Время — один из самых значительных архетипических опытов человека и не поддается на все наши попытки полного рационального объяснения[1]. Неудивительно, что раньше его считали Божеством, и даже формой проявления Высшего Божества, из которого оно вытекает подобно реке жизни. Лишь в современной западной физике время стало частью математического аппарата, который мы используем вместе с нашим, основанном на ощущениях сознанием для описания физических явлений. По сравнению с современным сознанием, сознание примитивного человека в меньшей степени проводило различие между внешними и внутренними, материальными и психическими явлениями. Примитивный человек жил в потоке внутреннего и внешнего опыта, который каждую секунду приносил с собой иную группу одновременно существующих событий, и таким образом постоянно изменялся и количественно, и качественно.

Даже наши вроде бы самоочевидные концепции прошлого, настоящего и будущего совсем не кажутся универсальными. В языке индейцев хопи, например, нет этих концепций. Их Вселенная обладает двумя основными аспектами: один связан с тем, что проявилось в реальности и, таким образом, является более «объективным», а второй — с тем, что начинает проявляться, и относится к более «субъективному». Конкретные объекты уже проявлены и в этом смысле уже относятся к прошлому; внутренние образы, представления, ожидания и чувства являются «субъективными» по мере своего движения к проявленности и, таким образом, более склоняются к будущему. Настоящее как лезвие бритвы, на котором нечто уже перестало проявляться (уже относится к прошлому) или только стоит на грани своего проявления. Для хопи непрерывного потока времени не существует, но имеется только множество трудноуловимых событий. Создателем всего этого является ’а’не химу, «Могущественное Нечто», которое представляет собой что-то вроде космического дыхания[2]. Дети тоже не начинают сразу же жить в нашем коллективном, измеряемом часами времени[3]. Их долго учат, как надо воспринимать ритм, скорость и частоту, прежде чем они начинают приспосабливаться к нашему обычному понятию времени. У первобытного человека время было самой жизнью и ее божественной тайной. Та же точка зрения сохранилась и в восприятии времени древними греками. Греки фактически отождествляли время с божественной рекой Океанос, которая окружала землю по кругу и которая также охватывала всю Вселенную в виде кругового потока или кусающего свой хвост змея с Зодиаком, расположенном позади его. Его также называли Хроносом (что значит «время»), а позднее отождествляли с Кроносом, отцом Зевса, а также с богом Айоном.

Айон первоначально обозначал животворящую жидкость в живых существах, а, следовательно, и их продолжительность жизни и выпавшую судьбу. Эта жидкость продолжает существовать в форме змеи и после смерти[4]. Она представляла собой «порождающую субстанцию» как и вся вода на земле и в особенности Океанос-Хронос, создатель и разрушитель всего. Философ Ферекид учил, что базовой субстанцией Вселенной является время (Хронос), из которого происходят огонь, воздух и вода[5]. Океанос также представлял собой тип первичной Мировой Души[6].

В эллинистические времена Айона-Хроноса отождествляли со старым персидским богом времени Зурваном (Zurvän)[7]. Древние персы различали две стороны этого верховного божества: Зурван акарана (Zurvän akarana), Бесконечное время, и Зурван дарего-чвадхата (Zurvän dareghö-chvadhätä), Время долгого владычества. Последнее представляло собой причину разрушения и смерти и иногда даже отождествлялось с Ариманом (Ahriman), принципом зла. Орфические и митраические круги раннего средневековья отождествляли Зурвана, в обоих его противоположных аспектах, с Айоном[8]. В приводимом ниже тексте Айон вызывается следующими словами:

«Я приветствую тебя, кто заполняет собой всю совокупность воздуха; духа, который простирается от небес до земли… и до пределов бездны… духа, который также проникает в меня и опять покидает меня. Ты — слуга солнечных лучей, которые освещают мир… великая круглая таинственная форма Вселенной, небесный дух, эфирный дух, земной, огненный, вздымающий ветры, светлый… темный дух, который сияет подобно звезде… Господи, боже Айон… Повелитель всего»[9].

Айон, бог времени, здесь отчетливо представляет собой образ динамического аспекта существования, то, что сегодня мы могли бы назвать принципом психофизической энергии. Все противоположности — изменение и длительность, даже добро и зло, жизнь и смерть — включены в этот космический принцип.

Этот Айон также иногда отождествлялся с богом солнца, которого без сомнения можно назвать важным индикатором измерения времени. Проходящий посвящение молился ему: «Господи, который своим духом связывает огненные ключи четверичного пояса… тот, кто ходит по огню, создатель света, тот, кто дышит огнем, пламенно отважный… Айон, повелитель света… открой мне дверь»[10].

Этот бог унаследовал многое у египетского бога солнца Ра, который был управителем времени. Каждый час дня и ночи это высшее божество меняло свою форму: он поднимался, например, в виде скарабея и опускался в преисподнюю в виде крокодила; в момент своего воскресения после полуночи он принимал форму двойного льва — рути (Routi), что означает «вчера и завтра»[11]. Осирис, воскресший человек, ставший богом, сказал о себе: «Я есть вчера, сегодня и завтра». Он живет в «Доме вечности» или «Доме миллионов лет». Древние египтяне персонифицировали бесконечное время не только в образе солнечного бога, но и как отдельного бога Хеха (Heh), на правой руке которого висел Анкх (Ankh), символ жизни. Змея в Египте, так же как и в Греции, тоже была связана со временем. Она символизировала жизнь и здоровье, и у каждого человека на протяжении всей жизни был защитник — змей, демон времени и жизни после смерти[12].

Тот же самый архетипический символизм времени в виде божественной сущности, а также в виде бесконечного потока жизни и смерти, можно найти в Индии. В Бхагавадгите (3 или 4 век до Р.Х.) бог Кришна открывает себя Арджуне в ужасном виде. Арджуна видит в нем всех других богов сразу: «Я вижу облик бесконечный, в котором толпы смешиваются в неисчислимые тела, руки и глаза». В одном великом потоке они исчезают в его челюстях пылающих костров, входят в них торопливо[13]. Затем Вишну сказал: «Знай, я есть Время, которое губит миры, когда они готовы, и я прихожу, чтобы принести им гибель». Не только Вишну, но и Шива олицетворяет время. Он символизирует «энергию Вселенной, создающей и поддерживающей все больше и больше форм, в которых он проявляет себя»[14]. Шиву называют Махакала (санскр. Mahakala), что значит «Великое Время», или Кала Рудра — «все пожирающее Время». Его Шахти или активная энергия проявляется в своей разрушительной форме, воплощенной в ужасной богине Кали (которая представляет собой Время), поскольку Кали — это женская форма от Кала, что означает «Время, черно-голубой цвет и смерть».

Мистическая философия индуизма рассматривает этот мир как нереальный; время — главный обманщик непросветленной души, заставляющий её верить в исключительность собственного самосознания и реальность внешних предметов. Но на самом деле этот бренный, непостоянный мир — своего рода иллюзия: «Воистину для того, кто знает это (для просветленного)…. солнце никогда не встает и не садится. У него всегда ясный день» (Чандогья-упанишада III,11.3).

Этот «вечный день» и есть сам Бог. Так же североамериканский индеец-делавар описывал свою концепцию Бога: он видел «огромного человека, облаченного в день, самый лучезарный день, который он когда-либо видел, день многих лет, даже вечный день. Весь мир простерся по Нему, так что в Нем можно было видеть землю и все, созданное на ней»[15].

В Китае высшее божество не всегда персонифицировалось, но и здесь также время рассматривается как аспект динамического, созидательного основополагающего принципа Вселенной. Время поэтому относится к мужскому принципу Ян, соответствующему триграмме из трёх прямых линий; его женский эквивалент Инь (обозначаемый тремя прерывистыми линиями) соотносится с пространством. Вместе они являются проявлением Тао, таинственного закона, управляющего космосом. Ян, т. е. созидательный, «действует в мире невидимого вместе с Духом и Временем, Инь, воспринимающий, работает с Материей в Пространстве и доводит материальные объекты до завершения»[16]. Время, если на него посмотреть с этой точки зрения, является «средством превращения потенциального в сущее». Если удвоить группу линий, которые символизируют Ян, то она получит название Цянь, «небеса», и будет означать движение небес, которое является бесконечным. Такая протяженность во времени является образом энергии, присущей созидательному принципу; она символизируется драконом и порождает качество, тогда как воспринимающий принцип порождает количество[17].

Как показал Марсель Гране[18], Ян и Инь являются не статическими космическими принципами, но меняющимися космическими ритмами. В Китае время никогда не рассматривалось как абстрактный параметр или как «пустой» промежуток времени. Слово «время» — че — означает скорее благоприятное или неблагоприятное обстоятельство для совершения действия. Время и пространство, как говорит Гране, «рассматривались в качестве ансамбля [объединения, группы] возможностей и мест действия»[19] — набор совпадающих событий. То, что связывает эти возможности между собой, называется чин, длительность: «Прошедшие времена, настоящее время, утро и вечер — все они объединены для образования продолжительности… Время, тем не менее, иногда не обладает продолжительностью, поскольку начальная точка времени не имеет продолжительности»[20]. Пока все перечисленное выше находится в зачаточном состоянии, ситуация еще не принадлежит времени, и человек может оказать влияние на нее; только когда все указанные элементы вступают в продолжительность-время, они становятся неизменными данностями.

Тесную связь времени с космической созидательной энергией, эманирующей из божества, можно увидеть и в представлениях времени майя и ацтеков. Самое часто используемое в языке майя для обозначения времени слово кин обычно изображается в виде иероглифа, показанного здесь, который означает «солнце» и «день»[21]. Он включает в себя цветок с четырьмя лепестками, разновидность плюмерии. Линии эманации в нижней части иероглифа представляют собой «бороду солнца» или «струны солнца», или «стрелы солнца»; по-моему, они олицетворяют созидательную, жизненную энергию солнца. В этой связи не следует забывать и о змее: майя поклонялись двуглавой змее, одна из голов которой символизировала жизнь, а другая — смерть[22].

В цивилизации ацтеков время ассоциировалось с высшим божеством, с богом-создателем Омотеотлем, матерью и отцом всех вещей, которого называли «зеркалом, которое освещает все вещи», Богом Огня и Богом Времени. Этот бог сначала создал четырех других богов: красного Тескатлипоку, который помещался на востоке; его же, но черного цвета, который жил на севере; белого, жившего на западе; и синего на юге. Этим четырем богам принадлежали конкретные растения, животные и различные по качеству годы. В середине обитал бог огня. Затем эти четыре бога Тескатлипока создали все остальные вещи. Только вместе с ними в мир полностью вошли пространство и время. Идея времени у ацтеков содержит в себе представление о чем-то неожиданном. В одно время доминирует восток и положительные силы, в другое — север и самоограничение; сегодня мы живем в хорошие времена, завтра, может быть, они будут не столь благоприятными. «Есть ли хоть какая-то истина в наших словах в этом мире? — спросил один мудрый поэт — все кажется подобным сну». Только после смерти, говорит другой, узнаем мы «Его лицо», лицо высшего Бога, имя которого «Ночь и Ветер» и который «представляет собой непостижимую тайну»[23].

В противоположность этим мифам, в которых сам Бог является временем (а также и не-временем), наша иудейско-христианская традиция рассматривает Бога как находящегося вне времени, как того, кто создал время вместе с Вселенной. После того как Бог отделил воды, которые над твердью, от вод, которые под ней, и создал солнце и луну, возникли день и ночь, и время начало свой отсчет. И хотя мы верим, что материальная природа подчиняется законам, которые заставляют некоторые события происходить вновь и вновь во времени, но имеют место также повторяющиеся чудеса, магические и паранормальные явления, которые обусловлены непосредственным вмешательством Бога-создателя, а также постоянное напряженное противостояние человека и всего созданного Им. Самым радикальным из событий, которое разделило время на совершенно отличные друг от друга «до» и «после», явилось пришествие Христа. Как говорится в Первом соборном послании Петра (глава 3, стих 18) Христос умирает всего лишь раз за наши грехи, один раз за нас всех (hapax,semel). Таким образом, уникальное событие, которое никогда более не сможет повториться, управляет историей и направляет ее развитие. По причине того, что Христос обещал вернуться, ранние христианские общины в большей степени ориентировались на будущее, а не на настоящее, в надежде на славное возвращение Христа[24]. Аналогичным образом евреи ожидают пришествия Мессии в конце времен.

