил ее придумать всю эту чушь с ангелами, но я понимал — чтобы подобраться к этому, необходимо было снова погрузиться в выдумки этой странной девочки.
— Так значит, в Нью-Йорке много ангелов? — завел я разговор на тему, которая явно была приятна Энджи.
— Да, очень.
— Где ты жила до того как попала в «Феникс»?
— В разных местах. Приюты для бездомных, в основном. Последним был, кажется, на Двадцать второй улице… Знаешь?
— Нет, — я замотал головой.
— Там неплохо, только много совсем уж грязных несчастных. Я часто перевожу им деньги. Люди там делают большую работу. Иногда мне разрешали оставаться в больнице, в детском отделении. Я приходила туда, чтобы посидеть с малышами. Там даже кормили.
— И все, что ты зарабатываешь, отдаешь на благотворительность?
— Благотворительность неправильное слово.
— Почему?
— Потому что это мой долг. Я не могу оставлять себе такую большую зарплату.
— Ну а друзья у тебя есть? Близкие? Кто-то, кого ты можешь назвать своей семьей? — я не оставлял надежды и шел напролом.
— Нет… — она задумалась. — Разве что та пара из приюта Святого Мартина. Мужчина и женщина уже преклонного возраста. Они заботились обо мне, часто обнимали и верили.
— Верили?
— В то, что я им рассказала. В то, что я ангел… Они не сомневались и благодарили Бога, что послал им меня.
— Они твои родственники?
— Нил, — она посмотрела на меня как на умственно отсталого упрямого ребенка. — У меня нет родственников. Был еще один парнишка, подросток откуда-то из Азии. Мы дружили. Но потом его убили в уличной драке.
— И ты не помогла? — я хотел поймать ее хоть на чем-то. Хотел, чтобы она запнулась, сама врезалась в свои противоречия и сдалась.
— Я не могла помочь. Нам запрещено вмешиваться на таком уровне…
— А на каком уровне разрешено?
— Дарить людям любовь и заботу, поддерживать и показывать пример… Просто быть здесь и сейчас, там, где оказались.
— Не слишком просто для ангелов? — я усмехнулся. — Но у вас же должны тогда быть крылья, нимбы, какое-то свечение. Разве нет?
— Все это есть, просто люди не видят.
— А крылья? Вам их отрезают? Или это какой-то ритуал?
Я, конечно, чувствовал себя совершенным идиотом, задавая такие вопросы с серьезным выражением лица, но мне хотелось узнать настоящую историю Энджи Сапковски, а пробиться к ней можно было только через эту придуманную реальность.
— Крылья пропадают, да, — грустно констатировала она. — Но страховка, чтобы танцевать на канате или на крыше, все равно не нужна.
— Так что с крыльями? — настаивал я. — Просто отпадают и все? Как засохшая болячка?
Энджи ничего не ответила. Она медленно встала, повернулась ко мне спиной и задрала кофту, обнажив спину. От того, что увидел, я оцепенел. Два шрама, похожих на затянувшиеся ожоги, проходили почти симметрично по обеим лопаткам. Если бы мне понадобилось проиллюстрировать потерявшего крылья ангела, я не смог бы найти лучшего способа.
— Черт, — вырвалось у меня, — что это, Энджи?
— Ты спрашивал про крылья, — она опустила кофту и снова повернулась ко мне лицом. — Так это происходит, когда мы попадаем к людям.
Больше ничего спрашивать я не стал. Что-то определенно было не так с жизнью этой девушки, но я не решился продолжать расспросы. На сегодня пусть пока будет это ангельское вранье, подумал я.
Я уложил Энджи в свою кровать, а сам устроился на диване.
— Это правда не затруднит тебя, Нил? — спросила она очень обеспокоено.
— Все нормально, спи.
— Никто никогда не предлагал мне свою кровать, устраиваясь при этом в более неудобных условиях.
— Нормальные условия, — улыбнулся я и ухватился за слова, как за еще одну возможность вывести ее на чистую воду. — А в других вариантах предлагал?
— Что? — она растерялась.
— Свою постель.
— Не так, как ты можешь подумать. Давай спать, Нил, уже поздно. Завтра рано вставать.
Но уснуть мне никак не удавалось. Я ворочался, переворачивался. Мои чувства смешивались в крепкий коктейль из жалости и любопытства. Шрамы Энджи не выходили из головы. В то же время я уже не мог дать себе однозначного ответа, что мне было бы легче принять, версию с ангелом, потерявшим крылья, или ту реальность, которая оставила на спине совсем молодой девушки такие страшные отметины. Уж лучше бы она в самом деле оказалась ангелом.
Утром вместо привычного сигнала будильника меня разбудил мягкий голос Энджи.
— Просыпайся, Нил, — сказала она, коснувшись моего плеча.
— Который час? — всполошился я, вырванный из сна.
— Без десяти восемь, — ответила Энджи.
— Черт возьми! — я резко поднялся и сел на диване, потирая глаза. — Что с будильником? Я проспал пробежку…
— Извини, — виновато стала объяснять моя ночная гостья. — Ты не спал почти всю ночь, я хотела дать тебе отдохнуть и выключила будильник, — и тут же, чтобы не дать мне поворчать. — Я уже завтрак приготовила и сбегала за кофе.
Кто-то хозяйничал в моей квартире. Кто-то хозяйничал в моем утре и в моих ежедневных привычках. И этим кем-то была наивная странная девушка, случайно оказавшаяся в моей квартире. Сказать, что ситуация была нестандартной — не сказать ничего. Девушки вообще были крайне редкими гостями здесь. Либо они должны были быть для этого слишком красивы, либо я должен был быть катастрофически пьян. Первое случалось чаще, но все равно крайне редко для среднестатистического холостого жителя Нью-Йорка. А теперь Энджи Сапковски, моя партнерша по шоу, не только готовила мне завтрак, но и решала, когда мне просыпаться. И почему это меня совсем не раздражало? Возможно, невероятная улыбка Энджи была всему причиной. Возможно, проникшая уже в каждую клеточку меня жалость к этой несчастной и немного двинутой девушке.
Выйдя из душа, я обнаружил на столе яичницу с беконом, пару тостов с сыром, фрукты и два бумажных стаканчика с кофе. Энджи купила у Рона — я был поражен. Любая другая, я мог дать голову на отсечение, пошла бы за кофе в «Старбакс». И не просто потому что там все известно и просто. «Старбакс» — довольно универсальный поставщик горячего напитка, который с большей вероятностью впишется в привычки ньюйоркца, чем кофе, купленный у чернокожего продавца хотдогов. Да и кому бы пришло в голову, что ведущему артисту «Феникса» больше по вкусу жженый напиток Рона, чем классический флэт уайт? Мне бы не пришло.
После этого Энджи время от времени оставалась у меня на ночь. После этого наши отношения сильно изменились. Вернее, изменилось что-то очень круто в моем отношении. Мы стали больше разговаривать между репетициями, обедали вместе, чаще обсуждали элементы того или иного номера и даже сходили на бродвейскую постановку. Но все это никак не приближало нас к разрешению истории с ангелами. Более того, перестав меня опасаться, Энджи иногда пускалась в пространные и мало понятные мне объяснения ангельской сути, принималась растолковывать правила поведения и законы, по которым жили ангелы. Я же все еще надеялся услышать от нее правду, найти нестыковку в ее рассказах и поймать на выдумке. Но эпизоды были удивительно стройны и только подтверждали рассказанные ранее. Все это значительно отдаляло меня от остальной труппы. Я стал реже ходить с ребятами в кафе и бары, предпочитая общество своей странной подруги. Я задерживался вместе с ней в театре.
— Она вообще когда-нибудь болеет! — недовольно цыкнула Ванесса как-то после тренировки, когда Энджи ушла в раздевалку. — Простуда там у нее бывает, кашель, месячные, в конце концов!
— Правда, Нил, — подхватила девушка из массовки, — Ты хоть раз слышал, чтобы она жаловалась на что-нибудь? Она вообще живая?
— Живая, — ответил я холодно, не желая обсуждать Энджи с остальными, но тут в разговор вступил всевидящий Альберт.
— Нил не тот человек, с кем стоит обсуждать Сапковски, верно? — он подошел, подмигнул мне и вторую часть своей короткой, но содержательной речи произнес, уже обращаясь к девушкам. — Энджи живет у него.
— Да ты что?! — Ванесса выпучила на меня свои карие глаза. — Да брось, Нил!
— Ты трепло, Альберт! — отрезал я. — Как ты узнал?
— Да видел вас пару раз, — пожал плечами он, — как вы вместе приходили, потом как-то мимо твоего дома проезжал вечером.
— Нил, ты что спишь с этой сумасшедшей? — продолжала Ванесса.
— Если бы спал, — стараясь сохранять холодный тон, ответил я, — то, тебе не кажется, что ты сейчас получила бы за такую ремарку?
— Да я просто не знала… — она подбирала слова, — Да я, блин, просто в шоке…
— Мы друзья с Энджи, — прервал я череду междометий. — Мы партнеры на сцене. То, что мы общаемся и проводим какое-то время вместе, не должно казаться странным, нет?
— Но не то, что она живет в твоей квартире, Нил!
— Она не живет, успокойся!
Меня очень задевали саркастические выпады в сторону Энджи. Она была беззащитна перед такими прожженными жизнью любителями предельно простых связей как мы. Я относился к ней тогда как к младшей сестре и старался оберегать от всего, что могло причинить боль. Я также знал, что порог боли у нас с этой девочкой был разный. То, что могло показаться обидным мне, ее не задевало никак.
Нашего сближения не мог не заметить и Грэм. Вскоре после того разговора с Ванессой, он вызвал меня к себе.
— Что у вас с Энджи? — сходу спросил он.
— В смысле? — не понял я.
— В смысле, ты знаешь правила, Нил!
Я с трудом сдержал смех. Заподозрить кого бы то ни было в сексуальном контакте с Энджи Сапковски! Это было нелепо.
— Грэм! — Протянул я. — Ты в своем уме? Я и Энджи? Ты что думаешь, с ней вообще можно спать? Не говори ерунды!
— Вы живете вместе…
— Она иногда ночует у меня, да, но мы просто друзья. Это же Энджи! Она же…
Пока я пытался подобрать слово, чтобы избежать «сумасшедшая» или «странная», Грэм выдохнул с облегчением.
Чем дальше, тем ближе становилась наша дружба с Энджи. И вместе с дружбой шлифовались наши номера на сцене. Это закономерно — ведь мы почти полностью доверяли друг другу. Я уже даже привык к ее историям про ангелов. Или научился не обращать на них внимания. Я даже привык к тому, как она танцевала на парапетах крыш. Хотя это было безрассудно с моей стороны, в конце концов, я перестал ругать Энджи. Или она убедила меня, что ангелы не падают. Как-то холодным октябрьским вечером Энджи вдруг потащила меня на одну из своих крыш. На одну из тех, где до этого она любила бывать одна. Дул ветер. С Гудзона он нес холодное дыхание осени. Я был в свитере и кожаной куртке. На Энджи были джинсы и легкая кофта с длинным рукавом, которая, впрочем, тепла давала мало.
— Ты замерзнешь, Эндж! — укорял ее я за подобный наряд.
— Не замерзну, Нил! — отвечала она. — Ангелы не мерзнут!
— Ну конечно! Не морочь мне голову!
На крыше ветер был еще сильнее и порывистее. Я снял куртку, подошел и накинул ее на плечи Энджи. Она отстранилась и вернула мне одежду. Потом очень быстро рванула к парапету. Я хотел остановить ее, но она не слушала меня и стала танцевать. Она не боялась упасть. Она не боялась замерзнуть. Она улыбалась, а я сидел, как завороженный, ловя ее движения, готовый в любой момент броситься ловить и саму Энджи. Я боялся за нее. Каждый раз, когда смотрел на ее силуэт, грациозно двигающийся на фоне городской панорамы, я почти не дышал. Но порывы ветра, казалось, не имели над этой девочкой власти. Как и холод не трогал ее. Я взял ее руки в свои, чтобы согреть, но они были теплыми, как если бы она совсем не замерзла.
— Ангелы не мерзнут, значит? — улыбнулся я и обнял Эндж, прижимая ее к себе.
Мы стояли и смотрели на город. А город смотрел на нас миллионами огней, протягивал нам руки-мосты. Так бывало все чаще. Я привыкал к ее безумствам. Я смотрел на нее, не в силах оторвать взгляд. Она танцевала на парапетах нью-йоркских крыш, а я был ее молчаливым зрителем. Изгибы стройного тела, повороты головы и разлетающиеся на ветру волосы. На крышах всегда было тихо — только вечерний гул и жужжание генераторов — но мы, кажется, слышали одну и ту же музыку.
Помню однажды Энжди подошла ко мне, спрыгнув в парапета, вытащила из кармана маленький белый айпод, молча вставила мне в уши наушники и нажала кнопку «плей». Небольшая пауза, во время которой Энджи быстро вернулась на парапет, а в моей голове громок заиграл Вагнер. Моя спутница делала танцевальные па, изгибалась, как упругая ветка ивы, подпрыгивала и приземлялась легко и безупречно точно на то же место, с которого взлетала. Она была прекрасна. Прекрасный ангел в центре Нью-Йорка, парящий над крышами.
Часто после прогулок по крышам мы отправлялись ко мне и ложились спать. Как всегда Энджи — на моей кровати, а я — поджав ноги, на небольшом диване. Иногда мы бродили по улицам и тогда обязательно находили двоих или троих бездомных, с которыми заводили долгие разговоры. Энджи покупала им пиццу или китайскую еду, горячий чай или кофе, а они в благодарность рассказывали ей свои истории. Она как будто чем-то была привязана к бездомным, как будто видела в них родственные души. Но она и жалела их. «Они отдали все городу, — говорила Энджи, — и поэтому город никогда не оставит их, никогда не отвернется. Как Бог».
— Что делает Бог? — подхватил я тему.
Надо признать, я уже не пытался поймать Энджи на нестыковках.
— Бог над всеми нами, — улыбнулась она. — Он как отец, следит и ведет.
— Он наказывает ангелов за нарушение правил?
— Что ты имеешь в виду? — она искренне не понимала вопроса.
— Ну, если ты, скажем, снимешь квартиру и перестанешь мучить меня ночами на неудобном диване, или вместо того, чтобы отдать зарплату бедным, накупишь себе модных шмоток, завалишься в клуб…
— Зачем? — удивилась Энджи.
— Неужели тебе никогда не хотелось?
— Что? Накупить шмоток или завалиться в клуб?
— И то и другое.
— Нил, ангелы не могут нарушать правила!
— Ну а если вдруг…
— Просто не умеют! Как люди не умеют летать или дышать в космосе, понимаешь?
— Если честно, то нет. Разве у ангелов нет желаний или чувств?
— Не так как у людей, Нил. Мы созданы не такими. Мы следуем правилам. Мы живем и чувствуем по-другому.
И она снова рассказывала мне про ангелов. Она могла говорить об этом долго, часы напролет. Она говорила о прекрасном мире, что лежал за пределами человеческого восприятия, где текли кристально чистые реки, струились водопады, где небеса соединялись с землей, была радуга и всегда светило солнце. Там пели птицы, гуляли животные. Там жили ангелы. Но как бы ни был прекрасен тот мир, по словам Энджи, в нем не было и десятой доли того, что есть в Нью-Йорке. В нем не было суеты, улиц с односторонним движением, лестниц черного хода, бесконечно бурлящих рек такси и сотен таких разных, не похожих друг на друга жителей, невероятные акценты которых сливались в мелодию, ласкающую слух.
С Энджи было легко. Было гораздо легче, чем с любой девушкой, искусно вписанной в рамки и законы современного мира. Все было предельно просто: она танцевала на парапете — я наблюдал, она рисовала в своем блокноте — я следил за движениями ее глаз, она смотрела на звезды, тусклые, по сравнению с огнями вывесок — я держал ее за руку. Я держал ее за руку, когда мы висели «под куполом» и исполняли наш номер. Я держал ее за руку, когда она прыгала ко мне с натянутого над сценой каната. Я держал ее за руку, когда мы танцевали и когда выходили на поклон. Я отпускал ее руку, пожалуй, только когда приходилось давать автографы после шоу. И я упустил тот момент, когда по уши влюбился в Энджи Сапковски. Может, это был Хэллоуин с оранжевыми тыквами повсюду, украшенными улицами и ароматом печеных яблок. Может, первый ноябрьский мороз, заставивший девушек натянуть меховые сапожки и сковавший скользкой корочкой перилла пожарных лестниц. А может, первый декабрьский снег.
Это было в начале зимы, в первый понедельник декабря. Мы с Энджи возвращались после репетиции. Нью-Йорк уже погрузился в темные сумерки и провожал нас вдоль тротуара, глядя во все глаза витрин. Вдруг Энджи остановилась и задрала голову к небу. «Снег», — тихо произнесла она. Мягкие пушистые хлопья неспешно падали, кружились в воздухе, как будто земля не разрешала посадку, заходили на новые круги над городом. Едва оказавшись на уровне прохожих, снежинки превращались в маленькие капли воды и, не выдерживая теплоты людского дыхания, испарялись, не долетая до асфальта. Горячий, полный испарений из теплосетей, воздух Нью-Йорка не позволял снежным хлопьям приземлиться, но мы видели их, порхающие в ночном небе, словно мотыльки.
