Калли Харт Рук

Глава 1 Терапия Саша

Утопление — мирный способ уйти из жизни.

По началу, конечно, это приводит в ужас. Ваши легкие разрываются от нехватки кислорода, ваш разум отрицает происходящее, ослепляющие вспышки света застилают видение, каждая мышца в вашем теле начинает пылать огнем и в этом огне сгорают ваши клетки. И затем в один ужасный момент вы больше не в силах держать ваши губы сжатыми, не в силах отрицать примитивную потребность сделать вдох, и вы делаете его: открываете рот, зная наперед, что ледяная вода хлынет в ваше легкие — это конец.

И в этот момент все замедляется, своего рода спокойствие накрывает вас, страх и паника растворяются, ослабевают, подобно вашим рукам и ногам. Это не займет много времени. Борьба прекращается. Неистовый стук в ваших ушах сходит на нет. Земные, нелепые проблемы, что отравляют вашу каждодневную жизнь, отходят на второй план. И потом вы просто... уходите. По крайней мере, так было со мной. Каждую ночь, когда я закрываю глаза, я вновь проживаю утро, что произошло пять лет назад, когда грузовик автоперевозок компании «Чак Холлоуэй» с разбитым лобовым стеклом и зеленой истертой веревкой, обвязанной вокруг ручки водительской двери пересек скоростную автомагистраль, ударив мой седан, тем самым сбрасывая машину вместе со мной с Бруклинского моста [1].

Я помню невесомость падения, дикий ужас, когда бампер машины погрузился в воду, и затем пронизывающий холод и ожесточенную борьбу за то, чтобы выбраться наружу.

Я была не готова умереть. Более того, я была не готова к тому, чтобы мой шестилетний сын пристегнутый ремнями безопасности к автомобильному креслу умер. Я знала, что должна добраться до заднего сидения к нему, прежде чем моя машина полностью уйдет под воду, чтобы вытащить его из кресла, заключить в свои объятия и открыть гребаную дверь для спасения нас обоих.

— Начни сначала, Саша. Что ты делала в тот момент, когда машина упала в реку?

И вновь мы должны проходить через это. Вновь мы должны воспроизводить мельчайшие детали, критически оценивая и продумывая каждое мое действие. Доктор Хэтэуэй мягко улыбается, когда я напрягаюсь в кресле. Это очень удобное кресло, я признаю это, но мое напряжение не связано именно с ним. Обязанность сидеть в этом кресле один раз в неделю после автомобильной аварии — это добровольное тюремное заключение, от которого я никогда не освобожусь. Доктор Хэтэуэй, которому прилично за сорок, с его все еще густыми волосами, что пронизаны легким налетом седины серебристого цвета, в его идеально отутюженной рубашке и дизайнерских очках в толстой оправе, складывает свои руки на коленях и ожидает, пока я начну рассказ.

— Так. Я ударяюсь головой. О рулевое колесо. Из-за сильного удара мое зрение становится размытым.

Доктор Хэтэуэй кивает.

— Что ты почувствовала, когда вода начала заполнять машину?

— Я была напугана. Больше, чем напугана. Я не могла дышать. И Кристофер... — я отвожу взгляд, смотря через окно семнадцатого этажа манхэттенского офиса, не обращая на самом деле внимания на остальные высотки или холодное, плотно затянутое бело-голубыми облаками Нью-Йорское зимнее небо, что простирается по другую сторону окна.

— Кристофер неистово кричал, — отвечаю я мягко. — Он был всегда таким тихим. Он никогда не издавал ни одного настоящего звука, но в тот день... — Кристофер был глухим. Он никогда на самом деле не осознавал этого, когда открывал рот и выдыхал через голосовые связки, тем самым воспроизводя звук, поэтому он никогда так не кричал. В тот день, когда наша машина упала с моста в реку, я впервые на самом деле услышала его крик с того времени, когда он был ребенком.

Тишина накрывает нас как тяжелое одеяло в кабинете Хэтэуэя. Я знаю, что он не будет подталкивать меня продолжать. Он не будет задавать мне больше вопросов. Это мое дело проходить через каждую миллисекунду аварии, пока я не достигну конца истории. Чем раньше начну, тем быстрее все будет закончено. Я прочищаю горло, откашливаясь.

— Он кричал. Я не могла думать связно в течение того мгновения. Я чувствовала такое сильное головокружение из-за удара головой, что просто сидела там в состоянии оцепенения, пытаясь понять какого хрена происходит. И затем все начало происходить, будто со стороны, и я осознала, что происходило что-то плохое. Что-то на самом деле очень, очень плохое.

Я до сих пор могу чувствовать груз ужасающего понимания, что зародился у меня в животе в тот момент. Порой это чувство накрывает меня четыре или пять раз на дню, несмотря на то, насколько хорошо я могу справиться с этим.

Я продолжаю рассказывать свою историю, переживая все это вновь, ощущая кожей, как мутные воды поглощают автомобиль.

— Я расстегнула свой ремень. Было невероятно трудно добраться до заднего сидения. Такое ощущение, словно машину закручивает в тот момент, когда она продолжала погружаться под воду, словно вода уже дошла до крыши машины снаружи. Было так сложно двигаться, мои руки и ноги ощущались странно. Они не функционировали как нужно. Кристофер тянулся ко мне. Он был так напуган. Он продолжал взывать ко мне снова и снова. Он пытался выбраться из кресла сам, но мы купили для него очень хорошее автомобильное кресло. Эндрю настоял, чтобы мы приобрели на самом деле что-то безопасное, что-то, что будет крепко удерживать ребенка. Такое кресло, из которого бы он сам не мог выбраться. Кнопка трудно поддавалась воздействию. Он не смог бы нажать на нее. Его пальчики были не настолько сильными. В конце концов, у меня получилось пробраться на заднее сидение и отстегнуть его. Он забрался ко мне на руки. Я не знаю, сколько это заняло времени. Казалось, что на это потребовалась целая вечность. Представители пожарной команды сказали, что это не могло занять больше десяти или пятнадцати секунд, хотя машина не могла уйти под воду на большую глубину, потому как я все еще видела огни моста через заднее стекло, но я не уверена. Казалось, будто время остановилось.

— Затем я попыталась открыть дверь машины. Ту, которая находилась со стороны авто-кресла Кристофера. Она заклинила. Дверь не поддавалась мне, и я не могла сделать ничего, чтобы открыть ее. Я пинала ее. Я использовала обе ноги и пыталась выбить стекло. Я как-то смотрела ТВ-шоу, где говорили, что нужно использовать ремень безопасности — обернуть его вокруг вашего ботинка и использовать металлический язычок, чтобы разбить стекло, но я не пользовалась ремнем. Я не могла найти ничего достаточно твердого, чем бы можно было разбить стекло. Ничего. Кристофер был в ужасе. Он дрожал всем телом. Он цеплялся за меня, утыкался лицом в мое плечо. Я повторяла ему вновь и вновь, что все будет хорошо, но уже тогда знала, что ничего, мать вашу, не будет хорошо. Я прекрасно знала, что лгу ему, и я чувствовала… я чувствовала неподъемный груз вины. Я упустила его. Я не смогла уберечь моего мальчика. Вода продолжала прибывать, и я не могла прекратить эту пытку. Не потребовалось много времени, чтобы салон машины полностью заполнила вода.

— Кристофер... — сдавленно проглотила я его имя. Эту часть истории было всегда тяжелее всего переживать вновь. Острой пронзительной боли, что прошила меня, было достаточно, чтобы украсть мое дыхание, даже сейчас после такого количества времени, что осталось позади.

— Кристофер поцеловал меня в щеку, что обозначало, что он любит меня. Ему было шесть лет, и он знал, что умрет. Ребенок не должен... Господи, ни один ребенок не должен приходить к этому пониманию. Это просто не честно.

Хэтэуэй кивнул. Его выражение было безразличным. Не было никакого осуждения в его глазах. Совершенно никаких эмоций. Иногда я желала, чтобы хоть какая-то эмоция проскользнула на его лице. Я желала всей душой увидеть осуждение в его глазах. Он точно должен был чувствовать жалость и отвращение, когда я рассказывала ему о моменте, когда позволила моему единственному сыну умереть.

— Я держала его за руку, — шепчу я. — Она была такой холодной. Он замерзал. Я так крепко держала его в своих руках. А вода все поступала и поступала, когда она стала покрывать наши головы, я судорожно прижала его к себе, превозмогая боль, и говорила ему, что люблю его. И затем... все погрузилось во тьму.

— Вы не помните полицейского, который прыгнул за вами с патрульной лодки в воду? Вы не помните, как он разбил боковое стекло?

Я медленно покачала головой.

— Я помню, как я сдалась. Я помню, как собиралась встретиться с Кристофером вновь. Это все, — я говорила эту ложь каждый раз, когда сидела перед Хэтэуэем. Мне казалось неправильным признавать, что я видела темный, размытый силуэт мужчины, подплывающего к машине. Я четко вспоминаю, как он раз за разом ударял и колотил стекло, пока, наконец, ему не удалось разбить его камнем с острыми краями. Я была на грани безумия от длительной задержки дыхания, но я помнила его руки, что потянулись в машину и схватили меня, пытаясь вытащить наружу. Я не позволяла себе выбраться из машины. Я не прикладывала ни единого усилия, чтобы помочь парню спасти меня. Я уже знала наперед. Я знала, что Кристофер был мертв. Я так же прекрасно понимала, что не смогу прожить ни дня на этой планете после того, как позволила ему умереть таким ужасным способом.

Никогда за все сеансы я не признавалась Хэтэуэю, что желала умереть. Я хотела остаться внутри заполненного водой салона машины, которая была у меня еще со времени университета, и умереть вместе с моим сыном. Я оказывала сопротивление этому отчаянно смелому мужчине, который пытался сохранить мою жизнь. Я боролась с ним, я отдирала его цепкие пальцы от себя; я прикрыла глаза и открыла рот. Я позволила моей жизни покинуть мое тело, а воде заполнить мои легкие.

Затем все погрузилось в темноту. Когда на самом деле сознание покинуло мое тело, тогда-то я и позволила пустому вакууму поглотить меня.

— Пару дней спустя я очнулась в больнице, страдающей от гипотермии [2] , и у меня была сломана ключица, — говорю я. — Тогда все и случилось, я осознала. Кристофер был мертв.

Мне всегда трудно давалось произнести эти слова. Сказать их было равносильно признанию того, что я больше никогда снова не обниму моего мальчика. Понять, что я никогда не увижу, как наступает седьмой день его рождения, или же десятый, или двадцать первый. Он никогда не повзрослеет и не отправиться в путешествие по Европе, никогда не заведет детей, которые будут наполнять его сердце теплом каждый раз, когда бы он видел на их дорогих лицах улыбки.

— И что ты думаешь, ты смогла бы сделать по-другому, Саша? Что ты смогла бы сделать, чтобы спасти Кристофера? Избежать аварии?

Я тупо пялюсь в пол. Мои руки буквально окоченели от холода, это все, что приходило мне на ум о том дне. Я вновь забыла надеть перчатки, а ветер снаружи обжигал холодом уже на протяжении недели.

— Я не знаю, — отвечаю я тихо. — Если бы я не была такой дезориентированной после того, как ударилась головой...

— Разве доктора не сказали вам, что это было чудом, что вы оставались в сознании? Разве они не сказали вам, что сила этого удара должна была вероятнее всего свернуть вам шею?

— Да. Они именно так и сказали.

— Тогда каким образом вы бы могли быть более собранной после удара?

Я не отвечаю ничего.

— Что еще? Что еще вы бы могли предпринять, чтобы спасти Кристофера?

— Я могла бы выбрать другой маршрут, чтобы довезти его до школы.

— Разве начальная школа Кристофера находилась не в Бруклине? Вам бы пришлось пересечь мост, чтобы довези его туда. Так или иначе.

Вновь я не отвечаю ничего

— Что еще?

Есть тысячи способов, которыми бы я хотела изменить события произошедшие пять лет назад, но я понимаю, насколько смехотворными они звучат для разумного человека. Они — случайность, но это только укрепляет мои мысли о том, что я могла бы лучше прислушиваться к внутреннему голосу, должна была почувствовать, что произойдет что-то ужасно неотвратимое. Если бы я так и сделала, то могла бы выехать из дома чуть позже, чтобы довезти Кристофера до школы. Или мы могли бы остаться дома вместе. Я могла бы позвонить и сказать, что он заболел, и мы бы остались дома и провели весь день, читая, лежа под теплым одеялом, представляя, что мы космические рейнджеры или же роботы.

Хэтэуэй вздыхает, постукивая кончиком ручки по его столу.

— Вы знаете, что не несете ответственности за смерть сына. В глубине души, вы осознаете, что это было лишь ужасное стечение обстоятельств. Обе службы спасения, и полицейская и пожарная признали это, они сказали, что вы ничего не смогли бы изменить.

— Как долго мы еще будем проходить через это? — спрашиваю я, наконец, смотря на него. — Как долго вы будете продолжать это говорить, пока мы не переключимся на что-то другое? — грубо выплевываю я. Мой голос резок и наполнен гневом, но Хэтэуэй едва качает головой на мою вспышку.

— Полагаю, столько, сколько понадобиться. И так часто, чтобы вы, наконец, осознали, что это правда. Чтобы вы почувствовали правду.

Я прикрываю глаза в ответ на его слова, впиваясь ногтем большого пальца в нежную кожу на суставе указательного пальца, задерживая дыхание.

— Я никогда этого не почувствую.

Хэтэуэй кладет ручку на стол, следом за своим блокнотом. Он не кажется раздраженным моими словами. Они совершенно не оказывают на него никакого влияния.

— Значит, я предполагаю, что мы будем делать это еще на протяжении долгого времени.

Глава 2 Разбитые сердца Саша

— Почему ты просто не продашь его? Он такой большой. Думаю, у тебя уходит целое состояние, только на его обогрев. А ты тут находишься одна. Тебе нафиг не нужны четыре спальни.

— Я не продам этот дом, Али, — я даже не могу припомнить, сколько раз моя лучшая подруга пыталась убедить меня в том, что мне необходимо расстаться с моим роскошным домом, и я так же не могу припомнить, сколько раз я вздыхала в ответ на ее уговоры и отвечала отказом. — Я выросла здесь, — говорю я, опуская чайный пакетик в кружку с отбитыми краями, которую я только что достала из шкафа. Я стою спиной к Али, поэтому она не может видеть моего напряженного взгляда, или как нахмурены брови на моем лице. Мне не нужны эти разговоры и переживания сегодня. Я просто не смогу ругаться на тему: нужно ли мне четыре спальни или нет. Конечно, я с легкостью могла бы сменить место проживания на более скромное с одной или двумя спальнями, и да, это означало бы продать дом и получить разницу в виде миллиона, и делать с ним все, что душе моей будет угодно, но она никогда не поймет меня. Этот дом полон воспоминаний. Я, черт побери, родила Кристофера в коридоре, неистово крича. У меня начались стремительные роды еще до того момента, как Эндрю успел добраться домой, и поэтому я оказалась в той ситуации одна. Я была первым человеком, которого увидел мой сын, я взяла его на руки и прижала к моему телу. Его комната осталась нетронутой — игрушечные грузовики и обезглавленные штурмовые батальоны лего[3] по всему полу, его простыни находились в беспорядке и откинуты в сторону, как он сделал утром в день своей смерти, когда встал с кровати.

Я никогда не оставлю это место. Никогда не уеду.

Я наливаю Али чашку чая и передаю ее ей, спешно направляясь с кухни в главную столовую.

— Ты точно уверена, что в настроении для книжного клуба сегодня? — она немедленно делает глоток своего напитка. Али ужасно нетерпелива, она знает, что горячая жидкость обожжет ее рот, и в тоже самое время она никогда не ждет, чтобы напиток как следует остыл перед тем, как начать его пить. Я достаю штопор с полки, которая находится позади меня, располагая его перед тремя бутылками Malbec[4], которые я приобрела ранее в винном магазине.

— Все в порядке. Отвлечься пойдет мне на пользу.

Али скривилась.

— Я даже понять не могу, почему мы читали эту книгу. В ней нет никакого смысла.

— Конечно же, есть, в книге всегда есть смысл, Ал.

Моя подруга показывает мне язык. Ей тридцать три, она такого же возраста, как и я, но иногда она ведет себя как двенадцатилетняя девчонка. Она выглядит младше ее возраста. Ее густые рыжие волосы всегда вьются и пребывают в беспорядке, словно она засунула палец в розетку, и по большей части ее макияж смахивает на подростковый: розовые тени, блестящий бальзам для губ, который, скорее всего, называется: жевательная резинка или же сладкая вата. Али постоянно выговаривает мне по поводу моего макияжа или же из-за его отсутствия. Она считает, что я должна обесцветить свои длинные темные волосы. Если она добьется своего, то я навсегда потеряю свои джинсы и свитера, и буду носить юбки и коротенькие маечки, а может что-то и того хуже. Мы встретились в университете, в то время когда были еще молодыми и схожими по духу. Раньше мы тусовались каждый день вместе, попадали в неприятности из-за парней и учебного процесса, пока я не встретила Эндрю, офицера, и тогда я остепенилась. Я думаю, что она потратила последние одиннадцать лет, чтобы вернуть свою подругу обратно.