Со святым Августином в нашу традицию вошел новый аспект этой идеи времени: идея о том, что Бог присутствует не только в космосе, но и в самых сокровенных уголках нашей души. Таким образом, время, будучи «работой» Бога, к тому же приобретает психологический оттенок. Настоящее — не что иное, как опыт души, прошлое — образ памяти в душе, а будущее существует лишь как наши душевные ожидания. Но обычное время преходяще и бессмысленно: оно исчезает, когда душа соединяется с Богом[25].

Позже мы обсудим частичный возврат к циклическому представлению времени в христианской цивилизации; но то, что никогда не исчезало, — это связь времени с идеей непосредственного влияния Бога на мир. Даже для Исаака Ньютона все еще существовали абсолютное пространство и абсолютный поток времени, которые представляли собой эманации Бога, хотя в практической физике они превратились в параметры, а время измерялось посредством движущихся тел. Такое зарождающееся отделение «божественного времени» от измеряемого времени связано и с развитием часов, нашего средства для измерения времени[26].

Исходный образ или интуитивное представление времени в виде реки или потока лежит в основе тех устройств измерения времени, которые основываются на потоке некоего вещества: жидкости (в водяных и ртутных часах) или песка.

Кажется, халдеи или египтяне первыми изобрели клепсидру или водяные часы. Вода вытекала из верхнего сосуда в нижний, который был отградуирован соответствующим образом. (Такое измерение не было точным, т. к. при уменьшении давления в верхнем сосуде поток воды становился заметно медленнее). В античном мире клепсидры были широко распространены. Около 100 года до Р.Х. одна из таких клепсидр была установлена на рынке в Афинах для указания официального времени. В Афинах и Риме они использовались в судах для отслеживания времени и ограничения длительности речей. Водяные часы использовались в Европе и Азии в течение всего средневековья.

Песочные часы, которые основывались на той же идее потока, были всегда менее точными. По всей вероятности, их начали использовать только с четырнадцатого столетия.

Другим символом космической энергии, дополнительно к воде, является огонь, как мы это видели по многочисленным божественным персонажам, упомянутым выше. Поэтому огонь также использовался для измерения времени. В арабском трактате, написанном Аль-Язари в 1206 г. по Р.Х., рассказывается об огненных часах — свече, которая горела в течение тринадцати часов. В отверстиях, проделанных в ней на различных уровнях, размещались маленькие шарики. Каждый час шарик падал вниз и запускал маленькую механическую фигурку, которая поджигала фитиль. Китайцы первыми стали использовать огонь для измерения времени. Они делали это, насыпая порох по обычному круговому лабиринту и поджигая его с одного конца, так чтобы пламя медленно продвигалось вперед наподобие бикфордова шнура. Традиционные фразы типа «долгая жизнь» или «двойная удача» часто размещались в центре этого лабиринта, а камешки, привязанные к нитке в конкретных местах, падали вниз, после того как нитка сгорала, и они использовались для того, чтобы будить спящих.

Блок-вселенная в трехмерной аппроксимации.

Эти системы измерения времени с помощью потока какого-либо вещества или горения пороха подразумевают, что время представляет собой линейный поток, и аналогичным образом западная классическая физика использовала линию для представления времени вместе с тремя параметрами евклидового пространства для измерения и описания всех физических процессов. Великие изменения наступили с приходом Альберта Эйнштейна, который понял, что значения времени всегда зависят от положения наблюдателя. И только благодаря тому, что скорость света столь высока — почти 300 000 км/с — мы можем игнорировать этот факт в нашей практической макрофизической реальности; как только сам наблюдатель также начнет передвигаться с высокой скоростью, промежуток времени между событием и его наблюдением становится проблемой для обоснования последовательности событий. Два события, которые кажутся одному наблюдателю происходящими одновременно, могут рассматриваться другими наблюдателями как имеющие различные временные последовательности. В физике высоких энергий, где мы наблюдаем взаимодействия между ядерными частицами, которые движутся практически со скоростью света, время полностью относительно. Идея пространственно-временной системы координат как чего-то объективного утрачивает свою обоснованность. Она является всего лишь инструментом, используемым наблюдателем для описания его конкретного окружения[27].

Эйнштейн далее понял, что требование к законам природы, сформулированным так, чтобы они обладали одинаковой формой во всех системах координат, т. е. для всех наблюдателей, в каком бы положении они ни находились и с какой бы скоростью они ни двигались, может быть выполнено при описании электромагнитных явлений только тогда, когда все пространственные и временные характеристики являются относительными. Каждое изменение координатных систем смешивает пространство и время так, что это можно определить математически. Пространство и время, таким образом, неразрывно связаны и образуют четырехмерный континуум, который обычно называется блок-вселенной Минковского-Эйнштейна. Этот подход Эйнштейна оказался возвратом, но на более высоком уровне и с математической точностью, к древним примитивным воззрениям, в которых четыре бога Тескатлипока, если взять для примера бога ацтеков Омотеотля, по четырем сторонам пространства создавали одновременно и пространство, и время. Фритьёф Капра цитирует буддийскую сутру Аватамсака времен Махаяны[28], которая утверждает, что в состоянии просветленного перехода мы не видим различия между разумом и телом, субъектом и объектом, и осознаем, что каждый объект связан с каждым другим объектом не только с пространственной точки зрения, но также и с точки зрения времени: «Как факт чистого опыта пространство не существует без времени, а время — без пространства. Они взаимопроникают друг в друга».

Эйнштейн пошел на шаг дальше в своей специальной теории относительности, на шаг, который странным образом возрождает примитивное интуитивное понимание времени как потока внутренних и внешних событий, и это представление закреплено с помощью точного математического формализма. Этот шаг означает включение гравитации в картину пространства-времени, поскольку она заставляет пространство-время изгибаться[29]. Это вызывается гравитационными полями массивных тел, наполняющих его. В искривленном пространстве-времени его кривизна оказывает воздействие не только на геометрию пространства, но также и на длину временных интервалов: «Время не течет с той же скоростью, что в „плоском пространстве-времени“, и поток времени изменяется таким же образом, как изменяется кривизна от места к месту в соответствии с распределением массивных тел»[30].

Удивительным совпадением является то, что приблизительно в то же время, когда физики открыли относительность времени, К.Г. Юнг натолкнулся на тот же самый факт при своем объяснении человеческого бессознательного. В мире снов время также оказывается относительным, и категории «до» и «после», кажется, утрачивают свой смысл. Если мы опустимся настолько глубоко, что дойдем до архетипического уровня бессознательного, то покажется, что время полностью исчезло. Человек всегда до известной степени знал это: во всех сказках мира мы можем встретить героя, который идет на волшебный холм, в рай, в царство мертвых или в королевство карликов, а когда он возвращается и думает, что был там только один вечер или ночь, то видит, что все его современники мертвы, а деревня исчезла с лица земли, и он слышит лишь один путанный слух о человеке, который исчез сотни лет назад. Рип ван Винкль Вашингтона Ирвинга представляет собой пример такого типа историй.

Всякий раз, когда мы прикасаемся к более глубокой архетипической реальности души, это наполняет нас чувством контакта с чем-то бесконечным. Но, как отметил Юнг[31], все это — риторический вопрос всей нашей жизни: связаны ли мы с чем-либо бесконечным или нет. «Только если мы узнаем, что то, что в действительности имеет значение, является бесконечным, мы сможем избавиться от интереса ко всякого рода чепухе. В конечном счете мы полагаемся на что-то только благодаря неотъемлемой первичной сути, которую мы воплощаем, и если у нас ее нет, то жизнь потрачена напрасно».

Наиболее захватывающим образом это новое понимание Эйнштейном пространства-времени проявляется в астрофизике, поскольку астрономы и астрофизики имеют дело с очень большими расстояниями, на которых даже свету требуется длительное время, чтобы пройти путь от наблюдаемого объекта до наблюдателя. Поэтому астроном никогда не видит объект в его текущем состоянии, но всегда только в прошлом. С помощью телескопов мы наблюдаем галактики, которые на самом деле существовали миллионы лет тому назад. Мы можем наблюдать звезды и скопления звезд на всех этапах их эволюции, глядя на них, так сказать, «открутив» время назад[32].

То же относится к воздействию гравитации. Поскольку звезды и галактики — чрезвычайно массивные тела, кривизна пространства-времени становится релятивистским явлением. Ее наиболее исключительные проявления начинают обнаруживаться во время так называемого гравитационного коллапса массивного тела, что имеет место, как мы полагаем сегодня, в черных дырах. Вследствие взаимного гравитационного притяжения частиц, которое возрастает по мере уменьшения расстояния между частицами, звезда становится все плотнее и плотнее, вследствие чего пространство-время становится все более и более искривленным, пока, в конце концов, даже свет уже не может покинуть ее поверхность. Таким образом, вокруг звезды формируется так называемый горизонт событий, за пределами которого любые наблюдения становятся невозможными и никакие «часовые» сигналы до нас не доходят; в некотором смысле звезда для нас покидает время. Мне представляется, что нечто подобное происходит с нами во время смерти. Когда К.Г. Юнг умер 6 июня 1961 года, моей пациентке, которая его не знала, приснилось, что на лугу в солнечный день собралось множество людей; Юнг был среди них. На нем был костюм, зеленый спереди и черный сзади. На лугу стояла черная стена, в которой была вырезана дыра, в точности повторяющая силуэт Юнга. Он вошел в нее, после чего можно было видеть только черную стену, но пациентка знала, что он был все еще здесь, только невидимый. Она посмотрела на себя и увидела, что на ней было такое же зелено-черное платье. Умирая, мы можем лишь на один шаг выйти за пределы горизонта событий жизни, но все еще существовать в невидимом состоянии.

Два аспекта, относящихся к изначальной архетипической идее, мы уже затронули, когда приводили примеры из мифологии: необратимый линейный характер времени и его циклический аспект. Последний, который, как нам кажется, преобладает в большинстве примитивных цивилизаций, основывается, по всей вероятности, на наблюдении за регулярным движением небесных светил и повторяющимися изменениями времен года. Циклическая река Океанос и кусающий свой хвост змей Зодиака основываются на этой идее. Хроноса-Кроноса напрямую называли «круглым элементом», а также «задающим меры». Макробиус пишет: «Так как время — фиксированная мера, оно заимствовано из вращения небес. Время начинается именно там, и Кронос, который представляет собой Хронос, был рожден, как мы полагаем, ими. Этот Кронос-Сатурн является создателем времени»[33].

В Индии доминировало полностью циклическое понимание времени. Первичной единицей времени была юга или век (1 080 000 лет). Полный цикл или махаюга состоит из четырех таких юг, число четыре означает целостность или совершенство[34]. Первая юга каждого цикла является своего рода Золотым Веком; но каждая последующая юга хуже предыдущей, и в конце концов наступает «великое исчезновение», после чего процесс начинается заново. Названия юг берутся при бросании кубика для игры в кости. Одна махаюга или великий год состоит из 12 ООО «божественных лет», каждый из которых включает в себя 360 обычных лет — всего 4 320 000 лет. Тысячи таких махаюг образуют кальпу (что значит «форма»), которая равна одному дню жизни Брамы. При таком взгляде на время оно представляет собой космический ритм, периодическое разрушение и воссоздание Вселенной.

Для человека этот циклический аспект времени, если смотреть на него отрицательно, служит источником Сансары — вечно вращающегося колеса рождения и смерти, бесконечных реинкарнаций. Только просветленный йог или буддист, который понял Брахму или Разум Будды в себе «при вспышке света истины», освобождается в этой жизни и может избежать повторного рождения[35]. Он выходит за пределы драмы противоположностей и останавливает все процессы в памяти навсегда[36].

Мирна Элиаде показал, что во многих других цивилизациях существует миф о Вечном Возвращении, хотя и немного в другой форме. Идея заключается в том, что во (вневременной) момент сотворения (который он называет illud tempus, т. е. «то время») на земле возникли архетипические модели всех вещей и всех человеческих действий[37]. Тем не менее, земные копии этих архетипов проявляют тенденцию к разрушению и деградации. С помощью пересказа мифов о сотворении и восстановления изначальных ритуалов человек может восстановить архетипические модели и возродить свои собственные жизненные формы. Аналогичным образом Пасха у нас считается не только праздником воскрешения Христа, но и полного обновления всего сотворенного[38]. В христианстве идея illud tempus стала частично приобретать субъективный характер: рай или Царство небесное находится внутри нас и его можно достичь в любое время с помощью метанойи: путем существенного изменения своего понимания жизненной цели[39].