Энджи как всегда была одета не по сезону — в тканевой куртке, слишком легкой даже для теплого ноября. Я снял свою кожаную со стоячим воротником и накинул на плечи Эндж, а потом обнял ее сзади и прижал к себе. Она была хрупкой и беззащитной, куталась в моих руках, хотя совершенно не замерзла.
— Пойдем на крышу! — неожиданно предложила Энджи и потянула меня за собой куда-то в сторону Бруклина.
— Пойдем тогда ко мне! — ответил я, борясь с сильным желанием поцеловать ее.
Мы спустились в подземку и скоро были в моей квартире, на моей крыше. И весь город лежал перед нами. И снег теперь был ближе. И хлопья успевали коснуться бетонного парапета, прежде чем безвозвратно растаять. Энджи скинула мою куртку и по обыкновению рванула к краю крыши, но я остановил ее, схватив за руку. Я притянул ее к себе и поцеловал в губы. Как же мне было наплевать в тот момент на все незыблемые правила театра «Феникс». Да и что бы Грэм Донс сделал нам, двум фаворитам, приносящим ему оглушительный успех. Я поцеловал Энджи Сапковски, самую странную девушку, которую когда-либо знал. Я поцеловал ее, так и не поверив до того момента во все ее истории с ангелами. Мы стояли, соприкоснувшись губами, несколько долгих секунд. Потом я взял ее лицо в свои ладони и снова поцеловал. Но на два своих поцелуя я не получил никакого ответа. Ее губы даже не дрогнули, не разомкнулись, чтобы принять мой порыв. Вместо этого Энджи отстранилась и, посмотрев мне в глаза, сказала:
— Извини, Нил, я должна тебе все объяснить…
Я замер в ожидании. Сердце остановилось на вдохе. Я вспомнил два уродливых шрама на спине этой девочки и содрогнулся в душе от того, что мог услышать их реальную историю.
— Я не могу ответить тебе взаимностью, — объясняла Энджи. — В физическом плане. Ангелы не созданы для этого. Для всего этого, понимаешь, поцелуев, секса… Ты очень хороший человек, Нил, и если бы я была человеком, то, наверное, назвала бы то, что чувствую к тебе, симпатией или любовью… Наверное, я бы тоже хотела поцеловать тебя или… Но не могу… Надеюсь, ты не сердишься…
— Пойдем спать! — перебил я.
Мы устроились как всегда: я — на диване, Энджи — на моей кровати. Больше всего на свете мне тогда хотелось лечь с ней рядом, обнять, зарыться в ее волосы, вдыхать ее нежный аромат. Но вместо этого я лежал и смотрел в потолок.
— Почему ты так со мной, Эндж? — спросил я, не поворачивая головы.
— Ты так и не поверил мне, да? — с нескрываемой грустью ответила она.
— У тебя были мужчины раньше?
Энджи как будто не слышала моего вопроса.
— Я показала тебе самое интимное, что только можно представить, — говорила она. — Свои шрамы, а ты так и не поверил мне. Если тебя не убедили шрамы от крыльев, то ничто не убедит…
— У тебя были мужчины, Энджи? — не унимался я. — Это же простой вопрос.
Я видел боковым зрением, как она села на кровати, закутавшись в одеяло, и закрыла лицо ладонями.
— Не так как ты думаешь, — последовал ответ.
— А как я думаю? Откуда тебе знать, Эндж, что я думаю?
— Я знаю.
— И что?
— Я была с мужчинами, — ответила она. — Мне приходилось. Не каждому я могу рассказать о себе правду. Но у нас все не так, как у людей. Ангелы не созданы для секса. Это удел человеческий, и я могу представить, как для тебя это важно. Но поверь, каждый раз, когда это происходит, мне очень больно, Нил… Я не хотела бы, чтобы так было с тобой…
— А поцелуй? — не унимался я. — Ты что-нибудь чувствуешь? Или тебе тоже больно?
— Не передергивай, пожалуйста! — она шмыгнула носом и заплакала. — Поцелуй был прекрасным… Но я не могу ответить тебе. Пойми, Нил, я не могу дать тебе ту близость, которую ты требуешь… Но я могу потерпеть боль, если для тебя это так важно… Я могу притвориться, что я человек, если для тебя это…
Она не договорила — расплакалась. А я не дослушал — вскочил, подбежал к ней, сел рядом и прижал к себе. Да не нужен мне был никакой долбанный секс! Я никогда бы не причинил ей боль. И я готов был тогда поверить, что эта девушка была кем-то другим, но не человеком.
— Прости меня! — говорил я, обнимая ее, — Это было эгоистично с моей стороны. Я никогда не сделаю тебе больно.
Мы уснули тогда в одной кровати, обнявшись. Я дал себе слово, что никогда не прикоснусь к Энджи, пока она сама не попросит об этом. Кем бы она ни была, для меня она оставалась самым невероятным, хрупким и нуждающимся в защите существом.
Рождественские каникулы в «Фениксе» — это, наверное, самое тихое время. И в тот раз, как всегда, почти все собрались разъехаться к семьям. Коренных ньюйоркцев в труппе почти не было, поэтому заранее купленные билеты и забронированные места в салонах самолетов ждали своего часа. Я тоже решил в это Рождество навестить своих стариков. Мы не виделись года полтора. Да, должно быть, полтора, с моего позапрошлого летнего отпуска. Впрочем тогда я застал бродячий цирк за сворачиванием шатров. Не самое лучшее время для разговоров и семейных ужинов. На этот раз они обосновались в Луизиане, на пустыре около небольшого городка. По телефону мама сказала, что Рождество цирк отметит там и потом простоит на месте еще пару недель. Семейные встречи никогда не были для нас чем-то легким и радостным. С тех пор, как я уехал искать свой путь в Нью-Йорк, дома не очень-то меня ждали, и мои визиты ограничивались парой дней.
— Если хочешь, поехали со мной? — предложил я Энджи.
Она отказалась. Я на самом деле был не против. Не то чтобы представить родителям свою большую любовь — не думаю, что они прониклись бы к ней со всеми ее «ангельскими» странностями. Просто я подумал, если со мной будет девушка, то все может быть не так холодно как обычно. Но Энджи категорически отказывалась.
— Рождество же, — говорил я, — Ангелы разве не отмечают Рождество?
— Это человеческий праздник, — улыбнулась она.
— Но как же Иисус, Бог и вся эта ерунда?
Энджи рассмеялась. Ее всегда смешило, если я называл Бога ерундой.
— Рождение только для людей имеет смысл, — объяснила она. — Ангелы не рождаются и не умирают. Как и Иисус в своей сущности не подвластен смерти. Он рождался только в человеческом теле, а суть его существовала всегда как божественная часть божественного целого. Поэтому и Рождество имеет смысл только для людей.
— У тебя на все готов ответ, да? — прищурился я.
— Просто ты еще не задавал трудных вопросов.
— Хорошо, я обязательно подумаю над каким-нибудь по-настоящему трудным вопросом. А ты поживешь тут, пока я буду навещать родителей?
— Если ты не против.
— Я только за.
Я обнял Энджи и поцеловал в лоб. Мне хотелось большего. Уже давно хотелось намного большего. Хотелось целовать ее в губы, покрывать своим дыханием, обладать ее телом. Но все это было для Энджи под каким-то запретом. Стоило мне расслабиться и переступить черту, намекнув на физическую близость, ею овладевало чувство вины за то, что она не может дать мне человеческих удовольствий.
Я оставил своего ангела в ставшей уже нашей нью-йоркской квартире. Мне предстояло долгое путешествие. Сначала на самолете до Нового Орлеана, а оттуда на арендованной машине до стоянки бродячего цирка. У моего дома не было постоянного адреса. Даже временный всегда звучал как «поле недалеко от…» В окрестностях моего дома редко бывали приличные отели, поэтому и в этот раз мне пришлось довольствоваться мотелем с обшарпанными стенами и заедающим замком. Впрочем, внутри комната со стареньким телевизором и Библией в ящике оказалась вполне чистой и приятной. Мотель располагался на окраине, и из окон как раз были видны цирковые шатры с развивающимися флагами. Я купил билет на вечернее представление в местном супермаркете и к назначенному времени отправился навестить свое прошлое.
Припарковав машину, я почти сразу оказался в мире так мне знакомом и так мною не любимом — в мире моего циркового детства. Шатры были все те же: главный — для выступлений и два маленьких. Вокруг по периметру стояли трейлеры, обвешанные лампочками и засаленными гирляндами. На территории было так же несколько вагончиков с развлечениями: призовой тир, предсказательница судьбы, сладкая вата и попкорн. Самыми новыми, как всегда, были игрушки в тире. Их чаще всего покупали прямо на месте, в окрестных магазинах. Гирлянды лампочек тянулись от трейлеров к шатрам, мерцали и шипели. Где-то жужжали генераторы — я бы узнал этот звук из тысячи. У входа в большой шатер зрителей встречали два клоуна на ходулях. Один — в ярко красном, другой — в синем костюме. Они громко кричали, хохотали и раздавали детям дешевые воздушные шары. Клеенчатые флажки, развешанные у входа в шатер, развивались на ветру и бились друг о друга, словно птицы, посаженные в крошечные клетки. Сам шатер был все тот же, выгоревший от времени. Часть полосок — светлые, другие — темнее, но красные они или синие — уже никто не мог распознать.
Раньше, очень давно, у нас был слон. Старик Хатхи плохо видел и от преклонного возраста с трудом передвигал ноги, но стоически выдерживал выступления, а перед началом развлекал зрителей на улице, позволяя фотографироваться с собой за символическую плату. Я очень хорошо помню циркового слона. Я любил его и часто приходил, чтобы покормить или просто посидеть рядом. Он был единственным обитателем цирка, с которым мне было хорошо. Хатхи всегда одевали очень ярко в слоновьи наряды с индийскими орнаментами, розовыми, синими, желтыми. Он был талантливым и преданным делу артистом. Зрители тоже любили его. Восхищенно смотрели на него снизу вверх, гладили и буквально визжали от восторга в ожидании появления этого великана на арене. Когда мне было девять, Хатхи умер. Невосполнимая потеря для маленького сына клоунов. Я помню, что был единственным, кто плакал. Почему-то даже дрессировщику Хатхи, мистеру Баусу было наплевать. Или он просто был готов, потому что знал, что старики неизбежно уходят в могилу. Вообще, цирк — довольно циничный и лицемерный мир. Смеха здесь больше напоказ, чудеса только по расписанию, за раскрашенными фасадами трейлеров — старая мебель и протекающие краны, вместо клубничного наполнителя для сладкой ваты — дешевый сироп с усилителем вкуса. Я бы никогда не купил своему ребенку то, что предлагается в бродячем цирке в качестве лакомства. Потому что даже они тут ненастоящие. Я оглядываюсь по сторонам — чуть поодаль от входя стоит большая фигура слона, вырезанная из фанеры. Плоский заменитель Хатхи даже хуже, чем заменитель вкуса в сладкой вате. Рядом с разрисованным куском фанеры фотографируются дети, но даже улыбки у них какие-то ненастоящие. Когда был Хатхи, он заставлял всех смеяться и визжать от восторга.
Вслед за вереницей зрителей я поднялся по небольшой лестнице и оказался внутри главного шатра — как внутри своих детских воспоминаний. Тут тоже все было по-прежнему. Пахло опилками и животными. Пахло старыми складными деревянными стульями и железными заржавевшими балками. Пахло кормом для зверей. Все это смешивалось в моей голове, воскрешая картины прошлого. Мурашки пробежали по всему телу. Я прошел на свое место.
Представление началось. Фокусник, силачи, дрессированные собачки и акробаты под куполом цирка. Когда Лейла делала сальто, а ее брат Микки ловил сестру за руки, по залу пронеслось восхищенное «Ааах». А я видел, что Лейла не тянула носок, что Микки берег спину и поэтому выполнял элементы лишь вполсилы. Я видел, как «грязно» приземлился он после прыжка, как тяжело балансировала Лейла на канате, как едва не сорвалась три раза. Я видел, как не идеальны были их прыжки и перевороты.
В перерывах между номерами зрителей развлекали клоуны. Все те же отработанные номера и лишь пара новых шуток. Отец сильно сдал — от меня грим и расстояние до манежа не могли это скрыть. Мама казалась все такой же, только голос то и дело срывался на высокие ноты. Ничего, совершенно ничего, не изменилось в их жизни. Они передвигались по давно протоптанным тропкам — вымеренным траекториям и даже из зала вызывали для конкурсов людей с тех же мест, что десять лет назад.
После выступления люди быстро расходились. Все спешили домой, продолжить подготовку к Рождеству, обсудить за поздним ужином номера бродячего цирка. Места пустели, и только я оставался сидеть. Я ждал, чтобы спуститься на манеж и, может быть, проникнуться давно забытым духом. Когда все разошлись, между рядами появилась сгорбленная щуплая фигура мистера Нельсона. Он был очень стар, еще когда я жил в цирке. «Представление окончено», — проворчал он, поднимая на меня глаза, но остановил взгляд, стал всматриваться, и потом все же узнал. Мне показалось, он был рад видеть меня, но цирковая жизнь отучила его проявлять искренние эмоции. Зато он, конечно, разрешил мне спуститься на манеж. Оказавшись в магическом круге, я присел на корточки, сгреб с пола немного опилок. Хотел почувствовать их на ощупь, хотел, чтобы запах воскресил детские чувства, но ничего не было. Совершенно ничего. Как будто это место никогда не было моим домом. И ведь цирк совершенно не изменился. Значит, безвозвратно изменился я.
За кулисами было тихо и безлюдно — все снимали грим и переодевались. Только режиссер прохаживался вдоль балок.
— Мистер Фергюсон? — окликнул я.
Он обернулся, стал пристально всматриваться, опустив на нос свои маленькие круглые очки в тонкой оправе, а потом, спустя минуту, чуть не подпрыгнул от неожиданности.
— Нил! — вскинул он руки. — Неужели ты!
Главный режиссер и директор бродячего цирка подошел и обнял меня по-отцовски. Он поправился и обрюзг — отметил я про себя. От него по-прежнему пахло перегаром. Фергюсон заметно постарел, сдал. Как и шатер цирка, он приходил в негодность со временем, выцветал, линял и терял былые краски. Но с заменой шатра смириться было бы гораздо легче.
— Как ваши дела, мистер Фергюсон? — начал я разговор.
— Надо же, какие звезды заглянули к нам в шатер, — словно не слышал меня он. — Я читал о тебе, Нил! Ты настоящая знаменитость! Надо же, а был таким тихим мальчиком… Какая гордость, что ты наш воспитанник!
Он еще долго мог бы рассыпаться в ненужных комплиментах. Хорошо, что кто-то позвал его.
— Очень рад видеть тебя, Нил! — снова обнимая, сказал он и поспешил на голос.
Не сомневаюсь, что Фергюсон был рад. Чего нельзя сказать о моем отце. Он был верен больше старым обидам, чем собственному сыну.
Я подошел к нашему трейлеру. Все тот же грязно-бежевый цвет. Все те же рисунки клоунов на двери. Лестница из трех железных ступенек-перекладин. Вторая погнута слева. На окнах — светлые шторы с кружевной оторочкой. Я словно вернулся в свое детство. Мне как будто снова стало десять лет — даже сжалось все внутри от страха, что сейчас откроется дверь, и там я увижу самого себя. Я сделал глубокий вдох и громко постучал.
— Кого там черт принес! — раздался недовольный голос отца, хриплый, как будто простуженный.
Он никогда не отличался вежливостью. К акробатам, фокусникам и силачам еще могли после выступления зайти очарованные дети, но у клоунов, сколько себя помню, никогда не было гостей. Поэтому папа не церемонился с ответами, резонно предположив, что пришел кто-то из своих.
Я потянул металлическую ручку вниз, замок щелкнул и дверь открылась. На пороге меня встретила мама.
— Смотри, кто приехал! — воскликнула она, обращаясь явно к отцу, а потом заговорила со мной. — Нил, мальчик мой! Какая радость! Проходи скорее!
Я вошел. Здесь тоже все было по-прежнему. Те же фотографии на стене — династия клоунов Гэллахаров. Та же скатерть на столе. Желтые банки для сыпучих продуктов на полках над плитой. Отец сидел в дальнем углу перед зеркалом и снимал грим. Он почти закончил, и на лице осталась только одна белая полоска.
— Привет, пап! — поздоровался я.
— Смотрите-ка, кто пожаловал! — пробурчал отец. — Я думал, ты ненавидишь цирк…
— Я приехал на Рождество. Привез вам подарки…
— Смотри-ка! — хмыкнул отец, громко покашлял и продолжил, — а тебя не приглашали! Тут у нас семейный праздник, для циркачей, знаешь ли… Всяких там, крутящихся вокруг шеста стриптизеров не ждали!
— При чем тут стриптиз, пап! Ты бы хоть посмотрел…
— И не буду смотреть на это! — ворчал он, снова заходясь кашлем. — Вывернули всю чистоту акробатов! Превратили их в развратный вертеп!
Так всегда было с моим отцом — беседы не шли легко и непринужденно. Он считал меня предателем не только дела всей семьи, но и циркового ремесла в общем. Он презирал все современные постановки, использующие цирковые основы. Даже дю Солей для него не был авторитетом, что уж говорить о нью-йоркских шоу.
— Ты не прав, пап, — очень осторожно заметил я.