— Что из этого имеет хоть какой-то смысл? — она бросает помятую книгу на стол, в то время как я стараюсь подготовиться ко встрече остальных членов клуба, которые должны прийти меньше чем через час. Али практически прикончила целую чашку крекеров, и я хмурюсь, смотря на нее. Поднимая книгу, я кладу ее на край стола, поправляя тарелку с сыром.

— Это любовный роман. Ну ты знаешь, такой, в котором парень встречает девушку. Потом он делает что-то нереально хреновое, что портит их отношения. Они ссорятся и расстаются. Затем парень старается из-за всех сил, чтобы вновь заработать ее доверие и любовь, а затем они живут долго и счастливо.

— В настоящей жизни все совсем не так. Ну, за исключением части про парня, который охренительно лажает, делая все, чтобы испортить их отношения. Вот это очень близко к реальной жизни. Но что за парень может принять решение продать все, чем владеет, чтобы доказать что-то своей чертовски избалованной богатенькой подружке? «Путь Габриэля» — слишком неправдоподобная история. Я жалею, что прочла ее.

— Прибереги свои мысли для книжного клуба, — говорю я ей. — Если ты начнешь жаловаться на книгу прямо сейчас, тогда тебе будет нечего сказать, когда соберутся все девчонки.

— Поверь, мне будет на что пожаловаться. Эта книга полнейший мусор. Я не понимаю, какого хрена мы до сих пор позволяем выбирать книги Кике. Они все такие слащавые.

— Ну, мы же клуб любовных романов. Подразумевается, что книги должны нас уносить прочь от нашей действительности, чтобы заставить нас забыться и ощутить искру любви, как в первый раз. Что ты еще ожидала, если не слащавые книги?

— Саша, есть и другие истории любви. Читать более темные романы о любви время от времени не убьет нас.

Я расставляю небольшие тарелочки, а так же кроме этого кладу рядом несколько ножей для сыра, и в этот момент от моего взгляда не укрывается то, что моя рука дрожит. Она дрожит с того момента, как я покинула кабинет Хэтэуэя шесть часов назад, и, вероятно, она не прекратит дрожать еще пару дней. Некоторые из моих сеансов проходят сложнее чем остальные, не смотря на то, что имеют традицию заканчиваться всегда на одной и том же, когда мы встречаемся.

Али делает глоток чая, кривясь, когда вновь обжигается.

— Если говорить начистоту, я не понимаю, почему ты все еще заправляешь нашим книжным клубом.

Моя рука замирает на ноже, и я откладываю его в сторону.

— А почему я не должна делать этого?

— Потому что... Я даже и не знаю. Я не имею ничего такого под своими словами. Просто... я говорю о свиданиях, Саша. Ты не смотришь на мужчин с того момента, как от тебя ушел Эндрю. И я понимаю это, правда, понимаю. Я не ожидаю от тебя, что ты будешь прыгать из постели в постель и наслаждаться жизнью на полную катушку. Я просто немного ошеломлена, пожалуй, что ты все еще заинтересована во всех этих вещах.

— Я не монашка.

— Да я в курсе, что ты не монашка. Даже монашки более активны, чем ты.

— Ха! Ты понимаешь, насколько смехотворно твое последнее заявление, не так ли? — она приподнимает вопросительно брови. — Моя вагина не такая уж и пыльная, старая развалина. И я бы с радостью ходила на свидания, если бы встретила правильно парня. Возможно.

Она фыркает.

— Что? Я бы сходила, — говорю я.

— Нет, ты бы никуда не пошла. Ты бы пустилась наутек от парня, если бы он попросил у тебя номер телефона прямо сейчас, и тебе прекрасно известно это.

— Я работаю слишком много, чтобы ходить по свиданиям. В этом вся проблема.

— Проблема в том, что ты боишься даже собственной тени.

— А что ты мне предлагаешь? Приставать к парням в кафе, спрашивая у них, не хотят ли они перепихнуться со мной чуть позже или что?

— Ну, это был бы шаг в правильном направлении. Или возможно создать страничку на...

— Даже не заикайся о том, чтобы я создала страничку в приложении знакомств. Я разозлюсь, если ты мне предложишь это.

— Разве это так плохо? Ты ведешь себя так, словно я предлагаю тебе пойти прошвырнуться по темным улицам гетто [5] , для того чтобы найти себе кого-нибудь для хорошего времяпрепровождения. Все парни в большинстве своем на этих сайтах профессионалы. Они так же страдают от нехватки времени, как и ты. Они нормальные. Они зарабатывают, — она бросает на меня угрюмый взгляд. — Некоторые из них даже носят костюмы и оплачивают свои собственные счета.

— Уверена, что так и есть. Я не сомневаюсь, что все они замечательные парни. Просто я не хочу прыгать в койку первого встречного. Какую выгоду принесет для меня эта бессмысленная связь? — Мне приходиться как можно аккуратнее ставить бокал для вина на стол, если я перестану контролировать себя, то могу просто разбить его в дребезги, так сильно трясутся мои руки.

— Тогда ты, получается, находишься в поиске кого-то более серьезного? Ты хочешь найти парня, выйти замуж и впоследствии завести семью? Так?

Я нервно подпрыгиваю, бесконечные муки пронзают мое тело, такие же глубокие как бескрайнее ущелье, и такие же бесконечные как океан. Бокал для вина, который я только что аккуратно поставила на стол, опрокидывается, и прежде чем я успеваю поймать его, он падает на пол и разбивается на тысячу осколков. Мое сердце замирает как двигатель, которому не хватает горючего.

— Я больше никогда в жизни не заведу себе еще одного ребенка, Ал. Как ты вообще могла додуматься предложить такое?

Боль отражается на лице моей подруги.

— Но почему нет? Ты молода. Ты отличная мать. Нет причины, чтобы не...

— Есть множество причин, которые говорят против этого предложения

Трель дверного звонка прерывает нас, она бодро и весело разносится по всему коридору дома. Я хватаюсь за край стола, в попытке успокоится. Али и я пристально сверлим друг друга взглядом, и я могу видеть по ее выражению, что она поняла, насколько ее предложение прозвучало болезненно для меня. Я могу видеть раскаяние на ее лице, но там также отчетливо проглядывается и вызов. Это ее привычный взгляд. После смерти Кристофера, она старалась оберегать меня, как и все остальные: готовила мне еду, убирала мой дом, стирала мою одежду, мыла мое тело, когда у меня не было сил сделать это самой. Но затем, спустя месяцы после трагедии, она пришла к выводу, что пора прекращать потакать моей боли. Она начала подталкивать меня делать эти вещи самой. То, что произошло сейчас, ощущалось как те ее попытки, с той лишь разницей, что сейчас она явно зашла слишком далеко.

— Иди и открой дверь, — произносит она, чтобы разрушить напряжение. — Я уберу осколки бокала.

Существуют тысячи вещей, которые бы я предпочла сделать прямо сейчас, чем стоять тут, продолжая этот диалог.

Я быстро делаю шаг в сторону от беспорядка на полу и торопливо направляюсь вниз по коридору, нервно потирая ладони о свои джинсы. Я могу видеть деформированные силуэты трех голов через матовое стекло входной двери, прежде чем открываю ее. Кика, Кайла и Тиффани: как всегда вовремя и всегда вместе, не смотря ни на что. Книжный клуб существует на протяжении долгого времени, примерно на протяжении семи или восьми лет. Не было ни единого случая, чтобы эта троица не ходила вместе.

Тиффани визжит, когда я отворяю дверь; она бросается вперед, хлопая в ладоши.

— О. Боже. Мой. Я в таком восторге. Эта книга такая жизненная. Я не могу дождаться, чтобы показать вам отзыв, который написала на Гудридсе[6] . А где Али?

— Она в доме.

Тиффани проходит мимо меня в дом, с широкой улыбкой на лице. Кайла и Кика выглядят просто обалденно на высоких каблуках. Кайла оставляет поцелуй на моей щеке, в то время как Кика стискивает мою руку. Она отходит в сторону, позволяя двум девушкам пройти в комнату вперед нас.

— Ты бледная, — говорит она. — Ты ела что-нибудь сегодня? Я не буду пытаться смягчить правду, выглядишь ты дерьмово, детка, — вот в этом вся Кика: очень проницательная, но до невозможности прямолинейная. И мне это нравится в ней, но остальные не очень одобряют ее честность.

— Я в порядке. И да, я ела, спасибо тебе огромное, Мать Тереза.

— Эй. Я не предлагаю тебе приготовить ужин или еще что-то. Я лишь говорю, что ты могла бы съесть его. Не стоит приписывать мне больше, чем я того заслуживаю.

— Ха, я и не мечтала об этом.

— Отлично. Пойдем. Давайте выпьем вина и закусим сыром.

Глава 3 Телефонный справочник Саша

Быть смотрителем в Американском музее естественной истории может казаться не такой уж увлекательной работой для большинства людей, но я люблю свою работу. Диорамы, выставки динозавров, крокодилы, космические выставки. На каждом этаже музея находится что-то удивительное для меня. Я каждый раз чувствую восторг, когда поднимаюсь по ступенькам к главному входу в музей, уворачиваясь от туристов и людей, делающих фотографии, прислоняющихся к колонам и позирующих на фоне светящихся кустов, подстриженных в форме динозавров. Работа — это все, что заставляет меня испытывать восторг в эти дни. Что является достаточно печальным фактом. У меня был момент в жизни, когда предстоящие семейные поездки и путешествия по просторам нашей страны заставляли чувствовать себя воодушевленно, взволнованно по поводу предстоящих приключений, сгорать от нетерпения узнать что-то новое. Рождество было моим любимым временем года, наступление весны в городе внушало мне безумное чувство счастья от скорого потепления погоды, ожидания посиделок с бокальчиком прохладного Совиньон Блан и барбекю на крышах. А теперь, кажется, что все сезоны слились воедино. Я не покидала пределов Нью-Йорка на протяжении многих лет.

Когда я поднимаюсь по ступенькам музея, то стараюсь обходить людей, которые одеты в теплые пальто, шапки и шарфы; они выглядят так, словно собрались на модный показ, в то время как я могу думать лишь о том, что уготовил грядущий день. Утренние встречи неизбежны, так же как обязательные ответы на унылые электронные письма. Днем, мне предстоит провести три собеседования, по поводу которых я лелею тщетные надежды, наконец, найти достойную замену Шунь Чжин, моей стажерке, которая практически спасала мою жизнь на протяжении шести последних месяцев. Теперь только одному Господу известно, как я собираюсь найти человека, который будет так же отлично исполнять свои обязанности, как она. Шунь Чжин обладала очень ценным качеством для работника — она оценивала ситуацию и делала вывод, необходимо ли мое вмешательство или нет. И если ответ на этот вопрос был отрицательным, она разбиралась сама с этой ситуацией, совершенно не загружая меня ненужной информацией. Она не парилась по пустякам. Кроме этого, Шунь отвечала за мое расписание, а так же занималась моим графиком выставок. Хотя я вряд ли могу ворчать и проявлять недовольство по поводу этого, потому как ей, наконец, подняли зарплату и дали должность младшего сотрудника в нашем музее, ко всему прочему, это именно я порекомендовала ее на эту должность, но теперь мне нужно было найти такого же ответственного работника, как она. Однако, с течением времени я начинаю ощущать, что подставила саму себя.

На моем столе возвышается стопка писем, которая была оставлена внутренней почтовой службой музея. Я вешаю свою сумочку на крючок темной двери вместе с моим пиджаком, затем начинаю просматривать почту, выбрасывая в мусорное ведро рекламные проспекты и откладывая в сторону счета, которые попадаются мне. До того момента, пока в моих руках не оказывается последний небольшой конверт. Мои руки замирают, когда я пристально смотрю на свое имя, выведенное черными размашистыми буквами над адресом музея. Я узнаю этот почерк. Вспоминаю, когда впервые увидела этот глупый, неаккуратный, мальчишеский почерк. Это было много лет назад, еще в колледже, когда парень оставил записку в моей тетради по Изобразительному искусству 20-х годов. В записке было написано:

«Если тебе когда-нибудь понадобится натурщик, можешь смело набрать меня.

т.: 310 962 5177»

Под номером он нарисовал ухмыляющуюся рожицу, которая подмигивала и показывала язык.

Я убираю конверт в верхний ящик стола, тяжело сглатывая. Во рту внезапно пересыхает.

— Саша! Ох, Саша, вот ты где. Я так рад, что нашел тебя, — Оскар Блэкхит, старший смотритель музея, вбегает в мой кабинет без стука, с мягкими, словно облако, волнами кудрявых волос, коричневом твидовом пиджаке и окруженный облаком аромата Davidoff Cool Water [7]. Если бы вы столкнулись с ним на улице, то были бы абсолютно правы, подумав о нем, как о восьмидесятилетнем старике; но в тоже время, если бы вам посчастливилось побеседовать с ним, вы бы ощутили себя жертвой какого-нибудь телевизионного розыгрыша. Его поведение, его энергетика и общие взгляды на жизнь больше соответствуют молодому мужчине, которому примерно под тридцать. Он отлично разбирается в технике, но его вкус в одежде просто ужасен. Летом его гардероб являет собой: плотную рубашку, застегнутую на все пуговицы, вкупе с шортами цвета хаки, которые обнажают его бледные, узловатые колени. Будучи предельно вежливым, он говорит, как джентльмен с Севил Роу [8] , которая находится в Лондоне, хотя мне достоверно известно, что он родился и вырос в Нью-Йорке.

— Искали меня, мистер Б.? — спрашиваю я.

— Еще как. Я задавался вопросом, будешь ли ты еще здесь после обеда? Хотел бы поинтересоваться твоим мнением по поводу «Теории Эволюции», которую мы будем представлять в следующем году. Множество людей отвечающих за школьные программы выразили свою озабоченность по поводу предстоящих запланированных выставок.

— Озабоченность?

— Да. Мне кажется, что огромное количество Католических и Баптиских школ огорчены, что мы опустили слово «теория» на наших рекламных плакатах.

— О Господи.

— Да. Именно. Я составил очень выразительное официальное письмо в ответ, но мне бы хотелось, чтобы ты взглянула на него до того, как я нажму кнопку «отправить». Не имею не малейшего желания в пустую расстраивать кого-то.

Я смеюсь.

— Конечно. Я могу забежать к вам в кабинет примерно около трех, подходит?

— Замечательно, — Оскар исчезает, оставляя позади себя шлейф парфюма и пару влажных следов на полированном полу, где он стоял всего мгновение назад.

***

— Что заставило вас прийти на собеседование для работы в музее, Карл? В вашем резюме написано, что вы, прежде всего, интересуетесь языками. Вам известно, что вы не сможете развиваться в интересующем вас направлении здесь, в музее? — парень, который сидит напротив, смотрит на меня непонимающим взглядом, так, словно я изъясняюсь на языке суахили [9]. Ирония этой ситуации в том, что если бы даже я говорила на суахили, он должен был бы меня понимать. В его резюме написано, что он имеет навык этого разговорного языка.

— Я знаю. Просто подумал, что это могло быть забавно. У меня есть пара месяцев, прежде чем начнутся занятия в университете. Поэтому я предположил, что подрабатывать здесь было бы очень занимательно.

— Подрабатывать — работать неполное количество часов? Эта должность на полный рабочий день, Карл. Как минимум на предстоящие шесть месяцев.

— Оу, что серьезно? Я думал, что тут гибкий график или что-то типа того.

— Еще как серьезно. И, несомненно, он не гибкий.

— Да? Ну, что ж хорошо. Спасибо, что приняли меня, полагаю, — двадцатилетний панк встает на ноги, одевает свой пуховик, поднимая свою невероятно стильную сумку, и показывает мне на двух руках поднятые вверх большие пальцы. — Как бы то ни было, было круто встретиться с вами, мисс Коннор.

Я смотрю, как он удаляется, стараясь, чтобы моя челюсть не упала на пол. Какого хрена только что произошло? Поднятые вверх большие пальцы? Было круто встретиться со мной? Пошло все к черту. Все три собеседования я просто просидела, потому что ни один кандидат не подходил мне. Даже близко. Первая девушка была грубой и не прекращала надувать и лопать свою жевательную резинку. Второй парень был невероятно стеснительным, я не услышала ни хрена из сказанного им, я уже не говорю про ответы на мои вопросы. Мой третий претендент был Карл... Ну что ж, Карл явно был чем-то большим. Я захлопываю свой ноутбук и тяжело вздыхаю.