Китайцы тоже знали о первобытном времени (illud tempus), когда культурные герои задавали модели жизни. Они разделяли концепцию циклического времени (вместе с линейной, о которой мы поговорим позже). В основе идеи времени китайцев — в том виде, в каком она отображена в И Цзин, Книге перемен — лежали две циклические модели времени или мандалы времени. Одна представляла собой так называемую Последовательность Раннего Неба или Изначальное устройство — круг, построенный восемью Куа, основными принципами всего существования. Ян, Созидающий или Небо (Цянь), размещался на юге; Инь, Воспринимающий или Земля (Кунь), находился на севере. Вся последовательность была организована так, как это показано на рисунке. Эта система является в какой-то мере безвременной, но не статичной.

«В рамках Изначального устройства — говорит Ричард Вильгельм, — силы всегда проявляются в виде пар противоположностей. Гром… пробуждает семена прошедшего года. Его противоположность, ветер, разрушает твердость зимнего льда. Дождь увлажняет семена… а его противоположность, солнце, дает необходимое тепло. Отсюда и поговорка: „Вода и огонь не воюют друг с другом“.

… Покой останавливает дальнейший рост… Его противоположность, Радость, дает счастье урожая. Наконец… Созидатель олицетворяет великий закон существования, и Воспринимающий олицетворяет убежище в утробе, в которую все возвращается после завершения цикла жизни»[40].

Таким образом, противоположности не конфликтуют: наоборот, они уравновешивают друг друга. Это Изначальное устройство связывалось с арифметической мандалой, называемой Хо-ту:

Это движение внешне повторяет себя внутри Изначального устройства. Согласно китайской традиции, император Вэнь и правитель Чоу, находясь в тюрьме, куда их заточил тиран Чоу Хсин (около 1150 г. до Р.Х.), открыли новую мандалу времени, названную Последнее Небо или Устройство внутреннего мира. В ней Ли (Огонь) располагается на юге вместо Цянь (Небес), Кань (Вода) — на севере вместо Кунь (Воспринимающего). Триграммы больше не группируются по парам противоположностей, но представлены во временном развитии, в котором они проявляют себя в проявленном мире посредством цикла лет.

Система демонстрирует «деятельность Бога в природе». Раннее небо придает особое значение Длительности, а Последнее небо подчеркивает движение, но они обе — круговые по форме. Последнее небо также ассоциировалось с числовой мандалой, так называемой Ло-шу (модель реки Ло), которая считалась базовой числовой моделью Вселенной.

Она представляет собой так называемый магический квадрат, в котором сумма по всем столбцам, рядам и диагоналям равна 15. Этот квадрат считался в Китае базовой моделью Вселенной, в соответствии с которой создавались архитектура, музыка и даже меню к обеду[41].

Конечно, у китайцев также была и астрологическая система времени, которая имеет сходство с нашей традицией[42]. Тем не менее, в их солнечном Зодиаке присутствуют другие животные и фигуры, отличные от наших; наша система разбита по месяцам, а у китайцев — по годам.

Близкое сходство с китайской астрологической системой можно увидеть в календарях майя и ацтеков. Майя не только считали время божеством (бог солнца), но каждый год, месяц, день и даже час отождествляли с каким-либо числом, а также богом. Это же можно сказать и об ацтеках, у которых была подобная мандала времени. Хотя время с самого начала потенциально существовало как принцип, связанный с высшим Богом Времени, оно в действительности стало проявляться только тогда, когда были созданы четыре Тескатлипока. После периода равновесия, который напоминает баланс противоположностей в китайской Последовательности раннего неба, каждый Тескатлипока хотел стать Солнцем. Так пришли в нашу жизнь соперничество и изменения. Это привело к линейному взгляду на время, которое разворачивалось в пять последовательных эонов или Солнц. Солнце «4 Тигр» продолжалось 676 лет; после чего оцелоты пожрали людей, а Солнце было уничтожено. После этого пришло Солнце, называемое «4 Ветер», которое закончилось тем, что все было унесено ветром, а люди превратились в обезьян. Затем пришло Солнце «4 Дождь», в конце которого все сгорело и люди стали индюками. Наконец, пришло Солнце нашего времени, называемое «4 Движение». Во время его правления начнутся землетрясения и придет голод, «и таким будет наш конец», как говорит «Легенда о Солнце»[43].

С точки зрения ацтеков, все дни «работают» по мере того, как они проходят по небу. Боги времени наглядно изображались в виде фигур, несущих дни, месяцы и годы на своих спинах, следуя друг за другом в гигантской циклической последовательности. (Интересно, что древнегреческий поэт Гесиод говорит о часах как о даймонах, богах).

Наша собственная астрологическая система также состоит из круговой последовательности божественных персонажей. Корнями она уходит в Месопотамию, примерно к шестому веку до Р.Х., а также обнаруживает некоторое последующее египетское влияние. Зодиакальные знаки изначально сильно варьировались, сначала они представляли собой земных, племенных богов, которые мысленно проецировались на небесные созвездия, когда вавилоняне начали наблюдать за движением звезд и собирать числовую информацию об этих движениях. Таким образом, вавилоняне начали осознавать существование закономерного порядка в этом движении по небу богов или архетипов; этот порядок они отображали с помощью чисел. Юнг определял число как ставший осознаваемым архетип порядка. Боги времени майя и ацтеков также были числами; не удивительно, что китайцы также связывали звездный порядок в небе с числами. Слово для процесса исчисления, ши, пишется в виде : верхняя горизонтальная линия означает небо, а три вертикальные линии — влияние солнца, луны и звезд на землю. Исчисление, таким образом, очень близко связывалось с предсказанием будущего[44]. Новая вавилонская наука-религия распространилась в Персии и Египте, где боги вавилонян были частично переименованы и стали отождествляться с богами, которые были известны в этих странах. Вавилоняне также верили в вечность мира[45], а также в то, что некое божество, Хеймармена, управляет космосом[46]. Все вещи на земле соответствуют тому, что происходит на небесах. По истечении промежутка в 4 320 000 лет все небеса возвращаются к своему изначальному положению — индийский миф о Вечном возвращении.

Эти идеи начали оказывать влияние на греков со времен Фалеса Милетского и в значительной степени легли в основу знаменитой космологической модели времени Платона: над Вселенной и за ее пределами существуют идеи Платона, которые образуют единое целое вокруг Идеи Блага. Но когда бог-творец (Демиург) создал мир, он не мог трансформировать эту модель целиком в мир преходящей реальности.

Поскольку же образец являет собой вечно Живое Существо, он стремился в меру возможности и здесь добиться того же… Теперь природа того Живого Существа вечна, а это нельзя передать ничему рожденному. Поэтому он замыслил сотворить некое движущееся подобие вечности; устрояя небо, он вместе с ним творит для вечности, пребывающей в едином, вечный же образ, движущийся от числа к числу, который мы называем временем [эоном][47].

Эон в данном отрывке означает «эоническое» время[48], которое существует в промежутке между вневременным миром идей и обремененным временем преходящим миром нашей реальности; оно включает в себя продолжительные исторические зоны. Эон — вечное существование, небесная сфера неподвижных звезд, которые воспринимались как вечные, не подверженные страданиям и изменениям. Он движется по вечному кольцу[49]. Только под Луной начинается мир Кроноса, тщетный, преходящий «подлунный» мир разрушения.

Идея циклического времени все еще обсуждается физиками в виде так называемой эргодической теоремы, в соответствии с которой «в каком бы состоянии конечная Вселенная ни находилась в данный момент, она сможет пройти через все другие возможные состояния в заданной последовательности и в конце концов вернуться в исходное состояние»[50]. Сегодняшние теории о жизни Вселенной, тем не менее, значительно разнятся. Наиболее принятой является идея о том, что Вселенная началась с «большого взрыва» и расширяется до конечной точки — «тепловой смерти». Другие ученые охотнее верят в существование находящейся в устойчивом состоянии Вселенной, в которой материя постоянно создается и разрушается без видимого начала и конца.

Конечно, именно благодаря архетипической интуиции циклического времени (в отличие от аспекта потока), а не по причинам здравого смысла часы, изобретенные нами, получили круглую форму. Циферблаты современных часов большей частью все еще круглые, символизируя небеса[51].

Самой древней формой часов являются гномон и солнечные часы, в них обоих используется кажущееся вращение Солнца вокруг Земли и измерение длины тени стержня, колонны или обелиска, а также (в солнечных часах) отслеживаются изменения ее положения. Гномон, по всей вероятности, стал известен грекам в начале шестого столетия до Р.Х.[52] Его самый большой недостаток заключался в том, что он показывал только местное время. Его полезность также обесценивалась сложностью видимого движения Солнца вокруг Земли. Измерения упрощались при наклоне стержня так, чтобы он был параллелен оси вращения Земли. Теперь направление тени было одинаковым для одинаковых часов данного конкретного места, независимо от того, в какой день года это происходило; изменялась только длина тени[53]. Это относится к солнечным часам, которые использовались в Египте с тринадцатого столетия до Р.Х., но, по всей вероятности, первыми о них узнали вавилоняне. До семнадцатого столетия такие солнечные часы были более точными, чем любые механические часы.

Изобретение последних стало значительным шагом вперед и восходит к изобретению зубчатого колеса, сделанного во времена Архимеда, которое, может быть, появилось при моделировании календарных циклов. О нем известно очень мало, но в девятом столетии зубчатые колеса с различными передаточными отношениями использовались в исламских странах в механизмах астролябий, которые «являются предками всех сегодняшних машин»[54].

С этого момента механические часы начали свою медленную эволюцию. Весь большой ассортимент существующих механизмов включает в себя четыре основных компонента, которые не все были изобретены в одно и то же время: движитель, сначала в форме гиревого механизма (позднее с использованием пружины); регулятор колебаний (маятник или, чаще всего в наши дни, электромагнит)[55], который компенсирует разницу в температуре, давлении и ударные нагрузки; регулятор хода, который компенсирует потери энергии на трение; и циферблат, на котором отображаются часы, минуты и т. д.

Но в дополнение ко всем вышеперечисленным проявлениям идеи циклического времени, также с самого начала существует идея линейной или необратимой последовательности времени, по всей вероятности, основанной на наблюдении за старением всех живых существ и за постоянными изменениями, которые приносят исторические события. Китайцы, например, несмотря на свою циклическую модель времени, накопили исторический опыт за период более чем в три тысячи лет: они делали это для того, чтобы учиться «вести себя в настоящем и будущем, как любовь (йен) и добродетель (и) могут дать добрые и злые семена в неблагоприятных социальных обстоятельствах. Таким образом, они верили в возможное моральное улучшение и социальную эволюцию»[56].

Аналогичным образом доктрина эонов пяти солнц ацтеков также придавала истории линейный характер, которая не предусматривала эволюцию, а вела к окончательному разрушению. Задолго до того, как человек узнал о причинах старения (которое происходит из-за того, что некоторые клетки нашего тела не заменяются, а замена других происходит очень медленно), время во многих мифологических системах ассоциировалось с разрушением и смертью и даже со злом. Элинистический эон также являлся, как мы знаем, и Кроносом, богом, поедающим своих детей, высшим богом, которого впоследствии вытеснил Зевс. Такое изображение времени в виде пожирателя дошло даже до христианского времени — в форме символического изображения Отца-Времени, которое объединяет в себе свойства Кроноса-Сатурна и смерти. В шестнадцатом и семнадцатом столетиях этим жутким представлением разрушительной стороны времени наслаждались.

Иудейско-христианская традиция отдает предпочтение главным образом линейной модели времени вследствие вмешательства Бога и Его Провидения, Его плана по последовательному приближению человечества к совершенству и к конечному разрушению мира. Тем не менее, старое христианское представление времени не было связано с чисто математической характеристикой. Оно включало некоторые циклические элементы, а также идею Божественного замысла — телеологическую линеаризацию времени, — устанавливающего периодичность в семь дней, потребовавшихся для сотворения[57]. В Ветхом Завете упоминаются типои (от греческого τυπως, образ, форма, тип) — образы или предварительные контуры событий и вещей, которые впоследствии проявились более полно в Новом Завете. Дерево Познания, например, в «Бытии» является тем же деревом, из которого был сделан посох Моисея, а также из него были сделаны балка в храме Соломона и крест, на котором был распят Христос. Таким образом, модель вечности переплетается с линейным ходом истории.