— А не тебе мне указывать, кто прав! — взорвался он и нервно бросил испачканный в гриме кусок ваты.
— Не обращай на него внимания, Нил, — мама уводила меня от спора, усаживая за стол. — Ты же знаешь, он всегда был ворчуном. А теперь еще и старый ворчун.
Она смотрела на меня глазами, наполненными любовью и сожалением. Я поставил на стул спортивную сумку и стал выкладывать подарки. Я накупил дорогих полезных продуктов, сыров, мамины любимые джемы из клюквы и крыжовника, натуральные. Привез яблок в шоколаде, лучших в Нью-Йорке, из кондитерской неподалеку от моего дома. Кое-что для ухода за кожей и для снятия грима. Я знал, что родители по старинке пользовались дедовскими средствами, сушащими и портящими кожу.
— Это для лица, мам, — объяснял я. — Очень хорошее средство. Отлично смывает грим. Вам должно подойти. Много питательных веществ… А это кофе, — я достал огромную зеленую пачку обжаренных зерен. — Приятель привез из Бразилии. Сказал, самый лучший. Ты же любишь хороший кофе. И вот, кофемолка. Новая, компактная, не занимает много места.
— Что это, гуманитарная помощь? — отец подошел, окинул стол презрительным взглядом и снова недовольно фыркнул. — Думаешь, мы поесть себе не можем купить что ли! Да не побираемся!
Я не стал отвечать, хотя сдержаться мне стоило огромных усилий. Папа вновь зашелся сильным кашлем, открыл дверь, вышел на воздух и там закурил.
— Не слушай его, Нил… — снова успокаивала меня мама. — Спасибо, сынок.
— Давно у него этот кашель? — я кивнул в сторону открытой двери. — Он был у врача?
Только мама открыла рот, чтобы ответить, внутрь заглянул отец с сигаретой во рту.
— А это не твое дело! — бросил он. — Я сам со своим кашлем разберусь! Надо будет к врачу, так схожу! Не только в Нью-Йорке есть толковые доктора!
— Ты бы бросил курить, пап…
— Не учи меня! Сопляк еще! Ничего не знаешь про жизнь, а лезешь с нравоучениями!
— Да что ты опять завелся! — не выдержал я и сорвался. — Злишься на меня, потому что я не стал клоуном? Потому что не остался в этом вшивом цирке? Потому что выбрал другой путь и добился успеха?
Я мог бы сказать еще много того, чего говорить не стоило. Отец резко перебил меня, стукнув кулаком по столу.
— Ну так чего пришел! — крикнул он. — Убирайся из этого вшивого цирка, раз семья тебе так противна! Пошел вон!
Он указал на дверь. Мама молчала, сжав губы. Ситуация не была неожиданной. Именно поэтому мне не очень хотелось часто навещать родителей. Я разозлился, как всегда, и ушел, не сказав ни слова. Рождество обещало быть феерическим. Впрочем, еще одно потерянное Рождество. Не ново, да и винить было некого.
Оставаясь на взводе, я бродил еще некоторое время среди цирковых вагончиков и гирлянд, прокручивая в голове снова и снова не сказанные отцу слова. Глупая привычка — проживать не случившиеся диалоги, спорить и доказывать что-то кому-то у себя в голове. Столько лет прошло, а отец так и не отцепился от старой обиды, которую затаил на меня, когда я в восемнадцать сообщил, что покидаю цирк навсегда. Он держался за нее так, словно эта обида была для него единственным источником жизненной энергии. Отец считал меня предателем, отступником. Он не мог мне простить, что я прервал семейное дело. Его отец, дед и прадед были клоунами в бродячих цирках. И для меня папа не видел иной судьбы. А я посмел пойти поперек его воли, да еще и сильно преуспеть в этом. Каждая наша встреча с тех пор заканчивалась ссорой. Он был упрям, а я — всегда вспыльчив. И мы оба моментально заводились, если речь заходила о цирке. Отец был страстным патриотом, ослепленным его тусклыми огнями, а я так же страстно ненавидел этот балаган. Однако свежий воздух, мерцание гирлянд и шум генераторов успокаивали меня, словно старые колыбельные из детства. Я бродил между шатров и вагончиков, пытаясь разглядеть звезды, когда услышал приятный женский голос.
— Эй, Нил! — позвал меня кто-то — Гэллахар, мать твою, неужели это в самом деле ты!
Я обернулся. У вагончика сладостей стояли двое — Лейла и Микки Стюарт, брат и сестра, молодые акробаты бродячего цирка. Лейла была моей ровесницей, ее брат — старше на два года.
— Ну прямо глазам своим не верю! Сам Нил Гэллахар в нашей глуши! — Лейла улыбалась, разведя руки в стороны для дружеских объятий.
Мы часто тренировались с ней вместе, а вот Микки как раз был из тех, кто постоянно меня задирал. Мы не встречались с тех пор, как я покинул цирк. Почти каждый мой визит домой заканчивался короткой ссорой с отцом и быстрым отъездом.
— Привет, — улыбнулся я, подходя ближе.
— Приехал навестить своих стариков или решил вернуться в родные пенаты? — Лейла была очень доброжелательна.
— Навестить, — ответил я, обнимая ее и пожимая руку ее брату.
Микки не был настроен так дружелюбно. Он осмотрел меня с ног до головы, словно ища за что бы зацепиться, чтобы поддеть как в детстве.
— А ты большая звезда теперь! — хмыкнул он. — Как там в Нью-Йорке? Оседлая жизнь не душит?
— Не такая уж она оседлая.
— Ну да, — продолжал он. — Гастроли там, все такое… Все это театральщина! Шоу без души! Все направлено только на бабки…
Он говорил со знанием дела, как будто всю жизнь провел не в трейлере своих родителей, а на ведущих сценах Манхэттена. Я не успел ответить ему. Он быстро сделал последнюю затяжку, выбросил сигарету и ушел, демонстративно не попрощавшись со мной. Он остался таким же высокомерным засранцем, каким был все наше детство.
— Не обращай внимания! — поспешила успокоить меня Лейла, — Он просто завидует тебе. Ты и правда большая звезда теперь. Даже поверить трудно! Видел наше выступление?
— Да.
— Ну и как тебе? — она была так воодушевлена возможностью услышать мое мнение, а мне совершенно нечем было ее порадовать.
— Нормально, — только нашелся, что ответить, я.
— Торопишься?
— Не то чтобы, — мне в самом деле совершенно не хотелось возвращаться в одиночество мотеля и снова погружаться в разбор семейных отношений.
— Пойдем, может, посидим где-нибудь? — Лейла широко улыбнулась. — Поболтаем! Столько лет не виделись! Ты прямо другим человеком стал.
— Ты знаешь, где тут можно нормально посидеть?
— Ну, — протянула она. — Не так, наверное, как в Нью-Йорке, но есть одно место. Вроде, приличный ресторанчик.
Казалось, ей обязательно надо было постоянно подчеркивать мою принадлежность к обществу Нью-Йорка. Лейла быстро накинула потрепанное пальто с меховым воротником, и мы поехали в ресторан «У Оуэна», небольшой, тихий, очень традиционный для любого американского городка.
Мы заказали по стейку, Лейла — прожаренный, я — с кровью, и бутылку вина. Лейла наслаждалась своей едой, а я давно не ел ничего более отвратительного. И дело было даже не в том, что мне тоже принесли полностью прожаренный кусок мяса. Просто он был откровенно не вкусный, плохо приправленный и сухой. Я отрезал пару кусочков и не стал доедать. А вот вино было местное и очень не плохое. Я выпил один бокал, так как был за рулем, все остальное досталось Лейле, и она к концу ужина здорово разговорилась. Весь вечер мы болтали, то о цирке, то о жизни в Нью-Йорке. Подруга моего детства задавала много самых разных вопросов. Она говорила, что не раз смотрела шоу «Феникса» на ютюбе и мечтала попасть на живое выступления. Чем больше вина выпивала Лейла, тем откровеннее становились ее речи.
— Ты уже знаешь про отца? — неожиданно спросила она в полной уверенности, что ответ будет утвердительным.
— Что именно? — я заволновался.
Папа сильно сдал, это было заметно, но что такого я должен был знать?
— Про его болезнь, — пояснила Лейла немного виновато, как будто влезла, совершенно того не желая, не в свое дело.
— Что с ним?
— У него рак, Нил, — голос ее дрогнул и стал очень тихим. — Как же… Тебе что никто не сказал…
— Давно?
— Да… Легкие. Он же курил всегда, как паровоз…
Кашель папы меня обеспокоил, едва я услышал его, но сейчас что-то оборвалось внутри и часть моего мира рухнула. Я молчал, уставившись на дно бокала, в котором еще оставалось немного вина. Лейла буквально расстреляла меня этой новостью, но умирать было еще рано.
— Он был у врача, — продолжала она очень осторожно, — Еще прошлой осенью… Все очень запущено и плохо, на самом деле, но он не хочет лечиться, да и денег таких у них нет… Я подумала, может, ты поможешь, Нил… Все стоит очень дорого, это лечение и терапия…
— Я ничего не знал.
— Ты виделся с ними?
— Да. Сегодня.
— Мне очень жаль, Нил… — Лейла накрыла своей ладонью мою. — Он все еще злится на тебя, да?
— Почему мне никто не сообщил, никто не позвонил?
— Наверное, никто не знает, как связаться с тобой…
Она так это сказала, как будто я был недосягаем для современных средств связи, как будто я летал на таких высотах, куда не дозвониться артистам бродячего цирка.
— У мамы же есть мой номер…
Некоторое время мы сидели в тишине. Я не мог поверить в то, что только что узнал. У меня были деньги. Я мог найти хорошего специалиста в Нью-Йорке или где угодно. Да черт возьми, суммы вообще не имели значения. Если бы я знал, то давно бы забрал отца, поместил бы его в хорошую больницу. Рак можно победить. Это не приговор… Если взяться за свое здоровье. Да если хотя бы бросить пить и курить! Папа явно не был настроен на успешный финал.
— Мне очень жаль, Нил, — возобновила беседу Лейла. — Я думала, ты знаешь… Мы всем цирком уговаривали его заняться лечением, хотели даже объявить сбор средств… Мы нашли бы деньги все вместе, но он упрямый и гордый, ты же знаешь…
— Я разберусь с этим, — оборвал я.
— Это очень здорово, что ты приехал. Ты сможешь помочь. Я очень рада, правда!
Я расплатился за ужин и был готов отвезти Лейлу назад в цирк, но, едва сев в машину, она спросила:
— Где ты остановился?
Этот вопрос повернул планы на вечер в другое русло, потому что совершенно точно не был задан из праздного любопытства. Через десять минут мы уже были в номере моего мотеля, а еще через пять Лейла уже снимала с себя кружевные трусики.
Я трахал ее на кровати, на журнальном столике и прижав к стене. Я трахал ее, не глядя ей в глаза. Я трахал в ее лице все свое цирковое прошлое, которое ненавидел теперь еще больше, все свои детские обиды, все эти тусклые гирлянды и мерцающие лампочки. Я трахал все попытки пробиться к отцу и его упрямые отказы принять мои решения. Я даже, наверное, не видел перед собой Лейлы. Она с придыханием просила: «Еще, еще», — а я слышал только голос в свое голове, который твердил, что отец не сказал мне о раке. Лейла стонала и улыбалась в моих руках, а я видел только лицо матери, как будто сожалеющей о том, что не может мне все рассказать. Лейла целовала меня в губы, а я чувствовал только горький дым сигарет, которые курил отец. И весь этот долбанный цирк с его вагончиками, сырыми трейлерами и вечными переездами! С мизерными зарплатами, которых едва хватало на еду и одежду! С неустроенностью, невозможностью позволить себе нормальную медицинскую страховку! И папино упрямство, почти граничащее с безумием… Жизнь, отравленная запахами манежа и клоунского грима! Глаза Лейлы сверкали отражением моей ненависти ко всему, в чем она жила. Ко всему, в чем жили мои родители. Ко всему, от чего когда-то сбежал я. Мое отражение, которое когда-то давно перестало со мной разговаривать, теперь приготовило мне сильную встречу и усмехалось, глядя через карие глаза ни в чем не провинившийся передо мной Лейлы.
Я снова увидел ее лицо перед собой, когда мы закончили и, лежа на мотельных простынях, она произнесла очень серьезно, трезво и совершенно неожиданно:
— Забери меня отсюда, Нил!
— Что? — я повернулся и посмотрел на нее пристально, в полной уверенности, что не расслышал.
— Забери меня отсюда! — повторила она так же решительно и отчаянно.
Я не знал, что ответить на это, поэтому встал, натянул трусы и отошел к занавешенному окну, в котором сквозь прореху между шторами, можно было увидеть усыпанное звездами небо.
— Пожалуйста, Нил, — уже почти умоляла Лейла. Она поднялась с кровати, обнаженная, подошла ко мне. — Увези меня из этого проклятого цирка! Ты же как никто знаешь, что это за дыра! Возьми меня в Нью-Йорк! В этом вашем шоу есть вакансии? Я же неплохо выступаю, зрители меня любят…
Я не знал, что ответить. Откровенно говоря, я был напуган такой внезапной просьбой. Да и что я мог сказать Лейле? Правду? Прости, но ты выступаешь из рук вон плохо? Твой уровень не дотягивает даже до массовки второсортного театрального шоу? Это было правдой. Но это совершенно не подходило для отчаянного состояния Лейлы.
— Пожалуйста, Нил! — она обняла меня сзади и положила голову мне на плечо.
— Все не так просто, Лейла, — я даже потряс головой и зажмурился на секунду, чтобы прийти в себя.
— Я бы могла что угодно делать! Пусть не у вас, да хоть где-нибудь… Я же в хорошей форме…
«Нет, не в хорошей», — было бы правдивым ответом. Не для Нью-Йорка, Лейла. Там другие стандарты и другая публика. Я повернулся, коснулся лица Лейлы, посмотрел в ее глаза. Это было не тем ответом, к которому она была готова. Я молчал, пытаясь придумать что-нибудь, что не разрушит самооценку этой девушки. Но думал я, видимо, слишком долго и слишком пристально глядя на нее. Она одернула мою руку, села на кровать и заплакала.
— Я не могу здесь больше находиться, Нил! Микки, он как машина, как зомби, влюблен в этот сраный цирк, а меня тошнит уже от этой вони и неотесанных алкашей! От этих бесконечных городов, дорог, одиночества… Ненавижу все это…
— Если хочешь, ты можешь ведь уехать, — осторожно предложил я.
— Куда! — взорвалась новой волной истерики Лейла. — У меня нет ни цента, мне даже за жилье платить нечем будет… Скажи, как тебе удалось? Как ты попал в это шоу?
— Я не могу взять тебя к себе, — уже оправдывался я. — Это не только моя жизнь… Все непросто…
— У тебя кто-то есть, да? — неожиданно Лейла как будто пришла в себя, вытерла слезы. — У тебя есть девушка? Прости, Нил, я такая дурочка, совсем не подумала об этом… Просто ты так сразу… Я и решила, что у тебя никого нет.
Конечно, трудно было решить обратное, учитывая, как легко мы легли в одну постель, едва закончив ужин.
— Может, ты хотя бы подскажешь мне, куда ехать? К кому можно пойти в Нью-Йорке? Где нужны артисты-акробаты…
Я молчал. Я хотел обнять Лейлу, но она почувствовала неладное и отстранилась.
— Или на самом деле все плохо? — она смотрела на меня теперь с подозрением, прищурившись. — Скажи правду, Нил! Я не дотягиваю до стандартов? Как ты думаешь? Ты же видел выступление? Не подхожу для уровня Нью-Йорка? Скажи как есть!
Она била меня вопросами, как непослушного ученика розгами.
— Там все по-другому, — выдавил я.
— То есть, у меня не тот уровень, да?
Я не мог сказать ей правду. Не знаю, почему. Просто не мог и все. Мне казалось, это убьет ее, разрушит все зыбкие надежды и стремления.
— Давай спать, Лейла!
— Ты даже не из семьи гимнастов, — разочарованно, с каким-то упреком констатировала она. — А добился таких успехов, которые нам с Микки и не снились! Ты тренировался с нами, но никто не воспринимал тебя всерьез… И вот как все повернулось, посмотри! Ты купаешься в славе в Нью-Йорке, о тебе пишут газеты, тебя показывают по телеку. А нам гнить до смерти в этом бродячем цирке… Ты можешь приехать и просто трахнуть меня, как дешевую шлюху, да? Не знаю, кого тебе там пришлось трахнуть, чтобы получить место в этом твоем шоу… Я всю жизнь выступаю! Я гимнастка в пятом поколении, а ты тут смеешь меня оценивать с высоты своих танцулек… Не надо строить из себя звезду и думать, что можешь приехать и поиметь все, что захочешь!
Она все вывернула наизнанку. Я стоял под обстрелом упреков в полной растерянности. Я едва ни начал чувствовать себя виноватым за то, что затащил ее в постель. Хорошо, что оскорбленная Лейла поспешила одеться и уйти, иначе, даже не знаю, чем закончилась бы эта сцена.
Сочельник выдался убойный. Чего теперь стоило ждать от Рождества.
На следующий день, в Рождество, я снова пошел к своим родителям. Я был настроен решительно. Я был настроен серьезно поговорить с отцом, глотать все его упреки, пропускать мимо ушей обидные ремарки. Я был настроен перегрызть горло своей гордости — только бы уговорить папу принять мои деньги и согласиться на обследование и курс лечения в хорошей клинике. Но семейные дела никогда не решались у нас так просто.
