Итак, как видите, египтяне своей естественной химической процедурой делали умершего человека вечным, превращая его в Осириса, а также освобождая его Ба. Параллельно с индийскими представлениями о космическом всепроникающем Атмане и индивидуальном атмане в каждом человеке — космическом Пуруше и отдельном пуруше — в Египте Осирис был космическим и индивидуальным началом в каждом человеке. Это преобразование было основано на химических процедурах, применяемых в процессе мумификации. Здесь мы возвращаемся в мир первобытной магии. Африканская магия в наши дни по-прежнему основана на том принципе, что конкретные материальные вещи содержат ману, что делает их божественными. Что есть божественное? Материалы божественны, поэтому, если мы используем какой-либо вид материи, мы используем бога или божество, полное маны, а путем смешивания материалов мы смешиваем божественные силы, и так производим воздействие с помощью божественной силы, или мы приносим изменения в области божественных сил. Все египетские технологии несли в себе магическое и религиозное начала. Египтяне также переняли от шумеров и вавилонян высокоразвитую технологию сплавки различных металлов, таких как бронза и олово, и это всегда производилось в качестве религиозной церемонии. Так, например, процесс плавки железной руды должен был происходить в определенное время месяца, когда благоволило божество железа. На эту тему есть красивый фильм под названием «Mandara», названный в честь маленькой деревни в горах Конго, который показывает, как плавится железо, а затем один из жителей деревни делает из него копья и другое оружие. Только одна семья на всю деревню имеет такую привилегию. Секреты искусства передаются от отца к сыну, и никто, кроме членов этой семьи, не имеет права выполнять эту работу. Они плавят железо самым примитивным способом, а затем деревенский «кузнец» берется за работу с определенными ритуалами. В это время другие члены деревни должны держаться подальше, не принимать пищу и стучать в барабаны. Как можно видеть, тут нет прямого жертвоприношения, но в Древнем Египте в большинстве из таких традиций животные, зародыши или даже люди приносились в жертву. И снова мы подходим к важнейшей части всей алхимической традиции — связи между алхимией и астрологией. Как я уже говорила ранее, нельзя лить или плавить железо, не дожидаясь благоприятного дня. Эти дни, как правило, определялись звездами: плавка железа происходила, когда Марс, планета, которая защищает и соответствует этому металлу, находится в благоприятных соединениях. В случае олова в гармонии должен быть Юпитер, а для золота правильным должно быть положение Солнца. С древнейших времен каждая планета связывалась с определенным металлом, поэтому, чтобы их обработка была успешной, необходимо было быть в курсе астрологических тенденций.

Таким образом, вы можете видеть архетипические, архаические корни концепции, которую Юнг обнаружил через свое знакомство с алхимией и которая в настоящее время является большой проблемой в современной науке, — идеи синхронистичности[3]. Существует даже выражение в греческой алхимии, которое можно перевести только синхронистически. Известный алхимик Зосима, чьи видения Юнг комментирует[4], говорит, что есть обычные астрологические-магические превращения металлов на основе суеверий, а есть преобразования металлов Kairikai. Kairikai происходит от слова Kairos, то есть магически благоприятный момент, но не только астрологическом плане. Это похоже на китайскую идею Дао, которого можно достичь только путем чувствования: «Не сегодня, не сейчас, но сейчас подходящий момент». Это и есть Kairos. И Зосима во всем трактате говорит, что алхимия имеет дело с Kairikai-преобразованиями металлов. Это значит, что с помощью медитации надо всегда выбирать правильный внутренний момент для преобразования материала, а не только рассматривать астрологические созвездия в качестве суеверного ориентира. Так перед нами встает проблема науки и все еще не решенная проблема времени. Время, как вы знаете, является одной из самых больших загадок, с которой наука еще не справились. Но в те времена время отмерялось астрологическими методами, это был самый распространенный способ, и Зосима, истинно мистический интроверт, пытался интернализировать эту концепцию как идею Кайроса, верного внутреннего момента.

Два противоположных полюса человеческой натуры в целом, экстраверсия и интроверсия[5], играют огромную роль как в истории алхимии, так и в истории всех других наук. Греческие теоретики натурфилософии были более интроверты, а египетские технологи — экстраверты, но когда два этих потока встретились, они странным образом пересеклись: греки стали заинтересованы в конкретных материальных, а египтяне — в своих психологических внутренних аспектах. Несмотря на эту эволюцию, внутреннее противостояние и переливы их интровертных и экстравертных позиций продолжились.

Таким образом, с самого начала, всегда были некие химические трактаты, в которых больше внимания стало уделяться конкретным действиям: возьмите этого столько-то; убедитесь, что материал чистый, и смешайте его с тем-то таким-то образом. Или же там были рисунки, показывающие, как сделать печь и как собрать новые реторты и сосуды. С XVI века эта тенденция возобладала, и в наши дни наука создана в рамках парадигмы одностороннего, экспериментального и экстравертного пути. Если, например, вы читаете «Алхимию» Холмьярда[6], то обнаружите, что он описывает историю алхимии в рамках экстравертного пути и рассказывает вам только об этом.

Можно сказать, что в наше время произошел большой перелом в области естественных наук; экстравертная линия дошла до предела, ее преувеличение привело в тупик, и ведущие ученые в рамках современной физики попытались еще раз взглянуть на субъективный фактор. Все началось с открытия, что нельзя отделить экспериментатора от самого эксперимента, и я думаю, что это неизбежно приведет к осознанию того, что нельзя не только отделить наблюдателя, но и отделить его субъективные установки вообще. Сейчас мы находимся на грани обращения к более интровертному подходу, который оперирует большей осведомленностью о внутреннем состоянии и субъективных и теоретических предпосылках в рамках эксперимента.

Интровертный подход с самого начала представляли такие люди, как Зосима и шиитский мистик X века по имени Мухаммед ибн Умаил, к примеру, если брать арабов, который цитировался в латинских текстах под именем Старший (Senior). Он был шейхом, и «старший» — просто перевод этого титула. Эти алхимики подошли к проблеме с другой стороны, предполагающей, что разгадка тайны, которую они искали, тайны структуры Вселенной, была в них самих, в их собственных телах и в той части их личности, которую мы называем бессознательным, но там, где они видели источник собственного материального бытия.

Они считали, что вместо того, чтобы браться за внешние материалы, можно было бы с тем же успехом заглянуть внутрь себя и получить информацию непосредственно от этой тайны, потому что она есть одно с вами. Так как адепт является частью тайны космического существования, он мог бы, нисколько не проигрывая от этого, наблюдать ее непосредственно. И даже более того, он может спросить материю, таинство которой лежит во всем, о том, что она есть, и ему будет явлен ответ. Вместо того чтобы рассматривать кусок железа как мертвый объект, который будет брошен в сосуд, а затем обработан для того, чтобы посмотреть, что же выйдет, можно было бы, например, взять его и спросить, что он такое, чем он был, что делал, что он чувствует, когда плавится. Так как все эти материалы уже в вас, вы можете связаться с ними непосредственно, напрямую. Таким образом эти алхимики связывались с тем, что мы сейчас называем «коллективное бессознательное», которое ими также предугадывалось в собственных телах. Они связывались с этими силами напрямую через то, что называли медитацией, и, следовательно, большинство из этих интровертных алхимиков всегда подчеркивали тот факт, что человек должен экспериментировать не только с внешними объектами, но и на фазе опуса интроверсии с молитвой и медитацией, сравнимой с некоторыми видами йоги. С помощью этой медитации творец строил правильную гипотезу или получал информацию о том, что он делает, и о материалах, которые исследует. Или он, например, говорит непосредственно с ртутью или железом, и если вы поговорите с ртутью и железом, то, естественно, бессознательное заполняет пробел с персонификацией. Это вроде того, как Меркурий возникает, чтобы сказать адепту о том, чем он, Меркурий, является, а также рассказать, что душа золота появится для того, чтобы выявить, кем и чем является бог Солнца.

Оглядываясь назад в историю, можно отметить: то, что мы считаем сейчас за две разные вещи, которые мы для ясности стараемся разводить, а именно то, что в рамках юнгианской терминологии мы называем коллективным бессознательным, и то, что в физике мы называем материей, — были в рамках алхимии единым: психикой. Вы уже знаете, что Юнг также был убежден, что они являлись одним и тем же неизвестным, проявляясь отлично для нас в зависимости от того, наблюдаем мы его извне или изнутри. Если вы подходите к вопросу экстравертно и наблюдаете его со стороны, вы называете это материя. Если ваш подход интровертен и вы наблюдаете его изнутри, вы называете это коллективным бессознательным. Эта дуалистичность наблюдается, например, в таких книгах, как «Физические и мистические мнения», известном древнем трактате, приписываемому Демокриту. Под понятием physika он имеет в виду рецептуру химии, а под понятием mystika — теоретический религиозно-философский аспект, достигаемый путем медитации. Это двойственность существует до пор, например, в теоретической физике, где есть двойное направление мысли.

Для архаического человека все материалы были и, можно сказать, до сих пор остаются, в конечном счете, неведомыми сущностями в отношении их окончательной сути. Поэтому в ранних греческих трактатах они носят имена, игру слов которых просто невозможно перевести.

Например, сера называется theion, что также означает «божественный». Часто упоминается материал, называемый arsenikon. «Arsenikon» означает просто «мужской», и, в отличие от theion, в старых трактатах невозможно определить, какой материал имеется в виду: это может быть что угодно. Таким образом, переводя старые алхимические трактаты, просто оставляют имя arsenikon как мужское вещество, потому что это слово обозначает любое вещество, которое является жарким и которое «атакует любое другое вещество». Так что все кислоты по сути мужчины, потому что они разрушают, они нападают на другие материалы. С другой стороны, серебро — это материал женский и пассивный, потому что оно очень легко атакуемо и разрушимо. Любой горячее вещество, которое имеет тенденцию изменять другие вещества, в химии называли arsenikon. В наши дни это слово имеет только одно значение — мышьяк (arsenic), но раньше это было не так.

Каждый автор имел в виду некоторые специфические вещества, но мы не можем узнать, какие. Есть даже предложения, которые содержат слово theion, божественное, и нельзя сказать, следует ли переводить это как основную божественную тайну вселенной или как серу! Именно поэтому вы не сможете использовать практически ни один из переводов, и придется учиться греческому и латинскому, чтобы переводить самому.

Из-за присутствия экстравертных тенденций в истории науки современные историки химии всегда переводят theion как серу, но существуют контексты, где этот перевод кажется чрезвычайно сомнительным и где можно было бы точно так же сделать его в ином значении божественной таинственной субстанции, тайного Бога внутри материи. Любопытство человека, которое подтолкнуло его к экспериментам с материалами, всегда основывалось на идее, что косвенно он может узнать больше о Боге или божественной тайне, абсолютной загадке бытия. Так же как, глядя на картину или какую-то поделку и размышляя о ней, можно выяснить много нового о ее создателе, по аналогии люди всегда считали, что, разгадывая тайны космоса и бытия, они также становятся ближе к этой таинственной силе, которая создала все это, кем или чем бы она ни являлась.

Этот мифологический архетипический импульс, стоящий за призывом ученых к поиску истины, до сих пор живет в великих ученых наших дней. Абсолютный динамический импульс к тому, чтобы стать антифизиком, основан на желании узнать больше о Боге. Когда во время дискуссии с Нильсом Бором Эйнштейн вдруг в состоянии аффекта воскликнул: «Бог не играет в кости!», он выдал себя с головой. Кроме того, узнав, что принцип четности уже неверен и был разрушен, Паули сразу произнес: «Тогда Бог все-таки левша». Это указывает на одно: ученые — поистине алхимики современности, и их интерес в раскрытии тайны материи до сих пор поддерживается не только материалистическими идеями, или оппортунизмом, или академическими амбициями, как обычно бывает у людей не очень умных. У действительно же выдающихся и творческих ученых те же мотивы, что и у алхимиков: узнать больше о духе или божественной субстанции или, как это еще называют, о лежащем в основе всего сущего.

Эта позиция по отношению к своей работе была характерна для алхимиков, или по крайней мере для великих алхимиков. Уже в начале III века они испытывали большие трудности в понимании того, что подразумевается в текстах их коллег. Мы не единственные, кто испытывает проблемы с переводом theion либо как «сера», либо как «божественный», и arsenikon либо как «кислота», либо как «вещество», либо как «мужской динамический аспект материи». Алхимики не могли проконсультироваться со своими коллегами, потому что все они были одинокими экспериментаторами, и основательно запутались. Они употребляли как «экзотерический» (обыденный язык, указывающий на физический аспект веществ и операций), так и «эзотерический» (символический и мистический) языки и таким образом попадали в вавилонскую путаницу, которую они пытались исправить между собою, говоря: «В действительности я хочу сказать, что то-то означает то-то, а вот это не означает этого». К примеру, Зосима из Панополиса говорил, что базовый элемент Вселенной — это таинственная «омега». На экзотерическом, немистическом языке она означает воды океана, но рамках эзотерического языка это огромная тайна, которую знал только гностический автор Никотеос. Воды океана, по словам Фалеса Милетского, это источник происхождения мира, prima materia, основной материал Вселенной, и его внешнее, химическое, банальное проявление — морская вода. Что это действительно означает — по словам Зосимы, гностическая религиозная тайна. Теперь естественным образом мы подошли к ощущению религиозной ситуации массами на момент зарождения алхимии. В целом образованные люди больше слепо не придерживались примитивных греческих религиозных культов, но имели полурелигиозное, полуфилософское мировоззрение, в то время как у простых людей, занимавшихся сельским хозяйством, был астрологический и магический взгляд на вещи. Позже, с разрастанием Римской империи, пришел феномен, называемый синкретизмом. У римлян был умный способ ассимиляции людей в свою империю путем преобразования архетипов. Так, например, если они завоевывали этрусские или кельтские племена, они узнавали, кто является основными богами аборигенов, и ассимилировали их в своих богов. Так как они все принадлежали к индогерманской ветви, все пантеоны были устроены по общей схеме. Основным богом-мужчиной становился Юпитер-Такой-то, а великой богиней — Гера-Юнона или Такая-то. Например, если богом торговли был Кернунн, он становился Меркурием-Кернунном. Так, по всей Франции мы находим храмы, посвященные Меркурию-Кернунну. Это был хитрый трюк, позволяющий избежать религиозных войн и обеспечивающий успешную интеграции в состав Римской империи. Постепенно была создана своего рода синкретическая религия, в рамках которой люди привыкли косвенно думать архетипическими терминами, в том смысле, что они верили в некого верховного бога-отца, великую богиню-мать, бога ума и т. д. Естественно, что подобная политика Рима чрезмерно сужала и, в конечном счете, уничтожала религиозное мировоззрение людей, но на тот момент она сводила на нет религиозный антагонизм, который мог возникнуть.

Под сенью этих синкретических религиозных толкований те, кто по натуре своей был религиознее, обычно искали что-то более конкретное, затрагивающее не только ум, но и сердце. Эти люди посвящали себя больше определенным тайным культам. Этих культов был прямо-таки широчайший ассортимент: тут и культ Митры, и египетские Исида с Осирисом, и Элевсинские мистерии, которые распространялись все больше и больше, а с ними и символика, и посвящения[7].

Алхимия органично вписывается в сознательную религиозную и философскую картину того времени, и величайшим алхимиком III века является алхимик греко-египетского происхождения Зосима (Мы не знаем, был ли он эллинизированным египтянином или просто греком, жившим в Египте.) Он имел гностическое мировоззрение, но был хорошо знаком и с христианской традицией, которая в те времена не противоречила гностицизму. Хотя простые люди цеплялись за христианство как за единственное спасение, новый свет и прочее добро, некоторые более скептически настроенные интеллектуалы и релятивисты просто считали, что христианство было «приемлемым»; оно начало развитие вместе с гностицизмом и митраизмом (вот почему существуют даже надписи, посвященные Дионису Иисусу или Иисусу Серапису), но никто и допустить не мог, что христианство может быть в полном противоречии с ними. Это были образованные люди, с типичными интеллектуальным релятивизмом, и Зосима был одним из них. Он определял себя как гностика, но свой религиозный энтузиазм он вложил в алхимию, в поиски тайны Бога в материи. И теперь одна из концепций, которые играют величайшую роль в алхимии, — это prima materia, базовая или первичная материя, из которой сделано все остальное. Люди чувствовали, что если бы они могли узнать о ней — это и до сих пор актуально в современной физике, — они смогли бы найти основные ключи материального бытия. Если, подобно Юнгу, сравнивать различные понятия, которыми они определяют prima materia, вы поймете, насколько эта область исследований[8]очаровывала алхимиков.

Изучая историю алхимии, надо иметь в виду двойственную тенденцию экстравертного и интровертного подходов. Можно представить себе, что алхимики-интроверты, например во времена Зосимы, конечно же, имели большую склонность заинтересоваться тайными культами. Они записывали свои сны и пытались толковать их в качестве источника информации о своей работе. Экстраверты обычно придерживались более распространенных форм мысли. Это продолжалось и когда алхимия прошла через руки арабов и мусульман, разделенных на две конфессии, суннитов и шиитов. В то время как сунниты — ортодоксальные, конформисты, канонично-религиозные люди, шииты более лично и мистически ориентированы и больше полагаются на внутреннее начало, или, как сказали бы мы, на свою собственную индивидуацию.

Интровертно ориентированные алхимики больше контактировали с шиитами, а экстравертные — с суннитами. Великий алхимик Мухаммед ибн Умаил был шиитом, лучший друг его был сожжен как шиитский мученик. Читая «Алхимию» Холмьярда[9], которая выдержана в рамках экстравертного подхода, можно узнать, что в арабской традиции был выдающийся человек, суннит Аль-Рази. Он продвинул химическую науку на большой шаг вперед, развивая то, что Джабир (имам мистической секты исмаилитов) называл «Наука равновесия». Аль-Рази обнаружил, что количество используемых материалов приводит также к качественному различию результатов. С тех пор в грамотных рецептах даны более точные указания, сколько килограммов того вещества должны была быть смешаны с столькими-то фунтами другого вещества, чтобы получить качественное объединение или сплав.

Когда алхимия добралась до Запада, то же разделение повторилось среди монахов и философов-схоластов, заинтересованных алхимией. Экстраверты, подобные Альберту Великому, усваивали больше химическую сторону, в то время как автор «Aurora Consurgens» (им я считаю святого Фому Аквинского) и другие интроверты ассимилировали более мистические аспекты алхимии, цитируя при этом больше Мухаммеда ибн Умаила. Мистики из средневековых монахов набросились на шиитские тексты и платоновскую традицию в философских аспектах алхимии, в то время как экстраверты пытались ассимилировать информацию, полученную от Аль-Рази, и были больше заинтересованы в строительстве печей либо в грамотных и точных рецептах и их понимании. В довесок к prima materia, пространству, времени и энергии частиц, одна из основных концепций алхимии гласила, что можно назвать химическое средство, которое в то время понималось как вызывающее необъяснимое притяжение одних веществ к другим и необъяснимое отталкивание других. Это означало, что химическое вещество было по достоинству оценено в осуществлении определенных комбинаций или объединений — отсюда известная тема coniunctio. Интровертная мистическая традиция естественно ассимилировала религиозные и архетипические представления о тайне брака души с Богом или человека с божественной мудростью. В исламе библейская Песнь Песней уже стала одним из величайших алхимических учебников по выражению истории любовного союза в религиозном плане.