Некоторые отцы церкви не только подчеркивали, что Христос умер раз и навсегда, но и частично разделяли, веря во влияние звезд, циклический взгляд на историю[58]. Подобные взгляды уживались друг с другом до семнадцатого столетия. Модель вневременного существования illud tempus всех структур (см. стр. 16) также связывалась в христианстве с представлением об unus mundus (единый мир), который представлял собой план космоса, существующий в сознании Бога до его сотворения. Этот план также назывался Sapientia Dei, персонифицированная Мудрость Бога. Некоторые первичные формы, идеи, прототипы вместе образуют archetypus mundus (мир архетипов) или «образец» Вселенной в сознании Бога. Он вмещает в себя математический порядок, который близко связан с Троицей: число относится к Сыну, мера — к Отцу, а вес — к Святому Духу[59]. Этот unus mundus представлялся в виде бесконечной сферы, подобной самому Богу[60]. Несмотря на то, что типои постоянно обнаруживают себя, они подчиняются линейному ходу эволюции в том, что заставляют Божественную природу и цель Бога все в большей степени проявляться: «То, что воссияло в Ветхом Завете, стало ярким светом в Новом».

Одним из наиболее знаменитых создателей такой модели Божественного Провидения в истории является аббат Джиакино да Фиори (двенадцатый век), который заявил, что история разделяется на три больших зона: период Ветхого Завета, который представляет собой время Отца и в котором доминировали закон и его буквальное понимание; первое тысячелетие христианства, которое представляет собой время Сына и в котором главную роль играют покорность Церкви и мудрость; и, наконец, текущий век Святого Духа, в котором одухотворенные люди будут жить в бедности, но обладая полной свободой, руководствуясь боговдохновенностью Святого Духа[61].

Идея о том, что у Бога в Его сознании был план мира, в котором не было место времени, до его воплощения в материи, согласуется с тем, что было названо христианским сакраментальным взглядом на историю; она согласуется с идеей Платона о том, что все вещи развиваются из семян или изначальных архетипов (Идей). Как отмечал К. Хабер[62], в пятнадцатом столетии на часы стали смотреть как на модель такого божественного плана. В 1453 году в книге «Восприятие Бога» Николай Кузанский пишет: «Давайте положим в основу самой вечности понятие часов; посему движение часов будет представлять собой последовательность. Поэтому вечность охватывает последовательность событий и одновременно разворачивает ее, поскольку концепция часов, которые представляют собой вечность, аналогичным образом охватывает и раскрывает вещи»[63]. Только постепенно эта идея часов стала утрачивать свою сакраментальность: в восемнадцатом столетии часы стали просто автоматом, который утратил свою связь с Богом[64].

В физике прорыв к чисто математической идее линейного времени связывается с именем Ньютона, который использовал геометрическую линию для описания измеряемого времени; но главенствующую роль время стало играть только с открытием второго закона термодинамики, сформулированного Карно и Больцманом. Этот закон гласит, что в каждом физическом процессе некоторое количество энергии безвозвратно теряется в виде тепла и что последующая утрата упорядоченности — процесс, известный как энтропия, — приведет к смерти нашей Вселенной. Отсюда в физике возникла идея «стрелы времени», т. е. его необратимой направленности.

Тем не менее, некоторые физики уверены в том, что сознание в противоположность материи обладает отрицательной энтропией: другими словами, оно способно воссоздавать порядок из беспорядка и строить системы более высокого энергетического уровня. Эта мысль привела Оливера Коста де Борегара даже к постулированию души, лежащей в основе космоса, или инфрапсихемы, сосуществующей вместе с эйнштейновской блок-вселенной в качестве космического источника отрицательной энтропии[65]. Но в современной физике идея «стрелы времени» все еще преобладает.

Кроме этих разработок в физике, именно идеи Чарльза Дарвина закрепили уже существующую предрасположенность западной мысли к чисто линейной модели времени[66]. Дарвин утверждал, что все видоизменения жизни на земле были механическими и в конце концов обусловливались простой вероятностью. Время, таким образом, превратилось в чисто математическое — линии было вполне достаточно для его объяснения. Хотя некоторые мыслители-виталисты продолжают выступать против этой точки зрения, эта идея все еще господствует в науке. Наконец, неоспоримые субъективные психологические изменения, которые человек испытывает в течение своей жизни при старении, также поддерживают идею линейности времени[67].

Для примирения линейного и циклического взглядов на время было предпринято много попыток. Поэтому точка зрения святого Августина на время и вечность во многом представляет собой комбинацию обеих этих моделей: как если бы китайской идее придали иную форму и объединили циклическое время с моральной эволюцией человека по мере приобретения им исторического опыта.

Образом для такого объединения служит идея спирали или винтовой линии. Юнг попытался найти обоснование такому спиральному процессу во внутреннем психическом образе бога в человеке — в «Я»[68]. При развитии этого образа богочеловека, как это видно из Книги Еноха, у гностиков и некоторых западных алхимиков[69], «Я» сначала понималось как фигура божественного Адама, а затем как более низкий, земной Адам (после Изгнания).

Духовный Адам.

Если мы закрутим эту цепочку по спирали, то получим то, что показано на рисунке справа (но следует помнить, что в самой верхней точке эта ротонда символизирует немного более высокий уровень сознания, чем у первого человека). Эта модель, как указывает Юнг[70], представляет собой линию с основным историческим развитием нашей идеи Бога. Немного ниже располагается визави Адама — змей — явившийся причиной его изгнания. Он соответствует «первичной материи» и служит объектом особого интереса у алхимиков. Когда эта материя перерабатывается с помощью четырех элементов, она становится Философским камнем — другим символом Богочеловека. Наконец, последний воспринимается как «круглый элемент» (rotundum), который является самой базовой структурой Вселенной. В промежутках располагаются четыре времени, четыре центра, которые образуют верхний и нижний брачные кватернионы — четыре реки Рая и четыре элемента. Считалось, что эти кватернионы раскрывают структуру каждого указанного вверху центра.

Философский камень.

Человек сначала был подобен ребенку, зависел от «воздушной» (духовной) сферы. Последней угрожали Сатана, темная сторона реальности, и собственные инстинкты человека (собственная тень человека). Христос прорвался сквозь ворота ада, но не вернулся, как обещал. Идеи кватерниона и Философского камня совпадают с началами естественной науки. Размышления алхимиков привели к идее о четырех состояниях при соединении, к модели пространственно-временного кватерниона четырех измерений и, наконец, к различным современным четверичным моделям субатомного мира. Эта последовательность заканчивается ротондой, архетипическим образом вращения (которое выходит за пределы статической модели четверичности). Этот взгляд опять совпадает с представлением о духовном Человеке.

В виде уравнения эта модель «Я» может быть выражена в виде формулы, показанной слева:

А — первоначальное состояние (в данном случае Человека), A1 — конечное состояние, а, В, С, D — промежуточные состояния. Структуры, которые выделяются из этих состояний, обозначены в каждом случае маленькими буквами а, b,с,d. В отношении структуры этой формулы мы должны помнить, что имеем дело с непрерывным преобразованием одного и того же вещества. Это вещество и его соответствующие состояния преобразования всегда будут порождать себе подобных; так А будет создавать а, а В — Ь; соответственно b даст В, а с — С. Также предполагается, что за а следует b и что формула читается слева направо. Эти допущения остаются в силе и для психологической формулы[71].

Все, на что эта формула может указывать — так это более высокий уровень, который можно достичь с помощью процесса преобразования… Изменение заключается в развертывании всеобщности по четырем частям четыре раза, что означает, что оно становится осознаваемым и не более того.

Юнг сравнивает этот спиральный процесс в «Я» с самовосстановлением ядра углерода в углеродно-азотном цикле, при котором ядро углерода захватывает четыре протона и излучает их вновь в виде альфа-частицы в конце этого цикла, с тем чтобы вернуться к своей исходной структуре[72].

Аналогия с физикой не выходит за рамки нашей темы, поскольку символическая схема сама по себе олицетворяет падение в материю и требует идентичности внешнего с внутренним. Душа не может полностью отличаться от материи, поскольку как бы в противном случае смогла бы она приводить в движение материю? А материя не может быть чуждой душе, поскольку каким бы еще образом смогла материя породить душу?

Душа и материя существуют в одном и том же мире, и каждая принимает участие в другой, в противном случае любое противоположное действие было бы невозможно. Если бы можно было продвинуться в этом направлении достаточно далеко, мы смогли бы прийти к конечному соглашению между концепциями физического и психологического. Наши сегодняшние попытки могут показаться дерзкими, но я уверен, что они идут в верном направлении. Математика, например, не раз уже доказывала, что ее чисто логические конструкции, которые выходят за пределы всякого опыта, в дальнейшем совпадали с поведением вещей. Равно как и события, которые я называю синхроническими, указывают на глубокую гармонию между всеми формами бытия[73].

Эта символическая модель Юнга, кажется, отображает базовую структуру физической и психической жизни. Достаточно интересно то, что брачная система меланезийцев, которая пытается сохранить навсегда поток жизни с помощью системы брачного обмена между двумя кланами (один прослеживается по женской линии, другой — по мужской), также в результате дает два типа спирали: закрытую спираль, олицетворяющую линию жизни, прослеживаемую по материнской линии, и прерванную спираль, олицетворяющую энергию способности к деторождению.

И, наконец, последнее, но не менее важное: генное вещество, как это было открыто Ватсоном, Криком и Вилкинсом, представляет собой двойную спираль. Может быть, эта модель отображает биологическую аналогию с архетипической идеей времени как спирали, которая примиряет линейный и циклический аспекты времени.

Но не только Платон связывал время с числом. Для Аристотеля также время было чем-то вроде числа: «Время представляет собой число движения по отношению к предыдущему и последующему». Но в уме его было лишь одно движение: вращение небес, поскольку оно является вечным и равномерным[74]. С другой стороны, время для Аристотеля не существовало без изменения[75]: «Время — это своего рода число, а именно число непрерывного движения». Это замечание, несомненно, относится к периодичности небесных явлений. Эта точка зрения Аристотеля критиковалась за то, что является только определением измеряемого времени, но не времени как такового. Тем не менее, мне кажется, что взаимосвязь времени и числа в действительности гораздо глубже. Если прав Александр Маршак[76], то одной из наиболее старых игр человека палеолита была игра в нанесение числовых меток на камнях и костях, которая представляла собой своего рода «разделение времени на элементарные составляющие». Это действие, по Маршаку, стало началом нашей цивилизации. Эти отметки служили с самого начала для отсчета календарных дат.

Связь между временем и числом также представляло собой одно из фундаментальных утверждений в Китае, но с одним тонким отличием. Числа в их количественном проявлении не играли важной роли у китайцев; для них число, как отмечает Гране[77], обладало скорее качественной эмблематикой или символизмом, но при этом как и у нас тоже отображало закономерные отношения между вещами. Эти символы отражали в рамках иерархической упорядоченности базовые структуры Вселенной; таким образом они позволяли увидеть «в совокупности зависящие от обстоятельств индивидуальные аспекты какой-либо космической единицы». Именно отсюда начинается время, — поскольку эти зависящие от обстоятельств аспекты обнаруживаются во временной последовательности. Они изменяются с течением времени, но каждое мгновение носит качественный характер[78]. Поэтому время в Китае было конкретным континуумом, включающим в себя качества или фундаментальные условия, которые могут проявиться относительно синхронно в различных местах. Известная книга предсказаний — И Цзин — построена на этом предположении. Время, с ее точки зрения, состоит из отдельных элементов: упорядоченных фаз трансформации космического целого[79]. Философ Ван Фу-Чжи (1619–1692 г.г.) считал, что все существующее представляет собой космический континуум, который содержится в себе самом и не доступен чувственному восприятию. Но в отношении своей имманентной динамики он различает в себе отдельные образы или структуры, которые следуют один за другим во времени и которые можно объяснить с помощью арифметических процедур. Таким образом, все числа в Китае являются также индикаторами времени, которые сообщают нам нечто о качестве каждого момента. Поэтому в Китае время никогда не рассматривалось как абстрактный параметр или пустая система координат, но всегда определялось по совпадению событий, которые все сходились вместе в некоторый из своих моментов. Вся Вселенная таким образом обладала временной ритмической структурой. Самым базовым ритмом является чередование Ян и Инь. Китайская музыка в целом была создана в соответствии с ритмическими структурами Вселенной. Ключевая идея, связанная с ритмом, заключалась в энантиодромии[80]: всякий раз когда линия оракула И Цзин (см. стр. 34) или какой-либо символ достигали своего предельного состояния полноты, они скачкообразно переходили в противоположное состояние. Эта идея была также сформулирована греческим философом Гераклитом, который называл судьбу «мировым порядком [логосом], возникшим из энантиодромии, создателя всех вещей»[81]. Юнг вновь стал использовать термин энантиодромия для описания психологического закона: все предельные психические состояния стремятся к своей противоположности: добро к злу, счастье к несчастью, непомерная духовность к уступке инстинктам и т. д.