— Почему вы мне не сказали, мам? — начал я сходу, решив обратиться к матери, но отец тут же перехватил инициативу.
— А что это мы должны тебе обо всем докладывать! — фыркнул он, повысив голос, и закашлялся. — Ты ушел из семьи, так ушел!
— Пап, ты с ума сошел! — настойчиво произнес я. — Это не шутки! Ты был у врача? Что он сказал? Какая стадия? Тебе надо бросать курить и беречь себя! — я говорил быстро, почти не делая пауз между предложениями, чтобы у отца не было возможности вставить ни слова. — Я обо всем договорюсь. Вам надо хотя бы на время переехать. Сейчас есть современные лекарства, терапия… Многие побеждают рак. Я все оплачу. Переезд, врачей, процедуры, жилье. Можем снять вам квартиру…
Я достал ручку и хотел выписать чек, но отец ворвался в мою быструю речь яростным вихрем.
— Не надо нам ничего от тебя! — снова повысил он голос. — Приехал раз в год и хочет тут благодетелем себя выставить, показать, что он, мол, король мира и все может…
— Пап…
— Помолчи! Ты нас бросил! Отрекся от всего, что мы тебе дали, а теперь хочешь купить нас, так?
— Пап! — я начинал терять самообладание. — Да перестань ты! При чем тут купить! Тебе нужна квалифицированная медицинская помощь! Ты болен! Тебе нужны условия, хорошее питание, наблюдения специалистов…
— Я сам знаю, что мне нужно! — бросил он. — Небось, эта шалава разболтала, Лейла! Уже успел ей вставить? Конечно, звезду вроде Нила Гэллахара она бы не пропустила! И так ложится под каждого встречного на каждой стоянке! Тоже все хочет уехать, все хочет славы, как ты! Забирай свои бумажки! — он смахнул чековую книжку со стола. — Не нужны нам подачки! Ты стыдишься нас, так и не появляйся больше тут!
Мама молчала все это время, но я видела, что она сожалела о реакции отца. После еще нескольких его выпадов я не выдержал и снова сорвался.
— Да что ты упрямишься! — я вслед за ним повысил голос и постепенно перешел на крик. — Зациклился на том, что я не стал вшивым клоуном, что не остался в этом сраном цирке, что добился чего-то! Это что, преступление?! Выбирать свое будущее преступление? С чем ты не можешь смириться?! Что я хорошо живу, что у меня есть дом, который не меняет адрес каждые две недели?! Это что, плохо?! Я бы приезжал чаще, если бы ты не гнал меня каждый раз, как будто я опозорил семью и весь наш род тем, что танцую в одном из лучших шоу Нью-Йорка и всей страны! Что тебя так бесит?!
— Пошел вон отсюда! — рявкнул отец и снова разразился страшным кашлем.
— Пап, — я подошел, попытался обнять его и заметил на носовом платке, которым он прикрывал рот, капли крови. — Послушай…
— Убирайся! — громче и с большей злостью повторил он. — Я пойду прогуляюсь. Когда вернусь, — он теперь обращался к маме, — чтобы этого засранца тут духу не было! — и дальше уже ворчал себе под нос. — Успеха он добился! Да засунул бы себе в задницу такой успех… Тьфу!
Он так сильно хлопнул дверью, что та чуть не слетела с петель.
— Почему он так со мной, мам? — тихо спросил я, опускаясь на стул.
— Ты его очень обидел, — устало ответила мама.
— Тем, что уехал отсюда?
— Тем, что ты сказал. Ты назвал его «вшивым клоуном», Нил, а цирк «сраным»… А это все, что у нас есть. Мне тоже обидно слышать такое от тебя, ведь ты мой сын…
Я закрыл лицо ладонями. Все это вырвалось у меня на эмоциях, но только сейчас я осознал, что после этих слов отец уже ничего не слышал. Только сейчас я понял, что сам разжег этот огонь, даже не подлив в него масла, а плеснув солидную порцию бензина. Я обидел отца и обижал его до этого, не вполне отдавая себе отчет. Но и он никогда не пытался даже понять меня, принять мой выбор.
— Я не хотел, мам, — с трудом преодолевая ком в горле, выговорил я. — Прости!
Мама обняла меня. Обняла, как будто я никогда никуда не уезжал, как будто я был пятилетним мальчиком, еще не успевшим обидеть ее.
— Я понимаю тебя, Нил, — очень тихо, как будто устало, принялась объяснять она. — Понимаю, что ты хочешь сказать, хоть ты и употребляешь такие обидные слова. Отец очень упрям, ты же знаешь. Он сердится на тебя, и он не быстро отходит… Возможно, ему нужно время…
— Но у него нет времени, мам!
— Значит на то воля Божья…
— Что ты говоришь! — я смотрел на нее и умолял помочь уговорить папу. — Ему нужно лечение! Все можно вылечить! Сейчас же не каменный век… — я осекся, чтобы опять случайно ни задеть чувства родителей. — Я просто не понимаю, мам, что такого плохого в том, что я стал тем, кем стал? Неужели это такой большой грех в его глазах? Я ведь не чем-то постыдным занимаюсь…
Я все прекрасно понимал, но отказывался признавать правду. Отказывался соглашаться на ответ, который был, конечно, очевиден. Я сам выбрал свой путь, и это было не то, на что рассчитывал мой отец.
— Все его предки, отец, дед и прадед были циркачами, были клоунами, — объясняла мама, — Да и мои тоже. Через самые сложные времена мы пронесли наше ремесло и хранили его. Твой прадед был очень знаменит, на всю страну! Его почитали как цирковую легенду, он умел рассмешить даже голодных и умирающих. Он вселял надежду и радость в души отчаявшихся. Твои дед и отец продолжали его ремесло, чтобы нить поколений не прервалась, чтобы династия не перестала существовать. Они не думали, нравится им это или нет, не размышляли, подходит ли им этот путь. Потому что это был их путь. Они были рождены на этом пути и для этого пути. Когда твой дед, я помню, смотрел на твоего отца, Кирку было пятнадцать и мы, своего рода, были помолвлены, он видел в нем свое продолжение. Когда он умирал, сказал, что уходит со спокойным сердцем, потому что его цирковой род не прервется. Я помню, что твой отец так же смотрел на тебя, когда ты родился, когда начинал ходить и смеяться над его шутками и гримасами. А потом, повзрослев, ты начал то и дело заявлять ему, что не любишь цирк, что собираешься уехать и бросить все… Это раз за разом разбивало ему сердце, оставляя на нем глубокие трещины. А потом ты вдруг стал знаменитым, о тебе стали писать журналы, печатали про тебя статьи и интервью. Но ни слова не было нигде о нашем цирке, о том, откуда ты родом. Ни слова не было о твоем отце… Ты как будто стыдился нас…
— Это не так!
— Может быть.
— То есть, у меня не должно было быть выбора? — грустно спросил я.
— Не знаю, сынок, — вздохнула мама. — Если ты счастлив там, куда пришел, значит путь, который ты выбрал, был правильный.
— А вы счастливы, мам? — я уже готов был расплакаться, и мне стоило больших усилий сдерживать подступающие слезы.
— А ты думаешь, что нет?
— Я не могу быть счастлив, видя, как отец кашляет кровью и упрямится принять помощь. Я не могу быть счастлив, зная, что вы даже не сказали мне о его болезни. Я бы примчался, я бы сразу нашел врача… Как можно быть счастливым, зная, что тебе даже не дали шанса помочь…
— Ты не мог знать, что так будет, когда выбирал дорогу, по которой тебе идти.
— Что ты имеешь в виду, мам? Что мне надо было остаться здесь?
— Нет, — она снова обняла меня. — Я говорю о том, что счастье для каждого свое. И каждый выбирает его сам. Никто не заставлял твоего отца становиться тем, кто он есть. Он сам выбрал этот путь, и это стало его счастьем.
— И ничто не заставит его теперь простить меня и принять мой выбор…
— Он упрямый, — она снова вздохнула. — Ну так хоть ты будь мудрее и прими его выбор.
— Выбор поставить на себе крест?
— Выбор принять то, что ему выпало.
— Но еще можно что-то сделать…
— Нельзя вылечить человека насильно. Нельзя заставить другого принять твое счастье. Посмотри на себя, сынок, ведь ты не меньший упрямец, чем твой отец.
— Если бы вы сказали мне раньше…
— Не бывает никаких «если бы», Нил. Есть только то, что есть, и другого не дано.
— Как думаешь, он когда-нибудь простит меня?
— Не думай об этом.
После этого мама уговорила меня пойти на празднование Рождества. Это было традицией в цирке, ведь здесь все считались одной семьей и на Рождество всегда собирались за большим столом.
Участники труппы во главе со стариком Фергюсоном жали мне руку, хлопали по плечу, не скрывали искренней радости. Даже поднимали за меня бокалы, ведь я единственный за всю историю этого цирка, кому удалось взлететь так высоко. Только отец сидел хмурый и даже не смотрел в мою сторону. Вскоре я решил не портить ему праздник и ушел.
У выхода я снова столкнулся с воздушным гимнастом Микки. Он был не вполне трезв и поэтому особенно агрессивен.
— Ну что, приехал из своего Нью-Йорка и трахнул мою сестру? — сразу выпалил он и хотел толкнуть меня в плечо.
— Отвали, Микки! — отмахнулся я.
— Да кто ты такой вообще, что все вокруг тебя скачут!
— Никто не скачет! Остынь, расслабься!
— Думаешь, стал лучше всех нас, да? Мы теперь для тебя пустое место? — он резко сменил тему. — Думаешь, можешь просто так трахать мою сестру? Воспользовался ей, как будто…
— Я что должен на ней жениться теперь? — грубо прервал я его пьяный бред.
— Заткнись, Гэллахар! — прошипел он, стискивая зубы. — Не смей оскорблять мою сестру и меня!
— Да больше, чем ты сам, уже никто не оскорбит!
Он прыгал с одного на другое, как часто бывает, когда человек пьян и зол. Мысли путались у него в голове, выливаясь в несвязные слова. Я не хотел обижать его, но Микки несло все дальше.
— Да знают все, как это делается там в Нью-Йорке! — фыркнул он. — Все эти долбанные шоу… Все вы там педики! Дал, кому надо, и готово! Никто не смотрит на талант и на способности. Всё через постель с продюсером, да ведь, Гэллахар? Иначе как же сын клоунов пролез дальше, чем гимнасты! Черта с два у тебя таланта больше!
Микки рассмеялся очень мерзко. Он настойчиво на что-то намекал. На что-то, что ему, конечно, было известно наверняка. Сидя в этом засаленном цирке, можно, безусловно, взрастить в себе эксперта по бродвейским шоу. На самом деле, все было просто. Микки и Лейла всегда были довольны. Им по праву рождения было приготовлено сверкающее место под куполом. Им необязательно для этого было после каждой тренировки съедать себя самокритикой. В нашем маленьком цирке они с подросткового возраста уже были наверху. Им некуда было стремиться. Мне же приходилось карабкаться на каждую ступеньку. Я всегда был позади. Даже не плелся в хвосте — был выброшен из строя. Я всегда был недоволен собой. Всегда смотрел вверх, в то время как они смотрели на меня сверху вниз. Но я не стал объяснять все это Микки.
— Знаешь в чем дело, — сказал ему я, — В том, что ты в паршивой форме. Твои сальто не дотянуты, прыжки тяжелые, прогибы, как у девочек в плохом стриптизе. Ты боишься, локти напряжены. Правда в том, Микки, что с такими показателями тебя бы даже в массовку не взяли в большие шоу, будь ты хоть трижды педиком!
Я оттолкнул его, чтобы пройти. Он разозлился, подошел сзади.
— Ты паршивый ублюдок, Гэллахар, — процедил Микки сквозь зубы, занося кулак.
Он был пьян и двигался не так быстро, как ему казалось. Я вырубил его ударом в челюсть. В тот же вечер я вернулся в Нью-Йорк.
Энджи ждала меня. Она сказала, что никуда не выходила и очень волновалась. Я огляделся — в квартире все было точно так же, как я оставил. Ни одной чашки из-под кофе не стояло не на своем месте. Ни одной грязной вилки в раковине. Ни одной книги не сдвинуто. Даже складки на покрывале кровати, кажется, остались неизменны. Энджи все спрашивала, как у меня дела и что произошло. Я оставался молчаливым и погруженным глубоко на дно своих мыслей. Худшее Рождество трудно себе представить. Два дня Энджи ловила мои настроения и оставалась молчаливой. На третий день я проснулся, открыл глаза: она сидела передо мной, на прикроватной тумбочке стоял кофе от Рона.
— Ты разбит из-за ссоры с отцом, — тихо произнесла Эндж, склонив голову на бок.
— Что? — я тер глаза и шею, просыпаясь. — С чего ты взяла? То есть, откуда ты знаешь?
— Твой отец болен, да?
— Черт! Откуда ты знаешь?
— Ты забыл, кто я такая, — она улыбнулась. — И не выражайся так, пожалуйста, при мне.
Я не мог предположить, как Энджи догадалась обо всем. Она никогда никуда не лезла. Никогда ни о чем не спрашивала. Мы не откровенничали ни о моей семье, ни о детстве. И вдруг такое заявление. Но в этом была вся Энджи Сапковски — только я начинал привыкать к ее странностям, она выкидывала что-то новенькое. Когда я смирился с ее танцами на парапетах крыш высотных домов, она начала пропадать по ночам. Я переживал, искал ее, звонил. Она успокаивала. Она ходила в приюты для бездомных или к страдающим детям в больницу — пела им колыбельные, чтобы те спокойно спали. Я проверял несколько раз — это было чистой правдой. Энджи не способна была врать. И к этому я привык, хотя меня беспокоило, что она не высыпается. Но то, что сделала для меня Энджи, узнав каким-то образом об отце, навсегда перевернуло мою жизнь.
— Хочешь, я поговорю с ним? — спросила она, протягивая мне бумажный стаканчик с кофе.
— С кем? — не сразу понял я.
— С твоим отцом, — Энджи протянула руку и погладила меня по щеке, как будто я был маленьким ребенком, мучавшимся от сильного жара. — Я поговорю с ним, и он согласится. Я смогу убедить его принять твою помощь… и принять тебя.
— Не надо, — ответил я. — Никто его не переубедит. Он упрямый упертый старик.
— Ну так ты не будь таким упрямым, — она поцеловала меня в лоб.
Энджи говорила как моя мама. Может быть, это заставило меня согласиться на ее предложение. Не знаю, что мною двигало. Я по-прежнему не очень верил в рассказы об ангелах. Но она умела уговаривать. Как будто имела надо мной какую-то силу.
— Это не поможет, Эндж, — сказал я, — но если ты хочешь помочь, я не могу отказать тебе.
В тот же день мы взяли билеты и полетели в Луизиану, туда, где над полем все еще возвышались шатры бродячего цирка.
Дальше все происходило, как во сне, как в кино. Мы приехали к цирку, вошли в трейлер моих родителей. Я представил Энджи, успев назвать только ее имя. Едва она протянула руку для приветствия моему отцу, он изменился в лице. Он улыбнулся очень приветливо, как давно не улыбался мне. Его глаза как будто зажглись давно погасшим светом. Это было волшебство. Это не поддавалось логике. Потом Энжд попросила меня оставить их. Все время, пока они говорили, я стоял на улице под дверью нашего семейного трейлера, нашего дома, и смотрел на просыпающиеся в сумеречном небе звезды. Цирк настиг меня клоунским смехом, от которого я бежал всю жизнь. Только слишком поздно. Смех теперь превратился в кашель с кровью. Я спросил себя: если бы все вернуть и знать заранее, как будет, уехал бы я тогда, бросил бы отца, зная, как он воспримет мой отъезд? Да, уехал бы, — ответил я сам себе. Бросил бы я свои мечты, знай о том, как все обернется? Нет. Ответы заставили меня поежится. Значит ли это, что я никогда не любил своих родителей? От этого вопроса все сжалось внутри. Я не мог сглотнуть. В голове звучало эхо маминых слов: «Если ты счастлив там, где оказался, значит выбрал правильный путь». Одно я мог сказать точно — в самые тяжелые и одинокие свои дни в Нью-Йорке я был намного счастливее, чем когда-либо в бродячем цирке. Мой диалог с самим собой прервала Энджи. Она вышла из трейлера с умиротворенной улыбкой, какая точно может быть только у ангела, и сказала:
— Все в порядке, Нил! Твой отец согласился. Он сейчас соберет вещи и полетит с нами. Мы сможем устроить его в больницу — у меня там есть знакомый врач.
— Как тебе удалось? — только и смог выдавить я.
Она лишь улыбнулась шире, пожала плечами и взяла меня за руку. Я так и не узнал ничего о том разговоре, ни от Энджи, ни от отца. Что она сказала моему старику — до сих пор самая большая тайна.
Папа весь полет был молчалив. Хотя еще чувствовались тиски его гордости, сжимающие горло, он простил меня — это я теперь знал.
По приезду в Нью-Йорк мы сняли отцу маленькую квартиру недалеко от больницы, где ему предстояло проходить лечение. Он категорически отказался жить у меня. Два дня перед Новым годом были полны суеты, но у Энджи действительно оказался знакомый врач, который помог все устроить за справедливые деньги. В новогодний вечер отец очень устал. Он лег спать, отравив нас с Энджи встречать Новый Год.