Для того чтобы оценить заслуги алхимии и не поддаться современной тенденции обесценивания, нужно учесть, что средневековые алхимики ничего не знали о химии, нужно попытаться представить себе обстановку того времени и ощутить ее. Например, возьмем человека, который с раннего детства задавался вопросом: чем являются вещи на самом деле? Что такое камень? Есть ли у камня душа? В чем его истинная сущность? Он может попытаться почерпнуть информацию из книг. В Риме и в некоторых других центрах были библиотеки и книжные лавки, но если вы жили несколько в стороне от города, для вас было практически невозможно достать книги по химии, а если же, к счастью, вам повезло добыть хоть одну, вы найдете в ней рецепты типа «Смешайте три фунта божественности с двумя фунтами мышьяка, а затем убедитесь, что звезды нынче в нужном порядке. Затем помолитесь Богу и, очистив дом, будьте терпеливы, и великий союз совершится». Вам придется попотеть, чтобы продраться через этот язык и понять его. Кроме того, переполненные дома и страх пожара вынуждают алхимика строить печь на улице, не забывая и о любопытных инквизиторах. Таким образом, вы должны будете купить участок земли в лесу и строить печь там, а также нанимать слуг, готовых поклясться, что они не скажут никому о вашей деятельности. Вскоре поползут слухи, что вы чернокнижник, вызывающий демонов, и что, если полиция не вмешается, вы можете разрушить всю страну. Таким образом, вы подкупили местную полицию, герцога или какого-нибудь правителя большими деньгам (если они еще остались). Теперь они оставили вас в покое, можно проводить научные эксперименты. Потом вам придется получить prima materia и узнать, где взять золото или что вам там нужно для старта. Тогда вы должны были изготовить сосуды: пойти к гончару и заказать сосуды, способные выдержать сильный жар. Такие сосуды, как сегодня, не могли быть произведены в те времена, и люди использовали термосы, которые нагревались денно и нощно с помощью угля или дерева, и пришлось изобретать технику для вдувания воздуха в огонь, для достижения более высоких температур. Теперь вы должны будете нанять простака, который будет готов не спать ни ночью, ни днем и вдувать воздух в огонь, чтобы получить тепло, и если он отправится хлебнуть пива, весь ваш эксперимент будет сорван, и нужно будет начинать заново.

Я не фантазирую. Вы можете прочитать об этом в алхимических книгах, где говорится: «Смотрите, чтобы ваш огонь никогда не гас… В противном случае можете начинать все заново». Это следует понимать, учитывая двойной смысл написанного, как психологически, так и буквально.

Другая большая опасность, нависшая над каждым алхимиком, была в том, что бедные правители всегда думали: «Если бы я только мог поймать этого человека и заставить его делать золото, чтобы заполнить государственную казну». Алхимиков очень часто похищали и под пытками вынуждали каким-нибудь мистическим или магическим способом делать золото, ну, или фальшивые деньги, чтобы спасти правителя-банкрота. Так, многие трактаты предупреждали: «Ради Бога, держитесь подальше, оставайтесь неизвестными, храните вашу деятельность в тайне, чтобы не попасть в лапы хищных правителей».

Затем, не в последнюю очередь, были и люди, которые делали вид, что являются алхимиками, и вполне сознательно изготовляли фальшивые деньги и золото. Они делали дешевые бронзовые подделки с небольшим количеством краски, как это делают и сейчас. Это объясняет предания о создании имитации золота и фальшивых денег, которые пронизывают всю историю алхимии. Подобное практиковали мошенники, которые делали вид, что мир ожидал этого от алхимиков, и некоторые из них были достаточно слабыми личностями, чтобы признать, что это было именно то, что мир хочет от них, и они предоставляли нужное и делали себе карьеру. Именно поэтому все истинные ученые, истинные искатели среди алхимиков говорили: «Я не ищу золото черни, я не ищу вульгарное золото. Я ищу высшее золото, настоящее золото».

Кое-кто на самом деле пытался получить настоящее золото, но они хотели открыть в нем, как и в материи, тайну трансформации. Теперь мы знаем, что это возможно: получить золото из других металлов. Мечта алхимиков сбылась в XX веке, но толку от этого мало. Это слишком дорого. Но даже если истинные или настоящие алхимики, как я бы назвала их, пытались это сделать, их мотивацией было то, что они хотели открыть для себя базовый научный принцип. Современная наука подтвердила их интуицию.

Итак, вы видите, насколько невыгодно в психологическом или экономическом плане быть алхимиком. Вы стали бы очень одиноким человеком и на вас смотрели бы как на колдуна или чернокнижника, или, в лучшем случае, даже не заметили бы, если вы прячетесь и работаете по ночам, а в дневное время работаете в иных сферах деятельности. Это действительно была работа в полном подполье. Иногда, однако, как, например, в период правления арабского шейха аль-Мамуна, некоторых других арабских правителей, а затем в Европе настоятели монастырей, высшие епископы, члены церковной иерархии или мирские правители заинтересовывались алхимией и поддерживали серьезных алхимиков в своих исследованиях. Они не имели интереса заставлять алхимиков делать деньги, сами были страстно заинтересованы, оказывали содействие и помогали другим. Но адепта подстерегали многие другие опасности. Представьте, что вы алхимик. Однажды вечером вы сидите над вашими книгами, пытаясь перевести фразу или понять, что же другой алхимик имел в виду. Потом кто-то стучит в дверь, входит бродяга и говорит: «Я слышал, вы занимаетесь алхимией. Посмотрите, что у меня есть». И он бросает кусок руды, блестящий, словно золото, на ваш стол. Вы спрашиваете, что это такое, и он отвечает, что это нечто очень ценное. Таким образом, вы покупаете это у паренька, но не имеете ни малейшего представления, что это может быть. Вы рассматриваете это и кладете в печь, а когда что-то очень жаркое начинает вытекать из нее, если вы сунете нос немного ближе, вдруг почувствуете себя ужасно нехорошо, упадаете полумертвым и проваляетесь в течение нескольких дней в бреду и отравлении. Когда и если вы выздоровеете, то вернетесь в свою лабораторию, думая, что эта покупка привела к отравлению свинцом. По этому поводу в старинных текстах говорится, что «свинец содержит в себе опасный дух, который делает людей маниакальными или сводит с ума. Остерегайтесь духа свинца в процессе работы». Это не только психологическая истина. Свинец символически связан с Сатурном, духом депрессии. Но зацепка для проекции, что свинец — это дьявол, что в нем сидит дух, вызывающий одержимость, также является конкретным фактом из области химии. Если вернуться в историю, психологический и материальный фактор — это абсолютно одно и то же, и когда вы читаете тексты, нужно понимать их двойственность: когда вы читаете, что в свинце сидит злой дух, вызывающий одержимость, это также означает, что свинец ядовит. Вот почему, памятуя о быстроте, с которой идет отравление ртутью, говорят, что Меркурий — это злой дух, который может полностью сбить вас с толку. Работая с неизвестными материалами, вы рисковали покрыться сыпью, заболеть или помешаться. Именно поэтому мы и видим в некоторых трактатах «многих, кто погиб, выполняя нашу работу». Опять-таки, это правдиво не только для области психологии. Многие были жертвами своих экспериментов, так как не знали, с чем имеют дело.

Таким образом, вы видите, каково было положение алхимика. Он пребывал в подполье, из личного душевного порыва бился над разгадкой тайны Бога, который создал весь этот чудесный космический мир, настолько озадачивающий нас. Отдавая экспериментированию и кровь, и пот, и деньги, алхимики надеялись выяснить природу различных веществ, и, может быть, в то же время они пытались понять неясный язык собственных сновидений и идти на ощупь в темноте. Естественно, всякий раз, когда мы сталкиваемся с неизвестным, бессознательное воображение проецирует гипотетические архетипические образы.

Так они работали со своими снами и архетипическими, гипотетическими представлениями, чтобы узнать больше об этой загадке.

Те, кто читает «Психологию и алхимию» или «Таинство воссоединения» Юнга и жалуется, что они тяжело написаны, — публика неблагодарная. Видели бы они первоисточники, на которые опирался Юнг в процессе написания этих работ, эту гору навоза, из которого он извлек крупицы золота, которые можно найти в его книгах. Пришлось бы читать страницу за страницей всякой ерунды или неразберихи, чтобы время от времени натыкаться на осмысленные предложения. И есть только один метод: перебрать гору литературы. В одном тексте вы можете прочитать «theion» и не знать, что под этим подразумевается — сера, божественность или что-то третье. В таком случае лучший способ — читать все трактаты, которые можете найти по theion, после чего выписывать по порядку: «Такой-то подразумевает под theion то-то». Тогда вы получите представление о том, что это примерно означает.

Юнг сделал это. Он собрал самую большую коллекцию алхимических книг во всем мире, так как в то время, когда он увлекся алхимией, еще можно было купить чудесные трактаты за небольшие деньги. После Юнга же стало престижным коллекционировать книги по алхимии. Он собрал все книги, а затем сделал сводный реестр, выписав «сера», «мышьяк» и прочее, и собирал ссылки на них по всей алхимической литературе. Мелким почерком, в основном используя сокращения на латыни, он сложил все эти записи воедино, подобно сводному обзору Библии, где можно сравнить, например, то, что Христос говорил о Софии в Евангелиях от Луки и Марка. Этот же метод ранее применялся древними писателями, которые говорили: «Одна книга открывает другую. Читай много книг и сравнивай их по всем вопросам, и тогда вы получишь истину. Прочитав одну книгу, вы ее не узнаете, можете неверно ее разобрать».

Мне трудно комментировать алхимические тексты, поскольку нельзя сказать или найти что-нибудь важное, чего бы Юнг еще не говорил. Те тексты, о которых он не упоминает в своих трудах, в большинстве своем ерунда. Я еще не находила каких-либо относящихся к делу или интересных мест в алхимических текстах, из которых Юнг уже не извлек суть. По этой причине я решила в этой работе взять одного из интересных алхимиков и пройтись по его текстам в целом, для того чтобы дать как можно более яркие впечатления от оригинального материала и его контекста.

Я выбрала текст алхимика Герхарда Дорна, который, должно быть, жил во второй половине XVI века. Ни точная дата его рождения, ни дата смерти не известны, но главные его публикации появились между 1565 и 1578 годами. Мы также знаем, что он был врачом общей практики и последователем, страстным учеником и защитником своего учителя Парацельса. Также в некоторой степени он был выдающимся фармакологом, потому что, в отличие от большинства врачей общей практики тех времен, он использовал не только лекарственные препараты растительного происхождения. Одним из его экстравертных вкладов в фармакологию было открытие того, что если определенные лекарства химического происхождение применять очищенными, дистиллированными, это повышает их эффективность.

Дорн был интровертом и очень религиозным человеком, и, если вы читали последние главы «Таинства воссоединения», где Юнг цитирует его и делает замечания по его работе, вы знаете, что он также пробовал практиковать метод активного воображения. Он пытался говорить о том, с чем имеет дело. Я собираюсь рассказать вам об одном из текстов из этой части его работы.

Юнг иногда определяет интровертную психологическую традицию в алхимии как искусство активного воображения с материалом. Мы в целом считаем, что активное воображение — разговор с нашими собственными комплексами, которые мы и пытаемся воплотить в нашем воображении и фантазиях, а затем объясниться с ними, позволяя эго-комплексу или эго общаться с этими внутренними факторами. Как вы знаете, заниматься активным воображением можно и посредством музыкальных импровизаций или живописи, продуцируя ваш бессознательный материал в виде фантастических рисунков, скульптур или танцев. Вы можете позволить бессознательному выражаться самыми различными способами. Вы можете танцевать фантазии или рисовать кистью странные изображения. Так почему бы не спроецировать собственное бессознательное на химические материалы и немного не пофантазировать над ними? Почему бы вместо того, чтобы собирать мозаику собственных фантазий, выражая содержимое бессознательного, не использовать сторонние материалы, смешивая их? Таковым был интровертный аспект алхимии, и естественно, что во время медитации на эти материалы вы можете общаться с ними.

Помню, когда мне было десять лет, я жила за городом и часто играла в одиночестве в маленьком домике в саду, пристройке к курятнику. Однажды в рубрике естествознания в одной молодежной газете я прочитала статью о том, что янтарь когда-то был смолой старых деревьев, смытых в море. Прочитанное как-то повлияло на мое воображение, и я подумала, что хочу создать желто-янтарную жемчужину. Это был пример алхимического мышления, хотя я не имела ни малейшего представления об алхимии. Тогда я подумала: «Ну, природа создает янтарь путем перекатывания смолы в море, так что мы должны ускорить этот природный процесс». (Это мы видим в каждом алхимическом тексте: «Мы ускоряем природные процессы».) Я не имела ни малейшего представления, как это сделать, и поступила наивно. Я думала, что морская вода состоит из воды с солью и йодом, так что я просто взяла соль с кухни и йод из аптечки моих родителей и смешала их, не заботясь о пропорциях. Далее я собрала смолу с деревьев по соседству, и, естественно, она была полна грязи и коры. Так что я подумала (и это опять была неосознанная алхимия), что, прежде чем смешивать вещества, их надо очистить по отдельности. Морская вода была чистой, но смолу пришлось плавить, а затем пропустить через сито. Пока я плавила ее в стащенную кастрюлю, я испытывала жалость по отношению к ней и беспокоилась, не страдает ли она от боли. Я думала, что, будь на месте смолы живой человек, он давно бился бы в агонии, поэтому я так беспокоилась, действительно ли материя неживая, испытывает ли смола боль, когда я нагреваю ее. Именно из-за этого я и говорила с ней. «Послушай, ты, должно быть, терпишь страшные муки, но потом ты станешь такой красивой желтой янтарной жемчужиной, что это стоит того», — говорила я.

Ну а потом наступил грустный конец эксперимента, как это частенько и бывало с алхимиками. В общем, все это добро загорелось, и я сожгла брови, а родители, таким образом, обо всем узнали и, к сожалению, положили конец моей алхимии. Лишь позже, когда мне было девятнадцать или двадцать и когда я встретила Юнга и он попросил меня искать для него определенные алхимические тексты, я обнаружила, что делала те же архетипические вещи, которые делались на протяжении всей истории алхимии. Как вы видите, это был один из случаев спонтанного появления архетипических ситуаций, потому что в библиотеке моих родителей на тот момент не было ни одной книги с хоть каким-нибудь намеком на алхимию в ней. Я даже не могла списать подобное знание на криптомнезию. А в начальных классах моей деревенской школы никто и слышать не хотел ни о каких жемчужинах и алхимии. Вы могли бы назвать это проявлением активного, а точнее, в то время пассивного воображения, но воображения, воплощающего фантастическую игру с материалом, не рисование золотой жемчужины, но ее создание. Именно подобное происходило и с теми алхимиками, что были охвачены на внутреннем и внешнем плане архетипом трансформации, с алхимиками, полностью отдавшими себя Великому Искусству.

Видите ли, если обратиться к архетипическим мотивам и архетипическому фону, в мифах и сказках часто бывает, что люди попадают в ловушку[10]. Они входят в замок, и дверь захлопывается за ними, а это всегда означает, что теперь они находятся в Самости. Они достигли той точки психики, когда они больше не могут бежать от себя самих. Они влипли, и эго, которое всегда тешится мыслью избежать того, что оно должно делать, знает, что попало в западню и с этого момента ему придется выполнить требования Самости, и его не отпустят, пока оно этого не сделает.

Во всех сказках и мифологических сюжетах герой, несмотря ни на что, всегда освобождается, но только после того, как совершит подвиг. Бегство бесполезно, потому что бежать некуда. Есть, например, персидская сказка[11], в которой герой попадает в волшебную баню, вода в которой прибывает и прибывает. Герой держится на плаву, пока силы не начинают покидать его, и, наконец, вода поднимает его до уровня купола над баней. В этот момент он касается круглого камня и благодаря этому спасается. Все исчезает, и он вдруг обнаруживает себя свободным, идущим по пустыне навстречу новым неизвестным испытаниям. В 1926 году Юнг видел сон, о котором рассказывает в «Воспоминаниях, сновидениях, размышлениях»[12]: он ехал в открытой телеге, которую вел мужичок, согласившийся отвезти его в замок XVII века. Ворота замка закрылись за ним. Он знал, что будет заключен в этом замке в течение многих лет. Позже, при изучении алхимических текстов, он понял, что его сон означал, что он будет обречен на изучение и развитие этой отброшенной традиции с нуля.

Шел XVII век, когда алхимия начала погибать. Интровертный подход в алхимии показывает, что это было исследование не только и не столько материи, но и коллективного бессознательного. В этом, по сути, психологическом направлении алхимического символизма мы можем разглядеть то, что мы делаем, когда экспериментируем с неизвестной целью, основой нашего устройства. Многие алхимики спонтанно практиковали то, что Юнг открыл еще до изучения алхимии и называл «активным воображением»[13].

«Следовательно, Троица определенно мужское божество, в результате чего андрогинность Христа и особое положение и почтение, оказываемое Божьей матери, не имеют реального эквивалента. С этим заявлением, которое может поразить читателя как эксцентрическое, мы приходим к одной из центральных аксиом алхимии, высказанной Марией Пророчицей: „Одно становится двумя, а два — тремя, и [благодаря] третьему одно — четвертое“. Как читатель уже видел по названию, эта книга посвящена психологическому значению алхимии и, таким образом, проблеме, которая с незначительными исключениями вызывает далеко ведущий научный поиск. Еще недавно науку интересовала лишь роль, которую алхимия играла в истории химии, ее роль в истории философии и религии затрагивалась очень мало. Важность алхимии в историческом развитии химии очевидна, но ее культурное значение еще так мало известно, что невозможно сказать в нескольких словах, в чем оно состоит. В этом введении, однако, я пытаюсь подчеркнуть религиозные и психологические проблемы, близкие к теме алхимии. Дело в том, что алхимия скорее подобна подводному течению в христианстве, властвующему на поверхности. Для этой поверхности она то же самое, что сон для сознания, и как сон компенсирует конфликты разума, так и алхимия пытается заполнить брешь, образованную христианским напряжением противоположностей. Может быть, самым содержательным выражением этого является аксиома Марии Пророчицы, цитированная выше, проходящая как лейтмотив через весь период существования алхимии, который простирается более чем на семнадцать столетий. В этом афоризме четные числа, которые означают женский принцип, землю, подземное и само зло, вставлены между нечетными числами христианской догмы. Они персонифицированы в serpens mercurii, драконе, который сам себя порождает и уничтожает и представляет prima materia.