Снаружи в шумных мраморных коридорах и лестничных площадках, я могу слышать, как мужчины разговаривают с женщинами, а так же громкие, восторженные крики детей и никогда не прекращающийся звук шагов. Эти звуки успокаивают меня уже на протяжении долгого времени. Это шум жизни, которая у меня всегда была, а теперь она лишь кажется отдаленным напоминанием, словно теперь я турист, и больше не принадлежу этому месту.

А в моем кабинете, среди стеллажей и высоких полок, заваленных сокровищами с предыдущих выставок — чучел койотов, медуз в натуральную величину, карт звездного неба — обнаруживаю, что я — это все еще все та же я. Почти та же.

Мои собеседования были бессмысленной и пустой тратой времени, так или иначе мне показалось, что они длились вечность. Я пропустила обед, сейчас часы показывают уже начало второго, поэтому я делаю себе просто кофе. В кабинете, я потягиваю черный крепкий напиток, когда предоставляю себе удовольствие насладиться десятиминутным перерывом. В моей сумке лежит новый роман для книжного клуба, который неодобрительно посматривает на меня, занимая слишком много места в сумке. Только одному Господу известно, почему Кайла выбрала именно эту книгу. «Семь тайных жизней Джеймса П. Альбрехта». Название звучит совершено не романтично. Аннотация позади книги тоже. Там говорится только о том, что главный герой является клептоманом и вором, который впадает в безумие, когда его преступления становятся наиболее ужасающими.

Я не вижу ни намека на женщину в истории. Нет ни намека на то, что Джеймс Р. Альбрехт будет спасен от преступной судьбы и сумасшествия какой-нибудь доброй душой. А именно этого, я всегда жду от книги. Это именно то, чего я так жажду от истории на данный момент, потому что прекрасный принц в сияющих доспехах никогда не позволит его избраннице попасть в беду. А заботливая, обладающая даром спасения героиня, никогда не оставит своего сломленного мрачного суженого. Эти книги мое спасение от реальной жизни. Потому что знаете, что? Реальная жизнь полное дерьмо, в ней не всегда все так заоблачно как всем может казаться.

Книга начинается с неспешного сюжета: мужчина, которому чуть за тридцать, пытается разобраться в своем месте в этом мире, после того, как любовь всей его жизни покинула его. Повествование ведется немного банальным и местами странным языком. В книге мелькают странные описания Чикаго, которых в реальной жизни не существует. Происходит несколько кратких эмоциональных внутренних монологов, которые заставляют меня чувствовать себя странно, так как, насколько я могу сказать, Джеймс не является ни чутким, ни сочувствующим человеком. К концу первой главы, я подозреваю, что Джеймс — социопат, и причина, по которой любимая покинула его, кроется в том, что он убил и спрятал ее тело в недавно разбитом саду на заднем дворе.

Странно. Но, не смотря на это, я втягиваюсь. К тому времени, когда смотрю на часы, время показывает десять минут третьего. Черт. У меня же назначена встреча с Оскаром. Я очень опаздываю. А я ненавижу опаздывать, особенно когда пообещала кому-то помочь. Я спешно покидаю свой кабинет, закрывая дверь позади меня, и когда уже дохожу до противоположной стороны здания, то понимаю что взяла свою книгу с собой вместо того, чтобы убрать ее в сумку.

Я обхожу чуть съехавшую на бок башню из телефонных справочников, улыбаясь, когда вижу их разорванные, смятые корешки, которые дают мне четко понять, когда они были напечатаны (1981-2002гг.), и в то же мгновение сталкиваюсь с еще одной преградой, на этот раз, человеческой. Книга выпадает из моих рук, когда я врезаюсь в человека, который стоит позади стеллажа с телефонными справочниками, вскрикивая ужасно громко, пытаясь восстановить равновесие. Очень неженственно и, вне всякого сомнения, не грациозно.

— Воу. Черт побери. Ты в прядке? — появляется рука и хватает меня, и нужно сказать, что как раз вовремя. Я не падала с... Даже не могу припомнить, когда падала в последний раз, это было так давно. И в данный момент, я спасена от унизительно падения, но только благодаря сильным рукам, что так крепко обвились вокруг моей талии. В следующую секунду, я уже смотрю в лицо молодого парня... Темные волосы, темные глаза. Нет, стоп. Это не молодой парень. Не совсем. Он молод, но уже прошел преображение нескладной юношеской молодости, которая заставляет чувствовать всех парней неловко в своем собственном теле. Он широкоплеч, и его ладони чувствуются огромными на моем теле. Его волосы сбриты с двух сторон и уложены назад на макушке в стиле невероятной модной стрижки, которую носили почти все в Нью-Йорке примерно в 20-х годах, под которую стригутся, вероятно, и по сей день. На его челюсти виднеется налет темной щетины, его левый передний зуб немного искривлен. Обычно я не подмечаю такие недостатки, но находясь в непосредственной близости от его лица, благодаря чему мне открывается отличный вид на его восхитительные пухлые губы и его зубы, которые находятся прямо перед моими глазами.

— Насколько мне известно, убийство все еще является тяжким преступлением, — рычит он.

— Что?

— Быть забитым до смерти томами телефонных справочников, — продолжает он. — Я не планировал таким образом отойти в мир иной.

— Простите, я не хотела...

Он смеется, громко и ошеломительно, чертовски пугая меня взрывом своего смеха. Он не выглядит подобно парням, которые смеются таким образом, как будто ему абсолютно наплевать на то, кто может услышать его. Он отходит от меня, вскидывая свои брови, определенно точно осматривая меня.

— Я просто прикалываюсь над тобой, — говорит он. — Не парься по этому поводу.

— О. Рада слышать это, — я качаю головой, возвращая себе вновь немного самообладания, когда поправляю свою блузку. — И почему ты ходишь в коридоре? Ты кого-то ждешь?

Парень, незнакомец, который так напоминает Джеймса Дина[10], чьи темные глаза смотрят озорно в моем направлении, складывает пальцы руки в виде пистолета и делает воображаемый выстрел в меня, затем сдувает с указательного пальца воображаемый дым.

— Моего дедушку. Мама сказала мне, что он хочет повидать меня, — парень смотрит на мой рот в тот момент, когда я из-за всех сил стараюсь сдержать усмешку. — Эй, что? Что такого забавного я сказал?

Я осматриваю его сверху вниз.

— Ну, что ж, полагаю, ты приложил все мыслимые и не мыслимые усилия, чтобы выглядеть так... неаккуратно.

— Неаккуратно? — он улыбается мне дерзкой улыбкой. Опасной, хищной улыбкой. Улыбкой, которая, вероятно, не раз заставляла его попадать в неприятности.

— Именно.

— Почему? Потому что мои джинсы рванные? А футболка потертая? — он говорит неспешно, обдуманно. Черт побери, его голос такой глубокий. Я даже могу слышать в нем веселье, хотя он старается всеми силами скрыть его. И он наслаждается этим слишком сильно.

Я продолжаю твердо стоять на своем.

— Да. Потому что твои джинсы рванные, а футболка потертая.

— Достаточно справедливо. И что из этого?

— Ты явно пытаешься изобразить из себя плохого парня, одеваясь, таким образом, и затем топчешься в коридоре музея, делая то, что сказала тебе мама, — мой сарказм осязаем.

Он смотрит на меня так, что мои внутренности скручиваются в тугой узел.

— А разве не все сыновья делают то, что им говорят матери?

Острый кинжал пронзает мою грудь. Я не должна была поднимать тему матерей и сыновей. О чем я только думала? Я пытаюсь скрыть свой дискомфорт от поднятой мной темы, смотря на пол.

— Только не по моему опыту.

— Значит, ты общалась с неправильными парнями, — говорит он мне.

Ох, как же мало он знает. За прошедшие пару лет, я ни разу не проводила время с парнями. Не то, чтобы я специально избегаю общения с мужчинами. Просто временно я не общалась ни с кем вообще. Ну, это не та информация, которую вы будете рассказывать первому встречному.

— Я так подозреваю, что Оскар — это твой дед? — говорю я, меняя тему нашего разговора. Оскар единственный достаточно взрослый сотрудник нашего музея, у которого предположительно могут быть внуки, даже не смотря на то, что он не кажется таким уж старым по общению.

— Браво, Шерлок.

— Ну, его кабинет находится через три двери. Прямо сейчас ты стоишь... — я оглядываюсь через плечо. — Ты стоишь перед нерабочим туалетом.

— Мне об этом прекрасно известно, — говорит мне Джеймс Дин. — Я просто подготавливаю себя.

— Подготавливаешь к чему? Оскар милейший человек из всех живущих.

— Возможно, по отношению к тебе. Но к блудному внуку, который не так уж часто навещает его и приносит неприя... — он прочищает горло, — неприятности на постоянной основе, он может быть совершенно другим, уверяю тебя.

— Может тогда тебе следует приносить меньше неприятностей? — я не понимаю, почему разговариваю с этим парнем. Это совершенно не мое дело, как он там себя ведет, или же насколько не подобающе его поведение. И что явно не мое дело — давать ему подобные советы, как тот, что я сейчас сказала. Парень улыбается, вероятно, совершенно не обращая внимания, насколько странно и властно я себя веду в данный момент.

— Тогда что же в этом будет веселого? — спрашивает он.

— Рук? — голос раздается с конца коридора, отдаваясь глухим эхом. — Ах, точно, Рук, а я-то думал, кто это смеется как ненормальный. Ты пришел на час раньше, — Оскар спешно направляется по коридору к нам. Его штаны подтянуты так высоко, что их пояс практически касается его сосков, а его волосы выглядят еще более пушистыми, чем раньше; они напоминают небольшое облачко сладкой ваты на макушке его головы. Он бросает на меня взгляд и кивает.

— Теперь вижу, почему ты задержалась. Должен был догадаться, что ты так или иначе замешан в этом.

Он бросает резкий, но в тоже время полный нежности, взгляд на своего внука.

— Вообще-то, она пыталась убить меня, — говорит он мягко. Его имя Рук[11], и по какой-то причине я нахожу это имя ужасно подходящим ему. Ферзь — это шахматная фигура, но кроме того, это птица, грач, которая принадлежит к роду вороновых. Темный, загадочный, умный и наглый. Я так же могу применить данное описание к этому высокому парню, стоящего рядом со мной, с которым я познакомилась только пару секунд назад. — Я думал, что мне нужно будет защищаться самому. Но вот ты тут, и теперь я уверен, что ты спасешь меня, — говорит он, стараясь сдержать улыбку.

— Господи помилуй, Саша, — восклицает Оскар. — Я думал, что ты сообразительная девушка? Что это еще за «пыталась убить меня» дела? Если тебе нужна помощь в исполнении этой работы, я буду очень рад помочь тебе в этом.

Рук издает показное рычание себе под нос

— Предатель. Ты должен был быть на моей стороне.

Оскар останавливается перед нами, выглядя слегка запыхавшимся. Он достает из кармана рубашки очки невероятно хрупкие на вид в тонкой железной оправе и аккуратно одевает их, тщательно поправляя тонкие прямые дужки очков на ушах. Смотря на него искоса, он критически рассматривает взглядом своего внука, его рот чуть приоткрывается, когда он полностью оглядывает его.

— Ты стал выше, — говорит он.

— Ты становишься ниже, — парирует Рук.

— Да, ну, полагаю, что сила тяжести тянет меня к земле.

Оскар медленно тянется и располагает руки на плечах Рука. Он внезапно кажется таким эмоциональным; его голос становится глубоким, когда он начинает говорить.

— Я очень рад тебя видеть. Я, правда, рад, не смотря на мои шутки с Сашей, что тебя не убили бездушно и хладнокровно.

Я начинаю чувствовать себя, словно посягаю на чрезвычайно личный семейный момент.

— Знаете что? Рук пришел раньше, а я опоздала. Думаю, что я могла бы зайти поз...

Оскар запальчиво качает своей головой.

— Глупости. Наша встреча не займет много времени. Рук, почему бы тебе не подождать меня в сувенирном магазине наверху? Я буду там буквально через минут пятнадцать или около того. Саша, пойдем. Я буду благодарен, если ты уделишь мне буквально пару минут своего времени.

Он берет меня под руку и ведет к своему кабинету. Я могу чувствовать, как парень, стоящий позади меня, улыбается. Я могу чувствовать каким-то образом его веселье, могу чувствовать, как его взгляд пристально прожигает мне спину, как его глаза скользят по моей коже, заставляя мои уши гореть, и на краткое мгновение я оборачиваюсь. Почему этот парень, который примерно на лет десять младше меня, заставляет чувствовать себя так... странно?

— Было приятно познакомиться с тобой, Саша, — кричит он мне вслед, этот невероятно хриплый голос разносится вниз по коридору. — Уверен, что мы еще встретимся.

Я бросаю быстрый взгляд через плечо, думая, какой же ответ будет более подходящим. По какой-то причине, мне кажется, что я должна послать его в задницу. В то время, как слова, которые он сказал мне на прощание были достаточно приличными, у меня возникает ощущение, что он подразнивал меня ими, и теперь меня одолевает желание сказать ему, что он может проваливать к черту. Вместо того, чтобы направиться в сувенирный магазин, он тяжело прислоняется к стене, засовывая руки в карманы, порочно улыбаясь мне, и я чувствую, как скалюсь в ответ.

Оскар стискивает меня за руку.

— Не волнуйся. Тебе не обязательно метать в его сторону такие острые кинжалы. У парня есть привычка тащить за собой приличную веревку, на которой он может вздернуться сам и вздернуть еще кого-нибудь. Он больше не придет в музей. Я позабочусь об этом.

— Я прошу прощения. Я не хотела показаться грубой. Просто он застал меня врасплох. У него... такой характер.

Оскар смеется.

— Характер. Отношение. Можешь называть это, как душе твоей угодно. Я очень сильно люблю этого мальчишку, но он сам для себя злейший враг. Я уверен, что все дело в его возрасте. Уверен, что когда-нибудь он повзрослеет. А до того момента, к моему сожалению, миру придется мириться с сумасшествием и надменностью Рука Айделвила Блэкхита.

Глава 4 Темное дерьмо Рук

«Он привлекает ее ближе, оборачивая свои руки вокруг нее. Она ощущалась невообразимо иллюзорно, находясь в его объятиях, словно могла испариться в любой момент, и это пугало его. Она принадлежала ему совсем не долго. Не месяц. Не неделю. Он обладал ей в течение только некоторого количества дней, но в тоже время перспектива того, что он будет проживать дальше свою жизнь без нее, неистово сжала его грудь изнутри ледяной, мертвой хваткой. Для него не было больше жизни без Изабель. Не было подходящих слов, чтобы объяснить чувство, что без нее не было больше смысла жить. Он бы сделал все, что потребуется, чтобы убедиться, что с ним она будет в полной безопасности от мужчины, который выслеживал ее, а немногим ранее причинил ей страдания. Он был готов сделать все что угодно, чтобы она осталась с ним навсегда».

— Что за фигню читаешь, чувак?

Я чуть не выронил из рук книгу, которую держал, когда изумленный голос Джейка послал по моему телу резкий разряд тока. Этот говнюк вечно подкрадывается ко мне, стараясь напугать. Ненавижу, когда он делает это при нормальных обстоятельствах, а теперь и тому подавно. Быть застигнутым врасплох с любовным романом в руках? Да, это чертовски хреново. Я думаю над тем, чтобы запустить в его голову книгой, но затем решаю изменить свою столь предсказуемую реакцию. Потому что на обложке изображен полуобнаженный парень, ради всего святого. Что предоставит Джейку еще больше причин подразнивать меня. Я загибаю книгу странницами наружу, ломая своими действиями корешок книги, таким образом, скрывая картинку чувака с рельефным прессом, ласкающего одну сторону лица незнакомой девушки.

— Не твое долбанное дело, — я поднимаю с пола грязный носок (его грязный носок!) и бросаю им в друга. Он уклоняется в сторону, отвратительно посмеиваясь.

— Ох, прости меня, — говорит он. — Я просто не знал, что ты умеешь читать.

— Я читаю. Вообще-то, я много читаю.

— Комиксы не в счет, мой друг.

— Конечно, черт побери, они считаются.

Джейк качает головой, поднимая рубашку с пола гостиной, причем, которая тоже его, и нерешительно обнюхивает ее.

— Мои старики приезжают через пару дней. Как думаешь, сколько у меня займет времени, чтобы привести квартиру в надлежащий вид к приезду родителей?

Дом обычно прибывал в чистоте. Весь хаос, который на данный момент царит в гостиной, на его совести. И я планирую в скором времени сжечь весь этот беспорядок, если говнюк не уберет его.

— Для чьих угодно родителей наши дела в принципе обстоят не так уж плохо. Но для твоих это займет больше времени, чем то, сколько нам уготовано прожить на этой земле.