Когда мы снова оказались вдвоем в моей квартире, я достал бутылку шампанского и два бокала. Мы не знали, который час — телефоны сдохли за день — но толпа на улице кричала нам, что новый год наступит через пять, четыре, три, две, одну… В Нью-Йорке можно обойтись без часов и календарей. Город сам скажет тебе, когда пора веселиться, когда плакать. Я обнял Энджи, прижал к себе, потом взял ее лицо в свои ладони. Я смотрел в ее голубые глаза, принимая ее любой.
— Я все еще ничего о тебе не знаю, — сказал я, — Не знаю тебя настоящую, Эндж. Но я приму тебя любой. Я клянусь, я поверю во все, что ты мне скажешь. Что бы ни случилось в твоей жизни до меня — скажи, и я поверю. С сегодняшнего дня никаких сомнений. Только скажи мне правду, прошу! Я люблю тебя.
— Я тоже люблю тебя, Нил. — ответила она. — Но ты все обо мне знаешь. Я никогда не врала тебе. Я знаю, что в это невозможно поверить, но другой правды не существует.
Она поцеловала меня в губы, так невинно и нежно, что у меня чуть не остановилось сердце. Мы легли спать в одну постель. Я обнял Энджи. Она прижалась ко мне всем телом. Это была самая откровенная близость, на которую я мог рассчитывать с этой девушкой. И это была самая потрясающая близость в моей жизни. Я поверил в тот день, что Энджи действительно была ангелом. Я поверил ей безраздельно, потому что то, что она сделала для меня и моего отца, было настоящим чудом. Только через три дня Энджи решилась мне рассказать, что у чудес бывает и обратная сторона. Сторона, о которой редко рассказывается в сказках и на церковных проповедях. Сторона, которая неизбежно есть у всего.
— Я очень рада, что так сложилось с твоим отцом, Нил, — начала она, — Что вы помирились… И мне невероятно тяжело тебе это говорить, но я должна. Он не победит рак.
— Откуда ты знаешь?
— Ты же обещал, что поверишь мне.
— Да, но…
— Я просто знаю. И я обязана тебе сказать.
— Значит, все напрасно…
— Нет, — она взяла меня за руку, и по телу разлилось тепло, — не напрасно. Ты все сделал правильно. Просто рак — это духовная болезнь…
— Он кашляет кровью! — перебил я. — Это очень даже не духовно…
— Это физическое проявление духовной болезни. Это не болезнь даже. Это знамение перехода, Нил. — я не понимал ее иносказаний, и Эндж продолжила. — Если у человека появляется рак, значит человеку пора, понимаешь? Значит, пришло его время. Если человек борется — это нормально, это в вашей природе. Но бороться не значит сопротивляться. Можно взять себе время пожить еще немного, чтобы закончить дела. Но если человек побеждает рак, он ломает свою судьбу, перекраивает план, не попадает к Богу в назначенное время. Твой отец никогда не сопротивлялся судьбе. Я не говорю, что он умрет завтра, Нил, но он не победит рак. Это его время. Ты просто должен быть готов.
— И ничего нельзя сделать? — я тогда уже серьезно говорил с Энджи как с ангелом, как с кем-то, кто может встретиться с Богом и сказать ему что-то вроде: «Слушай, старик, давай не будем так быстро решать все с тем человеком. Пусть еще поживет. Может, лучше займемся продажными политиками?»
— Таков план, Нил, — она коснулась моей щеки. — Я бы хотела сказать, что мне очень жаль, но, поверь, там, куда он отправится, его ждет отличная жизнь, о которой никто из вас не может даже мечтать.
— А как же мама? — у меня на глазах застыли слезы. Я только вновь обрел отца и теперь должен был готовиться к тому, чтобы снова потерять его.
— Она, мне кажется, готова к этому. Когда мы говорили в цирке, она была готова.
— О чем вы говорили там?
— Я не могу сказать. Это слишком личное.
У меня как будто оборвался страховочный трос, но я не падал, потому что Энджи держала меня своим взглядом. Держала так же крепко, как я держал ее за руку во время нашего сольного номера в шоу. Я знал этот взгляд и я знал, что не сорвусь.
— А когда я умру? — спросил я после долгого молчания. — Ты знаешь, когда придет мое время?
— Нет, — она обняла меня и положила голову мне на плечо. — Но мы все приходим в этот мир, чтобы потом уйти. Мы все встречаемся, чтобы расстаться. Все заканчивается здесь. Любые отношения, любые чувства. И я когда-нибудь уйду. Может, позже тебя, может, раньше…
— Я не отпущу! — решительно перебил я. — Пока я жив, я не отпущу тебя, Эндж.
Она отошла на шаг назад, глядя мне в глаза, расстегнула рубашку, разделась.
— Я хочу, чтобы мы были вместе, как ты этого хочешь, — сказала она. — Как это принято у людей. Я знаю, для тебя это важно.
Я поцеловал ее, взял на руки и отнес в постель. Я уложил ее на простыни и стал целовать. Она улыбалась и закрывала глаза. У меня даже голова кружилась от возбуждения. Я никогда еще не был так счастлив обладать кем-то. Но все сломалось, когда мы добрались до сути. Энджи была невероятно наряжена.
— Расслабься, — шепотом говорил я ей на ухо, — Все будет хорошо.
— Все и так хорошо, Нил, — отвечала она. — Все просто так устроено… Не останавливайся… Продолжай…
Но я не мог продолжать, ни физически, ни морально. Мои попытки проникнуть в нее, причиняли Энджи сильную боль. Это было очевидно, хотя она старалась улыбаться и убедить меня, что так и должно быть.
— Не должно, Эндж! — у меня было чувство, как будто я буквально насилую ее. — Так не должно быть. Не больно.
— Это у людей… — отвечала она. — Ты забываешь, что я не просто девушка… Я приняла это решение. Пожалуйста, Нил, я хочу тебя… Продолжай…
Но это было невыносимо. Не для меня. Я остановился.
— Нет, Энжд, милая, не так, — я поцеловал ее.
Она села на кровати и посмотрела на меня пристально, как будто пытаясь прочесть мои мысли.
— Мне очень жаль, Нил, — наконец после молчания произнесла она, — что я не могу дать тебе все, что ты хочешь… Что не могу отдать тебе всю себя… Чтобы все было как-то по-человечески… Я пойму, если ты будешь заниматься сексом с кем-то другим…
— Хватит! — перебил я. — Давай спать.
Мы легли, прижавшись друг к другу, и вскоре оба уснули.
Гастрольный тур по Штатам. Обычное дело. Три месяца переездов, отелей, новых сцен. Бостон, Питтсбург, Филадельфия, Чикаго, Мемфис. И потом на западное побережье: от Сиэтла до Сан-Диего. Грэм заботился о нас и обеспечивал только лучшие площадки и лучшие отели. Наш успех, наша «летающая девочка», как критики прозвали Энджи, наши номера без страховки, — все это привлекало зрителей. Билеты были раскуплены еще до Нового года. Теперь оставалось только подготовить площадки, проверить тросы, крепления, отрепетировать на каждой новой сцене и сорвать аплодисменты. Мы не возили с собой всю команду техников и монтажников — только инженера и начальника по безопасности — остальной персонал нанимали на месте. Грэм занимался этим, отбирал самых надежных, потом лично тестировал каждый канат.
— Ну как, Нил? — кричал он, стоя на сцене и глядя, как меня поднимает под потолок страховочный трос, привязанный за пояс.
— Отлично! — ответил я, расслабленно повиснув на тросе. — Тут потолки выше, чем у нас.
— Я знаю, да. Намного?
— Прилично, — я думал об Энджи. То, что я поверил в ее ангельское происхождение, не избавляло меня от волнения за нее каждый раз, когда она танцевала на канате без страховки. Тем более в новых залах на новых сценах. — Мы же не можем еще опустить канат, верно? — уточнил я на всякий случай.
— Нет, Нил, — ответил Грэм. — Но не думаю, что это будет проблемой.
Для Энджи и правда не было проблем. Она не замечала высоты. У нее не было страха. Вечер за вечером мы смотрели друг другу в глаза, как будто я держал ее одним взглядом. А потом как всегда — овации, цветы, восторги, встречи, приемы и вечеринки в клубах, куда нас всех непременно звали. Мы жили с Энджи вместе, и часто она после выступлений отправлялась в отель одна. Даже не потому что я так любил славу. Просто потому что я был редкостным мерзавцем. Девочки, легкий флирт, легкий секс, не выходя из клуба, — все это было частью моей жизни до появления Энджи, и все это в ней осталось. Я держался Бостон, Питтсбург и почти всю Филадельфию. Я возвращался в номера отелей вместе с Энджи или сразу после интервью. Я появлялся на вечеринках только чтобы попасть в объективы камер и на страницы местных изданий. Потом я приходил в наш номер, где меня терпеливо ждала Эндж, мы ложились рядом и засыпали, обнявшись. Но так не могло продолжаться вечно.
Филадельфия обнажила недостаток секса сначала небрежно брошенной фразой Ванессы о том, что для человека, возвращающегося каждый вечер в постель к любимой женщине, я слишком напряжен, а потом небывалым напором местных поклонниц. Студентки и юные гимнастки осаждали двери служебного входа с самого первого дня нашего появления. Тренировки, репетиции и просто технические проверки заканчивались автографами и визгами. На второй вечер я сказал Энджи, чтобы не ждала меня и возвращалась в отель вместе с остальными. Когда я смыл грим и принял душ, в дверь постучали.
На пороге стояла молоденькая девочка. Такая молоденькая, что меня могли бы привлечь за совращение несовершеннолетних. Но она, конечно, была уже совращена. Пройти мимо охранника через служебный вход для таких, как она, не составляло труда. Потому что она улыбалась не губами, а глубоким вырезом декольте. Девочка поздоровалась со мной наигранно смущенно и начала осыпать комплиментами, что было совершенно без надобности — я этого не любил. Быстрый секс должен начинаться легко и так же легко заканчиваться. Без дифирамбов, без лести, без обмана и притворства. Иначе он теряет всякий смысл. Впрочем, к делу мы перешли довольно быстро. Девочка сняла обтягивающий топ, тряхнула длинными черными волосами и облокотилась на маленький столик, неловко смахнув с него несколько баночек с гримом. Через пару минут я уже трахал ее прямо на этом же столике. Проза жизни. Некрасивая, неромантичная, недостойная, — такая, какая есть. Наверное, я просто привык к этому. Привык к легкому быстрому сексу без лишних слов. Это как бонус к славе и успеху. Получите! А раз тебе что-то досталось просто так, можно сказать, на халяву, не оставлять же это пылиться в углу — надо пользоваться. И привыкаешь. Очень быстро привыкаешь. Потому что это же так просто.
— Мы еще увидимся? — зачем-то спросила девушка, натягивая трусики. Я даже не знал ее имени, — Может, сходим куда-нибудь? Я покажу тебе город…
— Нет, — быстро ответил я.
Девочка пожала плечами, собрала сначала волосы в хвост, а потом свою одежду с пола и быстро выбежала из гримерки. Я остался наедине со своим отражением. Я никогда не любил его, с самого детства. Поэтому не любил я и родительскую гримерку. Из-за этого зеркала, обрамленного матовыми лампочками. Отражение никогда не врет. Оно — твое прошлое, настоящее и будущее. Мое отражение всегда усмехалось, напоминая, что я всего лишь сын клоуна и всю жизнь проведу в бродячем цирке, развлекая толпу и борясь с желанием вскрыть себе вены после представления. Мое отражение всегда говорило мне: «Ты не справишься, Нил. Какая тебе акробатика! Посмотри на себя! Твоя физиономия только и слеплена для того, чтобы замазывать ее клоунским гримом. Твои вечно растрепанные волосы так и просятся под пышный кудрявый парик. Научись шутить, парень, и не прыгай высоко». Шутить я так и не научился, и когда мне было двенадцать, отражение мое замолчало. Я сказал, что разобью все зеркала в цирке, если оно не заткнется. Я сказал, что обязательно сбегу, стану успешным в акробатике. Только оказавшись в Нью-Йорке, я снова научился смотреть на себя в зеркало без презрения и недовольства. Да и то не сразу. Сначала я жил в комнате дешевого хостела с пятью соседями, никто из которых не говорил на приличном английском. Там было сносно — одно зеркало только в общем душе. Но даже оно смеялось украдкой, когда я умывался или чистил зубы. Мое отражение сомневалось во мне до последнего. До того самого дня, когда Грэм Донс сказал, что берет меня в труппу «Феникса» и тут же пообещал аванс, который позволит мне снять приличное жилье. Он никогда не допускал, чтобы его артисты жили в неподобающих условиях. «Если ты в „Фениксе“, должен сиять как феникс», — любил повторять Грэм. Только тогда мое отражение признало поражение. Только тогда я смог посмотреть на себя как на человека, достойного большего, чем выгоревшие, воняющие животными, шатры с развивающимися флагами. С тех пор я начал понемногу привыкать к зеркалам, начал даже любить их.
Но тогда, после ухода той молоденькой девочки в Филадельфии, снова что-то было не так. Теперь совершенно по-иному. Я трогал свое лицо, словно пытаясь снять грим, которого не было, словно не узнавая себя. И казалось бы, ничего плохого не произошло, все было, как всегда, но что-то кольнуло меня тогда. Я потушил свет, накинул куртку и вышел из гримерки. На полу, прислонившись к стене, поджав и обхватив руками колени, сидела Энджи. Она не уехала в отель. Я застыл на месте. Мне, пожалуй, никогда в жизни не было так стыдно и мерзко. Она видела ту вырвавшуюся порывом ветра из моей гримерки девушку. Она сидела тут тихо уже достаточно давно. А я… Мне не было противно, когда я трахал ту поклонницу на столике, но как же разрывалось все от стыда при взгляде на Энджи. Нет, она не осуждала меня, даже, казалось, не злилась и не обижалась. Она просто была тогда моим отражением, моим прошлым, настоящим и будущим.
— Почему ты не уехала в отель? — спросил я, с трудом выговаривая слова. Они застревали в горле, царапая его, и вырывались тихим хриплым шепотом.
— Я хотела дождаться тебя, — как ни в чем ни бывало ответила она.
В бессилии от тяжести собственной ничтожности я оперся спиной о стену рядом с Энджи, запрокинул голову, закрыл глаза и запустил пальцы в волосы. Мне было стыдно. Невероятно. Как я мог так поступить? — был не тот вопрос, который крутился на языке. Потому что это был глупый вопрос. Все вопросы, начинающиеся с «как» вообще довольно глупы и бесполезны. Да и если откровенно, я, собственно, был таким как обычно. И надо признать, обычно я был довольно паскудным мерзавцем.
— Прости меня, Энджи, — прохрипел я, сползая по стене.
— Тебе не за что извиняться, Нил! — ответила она.
— Есть, ты знаешь. Прости меня…
— Мне кажется, ты все неправильно понимаешь и представляешь себе, — она погладила меня по голове, — Пойдем в отель. Уже поздно.
Мы поймали такси. Ехали молча. Я смотрел в окно. Филадельфию заносило снегом. Зеленые указатели улиц как будто вздыхали под тяжестью наметенных снежных шапок. Вывески мерцали огнями. Кирпичные стены, пожарные лестницы. Филадельфия — как уменьшенная копия Нью-Йорка. Здесь даже есть скульптура «LOVE», как та, что стоит на пересечении Шестой и Пятьдесят пятой. Но если Нью-Йорк всегда любил меня и принимал, как тысячи других заблудших бродяг, то Филадельфия, казалось, злилась и швыряла в окна машины охапки снега.
— Ну и погодка сегодня! — ворчал таксист, чернокожий мужчина с волосами, заплетенными в тонкую косичку. — Разбушевалась что-то стихия! А вы совсем легко одеты, мисс! — обратился он к Энджи.
— Я не мерзну, — улыбнулась она.
— Надо же! — он присвистнул. — Откуда вы родом? С Северного полюса?
— Из Польши на самом деле.
— Ух, а там холодно, должно быть, в этой Польше!
Энджи засмеялась, а я уже сверлил ее взглядом.
— Из Польши значит? — словно поймав ее на вранье, переспросил я, когда мы вышли из такси.
— Да ну нет, конечно! — она поцеловала меня в щеку.
— Но ты сказала таксисту…
— Зато это заставило тебя посмотреть на меня, — она склонила голову на бок. — А то сидел, уставившись в окно.
— Так ты не из Польши?
— А это важно?
— Да, черт возьми!
— Не выражайся так при мне. У меня нет дома, ты знаешь.
Я кивнул, потому что вновь ощутил тяжесть стыда на своих плечах. Мы поднялись в наш номер, быстро разделись и легли в кровать.
— Прости меня, Эндж, — снова начал я, когда мы уже были в постели.
Невыносимо было от этой интимности, которая возникала между нами. Как будто наши характеры, души проникали друг в друга, становясь одним целым. И как я мог повестись на этот одноразовый секс! Зачем!
— Прости меня! Я мерзавец…
— Глупый! — она села на кровати, скрестив ноги. — Что такого произошло, что ты просишь у меня прощения и выглядишь, как щенок, побывавший в сточной канаве?
— Не прикидывайся, пожалуйста! — почти умолял я.
Честное слово, мне было бы проще получить от Энджи отрезвляющую крепкую пощечину, чем этот понимающий нежный взгляд.