<…>

Исторический сдвиг в мировом сознании в сторону мужского компенсируется в первую очередь хтонической женственностью бессознательного. Действительно, некоторые дохристианские религии дифференцировали мужской принцип в форме диады „Отец-Сын“, что должно было иметь крайне важное значение для христианства. Если бы бессознательное было просто дополнительным, этот сдвиг сознания сопровождался бы акцентированием на Матери и Дочери, для чего под рукой лежал необходимый материал в мифе о Деметре и Персефоне. Но, как показывает алхимия, бессознательное выбрало скорее тип „Кибела-Аттис“ в форме prima materia и films macrocosmi, доказывая этим, что оно не дополнительно, а компенсаторно. Это показывает, что бессознательное совершает акт не просто противоположный сознанию, но изменяет его в манере оппонента или партнера. Тип Сына не вызывает Дочь из глубины „хтонического“ бессознательного как дополняющий образ — он вызывает другого Сына. Этот примечательный факт, по-видимому, связан с инкарнацией в нашу земную человеческую натуру чисто духовного Бога, совершенную Святым Духом, оплодотворившим чрево Пресвятой Девы. Так высшее, духовное, мужское вошло в низкое, земное, женское; и, соответственно, Мать, которая противостояла миру Отца, приспособила себя к мужскому принципу и с помощью человеческого духа (алхимии или „философии“) произвела Сына — не антитезу Христа, но его хтонического двойника, не божественного человека, а мифическое существо, единосущее с природой Праматери. И как задачей „высшего“ Сына является спасение человека микрокосма, так функцией „нижнего“ сына является salvator macrocosmi»[16].

Я процитировала этот отрывок, поскольку здесь ясно сформулировано то, что все алхимики постоянно чувствовали, но как-то не решались сформулировать для себя. Они прожили этот миф, так сказать, но, за очень немногими исключениями, они никогда не понимали совершенно ясно связи того, чем они занимались, с христианством.

Можно сказать, что это противопоставление подводного течения алхимии и официального христианского вероучения было началом того, что мы теперь называем расколом между религией и естествознанием. Как общекультурный лозунг, он сейчас очень подробно обсуждается, и в целом проблема решается с помощью глупых и благовидных фраз и обобщений. Например, многие ученые выполняют свою практическую работу — изучают генетику или что бы там ни было — с чисто материалистической точки зрения, а по воскресеньям они по-прежнему исповедуют в неловком виде свое христианство, но им бы не понравилось слишком близкое сравнение этих двух вещей в рамках их собственной психики. Можно поэтому сказать, что это один из величайших расколов в нашей современной цивилизации, обеспечивающий напряженность между алхимической и христианской символикой. Но алхимики еще могли сдерживать противоположности вместе путем своего слегка небрежного образа мышления, а также потому, что они находились в выгодном положении, проецируя свои главные озабоченности в материю, так что это не относилось лично к ним — это было то, что происходило в реторте, а не внутри них.

XVII век был тем критическим моментом, когда алхимия раскололась и стала чисто экстравертной естественной наукой. В то же время возникла еще одна проблема, поскольку подводное течение алхимии и слой христианского вероучения несли две совершенно разные тенденции. Постепенно, в том же веке, выяснилось, что алхимия была также религиозной проблемой, и два слоя приблизились друг к другу. Там, где этот факт просто игнорировали и отбрасывали, люди просто мужественно продолжали заниматься тем, что они называли чистой наукой, без дискуссий по поводу Святого Духа и Бога — все такое было ерундой и не имело ничего общего с химией, которая была чисто практической наукой. Религия была отложена на дальнюю полку и извлекалась на свет лишь по воскресеньям. Другие, однако, видели или, по крайней мере, углядывали то, что Юнг вновь открыл, — что алхимия включает большой опыт, принадлежащий области религии[17]. Для этого они просто отбрасывали то, что было в алхимии не догматичным, и ассимилировали это в христианскую сознательную точку зрения, сделав из алхимии род аллегорического нравственного учения.

Ясное изложение таких взглядов можно найти в трудах Иоганна Валентина Андреа, который, вероятно, был пастором в южной Германии и который писал под псевдонимом Христиан Розенкрейц. Он был основателем движения розенкрейцеров. Из основ алхимической символики и традиции он извлек все, что не было в строгом противоречии с христианством, и превратил это в род моралистической, благовидной христианской аллегории, доктрины и символизма. Это можно найти еще более явно в традициях масонов.

Таким образом, алхимия частично впиталась в христианское сознание XVII и XVIII веков и потеряла свою основу как непосредственный опыт. Она превратилась в литературный эстетизм и стала неким разбавленным моралистическим учением, которое все еще можно найти среди масонов.

Даже сейчас в Англии существует целая традиция так называемой алхимической литературы, а также адепты и посвященные алхимии, однако они полностью потеряли связь с экспериментальной химией, а вместе с этим и всю индивидуальную драму настоящего эксперимента с неизвестным, она стала зеркальным изображением некоторых христианских доктрин, хотя изначально масоны были против католической церкви.

Таким образом, традиции алхимии были ассимилированы в новое коллективное сознание и потеряли свою изначальную независимость, что, естественно, было результатом экспериментов с неизвестным. Я упоминаю об этом потому, что Дорн был именно такой человек: он был как раз на грани этого. Он был одним из немногих алхимиков-интровертов конца XVI века, которые поняли, что алхимический символизм и традиции подразумевали религиозную проблему. Таким образом, в отличие от многих других авторов, он «извлек» ее, спросив себя, не было ли то, что он говорил, языческим или еретическим. Он приложил героические усилия по интеграции своих предыдущих знаний в духе Парацельса в христианские идеи. Естественно, для него тоже не стоял вопрос об отбрасывании христианского мировоззрения, и потому он пытался вписать его в учение Парацельса. Он на самом деле занимался проблемой, которую игнорировал сам Парацельс, учитель, которым он так восхищался. Парацельса не волновали такие глупые детали, он просто сказал: «Я добрый католик», — и спокойно продолжал совершенно языческим образом, но с такой добросовестностью, честностью и élan vital, что ему все сошло с рук. Но натура Дорна была более интровертной и рефлексивной, и к тому же он был более систематическим мыслителем, чем, очевидно, дико интуитивный Парацельс. Дорну стало известно, что о материи говорили в некромантии, пиромантии, астрологии и так далее, — а как это вписывается в христианские догмы?

Вы увидите, таким образом, что в работах Дорна существует проблема трех и четырех, на которую Юнг намекает в своем введении. Проблемы женского и телесного были важны для Дорна, и сознательным его планом было, грубо выражаясь, кастрировать алхимию, что позже и сделали масоны и розенкрейцеры, и искусственным образом вписать ее в свое сознательное мировоззрение. Так что в каком-то смысле он был одним из грешников. С другой стороны, он все еще был искренне очарован этой тайной, и как врач и фармаколог он все еще по-настоящему экспериментировал и поэтому не добился достаточного успеха в простом переосмыслении алхимической традиции и перестройке ее, придании ей вида обычного христианского мировоззрения: он застрял в конфликте, которого так и не решил, хотя и пытался всеми способами. Вы увидите, как он боролся с этим конфликтом и как он пытался найти решение. Кроме того, как практикующий врач, он не мог, как пастор Андреа, полностью игнорировать материальный аспект человека, то есть тело и реальную жизнь.

Ни один общий практик не может игнорировать важность тела или влияние физической химии на жизнь человека, не может он также игнорировать все ее изнаночные и недостаточно элегантные аспекты. Даже в то время, как и сегодня, он был втянут в интриги и любовные истории деревни, в которой практиковал, и должен был знать темные стороны жизни, если действительно хотел должным образом общаться с пациентами. Врачу говорят так много лжи и втягивают его в такое множество ситуаций, где он не может предаваться доброжелательным и напыщенным иллюзиям, таким, какие иногда пытаются (себе в ущерб) строить об истинной природе человека священники.

И потому Дорн не был слеп по отношению к темному, хтоническому женскому аспекту алхимии, ибо он боролся с этой проблемой всю свою жизнь и пришел к определенным личным решениям, которые пытался сформировать, но с сознательным преобладанием христианской тенденции.

Потому вы не должны быть шокированы, хотя вам, возможно, будет немного противно, потому что наш текст будет содержать очень ханжеские и благочестивые отрывки, где он дает волю неким воскресным проповедям, что имеет очень мало общего с алхимическим фоном. Однако, если вы это поймете, вы увидите, что он просто старался придерживаться своих сознательных взглядов и тем самым переживал внутренний конфликт.

Этот человек переживал настоящий религиозный конфликт между христианством с одной стороны и алхимией с другой, в котором он пытался найти свое собственное решение. Я уже упоминала, что о Дорне мы практически ничего не знаем или знаем очень мало. Он был врачом общей практики в южной Германии. Большинство его трудов посвящены герцогам и эрцгерцогам — эрцгерцогам Австрийским и принцу Баденскому, — так что он должен был быть хорошо известен. По-видимому, он расширил свою практику вплоть до придворных кругов. Он редактировал двадцать шесть трактатов Парацельса в латинском переводе и опубликовал их в 1575 году в знаменитым издательстве Перна. Сам Дорн перевел десять из этих трактатов Парацельса с немецкого в 1568–1570 годах. К некоторым из трудов Парацельса[18] Дорн добавил свои комментарии[19].

Дорн всегда вызывал подозрение церкви, потому что было известно, что он балуется астрологией, нумерологией, геомантией, пиромантией (гаданием с помощью огня) и гидромантией (гаданием с помощью чашки с водой). Идея нумерологии состоит в том, чтобы заменить каждую букву имени численным эквивалентом, путем чего, как и в гороскопе, может быть описан характер человека. Геомантия является своего рода астрологией, спроецированной на землю, как следует из названия. Я не хочу вдаваться в это; мы можем подвести итог в целом, сказав, что, как и его учитель Парацельс, Дорн интересовался оккультизмом и всеми оккультными искусствами своего времени.

Теперь я хотела бы начать с работ Дорна. Первая часть его трактата называется «Химическая философия», а подзаголовок во второй части — «Спекулятивная философия». Цитаты у Юнга, как правило, взяты из последней, так как эта работа более интересна. Введение к «Химической философии» довольно скучно и неинтересно, но раз уж я поставила своей задачей познакомить вас со всей работой, я дам краткое изложение и его тоже. Я использую так называемый «Theatrum Chemicum», том 1 (Страсбург, 1679). Существует несколько других изданий (у меня самой есть еще одно, чуть более раннее), но это одно из первых полных изданий. Сначала я постараюсь только дать краткое изложение этой первой части трактата, поскольку то, что Дорн говорит о «химической философии», изложено в очень сложном и помпезном стиле. Потом мы перейдем ко второй части, более интересной.

Автор начинает с определения того, что он понимает под химической философией, и говорит:

«Алхимическая философия преподает скрытые формы вещей согласно с их истиной, а не с их внешним видом. Доступ к этой алхимической философии двойной, а именно путем мнения и опыта. Путем мнения вы формируете идею того, что должно быть исследовано, а опыт является проверкой первого».

И перспектива выглядит так: химический состав вещей, стекло, например, не является их истинной сутью. Идея Дорна состоит в том, что позади него или в нем находится истинная суть, так сказать, и что химическая философия имеет с этим дело, и доступ к этому удваивается путем формирования мнения и путем опыта.

Можно сказать, что дело до сих пор еще обстоит именно так, учитывая, что есть теоретическая физика, а есть экспериментальная физика. Дорн видит эту двойную перспективу во всех естественных науках. Под «мнением» он подразумевает формирование гипотезы, как сейчас делается, например, в теоретической физике, затем проверяя ее на опыте. И вот вы уже находитесь у истоков современной науки.

Дорн продолжает:

«Через изучение [под которым он подразумевает только чтение алхимической литературы] человек приобретает знания, через знания — любовь, которая создает преданность; преданность создает повторение, и, производя непрерывное повторение, человек создает в себе опыт, силу и власть, путем которых свершается чудесная работа, и работа в природе именно такого рода».

Здесь странным образом смешаны внешние и внутренние факторы. Сначала, читая книги, человек приобретает алхимические знания, через которые приобретает любовь. Позже можно увидеть, что под этим автор подразумевает некое бессознательное очарование. Любовь означает здесь, что человек вдруг начинает понимать, каким-то образом становится страстным в поиске истины, так что он может обрести состояние преданности и посвящает всю свою жизнь исследованию. Он повторяет эксперименты и получает — и тут появляется странность — «добродетель» власти, путем которой свершается чудесная работа! Теперь это становится чисто внутренним фактором, что типично для mixtum compositum, каковыми всегда являются такие тексты: внезапно автор думает о преобразовании алхимика в себе, если можно так сказать. Любой, кто изучал алхимию в течение многих лет, кто следовал рецептурам и проводил эксперименты с полной преданностью, с любовью и повторением, меняет собственную личность. Он приобретает магическую силу, с которой он преуспеет в создании химических превращений в реторте, чего, например, новичок, смешивающий те же элементы, достичь не смог бы.

Вы видите, что Дорн вдруг переходит к мысли, что алхимия действительно имеет дело с человеческой личностью, а не просто состоит в смешивании веществ в реторте. Последнее тоже возможно, но только если превратить свою собственную личность в магически мощную; тогда вы сможете преобразовывать и внешние материалы.

Это уже давно было традицией в алхимии и было передано западной цивилизации в трудах Авиценны, знаменитого арабского философа Ибн Сины. В одном из своих трудов[20] Ибн Сина утверждает, что с помощью дара пророчества и определенных техник экстаза, достигаемого долгими упражнениями в медитации, душа человека приобретает некоторые из божественных свойств, даже способность изменять материальные вещи. Вы видите: когда Бог сказал: «Да будет свет», стал свет, но когда человек говорит то же самое, ничего не происходит. Если, однако, человек, путем религиозных размышлений, может стать настолько близок к Богу внутри себя, что он может, так сказать, получить некоторые из сил, которыми Бог может просто захотеть или пожелать вещи, и они достигают материальной реальности, то душа приобретает некоторую часть такой способности. Именно на этом предположении основаны алхимическая деятельность и трансформация.

Этот момент перешел в западную алхимию, и видно, что Дорн, строго интровертный экспериментатор, выбирает эту нить традиции, которая относится к общей тенденции его времени. Он не единственный человек, кто подписался под такой точкой зрения. Знаменитый Джордано Бруно тоже верил в это и набросал целую теорию, в которой он показал, как человек мог стать магом, волшебником путем внутренних медитативных упражнений. Джордано Бруно сам пытался это сделать, медитируя на определенных структурах-мандалах, которых он нарисовал бесчисленное множество, но рекомендовал одну особенную — сделанную из металлов и химических материалов, которую надо было повесить над своей кроватью и медитировать на нее. Бруно отметил, что если медитировать на эту химически реальную мандалу в течение многих лет, то объединишь собственную внутреннюю личность и сохранишь душу от экстравертных отвлечений и диссоциации. Если это было сделано с правильным отношением, с выполнением некоторых упражнений, которые он называл свертываниями (contractiones, но по тому, как он описал их, мы сказали бы, что это упражнения в интроверсии), человек становится мощным магом и даже может работать с физической материей.

Гравюра, иллюстрирующая одно из мнемонических устройств Джордано Бруно. В антрвольтах изображены четыре классических элемента: земля, воздух, огонь и вода.

Естественно, как и все верующие в магию, он был вдохновлен, испытав настоящую синхронистичность событий. То, что мы сейчас называем синхронистичностью, в прошлом всегда интерпретировалось как магическое воздействие, и у Бруно был такой опыт, и он верил в такую возможность. Но хотя Марсилио Фичино и Пико делла Мирандола держались более-менее в стороне от магии, их точки зрения в целом не отличаются. Бруно, гораздо более имевший в себе от наивного гения, по-настоящему реализовал ее на практике. К сожалению, он тем самым также вызвал на себя гонения церкви.

В то время магия была частично признана церковью, и Кампанелла, ученик вышеупомянутых троих, даже был вызван одним из пап выполнить алхимическую, магическую работу. Было обнаружено, что в гороскопе папы приближалось очень несчастливое сочетание звезд, и папа боялся, что в день этого астрологического сочетания звезд его либо убьют, либо он умрет. И потому Кампанелла был приглашен, чтобы провести в маленькой часовне Ватикана некую магическую или химическую процедуру, путем смешивания противоположных элементов, чтобы отразить влияние Сатурна, Марса и всех других отрицательных звезд и таким образом защитить папу, в результате чего он пережил этот день. Вы видите, что в те дни церковь отчасти признавала такие тенденции и даже воплощала их на практике. Но быть таким наивным, как Бруно, двигаться вперед, поддерживать гелиоцентрическую систему и говорить о множестве миров, многих твердях небесных и так далее — это было чересчур, и он увяз в этом.

Мы видим, таким образом, что если Дорн считал, что надо было проводить алхимическую работу вместе с определенными интровертными медитативными упражнениями, через которые человек пытался влиять на собственный облик и личность, он был в ладу с тенденцией своего времени и был на одном уровне с ведущими духовными лидерами итальянского герметического движения и Возрождения в целом.

Таким образом, человек приобрел достоинство и власть. «Достоинство» не следует понимать в чисто моралистическом смысле; в нем есть оттенок латинского слова virtus, что означает «энергетическая эффективность», способность трансформировать вещи, влияние, или даже мана — здесь до сих пор есть аспект маны. В то время корень слова vir — мужчина, мужественность — еще воспринимался сознанием.

Затем Дорн продолжает: «Химики называют природой активацию небес с элементами в порождении всех вещей». Это уже яснее. До этого он сказал, что химия занимается формой вещей, а под формой он имел в виду нечто противоположное тому, что мы бы назвали формой, — не внешний объем или облик, но истинную, скрытую сущность вещи, более в аристотелевском смысле слова. «Активация небес», которую упоминает Дорн, соответствует тому, что он называет «формой», как в следующем предложении, где он усиливает значение, которое он дает этому слову.

Эта форма или, скорее, эта скрытая сущность внешнего материального объекта — это то, что небесный свод (Дорн подразумевает под этим словом настоящие астрологические созвездия на небе) создал внутри химического элемента, и это соединение того, что можно было бы назвать мертвой материей, с тем скрытым влиянием элементов и астрологических созвездий, которые вместе создают вещи.

Как я отметила в предыдущей главе, алхимические тексты могут быть поняты лишь с принятием синоптических взглядов: собрать все цитаты вместе, а затем увидеть интуитивно, к чему они подводят. Дорна также можно читать лишь таким способом: всегда нужно иметь в виду, что он подразумевает под «формой», потом посмотреть, где он еще говорит о ней, а затем сравнить тексты. Здесь он описывает форму активации небес в низкой материи. Затем он продолжает ассоциацию, поясняя, что он под этим подразумевает:

«Форма есть действие области эфира на область элементов. Таким образом, природа готовит материю, включая в нее форму, как сперму в матку, и последняя затем производит, как эмбрионы, различные виды вещей. Материя может родить».

Это, конечно, своего рода удар по идее, что материя мертва. Парацельс утверждал, что материя — это живой двойник творящего божества. В этом отношении он был дуалистом, потому что не разделял официальную догму, что Бог сотворил материю так, как это описано в Книге Бытия. Он считал, что материя была нетварной.

Эти философы считали, что в начале, когда Дух Божий носился над бездонной prima materia, она уже была там и не была создана. В начале были две вещи: мужской дух-отец и женское существо-матка, хаотичная материя, материя как increatum, не тварный, а эквивалентный принцип с самого начала. Это одна из идей Парацельса, которые Дорн разделял, не замечая, что они были еретическими. Вот почему он говорит с определенным ударением: «Материя может родить», — но затем поправляет свои слова:

«Если форма зародилась в своей матке, весь видимый мир создан таким образом, и он делится на четыре элемента. (Вы можете видеть, что в самом начале творения материи духовное божество, творец мира, рассматривается более или менее в духе христианства, что включает и сперму формы.) Форма — это сперма творчества Бога в мертвой материи в начале, матка, из которой вышло все».