Близкая связь времени с ритмом способствовала производству часов с использованием маятника, который был изобретен Галилеем и усовершенствован для использования в механизме часов Христианом Гюйгенсом. Простые ритмические движения маятника все еще используются для отсчета времени в музыке — вспомним метроном. Совсем недавно электричество отвоевало себе место в изготовлении часов в области производства синхронизирующих осцилляторов[82]. Переменный электрический ток поддерживает колебания, и соответствующее устройство регулирует период колебаний тока. Сегодня мы сделали еще один шаг вперед в использовании пьезоэлектрических свойств кварца или молекул аммония для создания незатухающих колебаний с высокой степенью регулярности. Сжатие полосы кварца заставляет некоторые его электроны переходить с одной стороны на другую, после чего процесс повторяется в обратном порядке. Если при этом кварц подсоединить к источнику переменного тока, то импульсы электронов можно преобразовать в механические колебания с частотой в несколько тысяч колебаний в секунду и такой точности, что они даже смогут скорректировать небольшие отклонения переменного электрического тока[83]. Но кварц стареет; сегодня его заменяют молекулами аммония NH₃. Атомы азота N постоянно колеблются в направлении противоположного полюса над плоскостью ЗН с частотой в 24 000 мегациклов или 24 миллиона вибраций в секунду. Часы с применением такой технологии легли в основу технологии мазеров (сокращение от microwave amplification by stimulated émission of radiations — усиление микроволн с помощью индуцированного излучения). Такие часы не могут существовать без изначальной цикличности энергии, т. е. материи. «Вся материя — говорит Капра, — вовлечена в постоянный космический танец»[84]. Все частицы «поют свою песню, производят ритмические структуры энергии»[85]. Современная физика открыла «что каждая субатомная частица не только исполняет свой энергетический танец, но также создает и разрушает с помощью вибрационного процесса»[86].

Но и на макрофизическом уровне, и в телах живых существ мы все еще будем встречаться с этим феноменом. Они подчиняются определенному ритму, который сегодня называют биологическими часами. Растения, также как животные, адаптируются не только к своему пространственному окружению, но и ко времени: к световому дню, посредством того, что мы называем суточными ритмами, к лунным циклам, к морским приливам и отливам и даже к солнечному году. Некоторые виды деятельности, такие как поиск еды, активируются не внешним стимулом вроде восхода солнца, но внутренним ритмом, который позволяет животному «планировать наперед»[87]. Растения также «обладают чем-то, напоминающим временную память», поскольку некоторые (не все) начинают открывать свои бутоны за несколько часов до восхода солнца, «как будто зная, что солнце вскоре взойдет»; и «если погрузить их искусственным образом в темноту, они будут продолжать открывать свои бутоны в то же самое время дня»[88]. Физиологические часы животных, кажется, работают на колебаниях[89]. Они также работают наподобие генератора синхроимпульсов, от которого зависят несколько других физиологических процессов, регулируемых по времени. Периоды активности и покоя, а также качественных изменений в метаболизме, температуре и других процессах регулируются таким же образом. Кажется, что эти ритмы являются наследственными и, по всей вероятности, эндогенны, не обусловлены внешними условиями[90]. У одноклеточных животных или растений вся клетка целиком подчинена этому ритму. Пониженные температуры (для растений разницы составляют лишь 5-10 °C) замедляют «ход» биологических часов.

Все еще обсуждается вопрос о том, в какой степени у более сложных существ эти ритмы унифицируются неким регулирующим органом или они просто распространяются по различным тканям и органам; кажется, что имеют место оба эти случая[91]. Высшие животные, как представляется, должны обладать центральным регулятором, располагающимся в мозге[92]. И, кажется, должна присутствовать, как это сформулировал Г. Шальтенбранд[93], стандартизованная ритмико-хронологическая организация мозга, которая функционирует как одно целое.

Эта, по существу ритмическая структура нашей физиологической жизни не является ее единственной связью со временем. Как показал Адольф Портман, все модели поведения растений и животных демонстрируют связь со временем: «Каждая форма жизни предстает перед нами как структурная форма (гештальт), развивающаяся особым образом во времени и пространстве»[94]. Общественный год у жителей Самоа и Фиджи рассчитывается в соответствии с циклом червя палоло (Eunice viridis). Каждый год этот червяк избавляется от части своего тела, насыщенного половыми веществами, и в открытом море происходит воспроизводство, где червь воссоздает себя. Этот ритм связан с фазами Луны; точно в то же время начинает цвести эритрина индийская (Erythrina indica). Некоторые морские ежи в Средиземном море, но не в территориальных водах Египта, а также устрицы и гребешки в умеренных морях следуют тем же ритмам в своем воспроизводстве. Миграции птиц также связаны с таким дневным циклом. Развитие животных представляет собой «больше, чем простую подверженность процессу времени; оно представляет собой сопротивление [энтропийному] времени, метод формирования, заложенный в протоплазме некоторых отдельных особей… Как в хорошо спланированном представлении с использованием фейерверков, когда один разрыв может вызывать последующий, который до поры до времени не проявлял себя, так и в жизни многих насекомых мы находим на каждой стадии прообраз новых органов, которые в последующем развертываются в соответствии с точно упорядоченным во времени процессом»[95].

Человек тоже, как нам кажется, обладает одними или несколькими биологическими часами (которые дают сбой при долгих перелетах), хотя в нем доминирует осознание времени[96].

В области эмоций, которые представляют собой феномен, лежащий в большей степени на границе между физиологической и психической реальностями, ритм играет ключевую роль. В состоянии сильного эмоционального возбуждения мы делаем ритмические движения (например, топаем ногами) и стараемся без конца повторять одни и те же мысли и слова. Это навело Юнга на мысль о том, что бессознательные комплексы должны иметь периодическую ритмическую природу, факт, который теперь изучается с помощью периодических повторений сюжетов в сериях снов[97]. Наиболее общие комплексы человечества, которые Юнг назвал архетипами, проявляются в виде физических и психических структур поведения и в прошлом воспринимались как боги или мифические образы. Астрологические системы, которые мы обсуждали выше, представляют собой в действительности попытки со стороны человечества отобразить ход времени и периодические последовательности или «игру архетипов», образующую временные ритмы эонов. То, что такая игра существует, вполне может быть правдой, но мы очень далеки от ее понимания. Взаимоотношение богов с моментами времени и вероятностями, которые мы обсудим в следующих разделах, также указывает на отчасти вневременную и отчасти связанную со временем природу этих архетипов.

Психологи в последнее время уделяли много внимания изучению огромного разнообразия субъективного времени человека. Так, например, молодые люди живут большей частью в ожидании будущего, пожилые в большей степени обращаются к прошлому. Стареющие люди, как правило, чувствуют, что время идет быстрее, может быть, потому, что их собственное время замедляется[98]. Различия «субъективного» времени могут в значительной степени основываться на физиологических факторах (например, температура), которые, как было показано, замедляют скорость поступления сенсорной информации и нашу оценку времени. Опьянение гашишем, опиумом, мескалином и т. п. также расширяет или конденсирует наше субъективное восприятие времени[99].

Субъективное время не только меняется от одного индивидуума к другому, но также имеет отличия и у различных социальных, этнических и психологических групп. Адаптация к часовому времени остается (по моему личному опыту) трудным для интуитивных людей, тогда как люди, у которых функция восприятия является доминирующей, в такой степени зацикливаются на том, что происходит сейчас, что они часто не способны вообразить, что завтра могут наступить изменения. Поскольку время связано со всем нашим «ритмом жизни», адаптация к нему, как правило, приводит к неврозам (и даже к психозам). Некоторые, например, живут «быстрее», чем они могут себе позволить, или отстают в своем собственном внутреннем развитии. После чего они чувствуют себя «преследуемыми временем».

Если это так, как я попыталась показать, т. е. если время тесно связано с ритмом внутреннего образа бога, «Я» (т. е. осознанно-бессознательной общностью души), то становится очевидным, что каждое невротическое отклонение от ритма нашего «Я» влечет за собой также нарушение связи со временем.

Кроме биологических ритмов процессы в памяти играют особую роль в нашем субъективном восприятии времени. Их сложная природа все еще не объяснена. Многие ученые думают, что «мозг или разум сохраняет все данные потока сознания, то есть все детали, которые были записаны в уме (включая подсознательное понимание) в момент события, хотя позднее большинство этих данных полностью утрачивается, если их начать вспоминать»[100]. Многие вещи, которые мы можем вспомнить, «являются только обобщениями и краткими формулировками», то есть большая часть всех воспоминаний, как нам кажется, стали частью более или менее обширной организации, которую Бартлетт называет «схематой»[101] и которую Сьюзен Лангер называет «символическим преобразованием опыта у человека»[102]. С точки зрения Юнга, такая организация могла бы образовываться архетипами, которые представляют собой врожденные психофизические упорядочивающие принципы человеческого восприятия. Какую бы роль память ни играла в этой организации, наш разум, как говорит Уитроу, «носит чисто временной характер по своей природе. Он проявляется в нашем сознании как „цепь мыслей“»[103]. Здесь мы возвращаемся к первобытному пониманию времени как количественного и качественного потока одновременно и внешних, и внутренних событий. В своем «Эксперименте со временем» Д.У. Данн попытался сформулировать модель многомерного времени, отражающую психические состояния и соответствующие им «времена». Эта модель не была принята повсеместно; но мне кажется, что Данн в принципе прав, рассматривая время как многомерное явление, которое характеризуется одновременно различными психологическими условиями.

Причинность в том или ином виде присутствует во всех цивилизациях. В дальневосточных странах ее базовой формой является концепция кармы. На протяжении всех бесчисленных инкарнаций человека его специфическая самость сохраняется в цепи причинной зависимости, обусловленной кармой: «Если мы рассмотрим особенность бытия в свете событий, имеющих место с течением времени, то увидим, что она обусловлена причинной цепью, которая связывает эти события»[104].

То, что мы на западе называем причинностью, уходит корнями к греческим образам Ананке (необходимость), Дике (справедливость), Геймармене (неотвратимая судьба) и Немезиды (возмездие) — богиням, которых боялись и уважали. Они отвечали за уравновешенное взаимодействие противоположностей во Вселенной: «Источник зарождения всех вещей лежит в том, к чему приводит их разрушение… в соответствии с Необходимостью, поскольку они расплачиваются и воздают друг другу за свою несправедливость в соответствии с ходом Времени», — говорит Анаксимандр[105]. А Гераклит подчеркивает, что «все вещи происходят вследствие противостояния и необходимости»[106]. Позднее в философии стоиков Ананке или Геймармене стали мировым принципом, управляющим всем, даже богами. Орфики считали, что Хронос (время) был супругом Ананке (необходимость), которая держала всю Вселенную в крепких оковах, охватывающих ее в форме змея[107]. Само английское слово necessity (необходимость) связано с латинскими словами necto (я связываю), nexus (связанный). Эта безжалостная богиня олицетворяла также узы смерти, судьбу (английское destiny происходит от латинского destino, что также означает «я связываю»), Ананке разматывает нить нашей жизни и отрезает ее в конце судьбы.