— Если ты про ту девушку, то не переживай, пожалуйста! — она смотрела на меня, как на тяжело больного. — Нил, я все понимаю, правда! Я же не первый день живу среди людей…
— Не надо только сейчас… — хотел было протестовать я, но Энджи буквально вырубила меня своим пониманием.
— Дай мне сказать, Нил! Я знаю, люди очень большое значение придают сексу. Для вас он важен. Ну пусть так. Я не могу тебе этого дать, к сожалению, поэтому понимаю, что ты можешь искать его где-то еще. Это ничего не значит. Ничего ведь не поменялось между нами.
В одном она была права — люди слишком большое значение придают сексу.
— Не говори так, как будто это нормально, — ответил я.
— Что, придавать такое сакраментальное значение сексу? — она рассмеялась. — Не нормально, конечно, но что с вами поделаешь! Вы всю жизнь готовы вокруг секса выстроить, носитесь с ним, как со священным Граалем. Но разве та девушка для тебя что-то значила?
— Нет.
— Тогда почему ты продолжаешь сейчас говорить о ней?
— Потому что то, что я сделал, неправильно.
— О Боже, Нил! — она крепко обняла меня. — неправильно говорить о том, что не имеет значения…
— Но ты для меня имеешь значение, Эндж! А я предал тебя…
— Глупости! Если бы я могла дать тебе то, что тебе нужно… — она вздохнула и опустила глаза.
— Прости…
— Да перестань! Ничего нет в этом такого страшного. Я не сержусь и не думаю, что ты как-то провинился. Если бы вы могли меньше внимания уделять сексу и желаниям своего тела… Одежда, еда повкуснее, погоня за последними моделями айфонов… Это же все не главное…
— А что главное? — парировал я, скорее, чтобы отвлечься от чувства вины, ну и послушать очередную порцию сказочных историй Эндж. — Что для ангелов главное?
— Чувствовать, — не раздумывая ни секунды, ответила она.
— Брось! — я махнул рукой. — Чувствовать?
— Да, что тебя удивляет?
— Чувствовать что? Боль, обиду, презрение, ненависть, страх?
— Почему ты вспоминаешь все это, вместо любви, нежности, преданности, тепла?
— Потому что чувства бывают разные…
— Почему вы всегда выбираете другие чувства? — она, казалось, искренне не понимала.
— Выбираем? — я даже усмехнулся. — Мы не выбираем. Так получается, — она смотрела на меня, как на инопланетянина, и я пустился в объяснения человеческих чувств, в которых, надо признать, сам мало что понимал. — Все свое детство я не чувствовал ничего, кроме обиды. Обиды на всех, потому что меня обзывали, дразнили, потому что меня не считали за равного. Это не самое хорошее и светлое чувство. И я боролся с ним как только мог…
— И поэтому ты потом так обижал своего отца? — перебила Энджи. — Потому что не смог победить собственную обиду и просто перекинул ее на него?
— Нет, — не вполне уверенно возразил я. — Все не так. Я никогда не хотел обижать его. Я просто хотел жить своей жизнью. Своей, а не той, которую он планировал для меня…
— Ты говоришь сейчас как маленький мальчик и сам себе противоречишь. Ты говоришь, что всегда хотел выбирать что-то, от чего тебе будет хорошо, и выбрал в итоге обиду? Выбрал злиться на своего отца, на бродячий цирк? Выбрал сейчас винить себя за то, что занялся сексом с той девушкой? Почему, Нил? Если ты так жаждал делать выбор с самого детства, почему вдруг выбрал все это?
— Я выбрал не идти по пути моего отца. Выбрал свою профессию, город, жизнь…
— Если ты можешь выбирать жизнь, то уж точно можешь выбирать и чувства! — продолжала убеждать Энджи. — Зачем ты выбрал обиду? Зачем вы выбираете боль, страх? Я не понимаю…
— Я тоже, — выдохнул я, сдаваясь.
Энджи была удивительная. Я давно перестал пытаться поймать ее на несоответствиях, найти нестыковки в ее рассказах. Я как будто смирился с тем, что она в самом деле была ангелом. Правда, когда всерьез думал об этом, боялся, что схожу с ума. Но невозможно было не поверить, находясь рядом с Энджи, слушая то, что она говорила, видя, как она танцевала на крышах.
В последний день в Филадельфии у нас не было выступлений. Грэму нужно было уладить дела, а у труппы выдалось свободное время. Кто-то готовился завалиться в клуб вечером, кто-то отправился осматривать достопримечательности, кто-то остался в тишине номера отеля и читал. Мы с Энджи взяли итальянскую пиццу, два больших кофе и поднялись на крышу многоэтажного дома. Я не знал, как и когда Энджи умудрялась находить эти крыши — всегда с самыми лучшими видами и самыми удобными для танцев парапетами. Она не отвечала на мои вопросы. Пожимала плечами или отшучивалась, что сбегает ночами, когда я сплю. Хотя такие ли это были шутки?
Порывистый ветер растрепывал волосы Эндж. Холодный воздух проникал мне под куртку, как коварный змей, и сворачивался на груди. Энджи снова была одета слишком легко — в тканевой куртке, джинсах и кедах. Но ее руки оставались теплыми. Я чувствовал это, когда держал ее ладони. Она в самом деле не мерзла, хотя одного взгляда на нее хватило бы, чтобы окоченеть. Мы устроились на парапете, спиной к бетонному обрыву, заканчивающемуся внизу шумной дорогой. С Эндж я перестал бояться падения. Когда я смотрел в ее глаза, мне казалось, ничто не может причинить мне вреда. Мы сидели и пили остывший кофе. Рядом на картонной коробке лежали куски Маргариты. Перед нами простирался умопомрачительный вид на припорошенную снегом Филадельфию. Высокие здания и пропасти этажей между ними. Шпили антенн и несмолкающий гул города. Мы молчали некоторое время. Но не потому, что нам не о чем было говорить. Просто с Энджи я впервые, наверное, стал наслаждаться тишиной. Я учился наслаждаться. Она достала маленький айпод, один наушник вставила себе в ухо, другой протянула мне. Опять звучал Вагнер, «Мелодия любви».
— Это любимая музыка ангелов? — спросил я с улыбкой.
— Вроде того, — ответила Энджи, отдала мне второй наушник и тут же вскочила на парапет шириной не больше полуметра.
Она изгибалась и вытягивалась вверх, словно распускающийся цветок. Ее махи и движения рук были безупречны. Каждый прогиб — воплощение легкости. Она словно парила и точно попадала в музыку, которая звучала у меня в наушниках. Она не слышала мелодии, но та как будто играла у Эндж в голове. Трек сменился на «Вечернюю звезду» из «Тангейзера», и вслед на музыкой сменились движения Энджи. Я вскочил на парапет и подхватил ее. Мы танцевали вместе. А потом сидели и снова молчали. Зачем я выбирал что-то другое, ведь никогда в жизни не чувствовал себя счастливее.
Следующие города пролетели так же. Почти все время между репетициями и выступлениями мы проводили с Энджи. Я отдалился от коллектива. Я не ходил в клубы, на светские приемы, где меня, безусловно, ждали.
Чикаго, Мемфис, Вегас. Аэропорты, взлеты, посадки, короткие сны на высоте тысяч метров. Короткие сны неизменно с Энджи, положившей голову мне на плечо. И потом отели, репетиции, проверки оборудования. Выступления и овации. Автографы и восхищенные критики. Когда они видели Энджи без страховки, у них пропадал дар речи. У них, кажется, немели пальцы на руках, и в статьях выходили одни восторженные междометия. Денвер скосил меня. В Денвере я простудился. Еще в аэропорту почувствовал себя паршиво. Пока добрались до отеля, поднялась температура, заложило горло. Выступать с Энджи Чак никогда бы не стал, и поэтому в тот день никто не любил меня больше, чем Ванесса. Денверу не повезло. Все три дня шоу я провалялся простуженный, с температурой и пришел в себя, только когда вещи уже были вновь упакованы в чемоданы.
— Ты же ангел, — говорил я Энджи. — И не можешь меня вылечить?
— Это не предназначение ангелов, лечить простуду, — отвечала она.
— А какое же предназначение у вас?
— Быть рядом.
Этот ответ, сопровождаемый поцелуем, вполне меня удовлетворял.
Мы приземлились в Сиэтле, на родине «Старбакса» и Курта Кобейна. Все большие города в Штатах похожи друг на друга, но вот в чем штука — у каждого из них неповторимый характер. Потому что характер создают не типовые улицы и небоскребы даунтауна. Душа города складывается из его жителей и немного из погоды. И ни один город в этом плане для меня не сравнится с Нью-Йорком. Сиэтл встретил нас холодными облаками. Публика здесь тоже показалась мне более холодной. И когда мы с Эндж поднялись на Спейс-Нидл, ничего не увидели, кроме облаков, сквозь которые пробивались кое-где верхушки высотных зданий.
Холод Сиэтла вскоре сменился пальмами Калифорнии, Голливудскими холмами, аллеей славы и утопающим в облаках мостом Золотые ворота. Последний пункт нашего тура — Сан-Диего, где и произошло то, чего я давно перестал ждать. Я давно перестал задавать Эндж вопросы, способные вскрыть несоответствия в ее историях. Я перестал искать поводы поймать ее на лжи или выдумке. Я поверил ей. Поверил в то, что она — если и не ангел, как говорила — то точно существо из параллельной вселенной. Впрочем, ангел так ангел. Пусть будет так — решил я.
Закончилось последнее выступление. Отгремел банкет. Прошла финальная пресс-конференция. Поздно вечером мы вернулись в свой номер в отеле. Как всегда вдвоем с Энджи — остальные после официальной части отправились прямиком в клуб.
Энджи сидела на кровати, скрестив ноги, и рисовала в своем блокноте плывущие над городом облака. Я собирал принадлежности в ванной: зубные щетки и прочие мелочи. За время гастролей мы с Эндж еще больше сблизились. Нас можно было бы назвать настоящей парой, даже почти полноценной, если бы ни вся эта ерунда с сексом. Никаких отношений у нас так и не получалось, хотя я хотел ее безумно. Она была красивой хрупкой девушкой, к тому же, я был влюблен. Но как только дело доходило до постели, Эндж становилась вдруг невероятно скованной, напряженной, и секс становился просто физически невозможным. Энджи переживала — я видел и чувствовал. Она повторяла, что хочет отдать мне всю себя, но у нас ничего не получалось. Я целовал ее шрамы на спине, обнимал крепко, и так мы засыпали каждую ночь. Она сжималась в комочек и куталась в моих руках, словно в теплом одеяле. У нас не было секретов друг от друга, вещи кочевали из моей сумки в ее и наоборот. Энджи была у меня вся как на ладони. Казалось, не было ничего, чего бы я не знал об Энджи Сапковски. Я знал даже, какие водопады разбиваются о сверкающие камни на ангельских небесах. Я знал, почему ангелы так любят бывать среди людей и как печалятся, когда люди причиняют друг другу боль.
Я вышел из душа, собрал зубные щетки, оглянулся и увидел сумку Эндж, небрежно брошенную за дверь. Машинально, ни секунды не задумавшись, я взял ее за одну ручку. На кафельный пол из большого расстегнутого кармана выпали три маленькие оранжевые баночки с таблетками. Я смотрел на них, как на три огненных шара, упавших с неба. У Эндж лекарства? И судя по всему, серьезные. Но она даже простудой никогда не страдала. Она могла есть самую сомнительную уличную еду, и никогда у нее не было даже легкого несварения. Я присел и взял баночки в руки. На каждой из них была наклейка с названием и дозировкой. Антидепрессант и два психотропных. Что-то внутри подсказывало — выписать их мог серьезный психиатр по серьезному рецепту.
— Что это? — спросил я, глядя в глаза Энджи и протягивая баночки в ладони.
Она стушевалась, заметно растерялась, что в большинстве случаев было ей не свойственно, опустила глаза.
— Что это за ерунда, Эндж? — повысил голос я. — От чего таблетки? Ты больна?
Она отрицательно замотала головой. Мне пришлось еще пару раз повторить свои вопросы, прежде чем услышать тихий виноватый ответ.
— Я их не принимаю, Нил… — проговорила она.
— Что это за хрень?! — продолжал я.
Я давил на Эндж, но сам боялся своего напора. Вот оно, казалось бы, то несоответствие, которого я ждал. Ответ на вопросы, которые когда-то меня разрывали. Вот они, все нестыковки в рассказах об ангелах и небесах. Но мысли мои не решались идти в открытую атаку. Теперь я был не уверен, хотел ли знать эти нестыковки. Проще было поверить, что Энджи Сапковски действительно ангел, чем принять то, что могло заставить ее придумать такие истории.
Энджи закрыла лицо руками и расплакалась. Неожиданно. Невозможно.
— Детка! — я подошел и обнял ее. — Не надо, пожалуйста! Я не хотел, чтобы ты плакала. Просто расскажи мне, Эндж, зачем тебе эти таблетки! Откуда они у тебя?
И она, всхлипывая и утирая слезы, рассказала мне историю. Историю, которая ничего не проясняла в ее судьбе, ничего не раскрывала из ее прошлого, но, по крайней мере, была честным ответом на вопрос с таблетками.
Когда Энджи ночевала в приютах для бездомных, она с легкостью заводила там знакомства. Там ее слушали с гораздо большим удовольствием, чем в благополучном богемном мире. Ей там было комфортнее, и поэтому она сбегала туда иногда. Однажды кто-то услышал ее рассказы об ангелах. Кто-то из социальных служб. Кто-то, кто всегда заботится об окружающих, неравнодушный и участливый. После таких разговоров Энджи направили к психологу, который и выписал ей таблетки.
— Я не принимаю их, Нил, — убеждала она меня. — Просто иногда хожу к этому врачу. Потому что обязана…
— Зачем ходишь к нему? — не понимал я. — Почему обязана?
— Такие законы у нас… Ангелы должны подчиняться человеческим правилам, если только это не касается физического вмешательства. Понимаешь? Он не верит мне, вот и выписал эти таблетки.
Я развел руками в отчаянии. Я не знал, что думать, чему теперь верить. Версия с ангелами дала трещину, и эта трещина грозила расколоть все к чертям. У меня не было оснований не верить объяснениям Энджи. Но они шли вразрез с моей верой в ангельское происхождения. А ведь и она далась мне с большим трудом. Я узнал имя психолога — доктор Стив Эндрюс — и решил обязательно нанести ему визит по возвращении в Нью-Йорк.
Офис доктора Эндрюса находился в Бронксе, в высотном здании на пятнадцатом этаже. Я шел к нему, прорываясь сквозь недовольство Нью-Йорка. Город хлестал меня по лицу порывами ветра, бросал под ноги обертки от бургеров и бумажные стаканчики из-под кофе. Дождь лил неравномерно, а тоже порывами, как будто кто-то включил душ и раскачивал его, словно маятник. Прохожие прятались под зонтами, с трудом удерживая их в руках. Те, у кого зонта не было, теснились под узкими козырьками ларьков с фастфудом. Я кутался в воротник своей кожаной куртки. Кто-то налетел на меня сзади — девушка, выставившая зонт перед собой, словно щит против ветра, ткнула меня в спину его наконечником. Извинилась. Побежала дальше, рассекая пространство. Мальчик-подросток бежал вдоль дороги, прикрыв голову сложенной домиком газетой. Женщина в зеленом прозрачном дождевике поверх дорого пальто застыла на бордюре, подняв руку, чтобы поймать такси. Город заливался дождем. Крупные капли широким ручьями стекали по витринам и стеклам машин, как слезы. В воздухе пахло озоном и мокрым железом. Нью-Йорк расширялся, отражаясь в лужах. Я забежал в офисное здание, стряхнул с волос капли, потряс головой.
Я заранее записался на консультацию. Доктор Эндрюс ждал меня и встретил очень приветливо — как и положено психоаналитику встречать своего потенциального пациента. Но я был клиентом иного рода. Я сразу стал расспрашивать об Энджи.
— Вы ее родственник, мистер Гэллахар? — вежливо спросил Эндрюс. Так вежливо, что, кажется, даже бушующий за окном Нью-Йорк притих.
— Нет, — ответил я, и психоаналитик не дал мне закончить.
— Поймите меня правильно, — отрезвляюще нейтральным тоном стал объяснять он заученные наизусть правила, — Есть врачебная этика, и я ей связан. Насколько мне известно, у мисс Сапковски нет родных. Если вы хотите что-то узнать о ее визитах ко мне, то придется вам прийти вместе. В противном случае, боюсь, не смогу помочь.
— Я ее друг. Мы живем вместе, работаем вместе… Поймите, мистер Эндрюс, это очень важно…
— Я не обсуждаю дела своих пациентов ни с кем, мистер Гэллахар.
— Я люблю ее, доктор, и хочу ей помочь. Я нашел у нее эти таблетки, — на столе оказались три оранжевые баночки. — Я почитал о них. Вы выписали?
— Я не буду это обсуждать…
— Прошу вас! Скажите мне, что с ней! Зачем ей таблетки? Что вы знаете об Энджи?
— Если вы любите ее и живете с ней, мистер Гэллахар, — скептически сощурился он, — то должны бы знать о ней больше моего. Разве не так?