Итак, материя — живая, это женский партнер духовного творца, божества, а не нечто созданное и сформированное в соответствии с Его волей. Это уже содержит намек на то, на что Юнг указывал во введении к «Психологии и алхимии»: что алхимия имела воззрения, в которых женский принцип был признан эквивалентным, не как что-то граничное, едва заметное где-то в стороне, но обладающее тем же достоинством, что и духовный отец бог-создатель. Это был его женский партнер и живой принцип сам по себе. Дорн использовал слово «матка», и активность мужского духовного принципа, которую он называет «действием эфирной области на элементарную область», есть то, что он подразумевает под формой.

Вот вкратце смысл первой главы Дорна, в которой он дает свои основные взгляды на внешнюю реальность природы и философские предпосылки в подходе к своей химической работе. Затем он обращается к опусу, алхимическому деланию.

«Делание выполняется через отчуждение и „влияние“ [кавычки мои]. Первое состоит в том, что природа, разлагая материю, приводит ее в состояние, в котором она способна получить форму. Форма сама по себе состоит во влиянии эфирной области на элементальный мир».

Здесь автор поднимает ту же тему, делая ее более всеобъемлющей. Он думает, что (как это случилось при сотворении мира, описанном в Книге Бытия) Бог как духовное эфирное влияние посеял семя формы в живой принцип материи. В алхимическом делании это нужно повторить. Таким образом, говорит Дорн, грубая материальная вещь должна пройти гниение и разрушение. Если, например, вы хотите преобразовывать металлы, вам сначала нужно растворить железную руду и/или даже расплавить ее, то есть уничтожить ее грубым внешним аспектом, чтобы она вернулась в свое исходное состояние, в котором сможет получать божественное влияние, исходящее из небесных областей и по-прежнему сильное. На разрушенное и растворенное будет влиять астрологическое созвездие, тогда это будет подобно повторению космогонии, и можно снова произвести трансформацию.

Коснувшись этой религиозной проблемы, которая имеет отношение к Божьей власти над материей, Дорн переходит к изложению своих христианских взглядов. Он начинает с объяснения химического мировоззрения, после чего, кажется, говорит себе: «Теперь я должен написать исповедание веры», и добавляет:

«Весь мир получил свою форму от святого ternarius, числа три в его порядке и мере, потому, что один не есть число, но объединение мира. Число два, с другой стороны, это первое число, которое может быть сочтено, и это источник и зарождение распрей и конфликтов. Через принятие или взятие материальной формы два отрезало себя от первоначального единства и может возвратиться туда лишь через полностью твердое, нерушимое соединение. Поскольку можно только соединять подобное с подобным и поскольку Бог наслаждается только нечетными номерами [вы видите здесь господство мужского, наслаждение Бога нечетными числами — это цитата из Вергилия], один объединяет, со своей простотой, два в три и дает им душу».

Дорн подразумевает, что есть своего рода хаотический исходный один, который даже не есть число, это есть одно и целое. Затем из него исходят два, и это конфликт. Там он использует немецкое слово Zwietracht. Zwietracht означает «вражда», но в нем есть слово «два» (Zwei), а позже он также привносит слово Zweifel, «сомнение», поскольку, когда вы сомневаетесь, то вы есть два. Итак, два является источником всех зол, и это, если вы помните введение Юнга к «Психологии и алхимии», состояние конфликта, перед которым человека поставило христианство: Бог и дьявол, дух и материя, отец и мать и все прочие противоположности. А теперь человеку нужно вновь найти связь, то, что объединяет противоположные части пары, так что они могут вернуться к единству, и это есть три. Можно сказать, что три состоит из того, что объединяет противоположности, и что в некотором смысле это возвращение единства на более высоком уровне[21].

Теперь вопрос становится щекотливым, потому что тот, кто способен думать, скажет: «Так, а разве это не четыре? Потому что, в конце концов, эти три-в-одном — это не то же, что исходное единство: вот, у вас есть исходные один, два, три, и новая единица, четвертая». Как говорит Мария Пророчица: «Один становится двумя, два становятся тремя, а из трех выходит четвертый». Но Дорн просто пропускает этот вопрос, он пробирается над проблемой, беря три как единство, вечную связь, созданную между противоположными двойками, что каким-то образом есть возврат и идентичность с первой единицей. Так Дорн пытается сохранить свое чисто догматическое христианское мировоззрение.

«В соответствии с этим в природе также есть три царства: минеральное, растительное и животное [и тут Дорн ссылается на Марсилио Фичино]; соответственно, в области металлов, золото состоит также из трех элементов: серы, mercurius, или ртути, и земного солнца [имеется в виду золото]. [Дорн затем продолжает преследовать ternarius, структуру из трех, по всей своей вселенной]. …Таким образом, в алхимии у нас есть три тоже шага: есть черный цвет, нигредо; альбедо, белизна; и рубедо, краснота; [и тут Дорн не может до конца удержаться подальше от четвертого и говорит:] но красный несовершенен, потому что это слишком яркий цвет, поэтому в золото добавлен citrinitas, желтый цвет, который является средним между белым и красным. [Итак, вы видите, у нас есть три цвета, к которым желтый добавляется в качестве четвертого]. Золото — это лекарство, чье первоначальное действие было смягчено посредством алхимического искусства, и потому оно может положительно влиять на все остальные земные и материальные вещи. [Мы еще не видим, к чему ведет Дорн, а просто пока следуем за ним]. Золото — это форма, которая отделена от его тела».

Теперь мы возвращаемся к понятию формы. Мы видим, что под словом «золото» Дорн понимает не реальный металл золото; это слово означает нечто божественное, творческое, которое есть везде в материи и которое есть Божье, творческое семя мужского Бога в материи, которое, так сказать, разбросано или рассеяно в каждой материальной вещи. Именно это семя, эта сперма может быть извлечена путем кипячения и разрушения внешней формы большинства химических веществ.

«Золото — это форма, которая была извлечена или вновь отобрана у его внешнего тела, и это нечто столь тонкое, что оказывает влияние на каждый внешний объект, как небесная форма оказывает такое воздействие своей силой единства. Золото и есть то божественное семя, скрытое во всех материалах, и не только конкретно в металлах, но во всех материальных объектах, и оно может быть извлечено или выделено путем вываривания, и в таком случае, так же как и когда Бог изначально сотворил мир и оказывал на материю творческое воздействие, если вы добываете золото таким способом, у вас есть то, что повторяет творческий труд Бога, в ваших руках есть капелька этого. [Как я уже говорила, Джордано Бруно думал, что можно было получить или украсть что-то от творческой силы Бога]. А с творческой силой, украденной у Бога, можно создавать и преображать вещи.

Золото обладает этим качеством из-за своего единства. [Дорн всегда говорит о форме золота как обладании характеристикой быть этим одним]. Даже растущие вещи [иными словами, растения] могут производить лекарство, которые можно использовать подобным образом [это означает, что Дорн думает, что можно начать с любого внешнего материала, чтобы создать это мистическое золото, которое является своего рода тонким телом]. Теперь я хочу перейти [говорит Дорн] к практике химии и оставить оккультное учение, и дать правило, дать определенные инструкции о том, как на практике построить печь, в которой дистиллировать вещества».

Дорн предлагает построить алхимическую печь. Они четырехъярусные и образуют своего рода трехмерную мандалу. Дорн считает свое описание совершенно конкретным. Он также дает определенные правила, как разводить огонь в этих печах и как создать стеклянные реторты.

После объяснения, как строить этот термос или алхимическую печь, которая, несмотря на свой внешний вид, в соответствии с текстом состоит из четырех ярусов, Дорн далее говорит, что огонь всегда должен гореть медленно и сохраняться на низком уровне. Очень многие алхимики даже не использовали огонь, но поддерживали теплую температуру в своих термосах с помощью конского навоза. Эта процедура нагревания с помощью ферментации навоза взята из сельского хозяйства (горячий слой).

«Опус, делание [говорит Дорн] состоит из двух основных этапов: сначала приходит раствор, растворение тела, а потом — коагуляция, или конденсация духа [под которым, как мы можем догадаться, он подразумевает открытие тела небесному влиянию путем плавления или испарения его и разрушения того, что мы назвали бы грубым внешним видом], после чего появляется скрытое золото, которое должно быть коагулировано в новое тело, и это будет золото. Как вы помните, золото — это форма, отделенная от тела. Эти три простые операции похожи на извлечение квинтэссенции вина».

Теперь он сравнивает процесс уничтожения внешнего и грубого аспекта материи и извлечения истинной формы с созданием алкоголя, с извлечением спирта из виноградного сока, получением его квинтэссенции — поскольку считалось, что алкоголь содержит конденсированную сущность природы вина. Итак, говорит он, так же, как вы можете сделать вино из виноградного сока, вы можете подобным образом перегонять все другие тела. Таким образом, для Дорна весь процесс алхимии — это параллель подготовки конденсированного алкоголя, который, как я уже говорила, имеет определенную фармакологическую ценность. Дорну первому пришла в голову мысль, что если лекарства дистиллировать вместо того, чтобы применять в грубой форме, они были бы гораздо более эффективны. Это по-прежнему понимается в абсолютно химическом смысле, а не только психологически. Только когда речь заходит о влиянии формы золота, тогда лишь Дорн говорит, что это делается символически. (Имейте это виду. Не размышляйте, что бы это могло быть, потому что это не то, что мы могли бы подумать.)

«Как только это мистическое, эффективное, существенное нечто извлечено из материи, другая материя может быть магически преображена, поскольку на нее оказывается влияние через символизацию. Так вы получаете троекратное лекарство, которое исцеляет все внешнее в человеке. Человек в основном сам по себе есть идеальная микстура. Если есть какое-то глубокое нарушение, это вина не формы, того внутреннего золота, но материи».

Здесь есть еще одна ассоциация, а именно — что золотая форма, объединенная с веществом, обычно создает идеального человека, состоящего из сбалансированной смеси всех сущностей, и, если оно содержит дефект, это связано с материей. Почему это так, вы увидите позже.

Теперь мы подошли к третьей части первой химической философии Дорна, в которой он пытается привести свои примеры того, что он объяснил здесь на теоретическом или философском языке. Неким косноязычным образом алхимики пытались объяснить необъяснимое, и для выражения этого они использовали сравнение. Это то, что Паули имел в виду, когда внезапно воскликнул: «О, значит, Бог все-таки левша», — что было символическим или мифологическим способом выразить то, что означал для него принцип асимметрии. Таким образом, вы видите, что даже современные физики выражают то, что они имеют в виду, путем сравнения. Таким же образом Дорн выражает через сравнение то, что он подразумевает под разрушением грубой внешней материальной формы и привнесением внутренней духовной формы, которая есть золото, и говорит, что с ней нужно сделать.

«Мы даем то, что имеет малую ценность, и то, что ценно, в пропорции 1 к 6, дракону, который несет Эскулапов посох; затем весьма беспокойный и нервный дракон успокаивается и засыпает, после чего над ним возникают два источника, два истока белой и зеленой воды, они текут над ним и поглощают его. Когда наступает лето и жара, то вода, в которой утонул дракон, испаряется, и его труп остается лежать на дне моря. Когда же его бросают в огонь, он возвращается к жизни, расправляет крылья, которые до того потерял, и улетает. Но в огне остается ребенок, зачатый в результате поглощения дешевой драгоценности. Поскольку этот ребенок, этот зародыш родился в огне, он может питаться как саламандра, пока не вырастет. Тогда он становится красным, цвета крови, и его нужно омыть в воде, которой повезло больше, чем той, в которой утонул дракон. Вам нужно омыть мать, окуная ее в воду, чтобы больные могли быть излечены. [Здесь Дорн вдруг переходит к больным, чьи тела становятся бледными, их душа отделяется от крови, процесс, который захватывает все тело]. Если кто-то принимает эту душу, которая теперь стала здоровой и освобожденной простотой своей силы от всех недостатков — и лишь философы будут знать это, — то эта душа есть самое полное лекарство и самая простая вещь. В теле человека не осталось ничего испорченного; душа вернула к жизни все больное и преобразовала его в умеренное равновесие. Душа (или лекарство) умеряет все, что лишено меры, и своей собственной внутренней простотой она создает мир между смертными врагами и возвращает их обратно в жизнь по Божьей воле. Это даже возвращает к жизни трупы и возвращает здоровье их больным телам.

Это попытка показать, что есть делание и что означает: „мы даем дешевую и драгоценную пищу дракону, кадуцею“ (посоху Гермеса или Эскулапа). Химически это будет означать, что мы используем мистическое золото, форму золота, и бросаем его в Меркурий в отношении 1 к 6. То есть мы повторяем творение мира: мы берем эту мистическую творческую силу Бога и противостоим ей материальной реальностью человека или даем этой силе проникать внутрь нее».

Позже мы увидим, что то, что подразумевается под материальной реальностью человека, является, с одной стороны, нашей собственной проекцией на реальность (или на то, что нам нравится рассматривать как реальность), но, с другой стороны, также имеет отношение к человеческому телу. Что бы это значило?

То, что Дорн называет творческой силой Бога, или золотом, на нашем юнгианском психологическом языке будет называться активной эманацией, активным психологическим динамизмом архетипа Самости. Встраивание ее в тело реальности на нашем языке означает, что мы должны наблюдать деятельность Самости внутри себя и попытаться сделать ее влияющей на нашу реальную жизнь. Если, например, я видела сон, что я должна сделать что-то (поскольку наша гипотеза состоит в том, что сны, так сказать, есть послания от Самости), это было бы деятельностью архетипа Самости, и отдать это дракону на съедение будет означать, что я делаю это справедливым для тела моей настоящей физической жизни. Правильно интерпретировав свой сон, я решу, делать ли то или это, с утра и до вечера, в соответствии с этим сном. Это действительно тело и моя реальная жизнь в моем окружении, то, что я «скармливаю» тому, что можно было бы назвать моей реальностью. Тогда дракон, который до сих пор был беспокойным и нервным, успокаивается и засыпает.

У Дорна, как мы позже увидим, была идея, что наша простая природа наделена неким видом экстравертного, диссоциированного, импульсивного беспокойства. В первобытном человеке всегда есть что-то обезьянье: люди не могут даже сидеть спокойно, они крутятся и чешутся. Любой, кто занимался восточной медитацией, знает, как трудно просто сидеть спокойно в течение получаса: сначала вы не можете сделать этого, ни на пятках, ни в позе лотоса. Наши жизнеспособность постоянно побуждает нас сделать что-то, и если мы перестанем делать это, нечто внутри нас продолжает. Попробуйте один раз не думать ни о чем, даже полсекунды. Вы не сможете! Вы будете говорить с собой, думать о своих проблемах или о том, что вы должны сделать, и так далее. Это постоянное автономное беспокойство жизни, которую мы ведем, и нашей силы воли недостаточно, чтобы позволить простой внутренней жизни преодолеть эту автономную живость.

С помощью Самости, однако, это становится возможным. Наши опыт согласуется с тем, что думает Дорн: опыт Самости выражен как глубинная душа, которая затронута динамическим аспектом образа Божия. Это то, что успокаивает и дает мир такого рода обезьяноподобной диссоциированной деятельности наших тела и ума, и затем вдруг из глубины выходят два источника воды и создают поток, который покрывает все морской водой, потопляя дракона. Современным психологическим языком мы бы сказали, что благодаря медитативной концентрации и интроверсии начинает течь бессознательное. Источники жизни во сне, объективной психе, вновь начинают течь, в отличие от мерцающего беспокойства нашего сознательного ума, и успокаивают его.

Через некоторое время приходит летняя жара, что означает, что если вы делаете это достаточно долго, через некоторое время что-то изменится. Если выжили в течение длительного времени в полной интроверсии, концентрируясь только на своем бессознательном, то этот поток бессознательной жизни в фантазиях и мечтах начинает отступать, снижаться. Как говорится в тексте, вы найдете на дне моря труп дракона, который, когда встретится с огнем, вновь оживает, опять обретая свои крылья, и вновь улетает. В каком-то смысле это только его возвращение к своему прежнему образу жизни, и вы скажете: «Да, ну и что?». Какое-то время вы медитировали, концентрировались и ощущали ваше бессознательное, а теперь возвращаетесь к прежнему образу жизни, — но это не совсем так. Как говорит Дорн, на дне моря, где сейчас преобладает огонь, остался ребенок, зачатый внесением золотой спермы. Хотя дракон улетает, ребенок остается. Это будет означать, что из этого постоянного повторения (как говорит Дорн) и преданной концентрации на внутренней жизни души внутри человека рождается нечто — относительно постоянная реализация Самости.

Как вы все знаете, ощущение Самости в начале анализа — это обычно редкий и краткий миг душевного подъема. Однажды, после борьбы со своими страданиями, случается так, что чувствуешь себя внутренне спокойным, соединенным с собственным внутренним центром. В китайских понятиях человек находится в Дао и счастлив; он чувствует: «Теперь я понимаю, что это все значит, и теперь это у меня есть», но через две минуты дьявол снова побеждает, и это все снова теряется. Однако ребенок выражал бы собой то, что этот внутренний опыт стал постоянно присутствовать внутри, даже если дракон вновь улетает, то есть обычный человек начинает снова свои бессмысленные мысли и действия, но, несмотря на это, внутри, так сказать, на дне души, есть теперь другая сущность, которая есть постоянная персонификация и реализация Самости.

Михаэль Майер, «Atalanta fugiens». Эмблема XXIX. Ut Salamandra vivit igne sic lapis. «Камень живёт в огне, подобно саламандре». Иероглиф огня, саламандра, символизирует одновременно Серу и Тайное пламя.

Этот ребенок родился в огне, из концентрации либидо на внутреннем мире, он питался огнем, как саламандра, а вырастая, он стал красным, цвета крови. Я не хочу интерпретировать это, потому что мы позже сами поймем, что это значит. Внутренний опыт стал постоянным и внутренне созрел. Теперь нужно омыть его еще раз, но на этот раз водами, которые счастливее, чем те, в которых была омыта мать. Теперь мать на самом деле есть дракон, так что это будет означать, что дракон был убит или утонул в водах бессознательного, в то время как сейчас создание вод, бессознательного (которое я бы интерпретировала как поток внутренней фантазийной жизни), не убивает ребенка, но наоборот, дает питательный эффект. В этот момент Дорн перескакивает на другую тему, о больных людях и о возвращении к жизни.

Не нужно забывать, что Дорн поначалу не собирался искать этого внутреннего ребенка, или форму золота, или прикосновение к творческой силе Бога ради собственного внутреннего блаженства или спасения (хотя он упоминает также и об этом), но он был страстным врачом, который на самом деле искал методы лечения своих пациентов. Потому во второй раз вода начинает течь: это его внутренний опыт, который теперь он может дать другим, особенно умственно и физически больным людям вокруг себя.

Дорн затем драматично описал, как, когда эта вода касается других больных, они становятся бледными и их души отделяются от крови, потому что именно душа делает все здоровым. Пройдя через медитативную работу над драконом (который был бессознательным человека) и через смерть и внутреннее воскресение, Дорн замечает влияние на окружающих больных: сначала они бледнеют, а затем их души покидают свои тела. Это хороший способ выразить, что они убиты!