В христианскую эру концепция необходимости не исчезла, но она была распространена на устроенную в соответствии с законом природу, созданную самим Богом (который, тем не менее, вмешивался в нее, творя чудеса). Только у Рене Декарта (1596–1650 г.г.) принцип детерминизма в форме общих законов природы в действительности стал абсолютным, исключающим любое возможное новое созидательное божественное вмешательство: «И в целом мы можем утверждать, что Бог делает все, что мы можем понять, но это не значит, что Он не может сделать того, что нам не понятно». Он мог бы действовать иначе, но не хочет. Деятельность Бога полностью совпадает с принципом причинности[108]. То же можно сказать и в отношении Исаака Ньютона. Он считал, что Бог в начале создал материальные частицы, силы между ними и фундаментальные законы движения, и такое положение дел сохранялось с тех самых пор, напоминая машину, управляемую непреложными законами[109]. После чего легко было сделать шаг в сторону полного исключения идеи Бога, и таким образом в эпоху материализма Вселенная превратилась в огромные механические часы, которые глупо тикали в вечности.

С этого момента вера в абсолютную обоснованность причинности оставалась в силе до рождения квантовой физики, когда изучение элементарных частиц заставило физиков заменить причинность концепцией математической вероятности. Теперь стало невозможным давать какие-либо предсказания в отношении поведения отдельных частиц, предсказание можно было делать только в отношении очень больших множеств частиц. Тем не менее, это отражало не просто наше незнание физической картины, о чем свидетельствует использование вероятностей страховыми компаниями. А как сказал об этом Капра[110]:

«В квантовой теории мы пришли к осознанию вероятности как фундаментального свойства атомной реальности… Субатомные частицы не существуют — так чтобы об этом можно было говорить с полной уверенностью — в объективных областях пространства, но скорее проявляют „тенденцию к существованию“, а атомные события не происходят — так чтобы об этом можно было говорить с полной уверенностью — в определенный момент времени и определенным образом, но скорее проявляют „тенденцию к свершению“».

Таким образом, существует некоторая область неопределенности[111]. Эйнштейн сначала не смог принять этого и сказал Нильсу Бору свои знаменитые слова: «Бог не играет в кости!»

Квантовая физика столкнулась с другим фактом, связанным с проблемой времени еще более непосредственно: с так называемой симметрией направления времени. Пространственно-временной график, приведенный слева, можно интерпретировать либо как столкновение электрона и протона, либо как их рассеивание (электрон изображен направленной вверх стрелкой, протон — пунктирной линией), или как рассеивание позитрона и протона (позитрон изображен направленной вниз стрелкой). «Математический формализм теории поля предполагает, что эти линии можно интерпретировать двумя способами: либо как движение позитронов вперед во времени, либо как движение электронов назад во времени»[112]. Эту особенность мира субатомных частиц можно также изобразить в виде третьей диаграммы: электрон (сплошная линия) и фотон (пунктирная линия) приближаются друг к другу. В точке А фотон образует электронно-позитронную пару, электрон продолжает двигаться направо, позитрон — налево. В точке В позитрон сталкивается с исходным электроном и они аннигилируют, образуя фотон, который движется влево. Тем не менее, «мы можем также интерпретировать этот процесс как взаимодействие двух фотонов с одним электроном, который сначала движется вперед во времени, затем назад, а потом опять вперед»[113]. Поэтому мы можем интерпретировать этот процесс как четырехмерную структуру взаимосвязанных событий, которая не обладает каким-либо определенным направлением во времени, присущим ей[114].

Несмотря на это, «стрела времени» и причинность все еще сохраняют свою состоятельность во многих областях мира материи. Один из подходов для обнаружения более общей основы для описания протонов и нейтронов (являющихся наиболее фундаментальными формами частиц) заключается в использовании так называемой S-матрицы (матрицы рассеяния), впервые предложенной Вернером Гейзенбергом[115]. Круг просто отображает площадь, на которой сложный отдельно наблюдаемый процесс может иметь место. А иВ представляют собой две частицы (любого рода), которые в этом круге сталкиваются и при этом возникают две различные частицы С и П[116]. Теория S-матрицы игнорирует проблему точного определения положения отдельных частиц.

Использование S-матрицы подразумевает наличие нескольких базовых принципов[117]. Первый заключается в том, что вероятности реакции не должны зависеть от перемещения измерительного устройства в пространстве и времени, а также не должны зависеть от состояния движения наблюдателя. Второй состоит в том, что результат какой-либо конкретной реакции можно предсказать только с использованием вероятностей. Третий принцип относится к причинности: он говорит о том, что энергия и момент «передаются на расстояния в пространстве только частицами, и это происходит таким образом, что при одной реакции частица может создаваться, а при другой разрушаться, только если последняя реакция происходит после первой»[118]. Существует и четвертый фактор (Капра включил его в третий): он касается величин, при которых становится возможным образование новых частиц (хотя и непредсказуемых). При этих величинах математическая структура S-матрицы резко изменяется: «она сталкивается с тем, что математики называют „сингулярностью“. То, что S-матрица демонстрирует сингулярности, — следствие принципа причинности, но местоположение этих сингулярностей ей не определяется». (См. стр. 38).

Логической противоположностью концепции причинности (и ее исторически более ранней формы — необходимости) является случайность. Она, кажется, восходит к более древним религиозным идеям и привычкам, чем причинность. Как показал Герман Узенер[119], в пантеоне римлян и греков было много богов времени в том смысле, что конкретный бог олицетворял определенный момент времени. Был бог той минуты, когда лошади начинали паниковать, бог подходящего момента для прополки сорняков, для отбора меда из ульев и т. д. Гермес был в том числе богом такой ситуации, когда на собравшихся внезапно опускалась тишина. Один бог, Кайрос, который иконографически связан с Гермесом, был особенно важен: он олицетворял удачное стечение обстоятельств, благоприятное для какого-либо действия; надо было «схватить Кайроса (шанс) за волосы», иначе он убегал. Другим божеством «счастливого случая» была Ника (победа). Она исполняла роль мистического посредника или момента, когда решала исход дела в пользу одного или другого сражающегося на войне или состязающегося в соревновательных играх. Ника была дочерью Стикса, бегущей по кругу реки Подземного мира, близко связанной с Океаносом, рекой-богом времени. Еще одной богиней времени была Фортуна; она изображалась с другим символом времени — колесом.

Астрологические системы, о которых мы уже говорили выше, можно отнести к важным попыткам по изучению в донаучные времена таинственного качества момента времени. Астрологические боги времени, тем не менее, уже не были чистыми богами случая, поскольку они двигались в упорядоченной временной последовательности по небесам в процессе упорядоченного по времени взаимодействия архетипов, законы которого мы не знаем.

Эти боги на самом деле не жили на небесах: они были «отправлены» туда человеком. Тем не менее, они действительно связаны с небом. Это становится очевидным, если заметить, что астрологические доктрины китайцев, ацтеков, майя и западных народов разработали метод, с помощью которого можно было сделать те же предсказания, которые делала астрология, с помощью земного числового оракула. Сегодня один из них — И Цзин — стал наиболее известным. В соответствии с этим методом можно определить смысл какого-либо заданного момента времени путем отсчитывания четверками 49 стеблей тысячелистника из случайно выбранного пучка. Оставшиеся стебли образуют четыре типа линий: две мужских (—) и две женских (--). Шесть таких линий (две триграммы или Куа) образуют ответ оракула. Существует 64 двойных триграммы (гексаграммы), символически описывающих основные жизненные ситуации, возникающие по мере движения Тао. На западе существует аналогичный метод, называемый геомантией, в которой символические конфигурации из четырех линий, каждая из которых состоит либо из двух, либо одной горошины, образуются путем отсчитывания парами камешков или горошин из случайным образом сформированной кучки. Китайцы доработали оракул И Цзин до глубокой философии бытия, в то время как западная геомантия в значительной степени осталась примитивным методом предсказания. В Западной Африке дела обстоят иначе: предсказание там тоже связано с развитой религиозной системой[120]. Ее эффективность основывается на деятельности божества, называемого Фа, у которого нет коллективного культа и о котором говорят только «один на один». Он является богом истины и открывает нам все свои тайны только в потусторонней жизни. Он не принадлежит к силам природы, но символизирует заботу Бога о своем творении. Он является Господом Жизни и «тем окном, через которое мы слышим зов Потустороннего». С помощью геомантического оракула-предсказателя он общается со знахарем, толкователем этого оракула, который сообщает ему скрытую истину, стоящую за любой ситуацией.

Если посмотреть на эти предсказательные методы с математической точки зрения, то они представляют собой взаимодополняющую противоположность вероятностному исчислению. Последнее становится все более точным с увеличением числа рассматриваемых событий; это исчисление никогда не дает положительного или отрицательного ответа: он дается в виде дроби между 0 и 1, которые соответственно означают «нет» и «да». Случайность подразумевается, но устраняется в максимально возможной степени. С другой стороны, предсказательные оракулы И Цзин и те, с которыми имеет дело геомантия, работают с целыми (натуральными) числами. Их ответ основывается исключительно на числовом результате. Случайность ставится в центр внимания; а повторяемость и усреднения отбрасываются[121].

Многолетнее изучение И Цзин вдохновило Юнга на поиск нового принципа, дополняющего нашу западную концепцию причинности, нового принципа, который называется синхронией. В своем «Введении к И Цзин» он пишет:

«Разум китайцев, как это видно из использования И Цзин, поглощен, как мне кажется, исключительно случайной стороной событий. То, что мы называем случайным стечением обстоятельств, кажется, больше всего беспокоит этот особенный разум, а то, что мы почитаем как причинность, остается почти незамеченным. Мы должны признать, что существует нечто, что заставляет нас указать на огромную важность случайности. Неисчислимое количество человеческих усилий направлено на преодоление и уменьшение неприятных последствий или опасностей, которые несет с собой случай. Теоретические соображения о причинах и следствиях зачастую выглядят бледно и неопределенно в сравнении с практическими результатами, которые связываются со случайностью. Можно просто сказать, что кристалл кварца представляет собой шестиугольную призму. Это утверждение вполне истинно, если рассматривать идеальный кристалл. Но в природе вряд ли можно найти два абсолютно одинаковых кристалла, хотя все они без сомнения являются шестиугольными. Действительная форма, тем не менее, кажется, играет большую роль для китайского мудреца, чем идеальная. Беспорядочная смесь законов природы, образующих эмпирическую реальность, для него обладает меньшим значением, чем причинно-обусловленное объяснение событий… Способ, с помощью которого И Цзин стремится взглянуть на реальность, как мне кажется, не придает популярности нашим причинно-обусловленным методам. Фактически рассматриваемый момент времени предстает перед взглядом древнего китайца в большей степени как случайное совпадение, чем четко определенный результат причинно-обусловленной цепи процессов. Предметом его интереса, на мой взгляд, является структура, сформированная случайными событиями в момент наблюдения… Синхрония заменяет случайное стечение каких-либо событий в пространстве и времени на нечто, означающее большее, чем просто случай, а именно: на характерную взаимозависимость объективных событий между собой, а также с субъективными (психическими) состояниями наблюдателя или наблюдателей.

Разум древнего китайца созерцает космос примерно так, как его воспринимает современный физик, который не может отрицать, что его модель мира, несомненно, обладает психофизической структурой. Микрофизическое событие включает в себя наблюдателя в той же степени, в какой реальность, лежащая в основе И Цзин, включает субъективные, т. е. психические, условия в совокупности одномоментной ситуации. Точно так же, как причинность описывает последовательность событий, так и синхрония для китайского разума имеет дело с совпадением событий. Точка зрения, основанная на причинности, рассказывает нам драматическую историю о том, как начал существовать D; он берет свое начало от С, который существовал до D а у С в свою очередь был отец В и т. д. Синхроническая точка зрения, с другой стороны, пытается нарисовать эквивалентную по смыслу картину случайного стечения обстоятельств. Как случилось, что А’, В’, С’, D’ и т. д. все появились в один и тот же момент времени и в том же самом месте? Прежде всего, это случилось потому, что физические события А’ и В’ одного качества с физическими событиями С’ и D’, а также потому, что все они представители одной и той же моментальной ситуации. Предполагается, что ситуация отображает понятную картину или картину, в которой можно разобраться»[122].

Кроме экспериментов с И Цзин, Юнг установил, что часто его пациентам снились символические образы, которые затем странным образом совпадали с внешними событиями. Если рассматривать внешние события так, как если бы они были символами, то их смысл будет совпадать с образом из снов[123]. Кажется, что это чаще всего происходит тогда, когда какой-либо архетип активируется в бессознательном наблюдаемого, создавая состояние высокого эмоционального напряжения. В такие моменты душа и материя, кажется, более не представляют собой отдельные данности, но организуются в идентичную, осмысленную символическую ситуацию[124]. Это выглядит в такие моменты так, как если бы физический и психический миры были двумя гранями одной и той же реальности.