Не знаю, наверное, вид у меня был отчаянный или упрашивал я очень убедительно, но после довольно продолжительного диалога доктор Эндрюс все же согласился поговорить об Энджи. Хотя, скорее всего, решающим аргументом стал тот момент, когда я сорвался и схватил его за грудки.
— Хорошо, хорошо, — кивнул он, смахивая мой гнев со своей рубашки. — Что вы хотите знать, молодой человек? Давайте поговорим об Энджи Сапковски, если уж вы так настаиваете.
Он рассказал мне, как Энджи впервые пришла к нему, как он говорил с ней, что за лекарства выписал. И все время в его речи звучало предательское «расстройство личности». Звучало так часто, что могло бы натереть мозоль на языке. Это выражение пугало меня, а Эндрюс все ближе подбирался к сути, мастерски переводя разговор на то, что было известно мне.
— Итак, мистер Гэллахар, — очень вкрадчиво спросил он, — Что именно Энджи рассказывала вам? Как она вам объясняет свои странности?
— Она говорит про ангелов, — ответил я.
— Понятно, — кивнул доктор. — Значит, все то же самое…
— Вы тоже слышали ее истории?
— Непременно… — он задумался. — Именно поэтому, мистер Гэллахар, вы должны понимать, как важно ей принимать лекарства. Только медикаментами можно пробить эту защитную стену и выяснить, наконец, что же произошло с этой девочкой, как ей помочь.
И я выложил ему все. Все до последнего слова. Все, что Энджи с таким трепетом доверила мне. Но у меня было одно весомое, как мне казалось, оправдание — я сам верил в то, что говорил.
— А вы не думаете, — наконец решился спросить я, — что все это может быть правдой?
— Что? — Эндрюс посмотрел на меня подозрительно, в голове у него, должно быть, уже зрел новый рецепт.
— Все эти истории с ангелами. Я понимаю, что слова Энджи звучат невероятно, но если на минуту допустить, что все это может быть правдой? Ведь нигде ни разу она не сбилась, не допустила промашки. Ее невозможно поймать на вымысле, потому что все в ее историях необыкновенно логично и имеет четкое объяснение…
— Прошу прощение, — психоаналитик кашлянул, — Боюсь, что не вполне понимаю, о чем вы…
— Я о том, что если ангелы существуют? Живут среди нас, и Энджи в самом деле одна из них?
— Знаете, — доктор Эндрюс серьезно задумался, — я могу представить, что будучи, наверное, человеком глубоко верующим, вы, мистер Гэллахар, скорее готовы принять мистику, нежели реальность, и ангелы, возможно…
— Я не верующий человек, — прервал я. — Я не верю в Бога и не хожу в церковь. — глаза доктора округлились от удивления, и я поспешил объяснить. — Просто Энджи… Она видит всех насквозь. Она как будто заранее все знает о людях, очень тонко чувствует… И она помирила меня с отцом, а это было просто невозможно. Она сделала невероятное. Я не могу представить, что она ему сказала…
— Подождите-подождите! — теперь Эндрюс нагло перебивал меня. — То, что вы не можете себе представить, еще ничего не доказывает.
Он убеждал меня еще минут десять. Убеждал профессионально, приводил аргументы и случаи из практики. Да и что таить — внутри меня не прекращал существовать прожженный скептик, который не верил в ангелов, но все же любил Энджи и хотел помочь ей. И я поверил, что можно вылечить ее. Поверил, что она просто закрывается от чего-то, сбегает в выдуманный мир от невыносимого прошлого. Я хотел в это верить, потому что это было проще и понятнее, чем реальность, в которой Нью-Йорк населен ангелами.
Очень быстро мне удалось убедить Энджи начать принимать таблетки. Слишком быстро. И слишком просто. Она слушалась меня беспрекословно. Она только сказала: «Я хочу, чтобы ты был счастлив со мной, Нил».
Она принимала таблетки утром и вечером. Брала их из моих рук, как маленький ребенок берет конфеты у родителей — с радостью и благодарностью. И уже на четвертый день мы занимались любовью. Это было удивительно — обладать Энджи полностью. Был вечер. За окном мерцали огни улиц и домов. Она поднялась со стула, встала передо мной и легким движением сняла белое платье, в котором любила ходить дома.
— Давай сделаем это, — тихо сказала Энджи. — Я чувствую, что смогу.
Я обнял ее, прижал к себе, и через несколько секунд мы были на кровати. Ничто в Энджи не сопротивлялось нашей близости. Она была спокойна и расслаблена. Вопреки моим ожиданиям, Энджи не была девственницей. А в этом я был практически уверен. Но главное, что она не вздрагивала. Ей не было больно. Она принимала меня и отдавалась без остатка. В тот первый раз я не ожидал от нее ничего особенного. В сущности, она была неопытной невинной девочкой. Но уже через неделю, а мы занимались любовью каждую ночь, мне показалось, что ей начали нравиться мои прикосновения. По-настоящему нравиться. Она изгибалась и улыбалась. Она больше не плакала после моих поцелуев. Это радовало меня, вдохновляло. Но вместе с близостью пришло еще кое-что. Энджи стала все больше походить на человеческое существо. А всем человеческим существам свойственно время от времени впадать в депрессию, злиться, испытывать недовольство собой и всем миром.
Как-то после репетиции я застал Эндж сидящей на стуле в ее гримерке, смотрящей в одну точку на стене.
— Что с тобой? — я был удивлен, потому что обычно она была полностью погружена в свой блокнот.
Ответа не последовало.
— Эй! — я подошел и коснулся ее плеча. — Как ты? Где твои рисунки?
— А, рисунки… — протянула она, не отрываясь от точки на стене, — это все ерунда. Я выкинула их.
— Как? — я опустился перед ней на колени.
— Ерунда, говорю же.
— Что с тобой, Эндж? Тебя что-то беспокоит?
— Мне очень плохо, Нил, — ответила она, и это поразило меня. Если не сказать напугало. Эндж никогда не жаловалась, ни на плохое самочувствие, ни на грусть, ни даже на меланхолию. Все это было ей совершенно не свойственно, чуждо. Она подняла на меня потухшие глаза и продолжила. — Так паршиво, грустно как-то на душе… Прямо умереть хочется.
— Почему? — выдавил я.
— Потому что жизнь — дерьмо…
— Разве ангелы могут такое говорить? — попытался улыбнуться я, хотя было не до веселья. — Разве вам разрешено умирать или хандрить?
— А кто мне запретит? — она вздохнула, словно я совершенно ничего не понимал в ее мире, словно не было там никаких ангелов. — Ты что ли?
— Расскажи мне, в чем дело!
— Ни в чем, — она взбодрилась, — Пойдем домой. Достало все здесь.
По дороге мы молчали. Мы шли мимо кучки чернокожих подростков, стоявших кругом и пританцовывающих под музыку из бумбокса. Мимо совсем молоденькой девушки, выгуливающей на поводках сразу пять маленьких собачек. Мимо дорожных рабочих, оставивших свои отбойные молотки и присевших на парапеты булочной. Всё вокруг как будто застыло в немом спектакле. Из подземки вырвалась вереница людей. Они пронеслись мимо, едва не снеся нас с Энджи. Нищий у входа в метро что-то как будто говорил и как будто обращался к нам, но я не слышал. Кто-то отключил звук в городе. Энджи вырубила громкость в моем сознании. Здания надвигались и окружали нас кольцом из кирпичей и бетона. Я взял Энджи за руку.
Дома мы тоже молчали. Мы не поднялись на крышу, хотя я звал. Никогда раньше Энджи не отказывалась провести время на крыше. На парапете она не танцевала уже неделю, и я начал скучать по этому.
— Не хочу, — ответила она. — Давай просто дома посидим. Зачем куда-то ходить. Может, телек посмотрим?
Она взяла пульт и нажала кнопку. Я кинул быстрый взгляд на журнальный столик, где лежал, заваленный газетами и книгами ее айпод. Наушники выглядывали из-под завала, как ослабленные руки человека, застрявшего под обломками здания. Они тянулись и просили помощи. Уже неделю я не слышал Вагнера.
Мы просидели около часа. Она — на кровати, накручивая свои длинные волосы на палец и распуская. Я — за письменным столом, делая вид, что чем-то занят. Потом я подошел к Эндж, хотел обнять ее, но она выскользнула и утащила меня в спальню. Там мы снова занимались любовью. Не говоря ни слова.
Утром стало еще хуже. Депрессия опутывала Энджи все плотнее. Но есть еще одно чувство, которое свойственно людям и которое никогда не относилось к Энджи Сапковски. Страх. В тот день на тренировке она попросила меня пристегнуть ей трос. Я застыл в изумлении. Я не думал тогда о Грэме, о его ожиданиях. Не думал, как отреагируют критики и публика, которые ходили на наше шоу специально посмотреть на «порхающую девочку». Я не думал даже: «Слава Богу, теперь никакого больше риска». Я просто был подбит этой просьбой.
— Ты уверена? — только и смог процедить я.
— Да, — тихо, едва слышно, ответила она. — Я боюсь упасть.
Молча я пристегнул к ее поясу страховочный трос. Репетиция шла из рук вон плохо. Холодно, сковано и как-то напряженно. Наверное, остальные тоже заметили это, но меня атмосфера просто выводила из себя.
— Что с тобой? — спросил я, когда мы обедали в кафе неподалеку от театра. — Что происходит, Эндж? Ты сама не своя. Ты двигаешься по-другому…
— Хуже? — перебила она.
— По-другому. Тебе страшно…
— А что, людям не может быть страшно?
— Не тебе…
— Я хреново себя чувствую, Нил, — довольно грубо, насколько она могла быть грубой, оборвала Эндж. — Надоело все. Сдохнуть хочется. И не спрашивай меня ни о чем, прошу. Раньше не спрашивал и сейчас не спрашивай. Хорошо ведь, что в сексе у нас все наладилось…
Я хотел ответить, что не хорошо. Хотел сказать, что не так важен для меня этот секс, что куда важнее моя Эндж, мой ангел. Куда важнее всех этих заморочек. Но промолчал. Раздавленный новой Энджи, которую я совершенно точно не знал.
За пару дней депрессия достигла таких масштабов, которые я не мог себе даже представить. Грэм снял нас с выступлений и долго расспрашивал меня, что происходит. А я не мог ничего ему ответить. Я думал только о том, что каждое утро и каждый вечер Эндж заходила в ванную, открывала зеркальную дверцу шкафа, доставала оттуда оранжевые баночки и принимала нужное количество таблеток. Таблеток, которые должны были вылечить ее личность. Таблеток, которые вместо этого разрушали ее душу, превращая в бездонную черную дыру. Пустота — вот самое ужасное, что может овладеть человеком. Ярость, ненависть, — все это не так страшно. Все это проявления жизни. Пустота — это смерть. Энджи была пуста уже несколько дней. Я видел это в ее глазах, когда держал ее за руку. Я видел это в том, что она больше не появлялась на крыше, больше не сбегала по ночам из дома навестить какого-нибудь местного нищего и купить ему большой бургер с горячим чаем. Она заходила по утрам в «Старбакс» вместо того, чтобы купить кофе у продавца хотдогов.
— Привет, красавица! — по обыкновению кричал он ей.
Она кивала и молча двигалась дальше.
— Подожди меня! — просил я и покупал себе кофе.
— Что с ней? — интересовался Рон, с которым раньше Эндж болтала без умолку. — Кажется, ей хреново?
— Кажется, — ответил я.
— Это плохо, парень, когда твоей девушке хреново, и ты ничего не делаешь, — участливо высказался Рон.
— Да, — виновато кивнул я.
В тот день мы опять не выступали. Я остался поговорить с Грэмом, а Эндж ушла домой. В последнее время все чаще она уходила раньше меня и все больше сидела дома в четырех стенах, которые раньше не могли ее удержать, которые раньше давили на нее, сковывали по рукам и ногам.
Я возвращался по сумеречным улицам, окутанным густым туманом, пахнущим жженым маслом и фастфудом. Ветер натягивал и выворачивал навесы закусочных и магазинов. Пар вырывался из вентиляционных люков. Такси текли бурлящими желтыми реками. Нью-Йорк кашлял и чихал сигналами машин. По дороге я взял два кофе у Рона. Что-то внутри меня вздрагивало — как будто кто-то нервно дергал струну, извлекая неприятный дребезжащий звук.
Дома было тихо. Я даже подумал на секунду, что Энджи опять сбежала в какой-нибудь приют для бездомных или на крышу. Я даже на миг обрадовался, но застал своего ангела в ванной с опасной бритвой в руках. Нет, она ничего не успела с собой сделать, но намерения ее были очевидны. Я бросился к ней, обнял, взял на руки и отнес в комнату.
— Никаких больше таблеток, Эндж, — повторял я, — никаких таблеток.
Она все плакала и извинялась, все говорила, как ей плохо, как она борется с нежеланием жить и как проигрывает эту битву.
— Я хочу быть с тобой, Нил, — объясняла она. — И душой, и телом… Это же важно для тебя…
— Да перестань ты! — прервал я, взял ее лицо в руки и посмотрел в ее голубые глаза, по-прежнему пустые. — К черту этот секс! Энджи, мне нужна ты! Больше никаких таблеток. Они убивают тебя.
Она быстро закивала, впилась мне в спину своими тонкими пальцами. Потом мы легли в постель. Эндж свернулась комочком, прижимаясь ко мне спиной. Я целовал ее шрамы, уткнулся ей в позвоночник и шептал, как сильно люблю ее.
Уже спустя неделю без таблеток мы с Энджи снова были на сцене. Снова она работала без страховки. Снова и снова зрители рукоплескали и кричали «Браво». Моя Эндж вернулась. Мы любовались городом с крыши, слушали Вагнера, улыбались Нью-Йорку, который вырастал из Гудзона светящимися столбами и подмигивал нам бликами окон.
Я сидел перед зеркалом в своей гримерке и наносил белила на лицо. Мой грим незамысловатый — белый с черным, чтобы эффектнее смотрелось из зала. Я уже почти закончил, а Эндж все еще не появилась. Я волновался. Она никогда не опаздывала. По крайней мере, никогда, если не принимала таблеток. А она их больше не принимала — мы договорились. Я пару раз набрал ее номер — ответа не было. Она могла забыть телефон дома — обычное дело для нее. Но почему-то именно в тот вечер, именно перед тем выступлением меня не покидала тревога.
— Где Сапковски?! — вопил, мечась по коридорам, Грэм.
Все пожимали плечами.
— Где Энджи? — строго обратился он ко мне, и тут я занервничал ни на шутку.
— Не знаю, — ответил я.
— Я вывожу Ванессу! — фыркнул недовольно Донс. Его ноздри раздулись, как у быка перед нападением на тореадора. — Ванесса! Быстро! Гримируйся! Сегодня твой выход!
— Мы будем с Нилом? — удивленно вскинула брови она.
— Да! — еще более раздраженно выпалил Грэм. — Скорее! Справишься! Это твой шанс!
Не знаю точно, что Грэм имел в виду, когда говорил Ванессе про шанс. Возможно, он был всерьез зол на Энджи. Возможно, кто-то очень важный сидел в тот момент в зале и ждал захватывающего шоу. Я ходил из угла в угол по своей маленькой гримерке, в которой было-то от силы шага три. Я ходил, опутанный волнением, опасаясь, что если Эндж так и не появится, я вряд ли смогу отработать этот вечер. Но я даже не мог себе представить, насколько все изменится в моей жизни.
— Ты готов, Нил? — строго спросил Грэм.
Он заглянул в гримерку и быстро скрылся в коридоре, где уже с бешенной скоростью нарастало волнение. Я чувствовал это сквозь стены, потому что напряжение могло эти стены сломать. Грэм вышел, и все там затихло. Такого не бывает, если все в порядке. Не бывает, чтобы шум и гам, царящие в театре перед выступлением, вдруг смолкали из-за того, что директор закрыл дверь чьей-то гримерки. Что-то случилось. И где была Энджи? Я открыл дверь и вышел в коридор. Здесь было тесно. Здесь собрались, кажется, все. Увидев меня, они замерли. Некоторые впились в меня глазами, некоторые опускали взгляд. Ванесса прикрыла рот рукой. Все было как-то странно, как будто в плохо срежиссированном сне. Грэм говорил с незнакомым человеком в полицейской форме, потом обернулся, быстро подошел ко мне.
— Что случилось? — резко спросил я.
— Нил, — он положил руку мне на плечо и отвел чуть в сторону.
— Что?
— Нил, тут такое дело… — он посмотрел на часы, словно чтобы убедиться, успеем ли мы завершить все дела и начать выступление во время. — Они говорят… В общем, инспектор… — он никак не мог собраться и найти нужное слово. — Энджи…
— Что с ней? — все у меня внутри держалось тогда на тонкой струне, туго обмотанной вокруг шеи.
— Они говорят, — снова стал запинаться Грэм. — Нил, возможно, это еще и не она. Скорее всего, не она… Просто они спрашивают кого-то, кто мог бы опознать…
Я сорвался с места и подбежал к мужчине в форме.
— Что с ней? Где она?
— Кто вы? — поинтересовался офицер.
— Это Нил Гэллахар, — ответил за меня Грэм. — Они были близки с Эндж. Он тот, кто вам нужен.
— Мистер Гэллахар… — обратился ко мне полицейский.