— Господи, вот как, да? Спасибо за поддержку, чувак.

— Стараюсь.

Джейк снимает свою униформу и надевает черную рубашку, которую только что подобрал с пола. В то время, как он застегивает пуговицы, то посматривает на меня так, словно хочет прочитать мои мысли.

— Что с твоим лицом? — говорит он.

— О чем, черт побери, ты говоришь?

— Я говорю об этом странном, виноватом подергивании на твоем лице.

— Нет у меня никакого странного, виноватого подергивания.

— Ох, но оно есть. Дай мне книгу.

— Пошел к черту, придурок.

Он протягивает руку.

— Не заставляй меня забирать ее силой.

Я разражаюсь смехом.

— Ты правда думаешь, что сможешь забрать ее у меня? Ха, ну что ж, вперед, подойди и рискни, — нет ни одного шанса, что у него получится сделать это. Не смотря на все попытки Джейка качаться в старших классах, принимать биодобавки в пищу, наращивать мышечную массу, белковый порошок и все остальное, что только попадалось ему под руку, что могло бы хоть немного помочь ему стать более накачанным. Можно сказать, что совершенно ничего не помогло ему. Он все еще такой же тощий, каким и был всегда. Он был твердо нацелен весить сто девяносто фунтов к тому времени, как ему исполниться двадцать один, но вот мы здесь и приближаются наши двадцать четвертые дни рождения, а он все еще весит не больше чем сорокакилограммовый самец оленя.

Джейк закатывает глаза.

— Отлично. Если ты хочешь вести себя так подозрительно и странно, валяй. Но знай вот что. Если эта книжонка в твоих руках имеет отношение к тому личностному дерьму, что раздают те психи, которые одеты, как официанты, по всему городу, значит мы больше не друзья.

— Я не собираюсь присоединяться ни к какой секте, мужик. Это просто книга, которую обронила молодая женщина в музее. И все.

— Какая молодая женщина? Что еще за женщина? — он сужает свои глаза вновь.

— Я не знаю. Какая-то крошка, которая работает в музее. Она выглядела чертовски горячо.

— Ааа. Тот тип горячих крошек, которые выглядят, как сексуальные библиотекарши. Мне нравятся такие. Она что, проходила практику или что-то типа того?

Джейк совершенно не обратил внимания на ту часть, где я назвал Сашу молодой женщиной, а не девушкой. Хотя я не собираюсь вновь поднимать эту тему.

— Я не знаю. Возможно. Мы болтали всего-навсего пару секунд.

— И ты что, украл ее книгу?

— Как я уже сказал, она обронила ее.

Он играет бровями в забавной манере. У него невероятно развиты мимические мышцы лица, словно его лицо сделано из резины. Скорее всего, так и есть, потому как он может с легкостью изобразить любое выражение лица и показать любую эмоцию. Если бы он только захотел, то мог бы стать следующим Джимом Керри [12] . Но Джейк больше заинтересован в том, чтобы стать следующим Дэмьен Райсом [13] .

— А, дошло. Ты хочешь прочесть эту книгу от корки до корки, чтобы, отдавая ей книгу, произвести на нее впечатление, так? — говорит он.

— Нет. Я не собираюсь встречаться с ней снова. Мой дедушка не ждет, что я навещу его в скором времени. И, кроме того... она не то, чтобы... подходит мне.

Он берет свою открывашку для пива и подхватывает свой передник, издавая ироничный звук.

— Какое имеет отношение то, что она не подходит тебе со всем остальным, мужик? Она девушка, так? Ты считаешь ее горячей. Сделай то, что тебе дается легче всего. Своди ее выпить. Затем обаяй ее своей красивой мордашкой. Приведи ее домой и трахни. Вот и все.

Это может занять некоторое время, чтобы донести до него, что Саша не относится к приведи-домой-и-трахни-ее типу женщин, но Джейк все равно не поймет этого. Хотя, вероятно лишь до того момента, пока я четко не скажу ему, что ей около тридцати, и она выглядит так, словно все держит под контролем в своей жизни, и трахаться с парнем типа меня не входит в список ее интересов. Вместо этого я улыбаюсь ему грязной, наглой улыбочкой, которую он ожидает от меня, и пожимаю плечами.

— Ты прав, — говорю я. — Разве у меня нет этой замечательной мордашки? Они все покупаются на нее.

— Сегодня у меня на работе ранняя смена. И если ты решишь привести загадочную горячую незнакомку в отель чуть позже, я уверен, что смог бы угостить вас бесплатными мартини.

Джейк работает в отеле «Бикмэн» в Нижней части Манхэттена; отель выполнен в классическом стиле — именно в такое место я бы повел такую женщину, как Саша, если бы конечно планировал пригласить ее на свидание. Но так как Джейк находится там каждый день, зарабатывая отличные чаевые и флиртуя со всеми, кто сидит за баром, не зависимо от пола и сексуальной ориентации, я думаю, что ближайшее время я не собираюсь делать этого.

— Ага, чувак, — отвечаю ему, сквозь стиснутые зубы. — Возможно.

Джейк уходит. Я же вновь возвращаюсь к книге, которая находится в моей руке, вновь выравнивая странички и выпрямляя корешок книги, стараясь не рассмеяться от невероятно сексуальной обложки передо мной.

« — Не смей причинять мне боль, — запальчиво проговорила Изабель. У нее были все основания предостерегать меня от того, чтобы я не разбивал ее сердце. Я едва мог продемонстрировать себя с надежной стороны, начиная с момента нашего знакомства, но, не смотря на это, меня задели ее слова. Неужели она не смогла увидеть, что значит для меня? На что я был готов ради нее. Разве она не видела, что я мог даже пройти по осколкам стекла ради нее? Я был готов защищать ее постоянно. Ради нее я даже был готов умереть.

Ощущение того, как ее грудь прижималась к моей груди, было достаточно, чтобы заставить испытать меня отчаянное желание. Моя эрекция ощущалась невероятно жесткой и болезненной. Я был одержим невероятной нуждой, но мое физическое желание было ничем, по сравнения с болезненной эмоциональной нуждой, что сжимала мою грудь. Было ли это именно то чувство, которое мы испытываем, когда безумно влюблены в кого-то? За всю мою жизнь, я никогда не испытывал ничего более мощного чем это. Это чувство было, словно самый сильный наркотик, как неизлечимое пристрастие, и казалось, что оно усиливалось каждый раз, когда я находился рядом с ней, вдыхал вместе с ней один воздух.

Эта женщина имела надо мной власть. В ее руках была власть уничтожить меня, если бы она захотела того. Поэтому борьба была бессмысленной, я был полностью в ее милости».

***

Мои родители купили мне двухэтажный дом в спальном районе Бруклин Хайтс, когда мне было еще 19 лет, на тот период наличие этой недвижимости по этому адресу не считалось таким престижным. Если говорить начистоту, то квартира была в ужасном состоянии, а сам дом нуждался в ремонте, а так же после наступления темноты было не безопасно ходить по улицам. На протяжении многих лет они сдавали квартиру арендаторам, и только после того, как мне исполнился двадцать один год я вступил в право наследования. Я быстро понял, что они на самом деле думают обо мне, когда отдали мне этот дом, в этом опасном, жестоком районе; это был их пассивно-агрессивный способ донести до меня, что я был не достоин их; что был не похож на них; что ни хрена не значил для них.

Но ирония заключается в том, что на данный момент район Бруклин Хайтс является наиболее популярным районом в Нью-Йорке, где люди стремятся приобрести недвижимость и жить. Там, где раньше находились обветшалые местные магазинчики с грязными окнами, теперь находятся магазины, где продают напитки из чайного гриба, где ведут бойкую торговлю невысокие модные девчонки в очках с черной толстой роговой оправой. Там, где когда-то находились пустующие магазины секонд-хенда и столовые для бездомных, теперь продаются велосипеды с фиксированной передачей, а так же там находятся магазины по продаже комплектов по уходу за бородой и дерзких линий одежды, которые выглядят так, словно были пошиты для инопланетян-андрогинов.

Когда я еду на работу, направляясь на север в Уильямсберг, мои мысли заняты дерьмовым письмом, которое я получил от моей матери утром.

«Рук,

Отец сказал, что ты заходил, как и обещал. Спасибо. Пришло время приложить больше усилий с твоей стороны, чтобы постараться видеться со всей твоей семьей, как можно чаще. Когда ты придешь на Рождество, я даже выпишу тебе чек за твои старания. А пока, у меня к тебе отдельная просьба, будь добр, не укради ничего у него, если будешь заходить к нему.

Мама».

Не укради ничего? Чет побери, не укради ничего? У моего собственного деда? Она планирует выписать мне чек? Стерва может засунуть чек Банка Америки глубоко в свою задницу. Когда я утром прочел это короткое письмо, я чуть не впечатал кулаком по монитору ноутбука. Единственная вещь, которая смогла меня удержать от этого опрометчивого поступка, так это то, что ноутбук не из дешевых, и естественно он не падает с неба, поэтому я просто прикусил щеку с внутренней стороны, презрительно рыча на слова передо мной.

Справедливости ради, я полагаю, что многие могли бы сказать, что она имела право говорить такие вещи. Всем было известно обо мне, что в прошлом я воровал вещи. Но в большинстве своем только машины. Я провел два года в колонии для несовершеннолетних из-за того, что угнал машину, и с того самого момента я стал для всех — вор Рук. Рук, который имел дурное влияние. Рук — паршивая овца в семействе. Мой отец даже не смотрел мне в глаза. На протяжении пяти лет я напрочь забыл, как обращаться к нему. Не сказать, что мне стыдно за это или я страдаю от этого. Он всегда был негодяем. Быть игнорируемым им в какой-то мере для меня благословение. Быть собой — счастье для меня, если кому-то я не нравлюсь таким, то можете убиться об стену, потому как это не будет показателем моего успеха.

Я подхожу к магазину в восемь тридцать с горячим кофе в руке. Я пришел на полчаса раньше, но мне нравится открывать магазин и подготавливать мое рабочее место, прежде чем придут все остальные. Я люблю тишину. Мне нравится сидеть в дальней части магазина и подготавливать инструменты, которые могут мне понадобиться в течение дня, чтобы в последующем у меня под рукой было все, что мне нужно. А если был особенно сложный механизм, который нужно починить, я мог сразу же приняться за него, тем самым получить временное преимущество, чтобы разобраться, смогу ли я заставить эти часы вновь пойти, прежде чем подойдет Дьюк, владелец магазина, громко насвистывая и продолжая нескончаемый поток жалоб на погоду во время перерывов.

— Ты, парень, рожден для того, чтобы решать сложные задачи, — всегда говорит мне Дьюк. — Твои мозги работают не так, как у большинства людей. Ты можешь сказать, в чем неисправны часы, просто взяв их и подержав в руках. Я владею магазином уже на протяжении восемнадцати лет, но я никогда не встречал кого-то вроде тебя.

Я могу починить не только часы. Я могу почить любые механические или электрические приборы, дайте мне только пару часов времени и чашку кофе, чтобы я мог держаться на протяжении починки. До того как случилось это дерьмо с колонией несовершеннолетних, мой отец хотел, чтобы я поступил в Массачусетский технологический институт. Он был убежден, что я закончу все экстерном и буду проектировать космический корабль для НАСА еще до того как мне исполнится двадцать. Затем меня арестовали, и все надежды на то, что я буду в таком престижном учебном заведении, вылетели в окно, как и весь интерес, который он когда-либо ко мне испытывал.

Я располагаюсь за столом, быстро просматриваю запечатанные бумажные пакеты, которые переполняют мой лоток для входящих документов. Каждый бумажный пакет плотно запечатан и подписан небрежным почерком Дьюка, который едва можно разобрать: разбитый циферблат, убрать четыре звена на браслете часов, пострадали от воды, поменять батарейки, восстановить водонепроницаемость часов. Легкие неисправности, по большей части, новым часам просто требуется небольшой ремонт. Скучная работа, которую можно сделать проще простого, даже без моей полной концентрации на поломках. Я просматриваю дальше, желая найти что-то более интересное для работы этим утром. Что-то, что будет для меня испытанием, что-то, что позволит мне заставить двигаться быстрее мои интеллектуальные шестеренки. Внутренние неполадки. Медленная работа механизмов. Что-то, что потребует от меня больше пяти минут моего времени.

А в том, что мне нужно сделать нет ничего потрясающего для меня, поэтому я достаю великолепные антикварные карманные часы, которые пожилая леди принесла чуть раньше на этой неделе. Им требуется простой уход: почистить внутренние детали механизмов и устранить дефект в металлическом корпусе — по большей части я нахожу эту работу утомительной, но неописуемая красота часов делает это занятие более-менее занимательным. К тому моменту, как Дьюк входит в магазин, я уже разобрал карманные часы на мелкие детали и разложил перед собой на бархатной тряпочке, в то время как мои пальцы проворно очищают металлические детали.

— Чертовски холодно, — говорит Дьюк, когда появляется в дверях магазина. — Хо-ло-дно. Я даже не могу припомнить, когда в последний раз на моей памяти, было так чертовски холодно, по крайней мере, за последние двадцать пять лет, это точно, — он всегда пытается припомнить последний раз, когда было так холодно; в прошлый раз, это касалось ветряной, солнечной или же дождливой погоды. Например, я могу сказать точно, что вчера было так же чертовски холодно, как и сегодня. Дьюк развязывает толстый шарф, открывая вид на еще один шарф, что завязан вокруг его шеи, на этот раз он красный с красивыми белыми полосками. Красный шарф он не снимает, приподнимая его верх почти до ушей, прижимая к мягкому материалу свой подбородок в попытке согреться.

Его семья перебралась в США из Антигуа, когда он был еще ребенком. Единственный язык, на котором он когда-либо говорил, — английский, и, не смотря на это, в его речи все же чувствуется сильный акцент, таким образом, иногда складывается впечатление, что английский не его родной язык [14] .

— Посмотрите-ка на него, он уже весь в работе. А я гадал, придешь ли ты сегодня.

— Почему я не должен был приходить на работу?

Дьюк опускает руки на мои плечи, смеясь.

— Потому что сегодня твой день рождения, молодой человек. Люди не должны работать в свои дни рождения.

На мгновение я чувствую себя ошеломленным, легкое замешательство отражается на моем лице. И затем я отвечаю.

— Сегодня не мой день рождения. Он наступит только в марте.

— Оу. О, Господи, — Дьюк потирает ладонями затылок, начиная ходить туда-обратно по магазину. Я прекращаю заниматься тем, что я делаю, прикрывая механизмы карманных часов бархатной тряпочкой, и затем поворачиваюсь на своем металлическом стуле, чтобы взглянуть на него.

— Какого хрена происходит мужик? Ты сходишь с ума.

— Проблемы с памятью, — издает он стон. — Сегодня точно чей-то день рождение. Если это не твой, то тогда я даже не знаю чей! — он буквально рыдает. В его зеленой вельветовой рубашке и темно серых брюках, он больше похож на актера театра, который мечется из угла в угол, тем самым повышая возможность протереть дыру в ковре от постоянного хождения туда-сюда.

— Черт, мужик. Прекрати. Прекрати сейчас же, — моя кожаная куртка висит на спинке стула. Я тянусь в карман и вытаскиваю белый конверт, который я положил туда перед выходом из дома. — Поздравляю тебя с днем рождения, жалкий придурок. Надеюсь, ты сегодня получил завтрак в постель.

Дьюк практически выхватывает конверт из моих рук, его глаза наполнены восхищением. Канун рождества, новый год, его день рождение: в это время Дьюк похож на ребенка, когда дело касается праздников. Он быстро открывает конверт, внутри которого лежит открытка, в которой находятся два билета на мюзикл «Книга Мормона». Он выуживает их, держа в руках, словно два билета на шоколадную фабрику Вилли Вонка [15] .

— Да! — кричит он. — Черт побери, да! Теперь он просто не сможет отказать мне. Теперь моему несчастному бойфренду Гринчу придется пойти со мной [16] . Спасибо тебе, малыш. Спасибо, спасибо, и еще миллион раз спасибо тебе, — он обрушивает дождь из поцелуев на мою голову, в то время, как я склоняю плечи и крепко закрываю глаза, издавая громкое рычание. Он быстро понимает, что к чему и прекращает. Он единственный человек, который может делать такое дерьмо без последствий. Кто-то другой, кто решил бы провернуть это, уже бы лишился своих чертовых яиц.

— Знаешь, что он подарил мне? — спрашивает он, практически завывая. — Мужчина, с которым я прожил пятнадцать лет? Мужчина, для которого я готовил и убирал? Мужчина, который заставлял меня подстригать свои ногти на ногах, потому что его спина сильно болит, чтобы дотянуться до пальцев ног?

Дьюк замолкает. Он абсолютно точно ждет от меня предположений.

— Даже не представляю.