Существует, таким образом, своего рода инфекционное влияние на других, так что они тоже становятся убиты этим лекарством души, но благодаря этому процессу душа становится здоровой и может также вернуться в свое исходное состояние. Таким образом, когда душа возвращается в тело, это как лекарство, которое не оставляет ничего гнилого в человеческом теле, но исцеляет всех больных посредством умеренности или баланса. Как и многие врачи общей практики — и совершенно справедливо, даже в наше время, и я целиком это поддерживаю, — Дорн считал, что сбалансированный образ жизни — это лучший способ сохранения физического здоровья. Не спать слишком много, не есть слишком мало или слишком много, делать достаточное количество упражнений и так далее. Это банальность, но это также и очень справедливо, поскольку, когда люди физически заболевают, болезнь, как правило, вызвана жизнью без внутренней сбалансированности в течение многих лет: либо перееданием, либо отсутствием упражнений, либо недостаточным сном; затем в один прекрасный день природа предъявляет счет. Дорн, будучи практиком, знал об этом.

Его золотое лекарство вылечит души людей. Мы назвали бы это психологическим исцелением через вхождение в контакт с Самостью, или с процессом индивидуации. В то же время метод Дорна сохраняет тело здоровым и излечивает его, потому что побуждает человека вести умеренный образ жизни. Это лекарство также устанавливает мир между врагами и возвращает жизнь полумертвым и здоровье мертвым телам.

Дорн делает вывод, говоря: «Это лекарство, которое я сейчас упоминаю, этот ребенок, или эта форма золота, в действительности есть воскресение Святого Духа». Таким образом он соединяется с христианским мировоззрением.

«Спекулятивная философия [название этого раздела] является добровольным отвлечением[23]. К телу прежде всего необходимо хорошо относится, вести умеренную жизнь. Не есть слишком много, достаточно спать, гулять и так далее, и хорошо питаться. Затем надо искусственно и добровольно отделиться от ума, mens. Тело желает того, что испорчено, но оно не может желать ничего без помощи души, ибо душа — это то, чем движется тело».

Философская любовь: В двадцать один год большинство людей достигают распутья и должны выбрать между рыболовным крючком, с помощью которого они привлекаются к Господу, и тем, чтобы идти собственным путем. Но многие проползают под рыболовным крючком и даже не замечают его. Другие вырываются и идут по пути ошибок и просто бросаются в мирскую жизнь. Потом некоторых постигает неудача и они впадают в нищету, и иногда таким образом к ним возвращается разум. Большая часть, однако, строит на левом пути большой завод, большое здание в одном направлении, упорядоченное и управляемое работой. Там есть даже книжный магазин и мастерская. [Это было время появления газет, для которых день и ночь продолжался поиск новых, сенсационных событий]. После этого люди даже отказываются от морали своей работы, пока по мосту болезни они не придут к новому этапу. Для этого Бог попускает, чтобы такие люди стали больны, но, как и прежде, они снова пытаются лечить себя тем, что они знают, и они бегут к гостинице слева, где находится медицина, с ее фармацевтами, хирургами, врачами и прочими работниками медицины [прямо как санаторий или современная клиника], и когда они снова восстанавливают здоровье, оказывается, что они стали очень бедными [потому что врачи уже и тогда были грабителями, не только сегодня], и тогда они добираются до следующего моста — старости, по-прежнему игнорируя привлечение Господа, и лишь несколько на этом пути все-таки возвращаются на правильный путь. А потом приходят страдания старости, пока они не добираются до последней гостиницы, гостиницы смерти, и там их принимает гораздо более свирепый хозяин и убивает их с помощью стрелы смерти, которая отделяет тело от души.

Вышеизложенное вряд ли требует комментариев. Вы видите, что если цель вашей жизни — работать и зарабатывать деньги, то в конце концов вы заболеете: у вас будет сердечный приступ, а затем по мосту болезни вы достигнете реального нового царства и второго привлечения Господа. Интересно видеть, что уже в то время (и здесь у Дорна такое же отношение, как у Парацельса) имел место строгий отказ от чисто физической, материалистической медицины и знание, что по крайней мере часть проблем болезней и старости являются психологическими.

Затем Философская Любовь продолжает наставлять Animus’а и Spiritus’а. Тело в это же время наслаждается хорошей едой в другой комнате. Это опять по-человечески, потому что в средневековых медитативных текстах тело всегда мучили, подавляли и оскорбляли, насколько это возможно, относясь полностью как к врагу. Здесь же тело представлено совсем не как враг, а как бедный парень, который мало понимает и вкусно ест в другой комнате. Он не просто подавлен или отклонен, как и в средневековых трактатах вроде Diligendo Deo, или в трудах святого Хуана де ла Круса и других. Здесь огромная разница в отношении к телу.

Философская любовь: Вы слышали раньше, что меч ангела и первое притяжение были подвешены на дереве на берегу реки, и этот меч является не чем иным, как Сыном Божьим, Спасителем человечества, Христом. Он привлекает проявлением любви, не ругая с помощью аллегорий тех, кто проходит мимо, но привлекая их, как магнит притягивает железо, если только не вмешиваются грязь и сорняки мира.

Людей, которые восхищаются этой рекой, рекой божественной любви, и любовью, которая есть в ней, и позволяют себе быть привлеченными, приводят сюда, как вас, например, и слуги истины принимают их, как вы услышите.

Но прежде чем это произойдет, давайте немного поедим, а затем возблагодарим Бога, что вы пришли сюда. [Далее следует еще одна молитва]. Выпьем из этого колодца, и после того, как вы выпили из колодца любви, вас не должно больше называть Animus [или, скорее, Spiritus] и Anima, и вы не будете больше двумя существами, но одним Mens. [Вот тот момент, где происходит объединение]. Будучи так укреплены, вы сможете противостоять враждебному телу [тело явно снова становится враждебным], и вы должны бороться с ним, пока оно не закончит свой естественный ход, и mens отделится от него. Позже, однако, случится, что тело тоже очистится, а затем снова воссоединится с вами в божественном таинстве. Но как вы должны бороться с телом или какой будет эта борьба, вы услышите лишь позже, когда вы достигнете четвертой степени философского пути — частоты или повторения.

Я немного провожу вас сейчас, а также опишу дальнейший путь. Благодаря помощи частоты или повторения вы придете к замку мудрости, где вы получите пищу даже лучшую, чем вы получили здесь. Здесь я даю вам только молоко, потому что вы еще младенцы. [Это аллюзия на апостола Павла: «как младенцев… я питал вас молоком»[28]. Вино высшего духовного наставления придет позже. Добродетель будет учить вас плодам любви. Позже придет шестая степень умения или действенности, к которой можно прийти только через добродетель, а затем следует седьмая степень, так называемые чудеса, на которой даже муки этого мира станут для вас удовольствием. С этого времени Сам Бог будет вести вас дальше, и все другие спутники оставят вас].

Видимо, после этого Философская Любовь возвращается к Телу, которое закончило трапезу.

Тело: Что тут за смешная компания? [Он видит Философскую Любовь]. Где моя Anima?

Mens: Я здесь, чего ты хочешь?

Тело: Я тебя не вижу.

Mens: Ага, теперь ты, наконец, признало, что ты слепо?

Тело: Но где же дух?

Spiritus: Разве ты не видишь меня? Я стою перед тобой.

Тело: О Боже мой, двое говорят одним ртом.

Mens: Почему нет? Разве ты не помнишь, что я говорил? Что со временем тебе придется бороться только с одним вместо того, чтобы быть одному против двух.

Тело: Что я слышу? Вы не заколдовали ли меня и мои глаза?

Mens: Нет, я никогда не использую никакой магии, я далек от этого, но мы выпили вместе из колодца любви, и потому нам нужно было стать одним. Теперь тебе и вправду не нужно больше жаловаться, что приходится бороться с двумя, потому что мы полностью стали одним: mens.

Тело: А слово mens ассоциируется со многим другим, потому что с него начинаются многие слова: mensa — стол, mensura — мера, menses — месяцы.

Mens: О, если бы ты поставило меру на свой стол и помнило, как мало месяцев дано тебе для жизни.

Тело: Ты говоришь странные вещи. Ты хорошо знаешь, что я не могу жить без пищи.

Mens: Это я знаю точно так же, как и ты, но ты должно знать, что не хлебом единым жив человек.

Тело: Чем же тогда ты питаешься? Я еще не видело тебя за едой.

Mens: Опять ты показываешь свою слепоту.

Тело: Каким образом?

Mens: Я живу каждым глаголом, исходящим из уст Господа.

Тело: О, я хочу жить так тоже!

Mens: У тебя будет возможность сделать это позже, но только после смерти.

Тело: Ты действительно жесток.

Mens: Нет, я обещаю приятное.

Тело: Ты имеешь в виду, что смерть приятна?

Mens: Да, для тех, кто понимает что это такое.

Тело: Тогда, пожалуйста, опиши мне смерть, потому что все ее очень боятся.

Mens: Очень хорошо, но только ты боишься смерти.

Тело: А ты не боишься смерти?

Mens: Ничуть.

Тело: При всей своей мудрости ты просто настоящий сумасшедший.

Mens: Нет, это ты сошло с ума.

Тело: Ну да, я знаю, что все ненавидят смерть.

Mens: Действительно.

Тело: Ну, тогда говори, чтобы я могло понять тебя.

Mens: Ну, я объясню попроще, так чтобы ты смогло понять. Mens человека бессмертен и поэтому не боится смерти, а мужественно преодолевает ее; тело, однако, подвержено смерти, и именно поэтому оно боится ее.

Тело: А откуда ты знаешь, что mens не умирает с телом?

Mens: Я знаю, что все, что рождается из смерти, смертно, но то, что рождается из жизни, не может умереть, а также о том, что то, что между жизнью и смертью, а именно anima, будут сохранено для жизни.

Тело: Ты говоришь совсем неясно.

Mens: Нет, совершенно ясно.

Тело: Хорошо, что такое жизнь?

Mens: Anima тела. Ты помнишь, что anima — это жизненный принцип тела.

Тело: Что же такое смерть?

Mens: Конец жизни.

Тело: Что же, я не стало умнее, чем раньше.

Теперь, если мы критически посмотрим на все это с нашей точки зрения, которая принимает текст в качестве активного воображения, то Дорн (или фигура, которую он представляет) пропускает возможность объединения. Вы видите, что тело действительно очень хочет сотрудничать, и в определенный момент, когда двое, ставшие одним, говорят, что они теперь называются mens, вместо того чтобы бороться или высказывать глупые мнения против mens, оно начинает ассоциировать и говорит: «Mens напоминает мне многие слова, например, mensa — стол, mensura — мера, и menses — месяцы».

Если сейчас мы воспримем это как активное воображение, нам нужно принять эту разумную ассоциацию. Это объединение, кстати, этимологически правильно, поскольку все эти слова действительно происходят из одного корня, и этим тело демонстрирует весьма замечательную мудрость. Во-первых, оно, кажется, знает многое об этимологии слов, а также затрагивает существенные проблемы. Но вместо того, чтобы идти тем же путем и говорить телу: «Да, верно, mensa, menses, mensura, а какие еще ассоциации?» — mens раздражается и говорит: «О, если бы ты поставило меру на свой стол [имеется в виду по отношению к еде] и помнило, как мало месяцев дано тебе для жизни». Затем происходит вся дискуссия о смерти и так далее. Но вы видеть, что Mens здесь по-прежнему нечто вроде эмоционального пропагандиста, и я бы даже сказала, что здесь начинается вражда. Тело не настроено враждебно. Оно начинает пытаться понимать, и если мы попытаемся перевести этот переломный момент обсуждения на наш психологический язык, вы увидите, какой важный поворот здесь пропустил Mens.

Если взглянуть на то, что было написано о религиозной жизни первобытных обществ, кажется наиболее вероятным — по крайней мере, таково было мнение Юнга, которое я разделяю и которое, думаю, со временем будет легко доказать, — что в самых примитивных популяциях, которые еще существуют, религия состоит в основном из определенных ритуалов, которые в значительной степени являются физическими актами: тотемы, еда, танцы и другие виды деятельности, молитвенные жесты и т. д. Ритуал, подобный мессе, состоит из громких молитв и жестов. Человек, вероятно, никак не осознает, что эти ритуалы выполняются в немалой степени так же, как и у животных. Из изучения поведения животных мы знаем, что многие из моделей поведения животных не служат (по крайней мере, никто не может доказать, что служат) какой-либо немедленной утилитарной цели, такой как распространение вида, еда или выживание.

Адольф Портман объясняет эти «ритуалы», как их теперь называют зоологи, тем, что они выражают смысл существования животного. Выполняя их, оно проявляет свое собственное существование или, можно сказать, выражает смысл своей жизни на земле, и даже самые скептические зоологи не смогут найти в них каких-либо дальнейших практических целей. Если не давать животным выполнять такие ритуалы, они болеют и их жизнеспособность падает[29]. Можно считать, что даже на этом уровне уже есть необходимость выражать — давайте использовать выражение Портмана — смысл собственной жизни, без дальнейших практических целей, и очень вероятно, что наиболее оригинальные и наиболее архаичные человеческие ритуалы были аналогичной природы.

Это также причина, почему, углубляясь в историю религии, вы уже не можете отличить игры от ритуалов. История игр, которые до сих пор существуют в примитивных обществах, таких как кубики, бросание кольца на воткнутую в землю палку и все групповые игры и игры с мячом, показывает, что в них играли и ритуально, и одновременно как в игры. В определенной части современной литературы ведется большая дискуссия, хотя мне кажется, что проблема очевидна и совсем не загадочна.

Наиболее разумные исследователи говорят, что нельзя делать различие между этими двумя вещами. Другими словами, когда человек не занят охотой, едой, любовью или сном, если у него осталось немного энергии, то — давайте используем выражение зоологов — он движется и делает то, что для него выражает смысл его жизни, а этим, как правило, являются ритуалы-игры или игры-ритуалы. А согласно виденному мной материалу, по крайней мере 90 %, если не все они, всегда группируются вокруг того, что мы сейчас назвали бы символизмом Самости.

Как правило, где-то обязательно присутствует структура мандалы: нужно бросать кольца в центр или кидать камешки в круглую чашу, попадая в цель или промахиваясь. Модели всех этих ритуальных игр в большей или меньшей степени являются моделями мандалы, и даже используемые принадлежности, например кости, как правило, имеют структуру мандалы, и так во всем мире, будь то Северная Америка, Индия, Китай, Австралия и так далее. Эти ритуальные игры и представления, таким образом, являются старейшими признаками религиозной жизни, которые мы можем проследить исторически, и это действительно очень хорошо стыкуется с тем, что мы сейчас выкапываем из зоологии. У животных в некоторой степени есть ритуальные игры, но у человека они гораздо более развиты.

Таким образом, можно сказать, что в действительном положении дел, которое может быть доказано исторически, нет никакой разницы между инстинктивным импульсом и религией. Религия и инстинктивная физическая жизнь не разделены, и если применить это к нашему тексту, это будет означать, что такой борьбы между mens и телом в первоначальном состоянии не было, они были полностью едины. Как продолжает Юнг, инстинктивная жизнь на примитивном уровне вовсе не проста[30]. Не нужно думать, когда вы используете слово «инстинкт», что это своего рода простое физическое влечение. Напротив, он проявляет себя как сложная система классовых браков, организованных игр и так далее. В самой примитивной инстинктивной религиозной деятельности всегда существует очень строгая организация, много строже, чем в современном праве. Нарушение табу в первобытных обществах влечет за собой наказание гораздо хуже, чем в нашем современном обществе, и многие люди, если они не наказаны племенем за нарушение табу, болеют или умирают, потому что сами чувствуют, что, преступив племенное табу, они предали весь смысл своей жизни.

Таким образом, вы видите, что духовный порядок, который мы ассоциируем с религиозным учением, и инстинктивная деятельность находятся в полной гармонии, но снова и снова в истории человечества и в истории религий это первоначальное единство или гармоничное функционирование модели смысла и порядка и инстинктивных физических импульсов разваливается; и только тогда, как указывает Юнг[31], появляется раскол и религиозные учения становятся враждебны и ядовиты для инстинктивной физической импульсивности. Такие расколы, с которыми мы сталкиваемся здесь, у Дорна, и которые мы встречаем в огромном количестве во всей истории христианства, происходили ранее во многих других религиях и, вероятно, были вызваны самим бессознательным с целью повышения осознанности.

Мы знаем, что в конечном счете все конфликты создаются не только, скажем, неправильным сознательным отношением, но и собственно бессознательным, чтобы объединить противоположности на более высоком уровне. Поэтому ситуация, в которой религиозная доктрина, учение или традиция ядовиты и разрушительны для физической инстинктивности человека, должна рассматриваться не только как катастрофа или отклонение от исходной модели, но в такой же степени и как провокация бессознательной психе для получения более высокого сознания. Однако, если это заходит слишком далеко, человек попадает в ситуацию раскола и испытывает такое напряжение между противоположностями, что полностью теряет свое внутреннее равновесие и даже способность к выживанию. В таких случаях, когда бессознательное, так сказать, создало раскол, оно впоследствии также создает символы, которые призваны согласовать его. Наиболее частые символы, которые появляются в такой момент, это символы великого целителя или Богочеловека, или фигура спасителя, которая снова объединяет противоположности, преодолевает раскол и приносит новый порядок вещей, в котором физическая инстинктивность человека, его, если можно так выразиться, исходные корни и его бессознательное снова находятся вместе, в живом сотрудничестве, как новое видение или новый порядок вещей.

Первоначально поэтому (и Дорн даже признает это ниже) можно предположить, что нет никого менее алчного или несбалансированного, чем животное и первобытный человек. Инстинкт в своей первоначальной форме несет свои собственные меры в себе. Животные очень редко переедают — разве что собаки, которых потом тошнит, но это, как правило, потому, что они уже вступили на беспокойные территории человека. Люди вмешались в привычки и ритмы питания собак, так что давайте не будем брать домашних животных в качестве примера: все они испортились под нашим влиянием. Но животные, живущие в природе, никогда не переусердствуют ни в чем: ни в сексе, ни в пище, ни в чем-либо другом, потому что их модели поведения всегда определяют правильную меру и момент для остановки. Момент начала и момент остановки встроены в их систему поведения, поэтому Юнг всегда говорил, что животные гораздо более благочестивы и религиозны, чем люди, потому что они действительно повинуются своему внутреннему порядку и действительно следуют смыслу того, чем они призваны быть, никогда не выходя за рамки этого. Только человек способен это делать, и мы знаем, до какой степени.

Вы видите, что тело говорит здесь нечто очень интересное: mens, ум, связан на латыни с mensa (столом), mensura (мерой) и mensis (месяц; множественное число menses). Таким образом, оно вдруг верно проявляет интуицию и говорит: «О, мы связаны. Ты mens — тот, кто хочет сосредоточиться на духовном порядке, а то, что меня интересует, — это жизнь здесь, на этой земле, еда и прочее, в этом тоже есть mens». Если бы corpus’у было разрешено поговорить немного больше, они могли бы пожать друг другу руки и согласиться, что в основном они следуют одной и той же линии. Тело должно прислуживаться к своей mensura по поводу mensa, и это именно то, что хочет mens, поэтому нет необходимости в конфликтах. Но mens, имеющий свои эмоциональные предрассудки, продолжает: «О, ты не должно так много есть, тебе нужно помнить, что ты скоро умрешь», — читает эмоциональную проповедь бедному телу.