Такую цельную реальность Юнг назвал unus mundus (один мир)[125]. Синхронические события по Юнгу представляют собой происходящие спорадически и нерегулярно парапсихологические феномены. Но кажется, что они являются лишь особыми случаями более общего принципа, который Юнг назвал некаузальной упорядоченностью[126]. Этот принцип означает, что некоторые факторы в природе упорядочиваются так, что невозможно установить причину этой упорядоченности. В сфере материального к ней можно причислить такие факты, как период радиоактивного распада, или тот факт, что скорость света составляет 300 000 километров в секунду, не больше и не меньше[127]. В сфере разума или души некаузальная упорядоченность проявляет себя, например, в том, что число 6 является совершенным: сумма его делителей — 1+2+3 — и их произведение — 1×2×3 — оба равны 6. Мысленно мы вынуждены признать это как истину, но не способны указать на причину того, почему число 6 обладает этим свойством. Эти последовательности можно изучать, можно использовать их в качестве основы для упомянутых выше методов предсказания. Противоположные им синхронические события образуют только мгновенные особые события, в которых наблюдатель находится в положении распознавания третьего связующего элемента, а именно: схожести смысла внешних и внутренних событий. Их упорядоченность отличается от свойств, присущих натуральным числам или разрывностям в физике, тем, что последняя существует испокон века и регулярно проявляет себя, тогда как синхронические явления представляют собой акты творения во времени[128]. В этом смысле мир случайного «отчасти следует рассматривать как универсальное условие, существующее испокон века, а отчасти как сумму бесконечных индивидуальных актов творения, происходящих во времени»[129].

Эти созидательные акты во времени, тем не менее, не происходят исключительно за пределами признаваемых методов предсказания, но, напротив, имеют место в рамках некоторых полей вероятности в пределах некаузальной упорядоченности[130]. Именно эти поля психофизиологических вероятностей пытаются исследовать предсказательные техники с помощью числовых методов.

С момента опубликования Юнгом своего открытия некоторые недавние исследования в атомной физике, как мне кажется, близко подошли к аналогичным идеям. В теории S-матрицы, упомянутой выше, утверждается, что в пределах причинно-обусловленной и предсказуемой цепи событий, наблюдаемой с помощью органов чувств, происходит также непредсказуемое образование новых частиц, которые называются «сингулярностями». Тем не менее, есть разница между наблюдением осмысленных синхронических событий и физических «сингулярностей», в отношении которых мы не можем выяснить какого-либо психологического смысла. Юнг предложил рассматривать синхронические события, в которых ни один наблюдатель не может говорить о смысле в терминах сходства[131]. Это совпадает с исследованиями Л.Л. Уайта[132], которые говорят о том, что «незавершенные модели природы стремятся к своему завершению». Математический символизм моделей обнаруживает свою собственную тенденцию и развитие: к завершенности. Это остается в силе не только для кристаллических форм, но также и для микрофизических структур. Все незавершенные структуры в некоторой степени нестабильны и стремятся либо к законченности, либо к распаду[133]. Так, Уайт определяет жизнь как распространение какой-либо модели по мере ее пульсации[134]. Можно интерпретировать такое «распространение» как основанное на «сходстве». Но только человеческий разум может видеть смысл в этом и осознанно переживать единство разума и материи.

Современные физики независимо пришли к той же идее фундаментального единства космоса (одновременно осознавая, что все то, что мы можем сказать о нем, представляет собой продукт нашего разума). В этом «одном мире», как выразился Фритьёф Капра, «каждая частица состоит из всех других частиц»[135], и в то же время они также все «взаимодействуют» путем испускания и повторного абсорбирования виртуальных частиц[136]. «Частицы — это не изолированные песчинки материи, но вероятностные модели, взаимосвязи в неразделимой космической паутине»[137]. Они являются различными частями единого целого[138].

Отличие этого «одного мира» физиков от unus mundus Юнга заключается в том, что последний также включает в себя физическую реальность или, скорее, он выходит за пределы и психе (разума) и материи. Окончательная природа обоих — сам unus mundus — трансцендентна; ее нельзя ухватить непосредственно нашим сознанием[139]. Синхронические события представляют собой «сингулярности», в которых единство психе и материи — unus mundus — начинает проявляться спорадически. Число, кажется, также находится в том же положении по отношению к обеим сферам, выступая как характеристика всех энергетических проявлений и мыслительной работы нашего разума. Число, по Юнгу, является наиболее фундаментальной или примитивной формой архетипов, которые выступают как «организаторы» наших осознаваемых логических размышлений[140], «оно представляет собой количество, а также и смысл».

Но где во всем этом находится время? Давайте кратко вернемся к двум китайским мандалам времени: последовательностям Раннего и Позднего неба. Древние китайские шаманы рисовали их аналоги — числовые фигуры Хо Ту и Ло Шу — на двух дощечках: круглой и квадратной соответственно, протаскивали палочку через их центры и крутили эти доски вокруг нее. В месте их остановки — одна над другой — они «считывали» символическую картину во времени. Взаимосвязь этих двух дощечек понималась как сакральный брачный союз Небес и Земли, сближение вечного порядка времени с текущим моментом, указывающим на «поля вероятности», в пределах которых может произойти синхроническое событие[141]. Ранние небеса соответствуют тому, что Юнг называл некаузальной упорядоченностью; они вне времени. Поздние небеса имеют дело с ходом времени. Время в них представляет собой «поле», которое передается всем вещам, которые в нем совпадают по какому-либо определенному качеству. Оно выступает посредником, как это ясно видели индейцы хопи, между возможным и действительной осмысленной случайностью-событием. Между этими двумя сферами стоит человек, который устанавливает границы движения. Здесь случай, свобода вступают в игру и принимают законы, которые управляют ей, а человек, конечно, также является частью всей совпадающей ситуации. Китайцы воспринимали взаимоотношение между мудрецом и космосом как ритуальный спектакль. Его «превосходство и свободу можно обнаружить в обрядах, которые от всего сердца исполняются игроком… Ожидается, что вполне серьезная и честная игра будет выступать посредником для ясности или мудрости и принесет освобождение. Эти обряды взывают к искренности, игра требует установленных правил или по крайней мере прообразов правил»[142].

То есть эти правила не являются абсолютными законами, поскольку они оставляют место для свободы действий. Интересно, что Нобелевский лауреат Манфред Эйген недавно также сделал попытку объяснить эволюцию и биологические процессы путем сравнения их с рядом игр[143]. Тем не менее, он еще не верит в присутствие осмысленности в случайности, а верит только в «слепую» случайность. Но эта идея «слепого» случая является пережитком того века, когда на реальность смотрели с детерминистической точки зрения; может быть, случай слеп только тогда, когда мы слепы к тому, что он означает.

Как мы видим, образ или идея времени практически всегда включает в себя несколько пар противоположностей или даже триад. В Китае мы видели неподвластный времени порядок, циклически упорядоченное время и линейное историческое время. В Индии Брахма представляет собой и время, и не время. Майя изображали время, кин, в виде образа, содержащего статический элемент (цветок) и подвижный элемент (стрелы солнца). Ацтеки знали о циклическом времени и линейном историческом времени из пяти солнечных периодов. Система Платона включала непреходящий мир Идей, циклическое эоническое время и смертный мир обыкновенного времени. У древних персов были две фигуры Зурвана: Бесконечное время и Время длительного господства (эоническое время). В своем прекрасном исследовании различных философских идей времени Дж. Дж. Уитроу отмечает, что изначально у некоторых людей всегда присутствует тенденция к игнорированию времени, другие воспринимают его как фундаментальный объективно существующий фактор. Время воспринимается как жизнь и смерть, добро и зло. Основываясь на этих (и других) фактах, Д.Т. Фрейзер попытался определить время с точки зрения конфликта. Я хотела бы применить ко времени определение Бога, данное Николаем Кузанским, в том смысле, что время — совпадение противоположностей, coincidentia oppositorum.

Давайте вкратце обратимся к крайностям всех взаимодополняющих противоположностей: к противопоставлению времени и не-времени. Величайшие усилия в отношении трансцендентного времени были приложены восточными мудрецами, например, в виде практик индийской йоги. Тем не менее, когда йог находится в поиске трансцендентного времени, он не делает это в один прыжок. С помощью своих дыхательных упражнений он сначала пытается преодолеть только обыкновенное время и «сжечь» все свое личное кармическое наследие. Затем он начинает дышать в соответствии с ритмом великого космического времени[144]. Его вдох соответствует прохождению Солнца, а его выдох — ходу Луны: «Йог проживает космическое Время, но он все-таки продолжает жить во времени». Позднее он пытается объединить даже эти два ритма и таким образом разрушить космос и объединить все противоположности. Он разрушает скорлупу микрокосма и выходит за пределы мира условностей, который существует во времени. Окончательный принцип реальности, к которому он прорывается, представляет собой одновременно и время, и вечность; а нам в действительности необходимо преодолеть нашу неверную исходную предпосылку о том, что не существует ничего за пределами обыкновенного времени.

В мистицизме таоизма и в дзен-буддизме мы находим очень сходные идеи. Например, в Ланкаватара-сутре говорится:

«Почему все вещи не отступают и не приближаются? Потому, что хотя они и характеризуются масками индивидуальности и всеобщности, эти маски, приближающиеся и удаляющиеся, никогда не приходят и не удаляются… Почему все вещи неизменны? Потому, что хотя они и принимают формы… на самом деле они таких форм не принимают и на самом деле ничто не рождается, ничто не исчезает[145].

Сущее и несуществующее — именно между этими двумя пределами движется разум, с исчезновением этого поля разум перестает работать надлежащим образом. Когда объективный мир более не воспринимается, не происходит ни исчезновения, ни прекращения существования, за исключением чего-то абсолютного, известного как характерное качество, „самость“ (Suchness, татхатавасту), сфера которого принадлежит мудрости»[146].

Древний Трактат Сен Чао разъясняет эту буддистскую идею, относящуюся ко времени, более подробно[147]:

«Когда [сутры] говорят, что [вещи] проходят, они говорят это с одной мысленной оговоркой. Поскольку они желают опровергнуть людскую веру в постоянство. Когда они говорят, что вещи исчезают, они говорят так с одной мысленной оговоркой, с тем чтобы выразить неодобрение того, что люди называют „преходящим“… Их формулировки могут быть противоречивыми, но этого нельзя сказать об их цели. Они согласуются с тем, что говорят мудрецы: „постоянство“ не значит „стоять за чем-либо“ [когда движется Колесо Времени или Карма]; „мимолетность“ не означает выходить за пределы [Колеса]… Люди, безрезультатно ищущие прошедшие древние события в нашем времени, приходят к заключению, что все вещи непостоянны; а я, кто безрезультатно ищет сегодняшние события в древних временах, знаю, что вещи постоянны… [Поэтому] Будда подобен Пустоте, он не проходит и не приходит. Он появляется в надлежащий момент, но не имеет неизменного места [среди вещей]»[148].

То, как можно существовать одновременно в обычном и в эоническом времени, лучше всего можно проиллюстрировать рассказом о смерти великого мастера дзен Ма. Когда он подошел к концу своей жизни и тяжело больной лежал в своей комнате, настоятель монастыря навестил его и спросил с трепетом: «Каковым было в последнее время состояние здоровья Почтенного Ма?» Ма ответил: «Будда в облике солнца, Будда в облике луны». Как поясняет Вильгельм Гундерт, эти слова намекают на отрывок из Третьей сутры под именем Будды, где объясняется, что жизненный путь Будды в облике луны длится всего лишь один день и одну ночь. Жизненный путь Будды в образе солнца длится одну тысячу восемьсот лет. Оба этих Будды являются лишь гранями Великого Одного[149]. Спустя один день и одну ночь Ма умер. Его смертная часть жизни (его лунный образ) длилась только указанный срок, но другая, более архетипическая часть его продлилась гораздо дольше; и за пределами ее должно существовать вечное ядро; но об этом Ма не говорил, потому что оно не выразимо.