— Он подарил мне... мини-духовку. Гребаную-мать-его-мини-духовку. Он, мать его, знал, что я хотел красные кожаные гетры, которые одеваются поверх обуви. Вместо этого он подарил мне то, что я никогда не буду использовать. Я имею в виду, кто вообще использует мини-духовку в наши дни? Иди в чертов Сабвэй, ты мелочная, несчастная, неблагодарная, наполовину глухая задница...

Дьюк продолжает ругаться на абсурдное поведение своего бойфренда на протяжении еще пяти минут, используя при этом самые красочные выражения. Я сижу и претворяюсь, что слушаю, когда на самом деле, смотрю, как он размахивает своими руками, словно ненормальный. Как, черт побери, получилось так, что я имею честь знать такого сумасшедшего, немного придурковатого, но нереально-потрясающего человека вроде него?

— И затем, — говорит он, наклоняясь вперед, указывая пальцем мне в лицо. — Он, этот несчастный, говорит мне, что нужно сменить сегодня масло в машине. На мой чертовый день рождение. Ты можешь это представить? Можешь ли ты на самом деле поверить в такое отвратительное поведение этого мужчины?

— Честно сказать даже не могу поверить в это.

— Спасибооо тебе. СПАСССИИБООО. ТЕЕБЕ. Я думал, что меня поразит сердечный приступ этим утром по дороге сюда. Черт побери, сменить масло. Эх. Кстати, тебе подлить кофе, мой хороший?

В дни, когда я бываю неприветливым и ворчливым, Дьюк называет меня Иа; он говорит мне, что я похож на этого печального ослика из книг про Винни Пуха. В такие дни, как этот, когда я дарю ему билеты на мюзикл или утешаю его по поводу его невнимательного бойфренда, он называет меня «мой хороший».

— Это было бы замечательно, — отвечаю я, протягивая ему свою кружку. — Спасибо.

Дьюк резко опускает руки, моя кружка слегка покачивается в его пальцах. Он откидывает голову назад, обращая глаза к потолку.

— Господи помилуй. Я даже не могу припомнить, когда в последний раз Саймон говорил мне спасибо.

Я думаю, что у меня есть предположение по этому поводу — двадцать пять лет назад, но Дьюк так стремительно выходит из комнаты, размахивая руками, в то же время, пытаясь поглубже спрятать голову в шарф, прежде чем у меня проявляется шанс сказать это.

***

«Она могла чувствовать свой вкус на его языке. Это был безошибочный вкус, который заставлял кружиться ее голову. Почему она находила это таким захватывающим? Парни множество раз ласкали ее киску языком, в то время как она лежала на спине и в уме составляла списки продуктов и дел, которые нужно было сделать на следующий день, и затем, когда неуклюжий секс заканчивался, она благодарила их и прощалась, благодаря Господа, что это закончилось. Секс никогда не был для нее чем-то захватывающим. Но с Джеймсом все ощущалось, словно на грани, когда он ласкал языком ее сладкое местечко между ног. Вещи, которые он мог вытворять своим языком, могли смело называться преступными. Она содрогалась всем телом в непостижимом оргазме, который обрушился на нее мгновение назад. Она никогда даже не предполагала, что ее тело может реагировать таким образом: содрогаться и пульсировать от удовольствия, когда ее ногти царапали кожу на его спине. Это оставило ее в бездыханном состоянии, и теперь целуя его, пробуя свой вкус на его губах, она могла с уверенностью сказать...»

Господи, я вам должен сказать, что на самом деле это невероятно сложно — дрочить и перелистывать страницы книги. Я не знал этого до сегодняшнего момента, пока не достиг самой «красочной» части Сашиной книги. Джейк был все еще на работе, с того момента как я оказался дома, я не делал ничего, кроме как лениво перелистывал страницы, читая «Семь тайных жизней Джеймса П. Альбрехта», и дрочил. Это было гребаным сумасшествием. Я посмотрел огромное количество порно, и позвольте мне сказать, что я совершенно не предполагал, что читать о сексе может быть настолько возбуждающим. Поначалу я почувствовал себя нереально глупо, читая сцены с такими словами как: «влажная киска», «пульсирующий член», но по пришествию некоторого времени я осознал, что у меня стояк. Затем, я уже расстегивал свои штаны, стараясь из-за всех сил не кончить в них.

Я ничего не мог поделать и мысленно задавался вопросом: это то, что делает Саша, когда читает такие книги? Она наливает себе бокал вина и садится на свой диван, возбуждаясь все больше и больше, когда герои приближаются к сексу? Представляет ли она, что этот парень, Джеймс, целует ее рот, своими губами покрытыми ее влажным удовольствием? Заставляет ли это ее возбуждаться все сильнее и сильнее? Трогает ли она себя, медленно проскальзывая рукой к себе в трусики, чтобы неспешно потирать свой набухший клитор подушечками пальцев, в то время, пока она продолжает читать? Бл*дь. Этот образ чертовски горяч, чтобы описывать словами. Назовите меня недалеким, но я даже не представлял, что такое может существовать. Мне прекрасно известно, что девушки тоже чувствуют спонтанное возбуждение. И когда оно становится невероятно сильным, они разводят тебя на секс, особенно, когда выпивают пару алкогольных напитков, но это — совершенно другое. Когда молодая, невероятно сексуальная женщина ласкает себя, в попытке достичь своего удовольствия. И, мать вашу, эти образы и мысли просто сводят меня с ума. Я не могу думать ни о чем, кроме этого. Кроме нее.

Час спустя, я все еще неспешно поглаживаю свой член, когда получаю сообщение:

«Угол 2 и 5. Черный Мерседес. Оставишь его на привычном месте после полуночи».

Сейчас 11.15. Что ж, черт. Похоже, что мое веселье подошло к концу. Я убираю книгу под подушку и достаю из-под кровати свою дежурную сумку. Я закончу то, что начал позже. Снаружи огромные лужи покрывают весь тротуар, в которых отражается ярко оранжевый свет натриевых ламп. Адрес места, который мне отправили в сообщении, находится не так далеко, но мне обычно нравится «застолбить место», прежде чем я совершаю угон. Я достаточно умен, чтобы выжидать, чтобы наблюдать. Вам никогда не известно, кто может внезапно появиться и потребовать ответа, какого хрена, я взламываю замок их машины. Дождь начинает вновь накрапывать, когда я направляюсь на место. Подойдя к углу 2-ой, я останавливаюсь в тени дверного проема, поднимаю воротник своей кожаной куртки и подкуриваю сигарету.

Люди видят, как я стою, прислонившись к дверному проему, но они делают вид, что совершенно не замечают меня. Милые разговоры прекращаются, когда они замечают меня. Кожаная куртка. Татуировки. Особенно татуировки. Гребаные модники по всему городу сейчас набивают себе целые «рукава» татуировок, но чтобы татуировки покрывали горло и полностью руки и пальцы? Это требует от человека определенного уровня увлеченности, которого симпатичные мальчики стараются избегать. Прохожие замечают меня, и они распознают во мне опасность. Я совершенно не создаю впечатление безопасного человека, которого стоит узнать, с которым стоит познакомиться. Даже явный отморозок, который кричит в свой телефон, придает ходу и старается спешно скрыться из виду, когда видит меня. Правильно, придурок.

Я стою, не тороплюсь. Я знаю, как обращаться со временем. На часах почти полночь, и я решаю, что сейчас настало безопасное время, чтобы действовать. Мерседес стоит именно там, где было и указано в сообщении. Это новая модель, и сто процентов, она стоит на сигнализации, поэтому я просто не могу подойти к ней, будучи незамеченным. Я не проскальзываю длинной плоской стальной «линейки» в зазор между окном и дверью, вместо этого я использую нож с длинным лезвием, чтобы открыть капот. Это занимает у меня не больше пары секунд, чтобы перерезать все необходимые провода и вновь захлопнуть капот. Теперь пришло время открыть дверь.

Сказать, что у меня есть опыт в этой сфере это будет гребаным преуменьшением года. Есть идиоты, которым требуется целых тридцать, мать его, секунд, чтобы угнать чертову машину. Мне же требуется всего две. Ну, возможно, три, если я нахожусь не в форме. Если свидетель видит мое приближение к водительской стороне машины, то перед ним предстает картина, что настоящий владелец подходит к машине и открывает дверь своего транспортного средства и затем уезжает. Никаких заминок и долбанной потери времени, которая всегда привлекает внимание. В этом деле, я чертовски, мать его, хорош.

Я быстро справляюсь с внутренней электроникой «мерса». Двигатель издает мягкий ровный звук, когда я завожу машину. Затем неспешно, важно уезжаю; именно так бы вел себя нормальный человек, который куда-то направляется на своей машине. Тридцать минут спустя, я подъезжаю к месту назначения, чувствуя себя чертовски самодовольным, упиваясь своими умениями и гребаным везением. Я проехал мимо трех полицейских патрульных машин, и ни один коп не обратил на меня внимание.

Высокая темная фигура появляется из гаража, когда я припарковываюсь снаружи. На голову парня наброшен капюшон, который защищает его от моросящего дождя, и его глаза горят интересом.

— Джерико нет здесь, чувак, — говорит мне парень, склонившийся к окну. Высокий. Худой. Обдолбанный в ноль, судя по всему. Он нервно дергается. — Он сказал мне отогнать машину к заднему входу, когда ты вернешься сюда. Он также просил передать, что заплатит тебе завтра, если ты подойдешь сюда к четырем.

Я сужаю глаза, пристально рассматривая парня. Он начинает дергаться еще сильнее, затем потирает ладонью нос, вздрагивая всем телом.

— Хорошо, мужик. Конечно, — я выбираюсь из машины и мысленно готовлюсь. Я прекрасно знаю, что последует дальше.

Иногда, такие сообщения, как то, что я получил ранее, приходят не только мне. Бывает так, что они рассылаются двум или же трем парням, в зависимости от сложности работы, чтобы работа была точно выполнена. Если кто-то появляется на месте после того, как кто-то уже туда прибыл и начал работу, то это значит, что ему просто нужно нахер свалить оттуда и искать себе новый заказ. Это что-то вроде негласной вежливости и уважения между ворами, если же, конечно, у вас есть хоть какие-то моральные принципы.

Этот парень совершенно не знаком мне, я не видел его на углу 2ой и 5ой, но готов поспорить, что он был там. Он видел меня и, вероятно, свалил, но у него явно не было в планах свалить от чека, который должен прилагаться за выполненную работу. Он, вероятно, пораскинул мозгами и решил, что придет сюда и дождется меня, затем разведет меня, как гребаного придурка, забрав мою выполненную «работу». Такое со мной случается не в первый раз. И, естественно, не в последний.

Он находится в отчаянном положении.

Я специально поворачиваюсь к нему спиной, когда стою у двери Мерседеса, посылая ему тем самым не двусмысленное сообщение: «Я не боюсь тебя, гребаный ублюдок».

Когда я оборачиваюсь, смотря на него, мудак выглядит недовольным, что у него не получается запугать меня.

— Эй, чувак, какого хрена ты творишь? Я тебе сказал, что мне было сказано отогнать ее к заднему входу.

— Я не собираюсь отдавать тебе машину, ты тупой кусок дерьма. Я даю тебе три секунды, чтобы ты свалил отсюда, и, если к тому моменту, как я развернусь, ты будешь еще стоять здесь, я изобью тебя так сильно, что твое лицо будет напоминать воронку.

Парень в капюшоне издает смешок. Его зубы в ужасном состоянии. Его глаза красные. Ему нужна доза, и срочно. Последнее, что он может еще сделать, это просто уйти прочь. Но он тянется в свой карман и медленно достает длинный раскладной нож, серебристая сталь ярко поблескивает в темноте.

— Дерзкий богатенький придурок. Ты что думаешь, я, мать твою, не знаю, кто ты такой? Это моя работа. Я уже сказал Джерико, что угнал тачку.

Я бросаю взгляд на нож. Это опасная штука. Кажется, что он совершенно новый, и его ни разу не использовали. Или же этот говнюк чрезвычайно хорошо заботится о лезвии.

— Как ты, мразь, собираешься использовать на мне этот нож? — совершенно спокойно спрашиваю я.

Он хмурится.

— Что?

— Как? Как именно ты собираешься использовать этот нож на мне? Ты собираешься меня пырнуть под ребра? В шею? Или же в живот? Что будет дальше? Мне просто интересно.

— Я не знаю, придурок. Пырну туда, куда придется. Так или иначе, я завалю тебя, и ты умрешь. Будет лучше, если ты просто свалишь.

Если чему-то я и научился в колонии для несовершеннолетних, то это тому, что никогда не стоит убегать от борьбы. Ни за что, мать вашу. Это глупо, и мне известно, что это глупо, но моя гордость не позволит сделать мне этого. Я делаю шаг вперед, и мудак смеется. Это мерзкий звук, который эхом разносится по пустынной улице.

— Ладно, чувак. Отлично. Если это именно то, чего ты хо...

Я делаю стремительный выпад вперед, с вытянутым указательным и средним пальцем руки. Это быстрое, резкое движение, и оно определенно застает парня врасплох. Мои пальцы резко ударяют его в горло, нанося сокрушительный удар по его гортани в одно мгновение. Видите, в чем вся фишка. Когда эти уроды смотрят на меня, они видят большого, широкоплечего парня, который с виду кажется невероятно спокойным, и они делают соответствующие выводы. Они думают, что я медлительный. Им кажется, что меня будет легко свалить с ног. Только именно в этом вся неувязочка. Я невероятно быстрый. Я веду себя совершенно не так, как они ожидают. Я, как чертова змея, когда бросаюсь вперед, и в большинстве своем мое нападение смертельно.

Придурок теряет равновесие и падает. Его голова издает странный треск, когда он ударяется ей о тротуар. Я втягиваю вдох через стиснутые зубы, качая головой.

— Оооууу. Это кажется больно.

— Пошел в... задницу… чувак.

Он не может сделать нормальный вдох, он стискивает ладонью свое горло. И я рассеянно задаюсь вопросом, не нанес ли я ему серьезный вред своим ударом. Вы можете нанести непоправимый вред пищеводу, если ударите достаточно сильно в район горла. Этот удар может повлечь за собой серьезные последствия, в результате чего он будет питаться до конца своей жизни через трубку. Волнует ли меня, что этому ублюдку может понадобиться прямо сейчас трахеотомия [17] ? Мучает ли меня совесть за это? На оба вопроса один, черт побери, гребаный ответ — ни хрена подобного.

— Помоги мне... подняться, чувак, — хрипит парень.

Я скрещиваю руки на груди и пристально изучаю его в течение секунды. Он упал на спину, словно гребаный жук. Нож, который он держал в своей руке, лежит от него на расстоянии трех шагов, его рукоятка все еще немного покачивается, когда крупные капли дождя капают на его лезвие. Нет никакого смысла бить его еще раз. Он окончательно и бесповоротно вырублен и обезврежен. Я делаю шаг вперед и протягиваю ему мою руку. Он берет ее, и, когда я помогаю ему подняться на ноги, он делает невообразимую глупость. Он сильно размахивается своей другой рукой, рыча, как долбаный волк, устремляя медленный правый хук в мой висок.

Я быстро отпускаю его и блокирую удар, затем накидываюсь на него. Ему следовало бы принять помощь и просто исчезнуть. Ему следовало бы слиться и просто признать, что этот раз был не больше, чем неудачный опыт. Вместо этого, этот придурок испытывает мое терпение. Я ударяю его настолько сильно, что могу слышать, как его кости издают характерный хруст. Ноги ублюдка подгибаются, но каким-то образом ему удается выпрямиться и устоять на ногах. Хотя это ненадолго. Я вновь впечатываю удар кулаком в его лицо, и он падает на землю, отключаясь. Я медленно нагибаюсь над ним, хватая ладонью его за волосы, и вновь и вновь ударяю его головой об асфальт.

— Рук? — я оглядываюсь. В дверном проеме гаража стоит правая рука Джерико, Рауль, смотря на меня с открытым ртом. — Какого хрена ты творишь, мужик? Ты что, серьезно выбиваешь дерьмо из какого-то недоумка прямо перед гаражом? У тебя чертовски, бл*дь, плохие манеры.

Я сплевываю, пожимая плечам.

— Просто некоторые люди не знают, когда нужно отвалить. Это его вина.

Рауль тяжело вздыхает, хмурясь. Он бросает в мою сторону черную застегнутую на молнию сумку, и я ловлю ее на лету.

— Лучше убирайся отсюда, пока этого не увидел босс, — произносит он. — Он сегодня не в очень хорошем расположении духа. Я позабочусь об этом. Сваливай. Давай же.

Я сваливаю, сегодня я стал на десять штук богаче, хотя полностью промок от дождя.