Таким образом, читать текст нужно очень тщательно. Если вы делаете это, всегда прислушиваясь к тому, что говорит тело, тогда вы поймете, что существовала возможность союза. Но mens, просто чтобы запугать тело, размахивает угрозой смерти, и, естественно, телу это не нравится. И даже после этого тело почти понимает или действительно готово понять, потому что оно говорит: «А скажи мне, что такое смерть?». А потом пришли все эти очень условные фразы вроде: «Ты пришел от смерти и к смерти возвратишься», и «anima находится между [жизнью и смертью], но она будет спасена в вечности», и «Ты, тело, просто боишься смерти». Затем бедное тело говорит: «Что ж, я не стало умнее, чем раньше».

Таким образом, несмотря на свои попытки понять, тело не может совладать с тем, что имеет в виду mens. Это выглядит как если бы они просто обвиняли друг друга в сумасшествии и не могли объединиться. Как мы увидим позже, это не так плохо, как выглядит в данный момент обсуждения. Затем mens продолжает пытаться объяснить, что такое смерть.

Mens: Послушай, то, что ты называешь смертью, для меня означает начало вечной жизни, и я не могу себе представить ничего более приятного, но ты ненавидишь смерть, потому что она отнимает у тебя мирские удовольствия. Тебе нужно знать, что между мирскими удовольствиями и вечным блаженством такие же отношения, как между желчью и медом, но ты само знаешь, что все удовольствия [mens подразумевает неумеренные удовольствия — похоть, жадность; по-латыни это voluptas, что, как известно, означает есть слишком много и переусердствовать в чем-то] заканчиваются тошнотой, а после тошноты происходит еще худшее: болезнь и, наконец, смерть. Когда ты ешь, ты всегда хочешь еще и еще, и ты никогда не прекращаешь желать больше, и то же самое с питьем, и несмотря на это, ты боишься смерти. И все же ты само причиняешь себе смерть, ты, ненасытное тело. Тот, кто не может защитить себя от того, что для него плохо, и кто боится того, кем является сам, — это человеческое тело, которое не живет в гармонии с mens [вы видите, что mens утверждает, что его мера правильная], и оно более несчастно, чем любое животное, потому что животные желают только самое необходимое для них.

Тайным образом mens возвращается к тому, что хочет сказать тело. Он уже действительно принял эту мудрость и знает, что у животных нет такой проблемы и что если бы человеческое тело, в той мере, в какой оно есть животное, просто прислушивалось к своей внутренней тошноте и другим реакциям, дающим нам намек на внутреннюю меру, то не было бы никаких проблем. Так, обходным путем, притворяясь, что не согласен, mens теперь проповедует то, к чему до этого подводило тело, так что они на самом деле не так далеко друг от друга, как кажется. Только человек с его разумом может переусердствовать и даже есть то, что его убивает. Но затем идет длинная моралистическая проповедь против переоценки удовольствий тела: «О, бедное тело, ты действительно боишься только себя, потому что от тебя приходит смерть в результате желаний». На самом деле mens обвиняет тело, что оно неправильно не само по себе — само по себе оно действительно хорошо, mens это признает, — но потому, что у него есть эти неумеренные желания. Сейчас мы бы сказали, что преувеличенные желания — это психологическая проблема, не имеющая ничего общего с телом, но связанная с тенью.

И таким образом mens спроецировал тень на тело, а затем преподнес ему все эти проповеди, но если бы мы отделили тень от тела и приняли последнее за то, чем оно является, — за вполне разумное животное, у которого есть свои собственные внутренние духовные законы, — не обвиняя его и не говоря, что все желания происходят от него, то обсуждение перешло бы другой уровень, и вопрос был бы в том, откуда же приходят эти безмерные желания. Откуда эта невротические тенденции к перееданию и так далее появились в нашей картине? Сейчас мы бы видели это ясно, как психологическую проблему, а не обвиняли тело, но в то время, не имея понятия о бессознательном, люди не могли понимать это таким образом.

Затем mens продолжает проецировать, говоря: у них есть невыясненные теневые проблемы, которые они просто бросают один в другого, обвиняя друг друга в непоследовательности. Mens, однако, вообще не логичен, но обходит кругом в своей логике, говоря:

«Теперь посмотрим, как ты непоследовательно, ты не можешь устоять против других людей или даже против себя. Теперь, пожалуйста, будь разумным, насколько это возможно, и не смущайся так сильно, потому что нам нужно бежать в сады Frequentia [Повторения], и там ты услышишь об этом больше!»

Следующий отрывок подводит итог четвертой главы, которая описывает третью степень внутреннего развития:

«Вы должны знать, братья, что все, о чем я упоминал раньше, и все, что я буду упоминать потом, может быть отнесено к алхимической подготовке. То, что я сказал о частях человека как отделении путем спекулятивной философии, может так же точно быть применено к отделению одного элемента от всех других тел».

Дорн вдруг испугался, что можно было бы неправильно понять это как чисто внутреннее моральное обсуждение, как своего рода нравственную проблему, как будто он обсуждает внутренние побуждения и не понимает это как объяснение настоящей алхимии, настоящей химии. На этом раннем этапе химии простейшим способом разделения различных веществ было их нагревание. Как вы знаете, различные элементы имеют разную температуру, при которой они начинают испаряться, поэтому если у вас много химических веществ и вы их нагреваете, сначала испаряется один элемент и вы можете осадить его, а затем другой, и вы можете осадить и его тоже, и так далее. В те времена часто разделяли различные химические элементы и сплавы подобным образом. Mens говорит здесь, что с помощью тепла можно разделить различные вещества,

«и это то, что я делаю в этом диалоге. Я действительно использую огонь для разделения различных элементов. Поэтому это не следует понимать как моралистическую религиозную проповедь, как текст средневекового святого, но нужно понимать химически, и если такое разделение не сделано, то алхимики никогда не найдут универсальное лекарство, излечивающее все болезни. Нет ни одного слова во всей этой книге, которое не относится к искусству алхимии и его объяснению».

Таким образом Дорн хочет отринуть идею, которая легко могла бы прийти, что он подразумевает лишь внутренние психические конфликты человека, а не природные явления. Здесь вы снова видите, как концепция коллективного бессознательного, как понимал ее Юнг, служит сохраняющим фактором. Только благодаря этой концепции мы можем видеть внутренний конфликт объективно, без проецирования его на тело или на субъект.

Mens является более или менее развитым хорошо осмысленным эго-сознанием, с религиозным убеждением и самоконтролем, имеющим в своем распоряжении всю мудрость христианской традиции, в время как тело несет проекции многого из того, что мы сейчас назвали бы бессознательным и, более конкретно, тенью.

Но, не имея концепции бессознательного, Дорн не может решить эту проблему: либо этот конфликт существует в mens, и тогда напряжение находится на уровне эго, либо это чисто химическое нарушение в природе. Среди современных людей 80 % все еще думают подобным образом, потому что еще не видели важности концепции бессознательного. Они по-прежнему видят только субъекта с личными конфликтами, a mens, естественно, находится в том же положении. Всегда существовала тенденция недооценивать конфликты либо материалистически — думая, что вся проблема находится в теле, которое нужно излечить химической медициной, — либо психологически, но подразумевая, что проблема заключается только в том, что субъект думает о себе, в сложностях, которые имеет с собой и создает для себя эго. Мысли, что конфликт может лежать в другой области, то есть в бессознательной психе, где также находится и излечение, естественно, не было. Теперь вы поймете, почему Юнг был вынужден вернуться в XVII век, запереться там и изучать процесс оттуда[32].

Но здесь Дорн четко утверждает (поскольку постепенно понял это), что он говорит не только о сознательном конфликте, но о чем-то ином: об исцеляющем факторе — он бы сказал, божественном духовном лечебном факторе в материи или в природе. И вот почему он заканчивает эту главу, говоря, что нужно понимать, что он описывает не моральный конфликт, но алхимическую процедуру.

Дорн продолжает объяснять это и далее:

«Философская любовь и вражда в материальной части такая же, как в частях тела человека. Объединение двух может быть достигнуто, только если до coniunctio сначала удалить разрушение, и именно поэтому надо помирить врагов, чтобы они стали друзьями. Во всех несовершенных телах [металлах, которые можно найти в природе], которые еще не достигли своего полного совершенства, одновременно существует состояние дружбы и вражды. Но если, с большим пониманием и усердием, человек удаляет вражду, то, как мы объяснили, они достигают совершенства через становление в человеке в единстве. Таким образом, отдели нечистые части в каждом теле огнем и очисти их (чистым частям это не нужно). Затем смешай снова то, что было очищено, с чистым, то, что тяжело, с тем, что легко, и после того, как ты возгонишь это, ты сможешь сотворить то, что фиксировано и изменчиво, и то, что является физическим и духовным».

Вы видите, каков ход мысли Дорна: он начинает с религиозного учения, затем спускается к проблеме, какова она есть в человеке с его конфликтами, затем он применяет это к телу, а затем к элементам природы в целом, и говорит, что во внешней природе — скажем, в обломке руды, в куске дерева или в камне — точно такая же ситуация, как с человеком: то есть состояние напряженности, вражды с одной стороны и некоторое количество любви с другой. Он подразумевает отталкивание и близость в физическом смысле, и здесь тоже нужно идти путем удаления отталкивания, или вражды, из всех различных частей, так, чтобы все они могли быть объединены.

Его ассоциация с историей алхимии состоит в том, что золото, сейчас понимаемое как реальный металл, есть идеальное состояние каждого металла. Железо, медь, сплавы и так далее — просто пока несовершенные металлы, которым препятствует то, что враждебно к ним. Поэтому, если вы делаете такое высшее separatio и удаляете все, что тормозит внутреннее развитие этого металла, он естественным образом станет золотом.

Такова была теория алхимиков, и мы не слишком убеждены, что это действительно можно понимать буквально, по крайней мере не в отношении материи. Для нас, однако, это дает ясное представление о том, что мы обнаружим в бессознательном, которое содержит одновременно тенденции противоречия и распада. Тенденция распада может привести к психозу, если бессознательное и сознание сталкиваются, потому что тогда конфликт торжествует, и человек распадается на все те части, которые враждебны друг другу, как, например, психотик слышит различные голоса, которые ссорятся друг с другом. С другой стороны, мы также знаем, что бессознательное содержит тенденции синтеза или интеграции, которые исходят от регулирующего центра, который Юнг называет Самостью.

Самость является центром интегрирующих тенденций и исцеления в пределах бессознательного, так что мы можем сказать, что по-прежнему действуем так же, как алхимики. Мы стараемся удалить вражду между элементами, не отбрасывая ее, но заставляя людей объясниться со своими конфликтами, самим противостоять своим конфликтам, а не просто дать им происходить в бессознательном, а также путем поддержки интегративных тенденций бессознательного. Если кто-то видит сны, которые предлагают решение, мы продолжаем, заставляя эти сны и их стремления подняться в сознание и поддерживая и вдохновляя, так сказать, тенденции интеграции. Очень часто в мотивах таких снов видишь вражду элементов как борющихся животных: как во многих сказках и мифах, сражаются птица и змея, или две птицы, или две собаки, сплетенные вместе в борьбе[33]. Борьба животных всегда символизирует конфликт в самом бессознательном, когда две инстинктивных тенденции сплетаются рогами. Если туда входит сознание, то конфликт меняется.

То же самое происходит в сказках, где герой находит дерущихся животных и примиряет их, а затем получает от них подарки. Одно животное дает ему орлиное перо и говорит: «Когда бы ты ни позвал меня, я помогу тебе», а другое дает ему волосок из своего хвоста и говорит: «Всякий раз, когда придет нужда, просто возьми волос и сожги его, и я приду к тебе на помощь»[34]. Это мотив бесчисленных мифов и сказок. Там тоже есть эта вражда различных элементов внутри бессознательного, которая через вмешательство сознания может быть решена путем компромисса или путем сознательного конфликта.

Михаэль Майер, «Atalanta fuciens». Эмблема XLVII. Lupus ab Oriente et Canis ab Occidente venientes se invicem momorderunt. «Волк с востока. Собака с запада набрасываются друг на друга».

Это открывает путь тенденциям интеграции Самости, чтобы те могли продвинуться вперед и работать на интеграцию и объединение личности. Эти конфликты возникают частично от воздействия окружающей среды и, вероятно, от того, что наша психика наследует противоречивые тенденции от наших предков. Мы, как правило, рождаемся с определенным их количеством, и если мы не будем заниматься ими, они воюют внутри нас, борются между собой за нашей спиной и таким образом ослабляют и отвлекают сознательную личность. Такие конфликты можно наблюдать на уровне животных: все, наверное, хоть раз да видели маленькую собачку, которая пятится и в то же время неистово лает, дрожа и испытывая страх перед большой собакой?

Дорн продолжает:

«Теперь я должен предостеречь читателя, чтобы он сделал определенные различия таким образом, чтобы не запутаться и не начать сомневаться во всем целиком. Если я упоминаю бездушные предметы, речь идет о растительном и минеральном царствах, то есть царствах растений, камней и металлов на земле. У этих предметов, однако, также есть свои растительные и минеральные души. Поэтому, если я говорю о мертвых телах, никто не должен думать, что я хочу идти против алхимиков, которые считают, что все в природе обладает духом, душой и телом».

Дорн считает, что даже то, что мы грубо называем мертвой материей, имеет некую собственную психику, хотя и иного качества, чем человеческая психика. Когда он говорит о мертвой материи, он выражается разговорно, он убежден, что не существует такого понятия, как мертвая материя. Дорн наделяет душой животное, не рациональной, но чувствительной душой, обладающей, мы бы сказали, более расплывчатым эго-сознанием.

«Чувствительный» означает здесь способный к ощущениям, страстям и чувствам. Некоторые бихевиористы все еще думают, в духе Декарта, что животные — это чисто физические автоматы. Но некоторые школы все в большей и большей степени приходят к выводу, что у животных действительно есть рудиментарные начала всех психических качеств, которые есть у нас, хотя, возможно, не столь развитые, и что у высших млекопитающих есть чувства и реакции, очень похожие на наши. Вот почему этолог Конрад Лоренц сказал в шутку, что животные — это люди ощущательного типа. Каждый, кто знаком с ними, согласится с этим, и Дорн, по-видимому, мыслит подобным образом.

«Нужно понять то, что я объяснял ранее, — что есть двойное рациональное разделение [рациональный = ratio: обладающий правильным взглядом на вещи]: одно — это произвольное разделение, которое я обсуждал ранее, а другое — естественное разделение, которое не относится к алхимии. [Под этим он подразумевает естественную смерть]. В смерти происходит то же самое, но это не относится к алхимии; это просто событие. Но разделение воспринимающей души и так называемого мертвого тела также двойное, ибо снова одно естественно, а другое искусственно, и снова только последнее относится к алхимии. Произвольное разделение происходит в состоянии, в котором все части сохранились, чего не бывает при естественном разделении. В смерти тело разрушается, но если я ожидаю опыта смерти, как здесь, при этой алхимической процедуре, то тело сохраняется, оно отделено, отложено в сторону и сохранено, и я могу взять его позже. Но если одно и то же разделение происходит по всему телу, я не могу снова взять тело, оно уничтожено. Инструмент произвольного разделения есть дух и дыхание жизни, инструмент естественного разделения есть смерть, а инструментом искусственного разделения [то есть в реторте] является огонь. Но я не стал бы возражать, если соединить в одно алхимию rationalia [под этим он имеет в виду то, что описал ранее в диалоге] с эффективным ощущением и так называемым мертвым телом».

Это звучит очень странно, потому что Дорн всегда говорит о них как о двух, но заявляет, что не будет возражать, если их будут понимать как единое целое. Другими словами, он просто не в состоянии использовать то, что можно было бы назвать унитарным языком, и потому всегда вынужден говорить о так называемых внешних вещах в реторте или в металле и так называемых внутренних психических фактах, которые он называет rationalia, а мы назвали бы бессознательным. Но он утверждает, что не возражает, если их действительно будут понимать как единое целое.

Дорн столкнулся с трудностью, которая существует в современной психологии до сих пор. Физик Вольфганг Паули всегда говорил, что теперь нам нужно постараться найти нейтральный, или унитарный, язык, в котором каждое понятие, которое мы используем, применимо как к бессознательному, так и к материи, в целях преодоления того ложного мнения, что бессознательная психика и материя — это две разные вещи[35]. У нас до сих пор нет такого унитарного языка, а уж у Дорна его не было и подавно. Потому он был вынужден говорить двойственным образом, но в то же время он всегда уверяет, что его следует понимать единым образом. Он не может выйти за пределы этого, потому что выражать свою интуицию единства ему мешает язык того времени. Но он говорит здесь: «Я не хочу создать впечатление, что я оставил природную алхимию». Любой, кто читает эту исключительно моральный, этический спор, может сказать: «Хорошо, это моральные и богословские проблемы. И какое отношение они имеют к природной алхимии?» — имея в виду то, что происходит в реторте, — но Дорн не хочет создавать такое впечатление.

Он продолжает:

«Надо понимать это правильным образом, и поэтому я сейчас начну с separatio. Вы знаете, что человек живет только некоторое время, а затем, в соответствии с природой, он разделяется на дух, душу и тело, и тело растворяется в гниении смерти. Затем природный огонь тела, тепло тела, останавливается, и humor radicalis, основная радикальная жидкость тела, перестает течь. Затем дух и душа оставляют тело, и тело помещается в землю, и там, в процессе гниения, оно распадается на элементарные части, каждая из которых возвращается к своему элементу: земля пожирает земные части тела, вода — жидкие и так далее. Дух и душа, однако, возвращаются к своему истоку, но они не должны оставаться отделенными от тела навсегда и, следовательно, в дальнейшем воссоединяются с ним в лучшем составе через божественное искусство, чтобы потом они не были больше разделены. И высшая ценность союза заключается в том, что они становятся неразделимым соединением всех частей в одно целое».

Здесь Дорн описывает идею тела славы, или физическое воскресение после смерти, как оно преподносится в христианстве. Для него естественная смерть воспринимается как временное разделение, в течение которого тело распадается, а другие две части отделены от него. Тогда Бог предстает великим алхимиком, который потом, божественным искусством, объединяет их. Он каким-то образом воскрешает тело, а затем в этом втором объединении тела, ума и души они действительно становятся полностью одним. Вы помните, я говорила, что один из корней алхимии идет от египетского стремления к созданию вечного тела. Многие химические и алхимические процедуры — это действительное продолжение химических попыток египтян мумифицировать тело так, чтобы создать вечное тело как поддержку и цель для продолжения жизни духа и души после смерти. Таким образом, вы видите, насколько далеко этот архетип уходит в века.

Михаэль Майер, «Tripus aureus». Восьмой ключ. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Иоанн, 12:24).