В некоторой степени — и это можно увидеть в приведенных выше разделах данной книги — можно прояснить проблему времени и безвременья следующим образом:

Можно сравнить время с вращающимся колесом: наше обыкновенное коллективное время, которое мы осознаем нашим самосознанием, представляет собой самое внешнее кольцо, которое движется быстрее других. Следующее внутреннее кольцо изображает эоническое время, движущееся все медленнее по мере приближения к центру. Это эоническое время отображается в идее года Платона или эпохах или Солнцах ацтеков — времени, которое длится бесконечно долго по сравнению с нашим обычным временем. Следующее и самое маленькое кольцо отображает illud tempus Элиаде, которое находится как раз на лезвии бритвы между временем и безвременьем, олицетворяя, как он сказал, «вневременной момент творения». Оно располагается как раз между невыразимой вечностью и началом эонического времени, а последнее представляет собой медленно движущуюся жизнь архетипов. И, наконец, мы видим дыру, неподвижный пустой центр колеса, который всегда остается неподвижным, вне движения и времени. Таким, например, является китайское Тао, которое находится вне ритмов Ян и Инь:

Было что-то, созданное без формы, Что существовало до Небес и Земли, Без звука, без содержания, Не зависящее от чего-либо, неизменное, Везде проникающее, неисчерпаемое[150].

Оно абсолютно пусто и неподвижно:

Оттолкнись в сторону Пустоты, Крепко держись за Безмолвие. … Это возвращение к корням называется Тишиной, Тао вечен и он владеет этим, Хотя его тело приостанавливается, но не разрушается[151].

Западному мистицизму также известно об этом этапе полностью трансцендентного времени в момент единения с вневременной божественной сущностью. Одним из великих мастеров, который часто подчеркивал это, был Майстер Экхард. Он говорил:

«Святой Павел сказал: „Когда пришла полнота времени, Бог послал Своего Сына“… День становится полным (или оканчивается), когда он завершен… Очевидно, что времени не существует, когда случается такое рождение, поскольку ничто не может помешать ему так, как это может сделать время и живое существо. Очевидно, что время не оказывает влияния ни на Бога, ни на душу. Если бы время затрагивало душу, то она не была бы душой. Если бы на Бога оказывало влияние время, то он не был бы Богом. Более того, если бы время могло прикоснуться к душе, то в ней не смог бы родиться Бог. Душа, в которой родился Бог, должна избавиться от времени, а время должно покинуть ее»[152]. «Предположим, что некто обладает знанием и способностью подытожить сегодня все то время и все события, случившиеся за это время, которое составляет шесть тысяч лет, включая все, что дожило до своего конца, — это и было бы полнотой времени. Это — „сегодня“ вечности, когда душа в Боге воспринимает все вещи новыми и цветущими»[153].

Но из неподвластного времени Бога вытекает «поток благодати», который создает вечно сущее сегодня, так что Бог — это одновременно и спокойствие, и вечный поток.

Aaronson, В. S., «Time, Stance and Existence», Study I.

Aetius, Placita Philosophorum I, 7.22.

Anaximander, «Simplicius in Aristotelis physicorum libros Commentarius», trs. M.-L. von Franz. Цитата взята из Diels, 476.

Ariotti, P.E., «The Concept of Time in Western Antiquity», Study II.

Предметы, показанные на иллюстрациях на стр. 45–76, находятся в коллекциях:

г. Афин, Agora Muséum, под индексом 11; г. Булонь, Bibliothèque Municipale, под индексом 14; г. Каира, Egyptian Muséum, под индексом 8; г. Гамбурга, Muséum für Kunst und Gewerbe, под индексом 24; г. Лондона, British Library, под индексом 3, 13, 28, Muséum of Mankind, под индексом 9, Victoria and Albert Muséum, под индексом 5, 12, 31; г. Мадрида, Museo del Prado, под индексом 30; г. Нью-Йорка, Metropolitan Muséum, под индексом 7; г. Парижа, Bibliothèque Nationale, под индексом 16; г. Рима, Biblioteca Apostólica Vaticana, под индексом 17, Musei Vaticani, под индексом 10; г. Торонто, Royal Ontario Muséum, под индексом 1.

Архетип (от греческого αρχετυπο — первообраз) — в аналитической психологии, основанной Карлом Юнгом, — универсальные изначальные врождённые психические структуры, составляющие содержание коллективного бессознательного, распознаваемые в нашем опыте и являемые, как правило, в образах и мотивах сновидений.

Сравните с Дж. Т. Фрейзер, «Голос времени» и «Изучение времени», а также Дж. Т. Фрейзер, «О времени, жажде творчества и знании»; Дж. Уитроу, «Естественная философия времени»; а также Дж. Б. Пристли и Ф. Ле Лионне.

Сравните с Уорфи, стр. 80.

Сравните с Пиже.

См. Онианс, стр. 206.

Ibid., стр. 248.

Ibid., стр. 249.

См. Брендон, «История, время и боги», а также «Обожествление времени», стр. 376.

Сравните с Кембеллом.

Прайзенданц, глава I, стр. 111.

См. Прайзенданц, стр. 93.

См. «Числа и время», Де Вит и фон Франц, стр. 92 и последующие.

См. Бонне, стр. 682, 257 и последующие, 833–834.

«Бхагавадгита», глава XI.

См. Циммер, стр. 148–151.

Мюллер.

См. Вильгельм, глава I, стр. 307.

Ibid., стр. 324, 367.

Гране, стр. 79.

Ibid.

См. «Время и восточный человек», Нидхем.

См. Морли. О цветке см. Томсон, стр. 142 и далее. Я хочу выразить признательность доктору медицины Хосе Завала за предоставление этой информации.

См. Крикберг и другие, стр. 65.

«Мышление и культура ацтеков», Леон-Портила.

См. Куиспел, стр. 89.

Ibid, стр. 99-104.

См. Ле Лионне, стр. 22.

См. Капра, стр. 105 и др.

Ibid., стр. 98, 172 и далее.

В отношении указанного здесь и далее см. Капра, стр. 173 и далее.

Ibid., стр. 177.

Юнг, «Память сны, рефлексии», глава XI, стр. 325 и далее.

Капра, стр. 169 цитируется Элиаде в его книге «Человек и время», а также в «Мифе о вечном возвращении».

Макробиус, стр. 6–8.

См. Элиаде, «Время и вечность в индийской мыли», стр. 177 и далее.

«Кауситаки-упанишада», книга IV, стр. 2, цитируется по Элиаде, «Человек и время», а также «Миф о вечном возвращении».

Элиаде, «Миф о вечном возвращении», стр. 113.

Ibid., стр. 105.

Ibid., стр. 59.

Ibid., стр. 129.

Вильгельм, том I, стр. 287.

Подробности изложены у Гране.

См. Соссюр, «Истоки китайской астрологии» и «Истоки ранней китайской астрологии», 1985; Нидхем и Ван Ли, том III и далее.

См. Леон-Портилла, стр. 37–39.

Нидман и Ван Лин, стр. 4.

См. Кумон, стр. 30 и далее.

Ibid., стр. 28.

«Тимей», 37 C, D. См. Корнфорд, стр. 97-100.

Я пользуюсь этим термином вслед за X. Конрадом-Мартиусом.

См. Бёме.

См. Дауэр, стр. 91.

См. Де Солла Прайс, «Автоматы и происхождение механизмов и механистической философии, цитаты из Хабера», стр. 388.

См. Ле Лионне, стр. 13.

Ibid., стр. 14, 19.

Де Солла Прайс, «Часовые механизмы до часов и хронометраж до хронометров», стр. 370.

Ле Лионне, стр. 26.

Нидхем «Время и восточный человек», стр. 52–53.

См. Хабер, стр. 385 и далее.

См. Элиаде, «Миф о вечном возвращении», стр. 143–144.

Мудрость, 11.21. См. также фон Франц, «Числа и время», стр. 171–173.

См. Манке.

См. Да Фиори, главы XLI, LII–LIII, стр. 23 и далее.

См. Хабер, стр. 38 и далее.

Цитата из Хабера, стр. 390.

Ibid., стр. 392 и далее.

Коста де Борегар.

См. Хабер, стр. 383–385.

Более подробно в отношении этого см. у Денбайя, стр.148.

Юнг, Собрание сочинений, том IX, стр. 248–249.

См. Пёрс.

Юнг, Собрание сочинений, том 9.II, параграфы 404, 406 и далее.

Ibid., параграф 408.

Юнг, собрание сочинений, параграфы 410–411. См. также Гамов, стр. 72.

Ibid., параграф 413

Уитроу, «Естественная философия времени», стр. 29, 03; и «Размышления об истории и концепции времени», стр. 4–5.

Ариотти, стр. 75.

Маршак.

См. Гране, стр. 154 и далее, стр. 171 и далее.

См. фон Франц, «Число и время», стр. 26.

Ibid., стр. 77.

Энантиодромия — это смена любого явления на противоположное.

Этус, том I, параграф 7.22.

См. Ле Лионне, стр. 71.

Капра, стр. 241.

Капра, стр. 241.

Ibid., стр. 242.

Ibid., стр. 244.

См. Бюннинг, стр.2

Ibid., стр. 4.

См. Пепел, стр. 221.

Хотя отчасти работают в связке с внешними стимулами.

См. Бюннинг, стр. 40–41, 52.

См. Рихтер, стр. 52.

Шальтенбранд, стр. 59.

Портман, стр. 312.

Ibid., стр. 313–314.

См. Рихтер, стр. 39, 52, и другие его работы, процитированные здесь.

Пол Уолдер, Институт К.Г. Юнга, Цюрих. См. также в отношении периодичности в поведении шизофреников: Аарсон, стр. 308.

См. Кастенбаум, стр. 20 и далее, в особенности Green, стр. 1 и далее.

См. Ле Лионне, стр. 103, 107.

Уитроу «Естественная философия времени», стр. 105.

Уитроу «Естественная философия времени», стр. 107.

Ibid., стр. 111.

Ibid., стр. 11.

Цитируется по Ватанабе, стр. 267 и далее.

Анаксимандр, «Simplicius in Aristotelis physicorum libros commentarius». Цитируется no Дилсу, стр. 476.

Фрагмент 80 из Клемента Александрийского, цитируется по Ариотти, стр. 71.

См. Ониенс, стр. 251, 332.

См. Барт, фон Франц, «Мечта Декарта», стр. 84 и далее.

Взято с изменениями у Капра, стр. 56.

Ibid., стр. 68.

Капра, стр. 68.

Ibid., стр. 182–183.

Капра, стр. 184.

Ibid., стр. 185.

Ibid., стр. 262 и далее.

См. Капра, стр. 262–263.

Ibid., стр. 274–276.

Ibid., стр. 275.

Узенер, стр. 279 и далее.

См. фон Франц, «Числа и время», стр. 265 и далее, цитируется по Мупойли.

фон Франц, «Число и время», стр. 220, 223.

Юнг, Собрание сочинений, том I, III и далее (курсив мой).

Юнг, Собрание сочинений, том VIII, стр. 870, 902 и далее, 915; фон Франц, «Число и время», стр. 6 и далее.

См. также фон Франц, «Число и время», стр. 7.

Ibid., стр. 9.

Юнг, Собрание сочинений, том VIII, стр. 964–965.

Конечно, можно использовать и другую меру, но суть не изменится.

Юнг, Собрание сочинений, том VII, параграф 963 и далее (курсив мой), а также прим, к параграфу 516.

Ibid., параграф 964 и далее.

фон Франц, «Число и время», стр. 12.

Юнг, Собрание сочинений, том VIII.

Уайт, стр. 97–98.

Ibid., стр. 101.

Ibid., стр. 104 и далее.

Капра, стр. 295.

Ibid., стр. 244.

Процитировано ibid., стр. 203.

Ibid., стр. 159, также 137–138.

Юнг, Собрание сочинений, том VIII, параграфы 420, 439.

Цитируется по фон Франц, «Число и время», стр. 9, 15.

Ibid., стр. 241 и далее.

Гране, стр. 316, 321.

Эйген и Уинклер.

В отношении этого смотрите Элиаде, «Время и вечность в индийской мысли», стр. 197–198.

Судзуки, стр. 304.

Судзуки, стр. 306.

Чао Лун. Сен Чао принадлежит к тому периоду в буддизме, который предшествовал периоду Тан, стр. 49.

Ibid., стр. 110.

Би Ян Лу, стр. 97.

Уэили, глава 25.

Ibid., глава 16.

Пфайффер, том I, стр. 80–81, см. также стр. 227.

Ibid., том II, стр. 152, а также стр. 144, 155, 186 и том I, стр. 399.