Глава 5 Самоуничтожение Саша

Нет ничего более раздражающего, чем покупать одну и ту же книгу дважды. Я была так раздосадована, когда мне пришлось идти искать среди телефонных справочников «Семь тайных жизней Джеймса П. Альбрехта», после того как наша встреча с Оскаром подошла к концу четыре дня назад, и не найдя ее там. Именно по этой причине мне пришлось заскочить по пути домой из музея в книжный Barnes and Noble. Хорошо, что я быстрый читатель, потому как осталось всего пару дней до встречи книжного клуба в пятницу, а я просто не могу не прочесть эту книгу. Если я не прочту книгу, то Кайла воспримет это как личную обиду, я уверена в этом на 100%, потому что она не из тех людей, кто так легко прощает поступки подобно этому. Она воспримет это так, будто я заведомо невзлюбила выбор ее книги и поэтому предприняла попытку лично оскорбить ее не только тем, что не прочла книгу, но и тем, что потеряла экземпляр. В конечном счете, ничего хорошего ждать не стоит. Но кроме всего прочего, дело было в том, что я просто ненавижу покупать романы в книжных магазинах. Потому что за прилавком всегда оказывались прыщавые студенты-всезнайки, изучающие Английскую литературу, которые молча смотрят на вас свысока, осуждая ваш выбор книг для чтения, когда сами держат наготове нечто настолько замечательное, прекрасное и достойное Пулитцеровской премии. А так же еще по той причине, что на вас пялятся извращенцы, которые ошиваются рядом с полками книг эротического жанра, и буквально выжидают момента, чтобы увидеть какую книгу вы возьмете. А так же, как выяснилось, нет лучшего места, чем книжный магазин, чтобы к вам подошел какой-нибудь извращенец и обязательно поинтересовался, не хотели бы вы попробовать свингер-отношения [18].

Поэтому увольте меня от этого всего.

Таким образом, я наконец нахожу нужную мне книгу и покупаю ее. Я обхожу странного мужчину с длинным высоким хвостом седых волос, одетого во что-то подозрительно напоминающее белую пижаму, затем игнорирую двадцатилетнего кассира, который смотрит на меня с нескрываемой жалостью. Я отказываюсь от пакета и убираю роман в сумку вместе с чеком, и следующее, что я помню, как уже стою на улице на прохладном успокаивающем воздухе и смотрю на то, как дождь, который лил не переставая на протяжении трех дней, перешел в снег.

Женщина, у которой на голове небрежно одета шапка Санты, встряхивает своей железной банкой, на которой написано «Пожертвования для армии спасения», от чего разносится звон монет, улыбается мне приветливо, в то время как кружится и покачивается под рождественскую музыку, что раздается в портативный мегафон. Я отдаю ей сдачу, оставшуюся от книги, три доллара и один цент, и тороплюсь по улице, чтобы быстрее добраться до дома.

По возвращении домой, я достаю из холодильника немного салата оставшегося ранее и вяло ковыряюсь в нем вилкой, в то время как стою у кухонной столешницы, буравя взглядом мою сумку. Книга находится там, ожидая меня, когда я, наконец, достану ее и дочитаю до конца. Я прочла примерно половину до того, как потеряла книгу, но мне кажется, я не могу собраться с силами в достаточной степени, чтобы дочитать ее прямо сейчас. Не то, чтобы мне не нравилась история или еще что-то. Просто... я не знаю, как объяснить это. Я не могу сосредоточиться, когда сажусь и начинаю читать. Мой разум блуждает совершенно в другом месте, заполненный тысячами других вопросов. И, в конце концов, я обнаруживаю себя обдумывающей события прошлого вместо того, чтобы сосредоточиться на тексте, а прошлое это уж точно не то место, где я хочу проводить свое свободное время. Прошлое опасно, оно полно глубоких ям и темноты. Потеряться в нем будет равносильно причинению невероятной боли.

Пару часов спустя, я, наконец, нахожусь в кровати с долбанной книгой в руках. Я же не могу избегать ее чтения вечно, и, кажется, что пара бокалов вина, которые я выпила чуть ранее за просмотром телевизора, немного притупили мою боль, которая грозила вырваться наружу каждый раз, как я брала в руки гребаную книгу.

«Она держала разбитый стакан в своей руке, и кусочки стекла безжалостно впивались в ее кожу. Маленькие жемчужинки крови начали образовываться из ниоткуда, все увеличиваясь и увеличиваясь в размере, пока не стали такими большими, что выглядели, как капельки дождя, что свисали с ее руки прежде, чем неминуемо сорваться на землю.

— Это именно то, что ты имел в виду? — спросила она. — Это именно тот вид боли, которая должна напомнить мне о том, что я жива?

Я кивнул. Внезапно налетел ветер, заставляя приподняться ее пальто и оставляя ее волосы в полнейшем беспорядке, в то время как кровь продолжала крупными каплями падать на землю.

— Я не подписывалась на это, — прошептала она дрожащим голосом. Я мог с легкостью рассмотреть слезы стоящие в ее глазах. Может быть, мне стоило бы отпустить ее, это было бы по-джентельменски, но я никогда не являлся таковым. И вид того, как ее эмоции одержали над ней вверх, вид того, как восхитительная кровь продолжала стекать по ее руке, по какой-то причине сделала мой член тверже камня в штанах.— Мне нужно, чтобы ты отвез меня домой, — едва слышно выдавила она.

— Нет, Изабель. Нет, ты не пойдешь домой, — я сделал шаг вперед, и словно отражение моих собственных действий, она в то же время сделала шаг назад. Выглядя явно напуганной.

— Я не твоя собственность, — проговорила она мне решительным голосом, с трясущейся рукой, в то время как ее пальцы все еще были обернуты вокруг разбитого бокала. — Ты не можешь заставить меня остаться.

— Мне совершенно не нужно заставлять тебя оставаться. Ты сама этого хочешь.

Она тяжело сглотнула.

— Ты ошибаешься. Мне нужно возвращаться к м...

— К твоему мужу? Который избивает тебя до беспамятства каждый вечер?

Изабель покрылась румянцем, ее щеки покраснели от холода и хлесткости моих слов, что ударяли наотмашь.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не представляешь, какой это чел...

— Ох, уволь меня от этого, я отлично знаю, какой мужчина поднимает руку на женщину. Трус. Слабый кусок дерьма, который не заслуживает права даже ходить по улице.

Ее хватка усилилась вокруг разбитого бокала.

— Я больше не желаю делать этого, Джеймс. Между нами все кончено, понятно? Я просто... мне просто необходимо домой...

— А я тебе сказ...

— Господи, пожалуйста. Просто отпусти меня. Я больше не вынесу этого. Меня словно разрывает на части. Я не могу справиться с этим сейчас. Может быть...

— Что? Прошлое внезапно перестало иметь для тебя какое-либо значение? Ты думаешь, что когда-нибудь наступит момент, когда ты перестанешь просыпаться и кричать по ночам? Когда ты перестанешь озираться и посматривать через плечо каждый раз, когда будешь на незнакомой улице? — я рассмеялся, качая головой. — Я разочарован. Я полагал, что ты хотела быть смелой. Я думал, что ты была готова отпустить все, что произошло.

Она резко дернулась передо мной. Мои слова были грубыми, жестокими, но она должна была услышать их. Она больше не могла продолжать жить подобным образом, вздрагивая каждый раз, когда слышит хлопок выхлопной трубы машины».

Я закрываю книгу, медленно прикрывая глаза. Становится понятно, почему Кайла выбрала именно эту книгу. Она особо не отличается проницательностью, но на этот раз я должна отдать ей должное. Может главная героиня не потеряла ребенка, но она была похищена и ее удерживал против ее желания ненормальный заключенный, сбежавший из тюрьмы, но не смотря ни на что, в книге существовали общие сходства между мной и героиней: прошлое, которое беспрестанно преследовало ее; не возможность привести свою жизнь в порядок после тяжелых испытаний, что выпали на ее долю; постоянные кошмары, которые изводили ее каждый раз, когда она прикрывала глаза; а так же ей, как и мне было трудно доверять мужчинам. Особенно темноволосому придурку, который как настоящий сталкер отказывался прекращать нарушать границы ее личного пространства.

Так или иначе, мне кажется, что Кайла пытается показать, что мрачный, ироничный придурок — это именно то, что мне нужно, чтобы выйти из состояния депрессии. Мне кажется, что я не могу понять ее логики. И о ком она, черт побери, говорит? Она является холостячкой уже на протяжении трех лет, с того самого момента, как застукала своего мужа трахающего в подвале их дома свою секретаршу, но разве я докучала ей по поводу ее решений, которые она принимала в своей жизни? Нет. Я не сужу. Я не обсуждаю ничьи поступки и решения, ошибки или же чьи-то причуды. Все, чего я жду, чтобы мне предоставили такое же отношение в ответ. Но Кайле по большому счету всегда похрену, кто и что хочет. Она делает то, что считает правильным, не заморачиваясь на счет тех, кого это может взбесить.

Я убираю книгу, задумываясь о главном герое, Джеймсе. Его детство прошло в неполной семье. Мысль о том, чтобы построить долгосрочные отношения никогда даже не приходила в его голову, до появления Изабель. Он — подонок, преступник, опасный вооруженный парень, которого бы вы не захотели встретить на темной улице. Он не слишком импонирует мне, когда я задумываюсь о нем, как о парне, но в то же время, когда я читаю, то могу практически чувствовать прикосновения его пальцев к моим губам. Я даже могу представить, каково это — оказаться в объятьях его сильных рук, отчасти плавиться от желания, отчасти томиться от страха под его натиском, в то время, пока его тяжелые вздохи касались бы моей чувствительной кожи.

Почему только одной мысли о дерзком пугающем мужчине вроде него достаточно, чтобы мое сердце неистово забилось, а между ног стало влажно, и мысль о чувственном инвестиционном банкире из Хобокена вызывает у меня приступ тошноты?

Может потому что Эндрю был инвестиционным банкиром из Хобокена. Возможно, разумные, надежные мужчины без психических отклонений будут всегда у меня ассоциироваться с ним, вызывая приступы тошноты. Или, возможно, потому что сильные, мрачные мужчины с темным прошлым являются плохой идеей для женщин вроде меня, которые уже давным-давно нажали свою кнопку самоуничтожения.

Глава 6 День платежа Рук

Еще одно сообщение этим утром. Еще одна машина. На этот раз угон проходит проще простого.

— Пятнадцать штук. И ты не получишь от меня ни центом больше, Рук. Не заставляй меня напоминать, как ты меня кинул с той тачкой прошлой ночью

— Я не обязан открывать капоты этих тачек, чтобы проверять их двигатели, Джерико. Если тачка на колесах, я соединяю гребаные провода и угоняю ее. Ты не можешь обвинять меня в том, что тачки, которые я тебе доставляю, не всегда в идеальном состоянии.

По-видимому, вчерашний Мерс был полной херней. Но он сам его хотел. Он сам прислал мне точный адрес, где тот находился. Джерико использует ноготь на своем мизинце, чтобы почесать уголок рта, сильно хмурясь. Он сыплет ругательствами себе под нос, используя такие слова, которые заставили бы покраснеть даже бывалого моряка.

— А как насчет пари? Все или ничего, мой друг. Почему бы не поднять ставки.

— Нет, спасибо. Я хочу получить те двадцать штук, что ты обещал, — я уже выучил свой урок с Джерико. Он никогда не предлагает пари, в которых не смог бы одержать победу. У всех его монет две стороны. Все его карты крапленые. Если бы я покупался каждый раз на пари, когда он мне предлагал, то я бы был самым бедным угонщиком территории трёх штатов.

— Так уж и быть. Двадцать, — говорит он. — Но говорю тебе сразу, если я прогорю на этой малышке, я приеду к тебе за бабками. А у меня нет никакого желания тащится на автобусе в Бруклин, придурок. Так что имей в виду, — несмотря на его роль в качестве механика и бывалого продавца тачек, Джерико ненавидит водить машины. Он предпочитает сидеть на заднем сидении автобуса, не смотря на то, как далеко ему нужно было добраться, и обычно дремать с открытым ртом и, по крайней мере, дважды пропускать свою остановку. В этом мужчине отсутствует всякая логика. Не важно, сколько раз я попытался убедить его, что более эффективно использовать одну из тачек, что простаивают в его гараже, он все равно отказывался даже подумать над этим вопросом.

Он всегда говорит одно и тоже насчет тачек: «Как копы смогут приказать мне остановиться по требованию полиции, если я еду на гребаном автобусе? Как меня могут замести за такую мелкую хрень, как например превышение скорости, чтобы таким образом заставить прийти в полицейское управление на допрос, если я делаю свои гребаные дела на заднем сидение автобуса номер Q54, м, Куэрво?»

Он называет меня «Куэрво», так как думает, что я не понимаю, что это на испанском значит «ворон». Он понятия не имеет, что я проводил свое время в колонии для несовершеннолетних, когда мои юношеские ноги, складывались гармошкой, едва умещаясь под столом, который был по размеру похож на детский, тщательно штудируя книги по испанскому, предназначенные для университета, переводя устно фразы, спрягая глаголы, прилагательные и существительные, в то время, пока мои глаза жадно поглощали страницу за страницей. Поэтому к настоящему времени, я очень даже бегло говорю на испанском.

— Тебе не придется искать меня, — заверяю я его. — Тачка идеальна. Модель прошлого года. Никаких проблем с блоком цилиндров в этот раз, обещаю. А если там даже и будет какая-то проблема, то ты сможешь отогнать машину в центр технического обслуживания. Машине всего чуть больше года. Я уверен, что она все еще на гарантии.

Широкоплечий, немного тучный мексиканец, который в данный момент стоит, привалившись к водительской двери, стреляет в меня испепеляющим взглядом, который заставил бы более слабых мужчин сбежать, поджав хвост. Он не говорит этого: «как, бл*дь, ты предлагаешь мне отвезти машину в центр технического обслуживания, если она угнана и у меня нет никаких документов на нее?», он просто позволяет повиснуть этому взгляду между нами на долю мгновения, прожигая меня им… Вероятно, я могу даже получить ожог от этого жесткого испепеляющего взгляда.

— Забавно, парень, — произносит он, наконец. — Я всегда забываю, насколько ты бываешь забавным. И затем ты появляешься здесь и напоминаешь мне об этом, и я вновь чувствую острое желание, чтобы ты съ*бался и я забыл про твое чувство юмора.

— Ох, это было немного грубо.

Он пожимает плечами.

— Ты забавный. Я грубый. У каждого из нас есть свой крест, — я следую за ним, когда он отталкивается от двери Land Rover, цвета голубой металлик, который я угнал для него и загнал в его гараж с заднего входа, как раз там, где находится его кабинет. Я провел почти половину всей моей жизни в местах по типу этого — автомагазинах и автомастерских, которые были забиты автозапчастями, где все было покрыто машинным маслом, а так же воняло потом и запахом сигарет. Хотя место Джерико очень сильно отличается от остальных. Тут на стенах нет никаких плакатов с голыми женщинами. Ни одного постера с певцами. И если верить Раулю, то Джерико растили семь старших сестер после смерти его матери, и он ни разу не сказал ни одного плохого слова в адрес женщины. Однажды он даже избил парня железным ободом шины, потому что тот, задавая вопрос, назвал проститутку, которая работала снаружи на углу, «шлюхой».

В кабинете Джерико указывает мне, чтобы бы я присел на кресло. Он поворачивается ко мне спиной, когда открывает свой небольшой сейф, вводя цифры на кнопочной панели, которая спрятана позади старинной фотографии грозно выглядящего мексиканца с усами, и в полном военном обмундировании. Порфирио Диаз. Я знаю имя человека на фотографии, потому что как-то раз я совершил ошибку, спросив Джерико о нем. Сорок минут спустя, я был отлично просвещен в историю Диаза, включая факт о том, что он был президентом Мексики семь полных сроков. Он умер в 1915 году, но кажется Джерико не пережил до сих пор эту трагедию.

Я могу слышать, как он считает тихо для себя, пока отсчитывает мою оплату за Land Rover. Мой телефон вибрирует в кармане, но я не достаю его. Джерико и я хорошо ладим, несмотря на некоторые недопонимания, случающиеся временами. Он из тех парней, кто требует твоего полного внимания. Писать сообщение в его кабине без сомнения будет засчитано за неуважение на его счет.

— Вот, — говорит он, поворачиваясь ко мне. — Двадцать кусков. К сожалению, у меня нет мелких банкнот.

Ну, просто отлично. От стодолларовых банкнот не так легко избавиться. Если попробую рассчитаться Бенжамином в большинстве заведений, где мы бываем с Джейком, то, как минимум, получу в ответ подозрительный взгляд. А в крайнем случае, мне вернут банкноту и попросят сходить разменять ее где-нибудь или же просто вызовут копов. Но, не смотря ни на что, деньги есть деньги. Тем более не то, чтобы я панировал их потратить.

Я беру у него из рук небольшой черный пакет, который он мне вручает.