Дорн принимает христианское учение о теле славы точно так же, как египтяне, для которых физическая мумия была тем, что мы сейчас назвали бы телом славы, химически преображенным телом, в то время как для христиан идея в том, что Бог совершает чудо. Вы, возможно, видели средневековые изображения, где рассыпающиеся скелеты выходят из своих могил, когда ангел Страшного суда трубит в свою трубу; а еще все эти ужасные мысли, будете ли вы так же уродливы, как были при земной жизни, и что будет, если некто лишился ноги? Возродится ли он с деревянной ногой? Проблема тела славы всегда была камнем преткновения для верующих. Даже сегодня, если вы спросите пастора, как это произойдет, он смутится, прежде чем ответить. Вера Дорна была цельной. Он верил в учение христианства и был убежден в нем. И сейчас мы попадаем на правильный путь, потому что если Бог может это сделать, то алхимик, если он сможет войти в соприкосновение с творческим духом Бога, тоже мог бы это сделать и даже может сделать это за время своей жизни! Естественно, он не может сделать это только своими собственными силами, но с помощью медитации он может соединиться с Богом, который знает тайну создания вечного тела. Таким образом вы можете еще при жизни создавать внутри себя психологическими усилиями бессмертное тело или тело славы, еще до естественной смерти. Это большой труд, и Дорн наряду со многими другими алхимиками приходит к точке зрения, которая хорошо известна на Востоке, а также среди некоторых христианских мистиков.

В некоторых упражнениях йоги для создания алмазного тела и в тех, что описаны в «Тайне золотого цветка»[36], которая является своего рода китайским учебником йогической медитации, целью является создание в смертном теле своего рода тонкого тела, обители духа и души после смерти. Затем, когда происходит распад, умирающее физическое тело сбрасывается, как оболочка, и наружу выходит бессмертное тело славы, которое уже было создано внутри с помощью психологических усилий и медитации. Таким образом, идея, хорошо знакомая Востоке, появляется на Западе практически только в алхимии, потому что алхимики были достаточно озабочены телом и проблемой его прославления.

Это этап алхимии, который намекает на так называемую вторую смерть, затем на multiplicatio, а также proiectio. Вновь напоминаю: пожалуйста, не ассоциируйте юнгианские термины с этими. В целом это этап, когда философский камень, после того как был создан в реторте, должен быть еще несколько раз уничтожен, а затем переделан: своего рода полное повторение работы, которое обычно выполняется четырежды. Это повторяемое уничтожение философского камня и его переработка называется rotatio, вращение через четыре элемента. После этого реторта, как правило, ломается или открывается, а затем начинается этап multiplicatio путем проекции.

Идея состоит в том, что философский камень, который есть также форма мистического золота, которое пытались сотворить алхимики, сделан, а затем брошен на другую, нечистую материю, которая не была включена в процесс, например обычное железо, обычный свинец или любой другой материал. Затем он показывает качество преобразования, поскольку трансформирует эти другие материалы через proiectio, проекцию. Он преобразует их в золото и обладает тем, что можно было бы назвать положительным, заразным влиянием на другие материалы. Если, как алхимик, вы сделали частичку материала этого мистического золота в реторте, тогда, когда вы открываете ее, она распространяется на другой материал. Иногда у этой идеи есть вариант, что вы сделали не твердое, но жидкое или питьевое золото, или род эликсира, и тогда умножение proiectio соответствует последующему исцелению других людей и других вещей. У него снова есть этот вид исходящего положительного заразного воздействия.

Этот этап также можно найти в некоторых упражнениях восточной медитации, в частности в дзэн-буддизме. После того как вы обрели самадхи — внутреннее просветление или, мы бы сказали, контакт с Самостью или ее ощущение, — встает проблема того, как жить дальше. И вот, в известной серии «Zen Buddism Oxherding Pictures» («Дзэн-буддийские пастушеские картинки»)[37], после того как новичок испытал большой опыт трансцендентности и просветления, или самадхи, есть последняя картинка, на которой мудрый старик с легкой дружелюбной улыбкой на лице идет с чашей для подаяний в сопровождении своего челы (ученика), и стихотворение гласит: «Он забыл богов, он забыл даже свое просветление. Он просто идет на рынок за подаянием, но куда бы он ни шел, везде цветут вишневые деревья».

Здесь вы видите исцеляющее влияние на внешние вещи, даже на природу. Это возвращение к наивному, бессознательному образу жизни, что означает также снова жить наивно в реальности как она есть, без каких-либо искусственных усилий сдерживания эмоций, фантазий или мыслей, а скорее содержа ее в реторте и так, очевидно, возвращаясь к начальной стадии бессознательного. На самом деле это не совсем так, потому что это уже происходит на более высоком уровне, что проявляется косвенно в том, что мастер дзэн на этом этапе достиг мягкости сердца и способности жить таким образом, который, возможно, лучше всего был описан Лао-цзы: мягкость и печаль, в которых он чувствует себя одиноким, в то время как все другие думают, что знают все, знают, что они хотят и о чем думают[38]. Здесь, в алхимическом multiplicatio, хотя и проецируемая в материю, есть та же идея: mulitiplicatio как возврат к начальной стадии, разрушение реторты, что означало бы прекращение искусственного упражнения в интроверсии и интроекции собственных проекций, таким образом позволяя бессознательному течь через себя без постоянной концентрации на этом — абсолютное переворачивание начального этапа того, что мы делаем.

Например, при анализе, когда люди делают проекции на внешний мир или наивно уступают своим чувствам и аффектам, мы стараемся заставить их принять проецирование обратно и видеть вещи объективно, как внутренний фактор. Это упражнение сейчас перевернуто, и бессознательному позволяется течь через человека, а затем оказывать положительное влияние на окружающее.

Дорн, который был в основе своей христианином, сравнивает это с размягчением сердца и подготовкой к получению Слова Божия, что означало бы чувственную реализацию христианской истины.

Дорн усиливает эту проблему сердца в своем знаменитом комментарии к статье Парацельса «De Vita Longa», который Юнг, в свою очередь, обширно прокомментировал в своей большой статье о Парацельсе. Сущность учения, представленного там, исходит от Парацельса, но Дорн добавил весьма поучительные уточнения. Ассоциации, которые Дорн, вероятно, имел в виду, таковы: сердце, согласно Парацельсу и Дорну, является местом возбуждения, эмоций и чувств, чувственной жизни, потому оно очень беспокойно. На него очень легко повлиять и оно постоянно отрицательно или положительно откликается на внешний и внутренний опыт. Тем самым оно перетруждает себя, что очень часто приводит к преждевременной смерти из-за какой-нибудь болезни кровообращения или сердца. Поэтому можно сказать, что если люди преждевременно перетруждают себя, это очень часто связано с множеством неконтролируемых чувств и эмоций, что приводит к «болезни менеджера» или сердечному приступу.

У сердца, грубо говоря, четверичная структура, по крайней мере Парацельс и Дорн видели его таким образом. Поэтому для медицинских философов того времени оно символизировало Самость, но как чувство-реализация. Они предположили, что в сердце находится определенное количество воздуха, который может вырваться наружу и вызвать внезапную смерть или инфаркт. И потому предложенное ими медитативное упражнение было направлено на то, чтобы выпустить воздух из сердца и уменьшить эмоциональные или чувственные реакции на внешние события, так, чтобы реагировать полностью на ритмы Самости. В этой работе есть попытка очень сложным алхимическим языком объяснить восстановление сердца, благодаря которому оно стало спокойным и приобрело регулярный, размеренный ритм; у него есть еще чувства-реакции, но только направленные на то, что Парацельс и Дорн называют Adech или Aniadus и подобными сложными именами.

Юнг разгадал этот тайный язык и показал, что то, что эти авторы имели в виду под этими именами, соответствует тому, что мы сейчас назвали бы Самостью. Например, Adech — это вечный человек и подобные ассоциации. Это восстановление сердца продлевает жизнь людей. Такова была медицинская теория Парацельса и Дорна, и я могу сказать только, что мне с современной точки зрения кажется, что в ней заложено многое. В нашем контексте смягчение и успокоение сердца вызывает схожие ассоциации: сердце лишается некой автономной зависимости от эго, от его желаний и импульсов, и становится мирным и обособленным. Функция чувства, оторванная от внешнего, затем открывается Слову Божию и некому чувству-реализации христианского учения. Вот в чем суть этого садоводческого процесса, и это ответ на последнее предложение, которое я до этого процитировала в тексте, где у Дорна mens говорит, что нужно выполоть все дурные мысли, вражду и злые дела; но затем Дорн внезапно совершает некий странный скачок мысли: он добавляет, что злые дела и мысли воспринимаются не телом, но animus’ом через тайное проявление его воображения, которое организм приводит в действие.

Я указала в предыдущей главе, что случился внезапный огромный поворот, поскольку до сих пор мы всегда думали, что тело есть вместилище зла и всех этих безмерных аппетитов и что mens является разумной и высшей частью личности, которая должна покорить и просветить это мятежное тело. Другими словами, то, что мы называем Тенью, проецируется на физического человека; и вдруг мы слышим, что тело не содержит в себе никакого зла, оно полностью нормально и невинно, но существуют тайные упражнения в злом воображении, которые, очевидно, исходят от человека, который мыслит злое, а затем заставляет тело выразить его. Можно сказать, что сейчас проекция Тени на тело была взята обратно; последнее вернулось к своей первоначальной невинности, и автор понимает, что проблема зла теперь в mens, внутри той части личности, которая до этого была описана как чистая и соответствующая христианскому учению. Теперь возникает идея, что источник зла есть сердце. Подводя итоги развития мышления Дорна, мы видим, что, оставляя тело в стороне, animus и anima вместе создали mens. Основная часть цитированного мною активного воображения посвящена дискуссии между mens и телом. Последнее, потерявшее anima, вышедшую замуж за mens, не хочет присоединяться к ней. Mens проповедует телу, и они проецируют друг на друга и называют друг друга сумасшедшими. Но благодаря внезапному повороту Дорн впервые включает зло в проявления animus’а. Зло вновь выведено на свет в более сознательной части партнерства, но затем оно снова проецируется, на этот раз в сердце[39]. Следующий вопрос, который стоило бы задать: куда уходит то зло, которое получает animus от своих тайных проявлений воображения?

Но сердце, в которое сейчас проецируется зло, понимается как физический или психологический орган? Здесь Дорн опять говорит неоднозначно. И сердце понимается как новый объект, на который проецируется битва, оно находится в положении между материей и духом, между духовной и материальной сущностями; именно в этой промежуточной зоне сейчас и происходит психологический конфликт. Однако еще существует христианская идея, что зло нужно полностью отбросить и оно не может быть интегрировано; оно должно быть выброшено из сердца, что значит, что отвердение сердца, его эмоциональность и мятежные реакции должны быть как-то перевоспитаны. Этот процесс в развитии науки в последнее время происходил снова и снова: бессознательное психе всегда проецируется на некую часть тела. Для Декарта, например, это была шишковидная железа[40]. Позже появился миф о мозге, который все еще имеет значение для ряда современных неврологов, психиатров и психологов, которые проецируют бессознательное на мозг. И подобным образом проекция медленно идет дальше. Самые примитивные племена обычно проецируют психе в жир вокруг почек — например, австралийские аборигены; некоторые африканские племена проецируют ее на живот; а для северо-американских индейцев местоположение психики — сердце[41], так что они на том же этапе, что и Дорн. В дальнейшем она перешла, как уже упоминалось, в шишковидную железу, а затем в мозг. Таким образом, проекция всегда падает на часть тела.

В этом отрывке нашего текста, после неудачной попытки привнести больше ясности в проблему зла, делая mens (или скорее его animus) ответственным за нее, проекция вновь начинает работать, и все снова становится неопределенным. Тело скоро справится с этим, но оно несколько медлительно и не доходит до сути немедленно. И потому mens продолжает проповедь, что в каждом виде искусства и, следовательно, также в искусстве алхимии человеку нужно то, что можно было бы назвать регулярными упражнениями в самообразовании; именно поэтому mens добавляет, что лишь немногие преуспели в создании универсального лекарства: прежде всего те, кто благодаря благодати Божией превратил себя в то, что искал. Это означает, что, прежде чем вы сможете найти универсальное лекарство, которого хотите достичь в этой работе, вы должны сначала сами стать этим лекарством.

Дорн продолжает:

«Также и у вина также есть такие невидимые силы, потому что его дух греет и высушивает человека, в то время как его тело заставляет чувствовать себя прохладным и влажным».

Это очень верно, потому что если человек пьет вино, он умственно или психологически разогревается, духовно и умственно навеселе; с вином хорошего качества человек приходит в некую экзальтацию, но организм после избытка алкоголя получает тяжесть и тошноту. Для Дорна психологический эффект алкоголя был еще одной демонстрацией того, что материальные вещи обладают тем, что мы могли бы назвать добродетелью.

«Есть такие добродетели и в других предметах, и даже хлеб имеет свою собственную добродетель, и разве мы не знаем, что чистейшие части хлеба и вина могут быть преобразованы в плоть и кровь? [Удивительный перескок мысли к таинству пресуществления][49]. Разве мы не знаем, что от невидимой формы растительной может произойти видимая форма животная, — но, естественно, это не вид [что означает внешний вид хлеба и вина] преобразуется в этот момент, а только форма, в смысле аристотелевской и католической доктрин. Поэтому кто может сомневаться, что наше искусство [алхимия] может творить намного лучшие философские превращения в человеке, чем природа может сделать через хлеб и вино, и что есть еще другие вещи в природе, которые обладают даже большей природной добродетелью и небесным влиянием, чем те, что вы видите в хлебе и вине».

Здесь Дорн не слишком отчетливо (но очевидно, если внимательно читать) намекает на таинство пресуществления и использует этот момент как доказательство возможности сверхъестественной трансформации грубых материальных объектов. Если благодаря словам священника хлеб и вино превращаются в тело и кровь Христовы, почему бы таким возможностям не существовать повсюду в природе?

Это была часто встречающаяся мысль средневековых алхимиков. Они совершенно правильно понимали, что таинство пресуществления есть в каком-то смысле алхимическая операция, потому что официальная догма признает, что грубая, профанная материя, такая как хлеб и вино, вдруг становится носителем божественной реальности Сына Божьего. Он воплощается в хлебе и вине. Очень многие алхимики нападали на этот факт и говорили: «Почему эта трансмутация должна ограничиваться только тем маленьким кусочком гостии и той капелькой вина, что хранятся в церкви? Почему это невозможно с другими веществами? Если это возможно в принципе, это должно быть возможно везде». Этот довольно шокирующая обобщающая мысль приходила многим, и вы, вероятно, помните, что в «Психологии и алхимии» Юнг даже цитирует алхимический текст, написанный венгерским священником, который шаг за шагом сравнивает алхимическое делание с таинством пресуществления[50]. Дорн здесь ссылается на тот же факт:

«Тот, кто не хочет в это верить, должен просто сначала попробовать заняться искусством алхимии; если он не знает его, то он никогда ничему не научится».

Далее идет диалог между Potentia и «единым человеком». Mens и другие фигуры уже не существуют. Остается только vir unus, единый человек. Это шестая степень делания.

Vir unus: Открой, пожалуйста, Potentia.

Potentia: Кто там?

Vir unus: Меня послала Добродетель.

Potentia: Зачем?

Vir unus: Чтобы укрепить добродетели, которые я получил от слуги истины, Frequentia.

Potentia: Как, по-твоему, это произойдет?

Vir unus: Благодаря Potentia.

Potentia: Кто есть Potentia?

Vir unus: Potentia истины.

Potentia: В чем, по-твоему, заключается истина?

Vir unus: Я думаю, что истина заключается в правде Божией.

Potentia: Ты достоин моего подтверждения. [Potentia означает своего рода отверждение и подтверждение — мы бы назвали это увеличением силы личности]. Поэтому теперь слушай: потенция, или сила, есть постоянство добродетели, которая получена от Бога. Никто не должен думать, что у него была бы даже малейшая искра добродетели, если она не дана ему Богом. Только у тех, кто строит на скале истины, царство твердо устоит. Потому сейчас беспокойся только о добродетели, которая есть сама истина, так что ты станешь силен в бою, как лев, и сможешь победить все силы мира сего, и потому ты не боишься даже смерти и тирании дьявола.

Я хочу дойти до некоторых более важных частей, так что я перейду к седьмой степени, степени чуда или философии.

«Чудо есть эффект постоянства истины, и для объяснения этого я использую пример. Однажды философ был осужден тираном, потому что говорил слишком много правды, и тиран приказал заживо поместить его в дыру в скале, а затем медленно раздавить его железными инструментами. Но философ воскликнул: „Ладно, мучь меня, тиран, уничтожь мое тело, но ты не сможешь сломить мой дух!“. Тиран так разозлился, что приказал отрезать философу язык. Но философ откусил свой язык и выплюнул его в лицо тирану. Посмотрите же на чудесное постоянство человека, который, даже претерпевая такое мученичество, принял смерть с удовольствием и преодолел мирскую тиранию».

Здесь, на седьмой степени, Дорн, в той мере, в какой затрагиваются проблемы зла в мире, регрессирует, или же у него нет решения лучше, чем то, что предлагало христианство последние восемнадцать веков, а именно мученичество. Несмотря на положительные усилия, человек не будет и не может изменить проблемы зла в мире, но поддаться ему в битве за добро есть заслуга, и это истинное подражание Христу, который сам умер как мученик зла.

Несмотря на все свои попытки воспринять срединное положение между добром и злом и интегрировать тело и материю, чтобы компенсировать в определенной степени одностороннее духовное отношение христианства, в конечной сфере этики Дорн приходит в никуда, но остается в рамках традиционных концепций. Другими словами, он не может справиться с проблемой зла по-другому. Затем, без дальнейших объяснений, он повторяет седьмую степень и делает вывод обо всей работе. Семь градусов философии есть также семь химических операций, посредством которых artifex может прийти к тайне чудесного лекарства. Работу философа стоит сравнить с химическим putrefactio, потому что она предрасполагает получить истину, которая есть то же самое, что и приготовление натуральных веществ для растворения.

Теперь он возвращается к тому, о чем мы уже несколько раз упоминали, — к отсутствию единого языка, которым Дорн мог бы объединить физические и химические факты с психологическими фактами. Он просто начинает строить аналогии: подобно тому, подобно этому, — вот самое близкое, насколько он может подойти к союзу.

«Поэтому, когда алхимик изучает философию [например, читает алхимические книги], с ним происходит то же самое, что с металлами в реторте, которые сначала испаряются, растворяются и готовятся к полному сжижению».

Здесь он использует слово с двойным смыслом. Solution относится к жидкости, сжижению металлов или других веществ в реторте, но это также решение философских или человеческих проблем. Весьма забавно видеть, как мы все еще используем в психологии многие термины, которые происходят из этого алхимического языка прошлого. Раньше Фрейд говорил о сублимации, мы говорим о психической констелляции, нынешний язык использует термины вроде «волатильный» или «решение» (solution) проблемы и так далее. Мы просто не осознаем происхождения этих слов, у которых есть историческое прошлое и которые первоначально имели полухимический, полупсихологический оттенок.