А дальше все как в дыму. В едком, врезающимся в глаза, царапающем кожу дыму. Я вышел из здания театра с офицером. Мы сели в его машину. Он что-то говорил мне всю дорогу, но я не слышал. Я услышал только то, что отключило мой слух. Снова вырубило звук во всем городе. Энджи сорвалась с крыши высотного здания где-то в Бронксе. Им нужно было, чтобы кто-то опознал тело. Еще им нужно было «задать мне несколько вопросов». Потому что они были не уверены, сорвалась ли она случайно, или это было самоубийство. «Судя по положению тела…» — объяснял полицейский…
Нью-Йорк плыл за окнами машины, как немая декорация. Светофоры переключали цвета. Такси заливали желтым дороги. Вывески нервно мигали. Где-то искрила сварка. Нищий на тротуаре доедал кусок пиццы. Из ресторана на пересечении улиц вышла пара. Они эмоционально разговаривали, ругались. Цвета витрин и отражения в них смешивались с мусорными мешками и газетными киосками. Нью-Йорк жил своей жизнью, как будто ничего не произошло.
Мы остановились возле здания больницы. Я следовал за офицером на автомате. Не думаю, что я понимал, куда иду и что меня там ждет. А ждало меня там, на цокольном этаже, тело Энджи в тяжелом металлическом шкафу. Лица мне не показали — от него почти ничего не осталось после падения. Но шрамы на спине говорили даже лучше. Я знал их наизусть, каждый их изгиб, каждую линию. И родинка на пояснице…
Я покачнулся. Офицер полиции поддержал меня, взяв под руку.
— Вы можете уделить мне несколько минут, мистер Гэллахар? — спросил он, и я с удивлением обнаружил, что звук вновь появился.
Немое кино закончилось. Начиналась жизнь.
— Что случилось? — едва шевеля губами, словно они замерзли, произнес я.
— Мы не знаем точно, — оправдывался офицер. — Для этого и хотим поговорить. Очень может быть, что она случайно сорвалась с парапета…
— Она не могла сорваться.
— Почему?
— Ангелы не падают…
— Простите? — он вскинул брови.
Я отрицательно замотал головой. Я не мог ничего ему объяснить. Я поднялся на первый этаж и когда выходил в холл больницы, женщина в приемном покое испугалась и как-то странно отшатнулась от меня. Я не осознавал, что был в гриме все это время. Белое лицо с черными подведенными глазами… Я прошел в туалет, посмотрел на себя в зеркало. Закрыл руками лицо. Провел ладонями вниз. Черный потек, белила размазались. Передо мной возникло мое отражение. Как призрак, от которого я бежал всю жизнь. На меня уставилось лицо мрачного, пугающего клоуна. Без яркого парика и красного носа. Без нарисованной улыбки. Клоуна с черными подтеками на мертвецки белом лице и безумными глазами.
Сжимая в руке осколок разбитой витрины, я брел один по темным мертвым улицам спящего города. Тусклые вывески слабо моргали глазами угасающих безжизненных букв. Мокрый тротуар отражал электрические блики уличных фонарей. Кровь медленно капала с кончиков моих пальцев и, разбиваясь об асфальт, становилась частью большого города. Я не чувствовал боли. Просто двигался, кутаясь в воротник холодной куртки. Двигался без цели, без мыслей. Город растворялся в сумасшедших каплях дождя. Я все шел и шел. Пахло жженым маслом и бензином. Воздух казался тяжелым и грязным. Таким грязным, что даже люди могли с трудом приспособиться, чтобы дышать. Я впервые видел Нью-Йорк таким. Зверем с безжалостным оскалом. Здесь не было места девочкам, танцующим на парапетах. Здесь слишком сильно сносило крышу от ветра.
Худощавый чернокожий мужчина вдруг возник передо мной, словно ниоткуда. Еще пару минут назад здесь никого не было, и вдруг этот ночной проповедник появился, словно из смога. Его грязные брюки и свитер почти сливались с мокрыми серыми стенами. «Иисус Господь наш! — кричал чернокожий, размахивая листовкой, — Просите Его о милости, ибо конец близко». Я поспешил пройти мимо и ускорил шаг. Но он успел всучить мне листок желтой бумаги. Я тут же скомкал его и машинально положил в карман. Дождь переставал на несколько минут, но теперь лил с новой силой. Крупные капли обрушивались на тротуар, разрушая тишину города и разбивая на осколки мои мысли.
— Ищешь кого-то на ночь? — услышал я прокуренный женский голос и повернулся.
Под навесом небольшого продуктового магазина стояла девушка с ярко накрашенными красными губами. Тушь на левом глазу потекла.
— Угостишь сигареткой? — спросила девушка.
На ней была очень короткая юбка и легкая куртка. На высоких каблуках она едва балансировала, то ли от того, что была пьяна, то ли потому что замерзла под дождем.
— Простудишься! — бросил я и поспешил дальше. Туда, где у меня не было никакой цели, где меня никто не ждал.
Я просидел дома, наверное, неделю. Никуда не выходил. Даже с кровати вставал редко. Только чтобы почистить зубы. И тогда на меня снова смотрело мое отражение, которое я так не любил. Обиженное, одинокое и ни во что больше не верящее. Для него никогда не существовали ангелы. Я пил растворимый кофе и много курил. Я повсюду находил ее вещи. Их было немного, но они, казалось, заполонили все пространство квартиры. Энджи всегда разбрасывала их. Шейный платок висел на стуле. Белые балетки валялись под диваном — как будто прятались там от меня. Ее куртка, платье. Ее заколки и зубная щетка. Ее блокнот и айпод… Она никогда бы не пошла танцевать на крышу без него. Я смотрел на запутавшиеся наушники и боялся прикоснуться к ним. Три дня я ходил вокруг них. Мне казалось, они извиваются, как два червя, пытаясь проникнуть мне в мозг. Наконец я решился. Вагнер пронзил мой слух и заставил разнести все в комнате к чертовой матери. Все, что могло разбиться, было тогда разбито, как все мои мечты, как мое сердце и моя душа.
Когда я вымотался от депрессии. Когда сил совсем не осталось, я набрал номер отца. Я сказал ему, что случилось. Он грустно ответил, что она была хорошей девушкой. «Она была словно ангел, — сказал он, помолчал немного и добавил, — Давай-ка съездим к маме, сынок».
Услышать от него «сынок» было бы в другое время при других обстоятельствах для меня великим счастьем. Было бы радостью, если бы я был жив. Но я больше не ощущал себя живым.
Я вышел из трейлера родителей, отошел подальше, туда, где между маленькими шатрами по вечерам обычно собирались артисты. На поле уже опустились сумерки, но небо было еще светлым. Я медленно прошел в тихий уголок у шатра для репетиций и сел прямо на землю, облокотившись о железную балку. Цирк обволакивал меня, словно пленкой. Укутывал в одеяло, как будто защищая от боли. Я не любил это место с детства, но это место и было моим детством. И как бы велика ни была моя обида, дом, как будто следуя какому-то инстинкту, неведомому закону, пытался уберечь меня. Большинство гирлянд уже погасли. Остались лишь те, что освещали дорожки между шатрами, не позволяя подвыпившим обитателям бродячего цирка потерять дорогу домой. Экономия электричества всегда стояла во главе угла. Где-то жужжал генератор. Мерцание лампочек вторило этому шуму. Чуть в стороне справа от меня тренировались артисты. Жонглер в потертом комбинезоне в красный и синий ромб ловко подкидывал и ловил булавы. Рядом с ним хрупкая девушка крутила ленту, рисуя ей в воздухе витиеватые фигуры. Силач в обтягивающей борцовке и коротких шортах поднимал огромную гирю, подбрасывал ее и с легкостью ловил, как будто это был футбольный мяч. Метатель ножей мистер Орлингтон был здесь же, недалеко. Он заметно постарел, на лице прибавилось морщин, а на голове — седых волос. Он складывал свои ножи — по-прежнему так же бережно, как десять лет назад. Он любил их гораздо больше, чем любую из своих ассистенток и всех их вместе взятых, а девушек в его номерах даже при мне сменилось немало. То ли они не могли выдержать напряжение и волнение, которые приходилось испытывать, то ли их обуревала ревность к тому, как нежно мистер Орлингтон относился к ножам. Он, по-моему, на женщин вообще не обращал внимания. Единственной его страстью было холодное оружие. Каждый нож Орлингтона был всегда начищен и аккуратно обмотан специальными лентами. Каждый хранился в отдельном чехле и даже имел имя. Иногда мы с цирковыми мальчишками тайком прокрадывались в маленький трейлер Орлингтона, доставали с полки эти чехлы и рассматривали ножи. На лезвии каждого было выгравировано имя и уникальный орнамент. Иногда мистер Орлингтон заставал нас в трейлере. Он тогда страшно злился. Вообще, у него был скверный характер. Девушки говорили, что работать с ним невозможно. Но публика любила его. Зрители задерживали дыхание, когда он прицеливался в яблоко, стоящее на голове у его ассистентки. Я посмотрел влево. Там, на маленьком стуле, сидела, разминая ступни, совсем молоденькая девочка, новенькая в команде цирковых гимнастов. Я не знал ее и видел впервые. Ей было, наверное, лет шестнадцать. Грязные пуанты валялись рядом прямо на земле. Девочка подняла голову и посмотрела на меня. Ее глаза еще горели искрами восторга, хотя ноги болели — это было очевидно. Чуть в стороне от гимнастки я увидел мальчика лет семи. Он был одет в легкую куртку красного цвета, короткие, не по размеру, зеленые штаны и красные кеды. Расставив руки в стороны, словно птица, мальчик балансировал на канате, натянутом сантиметрах в двадцати над землей. Я понятия не имел, чей это может быть сын. Тут ко мне подошел слегка подвыпивший Патрик Фергюсон, бессменный режиссер этого балагана и отец всех артистов, как они называли его между собой. Он был навеселе и рад меня видеть. Фергюсон похлопал меня по плечу очень тепло и что-то сказал. Я не расслышал, погруженный в свои мысли и атмосферу цирка, которая всецело захватило мое сознание.
— Кто это такой? — спросил я, кивая на мальчика, ловко спрыгнувшего с каната и сделавшего колесо.
— Ааа, — протянул Фергюсон, — Это Люк, прибился к нам недавно. Бездомный, вроде, из цыган. Хочет стать клоуном, у него талант смешить. Твоя мама взяла его под крылышко. Только в трейлере жить так и не уговорила. Спит под навесом или на улице. Говорит, так привык.
Каждый вечер я выходил посмотреть на этого мальчика. Мы не разговаривали. Я, кажется, не мог ни с кем разговаривать в то время. Мама напрасно пыталась подержать и утешить. Это только вызывало во мне сопротивление. Не маме, конечно — той боли, которую причиняла реальность, той пустоте, которая образовалась в моей жизни, когда из нее ушла Энджи.
— Я хочу написать отдельную историю об Энджи Сапковски. — говорит Софи. — Грэм сказал, что с этим вопросом лучше всего обратиться к тебе. Ты знал ее близко…
Софи, молоденькая, симпатичная, сидит предо мной в кафе. А Грэм все же сволочь, если действительно посоветовал ей такое.
— И что ты хочешь знать об Энджи? — спрашиваю.
— Ну, вообще, — мнется Софи. — Какой она была, как работала… Она же выступала без страховки? Единственная за все время, так? Как Грэм допустил такое?
— Слушай, — я вдруг цепляюсь за слово, чтобы уйти от болезненной темы и переключиться на другую. Воспоминания об Энджи все еще причиняют мне боль, и чтобы справиться, надо заподозрить в чем-то Софи. — Если ты хочешь что-то раскопать, что-то на Грэма, если ищешь, за что бы зацепиться и раздуть сенсацию или уличить в чем-то Донса, то лучше тебе сворачиваться прямо сейчас. То, как работала Энджи, ни для кого не секрет. Все это принимали…
— Нет-нет! — оправдываясь, перебивает Софи. — Я вовсе не хочу никого очернить! Пожалуйста, Нил, не пойми меня неправильно! Я от всей души хочу написать трогательный материал об Энджи. Я сама видела ее выступление, ваше выступление, — поправляется она. — Энджи интересная, как мне кажется, и принесла труппе немалый успех. Просто… О ней ничего почти не известно наверняка. Кто она, откуда. То есть, достаточно забить имя любого из вас в Гугле, и можно получить массу информации, а Энджи… Вокруг нее как будто туман…
Софи хорошая дотошная журналистка. Она нашла кое-что. Ей, видимо, пришлось долго копать. Копать так глубоко, как не решился копать я. Она робко вытаскивает из сумки толстую папку, набитую бумагами, как индейка на День благодарения — рисом. Она протягивает мне целое досье на Энджи Сапковски. Протягивает мне всю ее жизнь.
— Я просто хочу… — просит Софи, — чтобы ты только прочел, просмотрел, и подтвердил некоторые факты или опроверг. Все это не на сто процентов точная информация, так что ты не подумай… Ты лучше всех ее знал…
Я беру у Софи папку. Я читаю историю Энджи Сапковски. Читаю ее историю по обрывкам полицейских файлов и сводок иммиграционной службы. Я вижу фотографии, где Энджи еще ребенок, напуганная хрупкая девочка с огромными глазами. Это все не истории про ангелов. Это все чистой воды документалистика. Сухая и беспощадная.
Анжелина Сапковски родилась в Польше. Когда ей было пять лет, родители эмигрировали в Штаты. Эмигрировали не очень успешно, с кучей нарушений и неприятных нюансов. Но тем не менее, им удалось устроиться в одном из трейлер-парков в глухой провинции. Отец Анжелины был в прошлом гимнаст. Как можно понять по его биографии и положению — гимнаст не самый успешный. Свои нереализованные амбиции он решил воплотить в дочери. С трех лет он заставлял ее заниматься. В четыре года отдал в спортивную школу. Он много пил и, когда прикладывался к бутылке, бил Анжелину. За малейшую провинность или неудачу в гимнастике наказывал. Это было ярко отражено в полицейских и медицинских отчетах. Зимой в морозы он выставлял ее в нижнем белье на улицу, а если был особенно в ударе, то заставлял ходить по тонкому обледенелому бревну голыми ногами. Девочка до смерти боялась перечить тирану-отцу. Вскоре ее тело перестало мерзнуть и сделалось не чувствительным к морозам и холодам. Если Анжелина ошибалась, отец бил ее и повторял сквозь зубы, что ей дали ангельское имя при рождении, а ангелы не падают. Обрывочные показания из сумбурных отчетов складываются в уродливую мозаику жизни маленькой хрупкой девочки. Летом Петер Сапковски заставлял свою дочь балансировать на тонких брусьях, которые соорудил сам во дворе, а под ними разбросал битые стекла, чтобы сделать каждое падение невыносимыми, а страх перед ним всепоглощающим. Я перекладываю листы из папки Софи. Здесь фотографии из полицейских отчетов. На них — шрамы от ожогов на спине девочки, которые ее отец оставил, когда, разъяренный, приложился сковородкой. Дальше — фотографии тренера Анжелины, в фас и в профиль, с табличкой, на которой написана его фамилия. Он был редкостным гадом. Всех своих воспитанниц, а среди них были маленькие девочки от пяти до девяти лет, он постоянно насиловал. Его взяли случайно. Многие дали показания, но семья Сапковски отказалась явиться в суд. Мать Анжелины умерла от рака, а отца зарезали в пьяной драке. После этого в двенадцать лет Анжелина Сапковски пропала. Никто ее особенно и не искал. Возможно, мало кто знал о ее существовании. А тем, кто знал, ее исчезновение было только на руку. Я читаю все это, задержав дыхание. Перед глазами стоит ее лицо, ее улыбка, в ушах глухим эхо разносятся истории про ангелов. Не было никаких несоответствий в ее рассказах. Никогда. Только сейчас я все понимаю. Только сейчас пазл складывается в жуткую картинку. Все логично до боли, режущей мне горло. Энджи, если бы я только знал…
Мне кажется, я не с первого раза реагирую на вопрос Софи, и ей приходится повторить его. Мне кажется, снова отключили звук, и я могу читать только по губам.
— Это все правда? — спрашивает меня журналистка. — У нее действительно непростая судьба…
— Нет, — прерываю я.
— Что?
— Это не про Энджи. Про какую-то другую девушку, похожую.
— Но даже шрамы… — пытается защитить свою версию Софи. — Мне говорили…
— Нет! — настойчивее повторяю я. — Это не история нашей Энджи.
Софи молчит, растерянная, некоторое время, потом выдыхает и спрашивает:
— Какая же тогда история вашей Энджи? Кем она была?
— Она была ангелом, — отвечаю.
— Как это?
— Невероятной, светлой, не похожей на других. Она даже к моему старику нашла подход…
Софи еще пытается что-то разузнать про Энджи, но единственное, в чем я убеждаю ее — все это расследование было зря. Софи зацепилась не за ту версию, нашла не ту Анжелину. Что-то перепутала и пошла по неверной дороге, привязывая факты туда, где они быть не должны. Мне удается убедить ее. Так плавно мы оставляем Энджи в покое и начинаем говорить обо мне.
— Я вырос в бродячем цирке в семье клоунов. Мои родители оба принадлежат к известным в цирковых кругах династиям. Мой отец был клоуном, дед был клоуном, и прадед, а я выбрал другой путь. Но кем бы ни стал, в душе я всегда останусь парнем из бродячего цирка. Свое прошлое можно не любить, можно стыдиться его или избегать. Но нельзя отрицать того, что всем, что привело тебя к успеху, ты так или иначе обязан только своему прошлому.