— Есть какие-нибудь идеи, какую именно тачку ты бы хотел, что бы я угнал для тебя в дальнейшем? Только не говори, что чертову Тесла[19] , — я обычно не ворчу, однако, черт бы меня побрал, кажется, вполне вероятным, что он может попросить именно ее, но эти машины просто невозможно угнать. Потому что такая крошка чаще всего бывает одна на миллион.

Джерико слегка прикрывает глаза, сосредоточенно задумываясь.

— Феррари. Бугатти, — произносит он медленно. — Спортивные тачки. У меня есть люди, которые интересуются ими.

— Никто не водит Бугатти в городе. Какой в этом долбанный смысл? Средняя скорость машин, которые передвигаются в пределах города, примерно пятнадцать миль в час, и то если тебе везет.

Джерико печально качает головой, обходя свой стол, который переполнен документами и заставлен пустыми чашками из-под кофе. Он выходит из своего кабинета, делая пару шагов, и проходит между глянцевыми рядами своих машин, которые стоят в его огромном гараже.

— Ты меня спросил, чего бы я хотел, я тебе сказал. Жду ли я, что ты привезешь мне Бугатти? Нет, я не жду от тебя Бугатти. Я жду, что ты привезешь мне Приус или тому подобное дерьмо.

Наглый ублюдок.

— Я никогда не привозил тебе Приус.

— И что с того? Возможно, мне будет легко толкнуть Приус, — он смотрит на меня безразличным взглядом и затем указывает кивком в сторону выхода. — Я уверен, что ты привезешь мне то, что я смогу толкнуть. Спасибо, что зашел навестить меня, Куэрво.

Когда он улыбается мне, я замечаю впервые, что ему была проведена декоративная стоматологическая работа: на его верхней челюсти установлены позолоченные грилли [20] , которые повторяют надпись слова: Arrepiente.

Покаяние.

***

Двадцать штук в черном пластиковом пакете. Двадцать штук ударяются о мою бедренную кость, когда я иду по Бруклинскому мосту. Высокие опоры, которые поддерживают провода, тянутся вверх, словно длинные, худые пальцы, которые простираются к самому небу. Солнце зашло за горизонт уже на протяжении некоторого времени, и плотный слой облаков, который до этого затягивал небо, внезапно разрезает крошечный словно головка булавки свет незнакомой звезды. На улице так холодно, что когда я втягиваю воздух в легкие, он буквально обжигает их. Я думаю о многих вещах, когда иду по мосту.

Я начинаю думать о том, что собираюсь делать с деньгами, которые буквально жгут мне руку, когда иду по направлению к дому. Было бы просто словить такси и заплатить, чтобы меня подвезли к самому порогу дома, но я знаю, что я так не сделаю. Холод успокаивает мое сердце, и прогулка всегда помогала мне собраться с мыслями.

Джейк. Я могу дать деньги ему. Он в долгах, как в шелках по студенческому кредиту, как впрочем, и все остальные, а так же старается из-за всех сил выбиться в музыканты в Нью-Йорке, а это почти так же сложно, как и стать актером в Лос-Анжелесе. В девяти случаях из десяти этому просто не суждено случиться. Если я отдам деньги Джейку, он захочет узнать, откуда я их достал. Он очень любопытный. Его никогда бы не удовлетворил ответ, что это теперь твои деньги и ты можешь делать с ними все, что захочешь, и совершенно не важно, как они у меня оказались или же как я их заработал. Было бы миллион вопросов, на которые я точно не смог бы ответить. И все кончилось бы тем, что мы поругались бы или разъехались, а в данный момент никому из нас не нужна драма в жизни. Если бы у меня были родственники, к примеру, брат или сестра, я бы мог отдать часть денег им. Я нахожу идею о наличии старшего брата, на которого я бы мог равняться, достаточно приятной. Или же наличие младшей сестры, которую я бы мог защищать и оберегать. Только те, кто были единственными детьми в семье, могут понять тоску большинства из нас по отчаянному желанию иметь братьев и сестер. И даже не смотря на то, что я повзрослел, вещи совершенно не изменились.

Я думаю о Лоле, последней девушке, которую я трахал. Потратил бы я какую-то суму на нее, если бы мы еще трахались? Возможно. Я бы сводил ее на ужин. Может быть, купил бы цветы. Сделал бы какие-нибудь банальные, ни к чему необязывающие вещи: сводил бы ее в кино, и после этого мы купили бы горячие соленные крендели в магазине, который находится рядом с моим домом. Захотел бы я сбежать с ней в незапланированное путешествие по Южной Америке, чтоб осмелиться насладиться приключениями по Аргентине и Потагонии? Абсо-мать-его-лютно точно нет. Она не такая девушка, с кем можно было бы сделать это.

Велосипедисты проносятся мимом меня, мигая красными велосипедными фонарями, одетые в черные дутые куртки. Я не слышу сигналов велосипеда. Я слушаю тяжелый рэп, который качает в наушниках моего телефона, полностью отделяя меня от окружающего мира, и прибываю в одном из тех причудливых так-это-дерьмо-и-есть-моя жизнь состояний.

У меня на самом деле какая-то необычная жизнь. В моей жизни постоянно происходят странные непредвиденные вещи. Двадцать штук продолжают ударяться о мою ногу, когда я прохожу по мосту, совершенно не торопясь, наслаждаясь временем, даже не смотря на то, что остальные находятся в такой спешке, будто от этого зависит их жизнь.

У меня занимает два часа, чтобы добраться до дома. Я обнаруживаю, что пялюсь на свой дом с тротуара, рассматривая желтый свет, который горит из гостиной, прорезая темноту ночи. В это мгновение в моей голове проносится эхом голос моего отца, немного далекий и отстраненный, словно он на самом деле даже не может понять, зачем он вообще решился спросить у меня что-то подобное: «Почему, Рук? У тебя всегда было все, что тебе нужно. Почему ты сделал это? Зачем ты угнал чью-то машину?» Этого придурка на самом деле даже не разозлил тот факт, что я совершил кражу. Он пребывал в состоянии замешательства от того, что я совершил такое мелкое по своему масштабу преступление. Если бы я был пойман с поличным в инсайдерской [21] торговле или организации еще какого-нибудь корпоративного преступления, это было бы для него менее унизительно.

Я тогда ответил ему: «Потому что машины — впечатляющие. Вы можете обращаться с ними плохо. Вы можете водить их слишком быстро. Поцарапать краску. Влететь в дорожное ограждение. Поджечь и смотреть, как она горит до того момента, пока от нее не останется лишь неузнаваемый железный каркас.

Мой отец побледнел от того, что выяснилось, насколько я невежественен. В его свежеотутюженных белоснежных рубашках и со своим набором простых консервативных галстуков, выбор которых варьировался от дня недели.

Я уже тогда знал, что никогда не буду делать так, как хочется ему, несмотря ни на что. Он хотел безоговорочного повиновения. Послушания. Уважения.

А всего чего желал я — разрушать.

Глава 7 Ублюдок Рук

5 лет назад

Исправительный центр Гошен

— Ты похудел.

Я смотрю на свою мать, которая сидит напротив меня, и буквально сдерживаю смех. Она что, считает, будто здесь хренов Ритц Карлтон [22]?

— Я нахожусь в центре заключения для несовершеннолетних преступников, Сим. Здесь не еда, а собачье дерьмо. И охранники не дают ни секунды передышки.

— Ладно. Не нужно быть таким грубым.

Есть миллион причин вести себя грубо. Я говорил ей, чтобы она не приходила. Еще тогда, восемнадцать месяцев назад, когда они меня закрыли тут, я сказал ей предельно четко и ясно, чтобы именно она не приходила и не навещала меня. Она прислушивалась к моей просьбе все это время, какого хрена заявилась сейчас? Я прекрасно знаю, что моя мать очень привлекательная женщина. Я выслушивал всю свою жизнь от своих друзей, что они хотели бы трахнуть мою мать. А ее приход сюда, где сокамерники делают все возможное, чтобы пробраться тебе под кожу и как-то задеть, только спровоцирует еще больше дерьма. Бл*дь, просто замечательно. Я уже наперед знаю, что произойдет в тот момент, когда я войду в свой блок. Кто-то обязательно что-то скажет. Кто-то обязательно отпустит двусмысленную шуточку о моей матери, а я просто сорвусь и обязательно убью придурка.

— Где отец? — спрашиваю я тихо.

— Он не смог вырваться с работы, мне жаль. Сейчас очень напряженное время года для него, Рук. Ты же знаешь это.

Ага. Я все прекрасно знаю. Я знаю, что она не смогла бы его привести сюда кричащего и пинающегося, даже если бы вся ее жизнь зависела от этого. Ричард Блэкхит очень упертый мужчина, если он говорит, что больше никогда не желает видеть вас, то вам лучше бы поверить в то, что вы для него пустое место до конца вашей жизни. Я качаю головой, смеясь себе под нос. Сим демонстративно игнорирует меня.

— А вот твой дедушка хотел навестить тебя. Он порывается прийти к тебе каждую неделю, чтобы навестить тебя и поиграть с тобой в шахматы. Но я сказала ему, что ты не хочешь, чтобы он приход...

— Он может прийти.

Она вперивается в меня шокированным взглядом.

— Значит, ему приходить можно, но мне навещать тебя не позволяется?

— Да, потому что он не смотрит на меня, как на долбанного преступника, когда сидит на стуле, который в данный момент занимаешь ты.

Мать вздыхает.

— Ты и есть преступник, Рук. Как я должна смотреть на тебя?

— Ну, я даже и не знаю. Может, как на сына? Или возможно, как на человека?

Она теребит застежку на сумке. Непоколебимая Сим, нервничает. Она, скорее всего, думает о своей работе, которую ей предстоит сделать, когда вернется в свой офис. Или же просто считает секунды до того, как наше свидание подойдет к концу.

— Я передаем ему, — говорит она. — А пока я могу сделать что-нибудь для тебя? Я могу попытаться и поговорить с судьей Фостером. Посмотреть может я могла бы сделать что…

— Нет, — слово срывается с моих губ, как пуля, выпущенная из пистолета, оно выходит грубым и жестоким. Прислонившись к стене в десяти шагах от нас, стоит Ролли, самый приятный и нормальный из охранников, он опускает свою ладонь на дубинку, стреляя в меня предостерегающим взглядом. — Нет. Оставь меня здесь, — резко отвечаю я. — Я не желаю от тебя никакой помощи. Я просто хочу побыстрее покончить с этим всем, выйти и начать жизнь с чистого листа. И все. Никаких больше апелляций. Никаких адвокатов. Никаких судей. Просто нет.

Она не может понять. Я могу видеть это по ее глазам.

— Ладно. Если это то, чего ты хочешь...

— Да.

Отрывисто кивая, она отодвигает свой стул из-за стола, прочищая горло, откашливаясь.

— Я перечислила деньги на твой продовольственный счет. Ты должен себе позволять все, что ты хочешь и когда ты этого хочешь.

У нее нет доступа к моему общему тюремному счету, поэтому она не может знать состояние баланса на нем и не может видеть, что я не потратил ни цента из тех денег, что она положила мне на карту. Сумма и так уже составляет более двух тысяч. Впечатляюще, когда за один раз позволяют внести всего сотню баксов. Но я лучше раздам все деньги, чем воспользуюсь ими с выгодой для себя. Я лучше буду обходиться без сигарет, закусок и всего остального дерьма, чем дам ей даже намек на то, что она может таким образом позаботиться обо мне здесь.

Тут большая редкость, когда члены семьи уходят до того момента, когда истекает время свидания, но я даже не предпринимаю попыток и не останавливаю Сим. Я не собираюсь унижаться и просить ее остаться, каждый выбирает, как ему себя вести и что делать. Прощаясь, она бросает на меня практически виноватый взгляд, затем направляется на выход из комнаты для свиданий, ее каблуки громко цокают, когда она уходит прочь. Множество парней провожают ее глазами, когда она проходит мимо их столов. Я стараюсь из-за всех сил не замечать этого. Я ненавижу эту женщину большинство дней. Потому что я никогда не прекращу вспоминать, что она не попыталась меня оправдать или каким-то образом защитить, когда за мной пришли копы. Но, бл*дь. Она та, кто дал мне жизнь, она — моя мать. Я чувствую себя так, словно мне вгоняют иглы под кожу, когда эти ублюдки провожают ее голодными взглядами прямо сейчас.

Ролли ведет меня обратно через множество длинных, узких, извилистых коридоров, с одной ладонью, что лежит на моем плече.

— Не позволяй им расстраивать тебя, парень, — говорит он. — Даже мои родители придурки, будь стойким.

Я не отвечаю ему. Он закрывает за собой железную дверь, как только я безопасно доставлен в свой блок, и теперь есть только они и я — тридцать других подростков, которые избивали своих школьных учителей, поджигали общественные здания или воровали машины и разбивали их, как это нравилось делать мне.

В большинстве своем никто тут даже не связывается со мной. Я быстро выхожу из себя, поэтому все избегают меня. Все, кроме Джареда. Джаред Виорелли, которому на данный момент восемнадцать лет и который приговорен к трем годам за нападение. Он такой же высокий, как и я. Такой же широкоплечий. И такой же вспыльчивый. Может именно поэтому он не боится доставать меня. Он ведет себя так, словно у него есть, что доказать мне. Он буравит меня взглядом с другой стороны комнаты и встает из-за стола для покера, отбрасывая карты и направляясь напрямую ко мне.

— Даже не начинай, Виорелли.

— Что? — он улыбается, обнажая свои кривые зубы. — Просто хотел поздравить тебя. Я сегодня видел твою мамочку...

Мой кулак впечатывается в его лицо, прежде чем он успевает договорить предложение. Я так и знал, что это произойдет. Я даже мог поставить бабки на то, что кто-то отпустит какой-то комментарий; а так же был уверен, что сделает это именно Виорелли. Кожа на суставах лопается от силы удара, когда я продолжаю наносить ему удары снова и снова. Брызги крови покрывают белую плитку, и Виорелли падает, сильно ударяясь об пол. Я слышу доставляющий мне удовольствие звук, как один из его кривых зубов падает на пол, когда вылетает из его рта.

— Ахххх!! *бать, Блэкхит. Ты чертов труп, — Виорелли поворачивает голову и сплевывает кровь. Ролли возвращается, забегая в камеру. Он замахивается на меня дубинкой, нанося точный удар между лопаток, и я падаю на колени.

— На пол, на пол, на пол! Быстро на пол, ложись на пол, Блэкхит!

Я починяюсь его приказу и опускаюсь на пол, потому что это намного лучше, чем получить еще удар железной дубинкой между лопаток. Джаред продолжат плеваться и сыпать проклятьями, но я не слышу его. Звук топота ботинок остальных охранников, которые бегут на подмогу Ролли, чтобы усмирить меня, полностью испаряется из моей головы. Я не слышу свиста и криков моих сокамерников. В моей голове полнейшая тишина. Там царит умиротворение. Странно, почему насилие — это единственная вещь, которая может успокоить бушующий шторм внутри меня? Я чувствую, будто утопаю в крови, и я совершенно не возражаю против этого.

Джаред продолжает сыпать угрозами в мой адрес. Я улыбаюсь ему, когда меня поднимают с пола и уводят прочь. Моя улыбка становится еще шире, когда замечаю, что я не просто выбил ему один зуб, я выбил ему два передних.

Так тебе и надо ублюдок! Будешь до*бываться до парня, который частый гость в карцере, шуточками про его мать — вот, что получишь в ответ.

Глава 8 Чужак Саша

На втором бокале «Совиньон Блан» во время встречи книжного клуба я слышу, как звонит дверной звонок. Элисон, Кайла, Тиффани и Кика спорят, насчет статуса плохого парня для Джеймса, и никто, кажется, совершенно не замечает, что звонит дверной звонок. Мы все здесь и больше никого не ждем. Меня пронзает отчаянная волна беспокойства. Это не к добру. Люди просто так не приходят на порог моего дома и не звонят в мой звонок. А сам дом слишком огромен и угрюм, чтобы вызвать интерес у торговых агентов, которые стараются продать свои товары. В конце концов, после стольких лет «нет, спасибо» и спешно закрытых дверей перед их носами, у них пропал весь интерес, что так же относится к Свидетелям Еговым, никто из них больше не проявляет и тени заинтересованности.

— Ты слышала это? — спрашиваю я с выражением недоверия в голосе, с распахнутыми глазами и рукой, что крепко сжимает основание бокала. Али отрывает взгляд от потрепанной книги в ее руке, приподнимая вопросительно бровь.

— Слышала что?

— Звонок. В дверь только что позвонили.

— Правда? — на ее лице отражается растерянность.

Я киваю.

— Ну, тогда иди и открой, чокнутая.

— И не собираюсь. Просто проигнорирую звонок... — звонок раздается вновь, как будто тот, кто стоит снаружи, на ступеньках, интуитивно чувствует мою игру и не желает, чтобы я выиграла в нее.