«Растворение можно сравнить с философским осознанием: так же, как в растворе растворяются тела [имеется в виду в реторте], так и сомнения философа растворяются в его осознании. Затем следует философская любовь, которая создает частоту научения, что соответствует коагуляции алхимиков, или первый союз в реторте [это означает первое затвердевание тел в реторте]. И как благодаря частым упражнениям обостряется ум философа, так благодаря многократным алхимическим промывкам различные части химического тела становятся тонкими; как благодаря добродетели философ становится единой личностью, так и в химическом составе различные химические тела собраны воедино в своих маленьких частях; и как potentia укрепляет личность в ее философских добродетелях, так и fixatio летучих частей химического тела делает тверже философский камень, так что различные пары больше не могут испаряться. Как благодаря этим философским учениям человек приобретает силу, которая может даже творить чудеса, так и алхимические лекарства показывают свою силу благодаря проекции в своем совершенстве».

С алхимической точки зрения проекция означает, что когда вы сделали эликсир или lapis philosophorum, вы помещаете его на другие объекты, которые таким образом «совершенствуются» или также превращаются в золото.

«Теперь, читатель, я рассказал тебе о намерении нашей работы, но ты добьешься чего-нибудь, только если продолжишь одновременно заниматься истинной метафизической философией столько же, сколько и натуральной химической философией. И не жалуйся, что это трудно, потому что другие алхимические авторы только размывали эту проблему, в то время как я объяснил ее очень ясно. До свидания, и как бы там ни было, даже для самой маленькой хорошей работы, которую ты можешь сделать, прими этот совет».

Труд мог бы закончиться здесь, но Дорн прилагает еще ряд рецептов, которые он называет философскими тинктурами. Тинктура означает окрашивание, любое вещество, которое окрашивает другое.

«Теперь я мог бы закончить свой труд, но моя философская любовь побуждает меня добавить еще и рецепты тинктур моего учителя, Парацельса. Я хочу объяснить тайну того, что собираюсь сказать, — этих различных рецептов. Человек создан с неба и от земли, и от неба у него интеллект, а от земли тело. [Intellectus — не интеллект в нашем современном понимании. Мы сказали бы — сознание]. От небес человек получил сознание, а от земли тело. То, что он получает с неба, исходит от тверди, и в этом есть что-то от Бога, что может преодолеть силы звезд. [Имеется в виду гороскоп]. Если человек может преобразовывать вещи вне себя, то он может делать это еще лучше в своем собственном микрокосме, и он может распознавать вещи еще лучше в самом себе. Поэтому в самом человеке находится величайшее сокровище, а вне человека ничего нет. Поэтому следует начинать изнутри, или из середины, которая видима как извне, так и изнутри, и надо признать, кем и чем человек является внутри самого себя, и тогда каждый будет, в пределах света природы, узнавать себя через внешнее».

Это одна из наиболее убедительных и примечательных частей всего текста — что человек может узнать внешнее во внутреннем. Со времен Дорна Запад пытался только признать непосредственно внешние факты природы, с минимумом внимания к субъективному фактору. Только примерно в последние тридцать лет в некоторых научных кругах было заново сделано открытие, что психическое состояние наблюдателя является решающим фактором во всем, что мы наблюдаем, и что поэтому мы не можем дать объективное описание внешних событий без того, чтобы искусственно, обманывая себя, пренебрегать субъективным фактором. Физик сэр Артур Эддингтон говорит в своей «Философии физической науки», что мы теперь понимаем, что каждая физическая научная теория есть не что иное, как селективный субъективизм. Под «селективным» он понимает то, что у человека есть определенные средства различения между ненаучными, спекулятивными, сумасшедшими теориями и той, что официально признана международной группой физиков.

Вы видите, что, как только будет принято считать, что любая научная теория есть только гипотетическая конструкция, созданная человеческим мозгом, которая совпадает с объективными фактами лишь до определенной степени, и, следовательно, всегда исторически обусловлена, мы можем быть уверены, что через лет пятьдесят-шестьдесят точка зрения современной науки будет полностью отлична от того, что мы сейчас считаем истиной в последней инстанции. Если бы это было признано, можно было бы отказаться от науки полностью или сказать, что в этом случае мы имеем все оправдания для создания нашей собственной теории, в соответствии с нашим индивидуальным мировоззрением, даже физической или математической, да какой хотите. В этих областях, как и в других областях человеческой деятельности или в психологии, мы можем просто принять теорию, которая подходит для нашего собственного психологического уравнения.

Это бы неизбежно привело к полному субъективистскому хаосу. Потому более ответственные ученые пытаются найти, в чем разница между фантастической субъективной теорией и субъективной теорией физика, которая может быть применена с пользой, которую можно повторить и научить ей других ученых. Например, Нильс Бор и Вольфганг Паули сформулировали это различие, сказав, что физическая теория, которая может быть передана и понята другими, есть та теория, которая должна быть признана как относительно объективная, в то время как ту, которую нельзя передать или научить ей других, нужно забраковать.

Дорн, как сильно интровертно-ориентированная личность, предполагает что-то подобное и говорит, что если человек не умственно слеп, он должен сначала осознать, кто и что он есть, то есть осознать субъективные факторы и свои собственные субъективные мотивации в своей научной деятельности; тогда, в свете природы, он узнает себя через внешнее. Это означает, что можно узнать самого себя, глядя внутрь или концентрируясь на свете природы внутри себя, а затем посмотреть, что произойдет с человеком внешне.

Это именно то, что мы делаем. Юнговская идея самопознания не означает, что мы субъективно размышляем о нашем эго: «Я вот такой и вот такой». Это может быть полезно, но это не то, что мы понимаем под самопознанием, которое означает принятие информации, которую мы получаем из снов. Другими словами, если кто-то хочет познать себя, в нашем понимании этого слова, он должен принять свой образ, который дают ему сны. Если вам снится, что вы ведете себя как дурак, хотя субъективно вы чувствуете себя наиразумнейшим, вы должны серьезно задуматься, поскольку, согласно бессознательному или согласно свету, пролитому архетипом Самости на ваше сознательное поведение, вы действуете как дурак. Это объективный кусок информации, полученный из сна, нравится вам это или нет, и вы знаете, как часто не нравится то, что видишь во сне. Это информация, которая поступает из объективной психе вовнутрь и которую мы считаем полезной и целесообразной для принятия. Это также то, что Дорн, очевидно, понимает под светом природы.

Я не могу вдаваться в историю концепции lumen naturae, света природы, но Юнг изучал его в «Paracelsica»[51]. Исторически свет природы означает то, что мы сейчас назвали бы своего рода сознанием в бессознательном или просто интеллектом сновидения. Если вы проанализируете много снов, вы не сможете закрыть глаза на то, что в них есть исключительно блестящий интеллект. Я уверена, что мы все часто говорили: «Я думал об этом двадцать лет и не понимал, а теперь во сне все стало понятно». Если человек понимает сон, он обычно испытывает буйную ага-реакцию. Это и есть свет, который исходит от «интеллекта» сна, который, естественно, нужно сначала извлечь определенными методами интерпретации. В свете снов поэтому можно узнать себя иначе, чем думает о себе эго, ибо они дают дополнительную информацию, которая исходит не от эго.

Сон кажется объективным психическим событием, поскольку часть света природы объединяется с сознанием эго так, что оба изменяются, и если человек вовлечен в этот процесс, он может также узнать себя через внешнее. Это будет означать, что, если вы посмотрите на свою жизнь в смысле символов и на синхронистические события, которые происходят вовне, тогда вы увидите — если у вас есть некая унитарная точка зрения и вы можете перенести свое сознание в свет природы, — что вы можете принять даже многие внешние события как находящиеся в том же классе событий, что и откровения сновидений. В конце своей жизни, таким образом, человек может сделать полный обзор своего самопознания и того, кем он или она является, суммируя видения, сны, фактическую биографию и то, что случилось с ним или с ней. Тогда можно увидеть удивительные синхронистические связи между событиями, поскольку фактические биографические моменты жизни имеют странное символическое единство с внутренними событиями. Таким образом, если вы послушаете биографию, скажем, пожилого анализируемого и прикроете глаза, слушая так, как если бы это была символическая сказка, вы узнаете всю информацию о внутренней жизни[52]. Это банальная истина, которая объясняет, почему написано так много книг о связи между характером и судьбой, поскольку судьба человека странным образом очень часто связана с психологической структурой, что объясняет выражение, что у каждого человека своя судьба или что он несет собственную судьбу в своей душе.

Это очень распространенная истина, которая всегда воспринималась интуитивно. Если посмотреть изнутри на то, что происходит с человеком без причины, или, если взглянуть на это с lumen naturae — то есть с сознательным отношением, которое желает смотреть на отражение природы внутри и снаружи, — то можно даже узнать себя через то, что происходит снаружи. Можно принять это как часть своей собственной объективной психологической реальности.

Это было то, к чему стремился Дорн, нащупывая путь, и было нечто очень типичное в том, что он был врачом и поэтому, естественно, мог видеть очень глубоко во многих человеческих судьбах, больше, чем большинство людей других профессий. Когда пациент звонит врачу-специалисту или врачу общей практики и говорит, что сломал ногу, катаясь на лыжах, врач — если ему известна вся ситуация в семье пациента — не может отделаться от мысли: «Ага, я так и знал, что это скоро произойдет». Такие вещи случаются, и Дорн, само собой, испытал много подобного, и поэтому к нему пришла идея, что происходящее с человеком внешне странным образом связано с объективными событиями в его бессознательном, которое ему известно через свет природы.

Дорн затем переходит к короткой главе о соли в крови человека и сере в человеческой природе, об их влиянии на здоровье. Здесь он пытается создать некую психосоматическую теорию, которую явно пытается связать с тем, что говорил ранее, показывая, что на соль и серу в крови человека влияет его психологическое отношение; весь баланс здоровья также зависит от психологических факторов. Как вы знаете, соль предохраняет мясо от гниения — этим методом пользовались для хранения мяса до изобретения холодильника. И Дорн проецирует идею, что соль в крови человека — это секрет, предохраняющий тело от разрушения. Далее следует длинная полемика по поводу того, что всегда нужно смотреть за солью в крови человека и следить, чтобы ее было нужное количество, поскольку она имеет свойство консерванта.

Затем он приводит другую теорию — о сере в организме человека, которую он понимает как явление сжигания — то есть то, что мы сейчас назвали бы окислением. Процессы окисления в организме человека в то время объясняли так: тело содержит горящую серу, которая разогревает содержимое желудка и кишечника. Все смутно выражаемые процессы нагрева в человеческом теле объяснялись действием серы. Сера также связывалась с жаждой и сухостью в человеческой природе в отрицательном смысле: если у вас слишком много серы в организме, тогда процессы горения в нем стали слишком сильными, и нужно ослабить эти процессы таким образом, чтобы вернуться к правильному балансу. Но сера негативна лишь тогда, когда действует односторонне и преувеличенно, в противном случае это огненная субстанция, на которой держатся все процессы, происходящие внутри.

Барент Кундерсван Гельпен, «Escalier des sages sulphur». Акроним: «Отделяя яд, философ осторожно возрождает однородную вязкость». Из масла, полученного в результате разложения Материи, рождается Сера, принцип Закрепления. Однако присутствие Плутона (на заднем плане) намекает, что герою придётся ещё раз пересечь Стикс, прежде чем он получит Философский камень.

Это дает нам понимание, как Дорну и его современникам виделся союз того, что мы теперь назвали бы психическим и соматическим факторами, — через эти вещества, соль и серу, которые для него всегда имели психологический и физический аспекты. Например, у соли были аспекты Эроса, чувства юмора или остроумия и остроумного склада ума, а также мудрости. Сера дает тепло жизни, жизненную силу, способность к участию в жизни, к творческой фантазии, к инициативе, и élan vital; в негативном же аспекте она действует как страсть и алчность. Эти вещества (которые для него есть психосоматические вещества) должны управляться правильно и поддерживаться в организме в нужном балансе. Я не могу вдаваться в объяснения того, что можно было бы назвать теорией психосоматической химии.

Я хочу продолжить рассказом об одном из рецептов Дорна для производства квинтэссенции, который вы можете найти в «Mysterium Coniunctionis»[53]. Имея такую историческую справочную информацию, вы сможете увидеть гораздо яснее, к чему ведет Юнг. В конце Дорн дает несколько рецептов для производства aqua vitae (воды жизни) или Mercurius (Меркурий, ртуть: жизненная энергия). Он говорит: «Нужно взять смесь нового неба, меда, Chelidonia, цветов розмарина, Mercurialis, красной лилии и крови человека, с небесами красного или белого вина или же Тартара»[54].

Мед символизирует, по словам Парацельса, «сладость земли». Это связано с чувственным удовольствием (и также со страхом вовлеченности в мирское). Mercurialis — это растение (пролеска многолетняя), которое, как гомеровское «моли»[55], обладает магическим действием. Это лекарственное растение. Красная лилия обозначает мужское начало, это символ, который производит coniunctio. Белая лилия символизирует вдохновение Святого Духа. Chelidonia — это растение, которое лечит глазные болезни, исцеляет духовную меланхолию и защищает от вспышек гнева. Красное и белое вино Тартара — это остаток, также называемый «телом», он пурпурно-красный, который сначала нужно дистиллировать, и лишь потом добавить в смесь.

В результате получается «новое небо», тайная истина или философский камень. Он идентичен образу Бога в душе человека. Вся процедура, как активное воображение, производится с символически значимыми веществами, а добавление человеческой крови означает полную преданность работе. (В старые времена человеческая кровь означала участие души; подписание договоров собственной кровью означало, что человек вкладывает в это дело всю свою душу.) Конечный результат описан также как четырехлепестковый желтый цветок, в точности как в китайском тексте «Тайна золотого цветка». Рецепт Дорна гласит: «Возьмите внутреннюю истину, и ваш élan vital к ней, вдохновение Святого Духа, а также способность связывать противоположности. Положите в эту смесь небесную и земную любовь [секс], и вот вы получаете эссенцию, с которой вы можете объединить небо и землю. Все ингредиенты собраны, чтобы создать четырехлепестковый желтый цветок» (то есть Самость).

С помощью этого лекарства Дорн также собирался исцелять людей, страдающих от физических болезней, в то время как мы могли бы ожидать исцеления, скажем, от химиотерапии или гормонов. Мы знаем, что гормоны тесно связаны с эмоциями и психическими состояниями в целом. Страх и стресс, например, могут вызвать выброс адреналина в кровь. Помогая духу, помогаешь и телу. В каждую эпоху люди верили в химические вещества, на которые проецировали психический смысл. Плацебо — это современный пример эффективности веры, что вещество обладает целебными свойствами и что оно будет работать.

Дорн плыл над безднами тайн, в которые должен был проникнуть Юнг. Тем не менее, он стремился справиться с теми же проблемами, с которыми справляемся мы, но он не мог иметь дела с проблемой зла. После попытки отдалить тень от тела он соскальзывает и снова проецирует ее обратно на тело. Он был схвачен и связан христианским верованием, что Бог — это только добро и что он не может содержать проблему зла. Дорн остался узником светлой этической сферы: но в другой области ему удалось сделать две унификации.

Подводя итоги, мы видим, что у Дорна есть четыре элемента внутренней работы унификации и три стадии или этапа. Четыре элемента — это spiritus, anima, corpus и космос. Сначала spiritus и anima объединяются и становятся mens. Затем mens и corpus объединяются и становятся vir unus, и, наконец, в смерти vir unus соединяется со Вселенной, пусть не в своей видимой форме, но, как unus mundus, ее невидимый потенциальный фон[56].

Прежде чем Бог сотворил мир, он был со своей помощницей, Софией (Мудростью), или Словом. София есть также Душа Христа, или Христос в его предсуществующей божественной форме перед воплощением. По мнению некоторых средневековых философов, София есть также мысленный образ творения, которое существовало в мысли Бога до сотворения им мира. Это связано с платоновской идеей о метафизической области идей. В ней Бог задумал идеи всех существующих вещей, так что все на земле имеет свою архетипическую модель в unus mundus[57]. Иоанн Скот Эриугена, например, говорит, что все реальные вещи существовали в potentia в Премудрости Божией, которая представляет собой сумму всех архетипов в сознании Бога. Идея unus mundus является вариацией нашей концепции коллективного бессознательного. Сначала все архетипы загрязнены и, таким образом, unus mundus представляет собой единую множественность, отдельность деталей и единство в одно и то же время.

В этом воображаемом мире все было задумано находящимся в гармонии. Дорн говорит, что состояние unus mundus происходит только после смерти, другими словами, это психологическое событие, когда человек становится един со всем сущим[58]. Конкретно, как указывал Юнг, unus mundus проявляется в явлениях синхронистичности. Хотя мы обычно живем в дуальном мире событий «внешних» и «внутренних», в синхронистичном событии этой двойственности больше не существует: внешние события происходят так, как будто они — часть нашей психики, так что все находится в одном целом.

Если на случай с электрической люстрой, которая взорвалась и рухнула на пол, посмотреть поверхностно, кажется, что лампа вела себя так, как если бы она была частью того, что происходит внутри человека: исчезновение своего собственного света сознания. Было бы более правильно сказать, что это синхронистическое событие возникло из более глубокого уровня внутри коллективного бессознательного. Психологически говоря, человек упал в unus mundus.

Этот опыт является конечным этапом процесса индивидуации, когда становишься единым с коллективным бессознательным, но не патологически, как при некоторых психозах, где процесс индивидуации ушел в сторону и все видится с неправильной точки зрения. Когда это происходит позитивно, то приводит к объединению сознания с коллективным бессознательным, а не к взрыву сознания; это означает расширение сознания вместе с уменьшением интенсивности в эго-комплексе. Когда это происходит, эго отступает, освобождая путь коллективному бессознательному и его центру, Самости. Добраться до точки, где внешняя и внутренняя реальность становятся одним — вот цель индивидуации. Через нее достигается также часть того, что Юнг называет «абсолютным знанием» в бессознательном.

В последние годы жизни Юнг часто не позволял людям говорить с ним о своих проблемах, но, позволяя свободно течь тому, что приходило ему на ум, он часто непреднамеренно говорил людям именно то, что им было нужно. Прежде чем человек пройдет интеграцию и индивидуацию, он обычно проходит через свои собственные комплексы. Но если он действительно работал над решением своих собственных проблем и комплексы интегрировались, тогда человек может связаться с коллективным бессознательным и его мудрость будет проходить через него. В конечной точке развития (конечной стадии процесса индивидуации) мастера дзен находятся в таком состоянии гармонии с коллективным бессознательным, что общаются друг с другом подсознательно: они находятся вместе в unus mundus.

Древняя китайская легенда гласит, что были три мудрых старца, которые жили отдельно, как отшельники, в пещерах. Однажды они решили увидеться друг с другом, и двое посетили третьего. Они бродили по маленькой бамбуковой роще и восхитительно проводили время в духовном общении. Но когда они захотели взойти на мостик, они вдруг услышали рычание тигра, и все трое сразу расхохотались! Затем они расстались. Они поняли эту синхронистичность: тигр в Китае есть женское начало Инь, четвертое для их духовной мужской троицы, которое они проигнорировали! Таким образом, они могли «читать» события одновременно с тем, как они происходили, и делать правильные выводы. Этого этапа развития человек достигает, когда приближается к смерти. Возможно, и сама смерть есть не что иное, как этот третий этап, союз с unus mundus.