— Ради всего святого, Саша. Просто иди и открой долбанную дверь. И прихвати еще одну бутылку белого вина Ridge & Sons, пока ходишь, хорошо? Мы скоро прикончим эту.

Я поднимаюсь на ноги, не уверенная, что же делать дальше. Кажется, прошло уже порядочно времени с того момента, как я общалась с людьми на какие-либо темы. Я больше совершенно не представляю, как вести себя вежливо. Я вероятнее сорвусь и накричу на человека, который находится снаружи, чем приглашу его на кофе. Моя рука начинает дрожать, когда я протягиваю ее, чтобы сжать дверную ручку. Я надеюсь, что звонок в дверь можно списать на детей, которые играют в свою излюбленную «позвони и убеги» игру. Но прямо сейчас я могу отчетливо видеть, что это не так, потому что когда я вглядываюсь в темноту вечера, что царит за покрытым морозным налетом окном на двери, то вижу высокую, темную фигуру.

Я распахиваю дверь, переполненная неприятным, но в тоже время волнительным ощущением, в то время как сердце отчаянно грохочет в моей груди. На коврике у двери стоит, мрачно ожидая, тот, кого я меньше всего думала увидеть вновь. Рук Блэкхит? Внук Оскара. В данный момент он выглядит намного старше, чем тогда при дневном свете в коридоре музея. Его волосы аккуратно уложены назад, он одет в черную рубашку, застегнутую на все пуговицы, его рукава закатаны до локтей, открывая вид на причудливые цветные татуировки, покрывающие его сильные предплечья. Он одет в черные джинсы. Черные ботинки. И на нем нет куртки. В сгибе его руки покоится бутылка красного вина. Кто, мать вашу, заявляется в 20.30 ноябрьского вечера в Нью-Йорке без долбанной куртки? Какого, спрашивается, мать его, хре...

Он улыбается хищной улыбкой, склоняя голову к плечу так, словно ожидает, чтобы я что-то сказала. Когда я не произношу ни слова, он пожимает одним плечом и вздыхает, отводя взгляд влево, смотря на пустую улицу.

— Рук? — выдавливаю я из себя.

— Именно, мое имя Рук, — говорит он дерзко. — Рад, что ты запомнила, — он указывает на меня бутылкой вина и произносит с легкой обидой в голосе. — Ты — Саш.

— СашА. С «А» на конце, а не с «Ш».

— Я не произносил с «Ш» на конце.

Я забираю бутылку вина из его руки, выходя из дома, и переступаю через порог.

— Ты именно так и сделал. Я слышала это, — резко бросаю я.

Его лицо слегка кривится, словно он пытается сдержать улыбку.

— Тогда прими мои извинения. И предложи мне войти.

Я моргаю, смотря на него вовсе глаза, совершенно сбитая с толку.

— Ну и с чего бы мне это делать? Я сегодня принимаю у себя книжный клуб. Это не... постой-ка, а как ты узнал, где я живу?

Облачко пара вырывается из его рта, повисая в ночном воздухе, когда Рук звучно смеется. Я уже забыла, как громко и беззастенчиво звучит его смех. Я могу ощущать его даже своими подошвами ног. Он поднимает свою вторую руку и в ней находится «Семь тайных жизней Джеймса П. Альбрехта».

— Твой адрес находится внутри, — поясняет он мне. — На... — он переворачивает книгу в руке и, открывая пальцем обложку, показывает, что на задней стороне находится мой адрес. — ...внутри приклеен стикер «Клуба разбитых сердец». — Так же там написано твое имя и телефон. Мне показалось, явиться без приглашения будет лучше, чем предупредить о моем приходе заранее, тем самым, испортив сюрприз.

— Где, черт побери, ты взял ее? — я пытаюсь выхватить книгу у него из рук, но я уже держу в руке бутылку красного вина, а так же бокал, поэтому сделать это совершенно не возможно.

— Ты бросила в меня этой штукой в коридоре, помнишь? Перед кабинетом моего деда?

— Так, я не бросала ее в тебя. Я обронила ее.

— Должно быть, я ошибся, — говорит он со смешком.

— Тогда тебе следовало бы вернуть ее мне еще тогда, если ты ее нашел.

— А я что делаю? Я возвращаю ее сейчас. Придя в твой книжный клуб.

— Саша, кто... — шаги гулко раздаются по коридору, и затем Али выглядывает из-за моего плеча, стараясь получше рассмотреть Рука. Его, кажется, невероятно веселит происходящее.

— Кто твой друг, Саша? Матерь Божья, молодой человек, на вас нет пальто. Вы, наверное, чертовски продрогли. Заходите быстрее в дом, пока не подхватили пневмонию.

— Он не умрет от пневмонии. Он пойдет домой, прежде чем...

Али задыхается, отпихивая меня в сторону. Ее взгляд прикован к книге в руках Рука, и она выглядит довольной, что ощущается, как удар под дых.

— Постой-ка! ТЫ. ЭТО. ПРОЧЕЛ? Так ты новый член клуба? Господи, скажи, что это не так.

Рук усмехается, ударяя книгой по ладони.

— Я прочел книгу. И надеялся, что Саша разрешит мне присоединиться к клубу, — он бросает на меня невинный насмешливый взгляд. — Но, кажется, она совершенно не рада моему приходу.

Али смотрит на меня убийственным взглядом, ее челюсть от удивления практически падает на пол.

— НЕТ, НЕТ, НЕТ, и еще раз нет. Ты не заставишь бедного парня идти домой по такой холодине без пальто, когда он прочел всю долбанную книгу и желает присоединиться к книжному клубу. Какого хрена с тобой не так, Саша? — в ее словах «Какого хрена с тобой не так, Саша?» вложено столько разных эмоций. Она считает, что Рук горяч. Так же она думает, что я что-то утаиваю от нее. Она ужасно огорчена тем, что я не желаю впускать его в дом, и абсолютно точно в ее словах скрывается угроза безжалостной расправы, если я не позволю ему войти и присоединиться к нам.

По большому счету, кажется, я круто облажалась.

Неуклюже двигаясь, я прислоняюсь спиной к стене. Внезапно, я чувствую себя ужасно измотанной и не желающей больше тратить время на бессмысленное выяснение обстоятельств того, как все это произошло.

— Ладно. Отлично. Проходи. Но это книжный клуб. Будет множество вопросов касательно книги. И у тебя будут проблемы, если ты не будешь отвечать на них, — я собираюсь позаботиться об этом.

Он лишь только улыбается, кивая головой, когда проходит в мой дом, словно бывал там уже тысячи раз до этого.

— Не волнуйся так, — бросает он мне через плечо. — Я готов для тебя.

***

— Так, обсудим первую сцену с поцелуями. Что ты думаешь об этом? — спрашивает Кика, подаваясь вперед и наклоняясь над обеденным столом в направлении Рука. — Не правда ли это было романтично?

Я с нетерпением жду момента, когда Руку будет некомфортно. Я жду, когда он облажается и скажет что-то глупое. Я жду этого уже на протяжении тридцати минут, наблюдая за тем, как девушки поочередно пытаются заставить его почувствовать себя неуютно, но только из чистого любопытства, что он вообще заявился сюда. Однако их попытки заканчиваются неудачей, он только ест сыр и улыбается, с легкостью виртуоза отвечая на их самые изощренные вопросы.

— Романтично?! — переспрашивает он, прожевывая сыр. — В этом точно не было ничего романтичного. Это было ужасно отвратительно. Их обуяла страсть в темном вонючем переулке... Господи, там же были крысы!

— Крысы!

Кика и Рук одновременно произносят слово «крысы» и начинают смеяться, а я хочу пробить кулаком дыру в столе. Кто этот, черт побери, долбанный чужак который оккупировал мою зону отдыха, и когда, ради всего святого, он собирается уходить? Я бы хотела это спросить, но, черт побери, все остальные девушки, кажется, совершенно очарованы им.

— А сколько тебе лет? — спрашивает Кайла. Она звучит немного сбитой с толку, словно не может разобраться, какого хрена этот молодой, привлекательный, как ад, парень сидит с нами за столом, намазывая французский мягкий сыр «Roulé» на крекеры с чесноком и травами и потягивает «Пино Нуар», словно он какой-то долбанный взрослый мужчина.

— Мне двадцать три, — отвечает он. — Практически двадцать четыре.

«Господи». Я помню время, когда я тоже пыталась выглядеть старше. Кажется, это было так давно. Кайла прижимает ладони к столу, это очень странный жест, словно она старается удержаться от того, чтобы не протянуть руки и не прикоснуться к двадцати трехлетнему парню.

— Это отличный возраст, — говорит она, хихикая. — В этом возрасте я встречалась с симпатичным клавишником. Он говорил мне, что его группа будет всемирно известной. И у него была самая отвратительная из всех существующих стрижек маллет [23] . Но я верила ему. Я позволила ему отлизать мне прямо в кинотеатре, в то время как мои родители сидели на ряду перед нами. Это было чертовски сексуально и, мать его, просто безбашено.

— Кайла! — восклицает Али ошеломленно. — Просто невероятно, что ты позволила ему сделать это!

— Еще как позволила. Джеффри Сондерс. Мой отец тогда сказал мне, что если я выйду за него, то наши дети будут умственно отсталыми и он не позволит нам пользоваться пляжным домиком в Хэмптоне из-за его татуировки с Depeche Mode, поэтому я кинула его.

Я наблюдаю за разговором, который происходит за столом, как девочки задают вопросы Руку. Рук в свою очередь отвечает очень уверенно, как будто его совершенно не трогает тот факт, что его достают три молодые женщины, которым слегка за тридцать. Абсолютно точно, я не представляла, что мы будем проводить время в книжном клубе таким образом.

— Чем ты занимаешься? — спрашивает Элисон.

— Я часовщик. Вообще-то, будет точнее сказать, что я ремонтирую антикварные часы, но иногда мне приходиться восстанавливать и простые часы. Если часы полностью неисправны или же хозяин не приходит, чтобы забрать их, я могу разобрать их и создать что-то совершенно новое.

— Почему кто-то не возвращается, чтобы забрать свои часы?

Рук говорит с полным ртом, набитым крекером.

— Они умирают. В основном антикварными часами владеют старые люди. Только они обладают исключительным умением замертво падать и умирать в большинстве случаев.

За столом воцаряется тишина. Но затем одна за одной девушки начинают хихикать, держа у рта свои бокалы с вином. Кто эти люди и что они сделали с моими подругами?

— Ты учился в колледже? — спрашивает Али.

Рук отрицательно качает головой.

— Нет. Я должен был поступить в Массачусетский технологический университет, я хорош во всех видах техники, но затем я был заключен под арест, и все планы пошли прахом, — он говорит об этом как ни в чем не бывало, что в первое мгновение я совершенно не обращаю на его слова никакого внимания. Но затем до меня доходит смысл его слов...

Элисон задыхается.

— Почему тебя арестовали?

Рук прикладывает все силы, чтобы не смотреть в моем направлении — в течение вечера я уделяла тщательное внимание тому, сколько раз встречались наши взгляды через стол — но затем он переводит свой взгляд на меня, и я могу чувствовать, что впервые за весь вечер, он чувствует себя не в своей тарелке.

— Я сделал кое-что очень глупое. Я взял то, что мне не принадлежало.

— Что ты украл?

— «Ауди R8». Я угнал ее с Доджер-стэдиум. Затем, спустя 45 минут, врезался в полицейскую машину снаружи аптеки «Райт Эйд» в Бронксе, — на этот раз никто не смеется. Но Руку, кажется, совершенно наплевать на это. Он делает длинный глоток вина. — Но не волнуйтесь. Никто не пострадал. Я был глупым шестнадцатилетним подростком, который был зол на своего отца. С того момента я повзрослел.

Шестнадцать лет, кажется совсем ребенок, но для Рука это было семь лет назад. Я делаю большой глоток вина и прочищаю горло, откашливаясь.

— Почему бы нам вновь не вернуться к обсуждению книги? Изабель решает сохранить ребенка. Кто еще считает, что это безрассудный поступок с ее стороны? Джеймса вряд ли можно считать человеком, который подходит на роль отца?

— А я считаю, что это был единственный способ, чтобы они остались вместе, — говорит Рук. — Джеймс все еще полностью не пришел в себя. Он все еще чувствует себя сломленным после того, что произошло с ним, когда он был ребенком. Он любит Изабель, но это только вопрос времени, когда он сделает что-то, чтобы разрушить их отношения. А в роли отца, он сможет попытаться собрать свое дерьмо. По его мнению, он не сможет подвести своего собственного ребенка, отчасти именно из-за того, что с ним произошло в детстве.

Все ошарашено сохраняют молчание. Элисон неспешно подается вперед и мрачно спрашивает:

— Рук? Ты гей?

— Нет. Я что, похож на гея?

Элисон задумчиво склоняет голову к плечу.

— Так все это можно было бы объяснить, понимаешь. В наши дни совершенно не понятно, кто есть кто. Даже большое количество натуралов проводит долбанную кучу времени, укладывая свои волосы. Но нет, ты совершенно не похож на гея.

— Это хорошо или плохо? — он, кажется, искренне заинтересован и совершенно не обижен вопросом насчет его сексуальной ориентации.

— Ни то ни другое. Просто я не знаю ни одного двадцатитрехлетнего парня-натурала, который любит читать любовные романы. Не говоря уже о том, чтобы двадцати трехлетний парень так детально анализировал сюжетную линию.

— Признаюсь, это совершенно не тот жанр, которым я предпочитаю зачитываться.

— Тогда позволь узнать, ради всего святого, нахрена вообще ты прочел это? — спрашиваю я. Я не могу ничего поделать с собой. Это первые слова, что были произнесены мной за все это время, и я чувствую, как мои щеки покрываются румянцем. И в один миг все взгляды в комнате прикованы ко мне, словно у меня три головы и два носа. Рук чуть склоняет голову к плечу, и крошечная, задумчивая улыбка растягивается на его губах... и он просто смотрит на меня.

— Я прочитал книгу, потому что хотел узнать побольше о тебе. Что интересует тебя. Что восхищает тебя. Что заводит тебя. А сегодня я пришел, потому что захотел вновь увидеть тебя, потому что не мог выбросить тебя из головы. Понятно?

Я поднимаюсь на ноги. Мои ноги чуть подрагивают, едва удерживая мой вес.

— Нет, не понятно! Как вообще ты себе это представлял?

Я не думаю, что у меня получается покинуть комнату до того, как я расплачусь. Мои глаза покалывают, жгут слезы, которые буквально застилают мне видение. Покачиваясь, я направляюсь прочь из комнаты, ударяясь бедром о дверной косяк, в попытке быстро сбежать, боль пронзает мое тело так же быстро, как издает звякающий звук связка ключей. Взлетая по лестнице, перескакивая за раз через две ступеньки, я не останавливаюсь, пока не оказываюсь в спальне, прижимаясь спиной к закрытой двери с сердцем, что так отчаянно барабанит в моей груди.

Никто не последовал за мной.

Никто не выкрикнул мое имя.

Глава 9 Личное исследование Рук

Люди всегда говорят, что они хотят знать правду. Они произносят высокопарные речи о том, насколько это важно для них, и заводят песню о том, насколько серьезны последствия обмана. Но когда они сталкиваются с правдой, выясняется, что они больше не желают знать ее. Правда обязывает тебя быть смелым. Правда обязывает тебя столкнуться с непредвиденными ситуациями. И правда обязывает тебя стоять на своем, отстаивать свою точку зрения, а не убегать и прятаться.

Что и сделала Саша. Она сбежала. Я не понимаю почему. Ведь для нее было проще сказать, что она совершенно не заинтересована в том, чтобы начинать со мной какого рода романтические отношения. Бл*дь, да я даже и не предлагал ей романтические отношения. Я едва ее знаю. Я не знаю о ней ни одной долбанной вещи. И я едва ли пытался изменить это положение вещей. Я просто, мать вашу, ответил на вопрос, который она пожелала знать. Ответил честно. Я мог солгать ей, мог придумать какую-то смехотворную отговорку, что пересек весь долбанный город не для того, чтобы увидеть ее, но это было бы невообразимо глупо. Потому что зачем бы еще парень прочел гребаный любовный роман, который обронила красивая женщина перед ним, если не для того, чтобы увидеть эту женщину вновь?

Внизу я слышу, как Джейк играет на гитаре. Он чертовски хорош, играет столько, сколько я его помню, а знаю я его уже примерно десять лет. Он замыкается в себе и отгораживается от всего мира, когда играет на гитаре, поэтому я даю ему пространство и остаюсь в своей комнате, чтобы не раздражать и не докучать ему. И в данный момент я сам пребываю не в настроение вести дружественные, ничего не значащие разговоры. Я размышляю. Моя мать говорит мне, что я усовершенствовал искусство обольщения, но Саша побуждает меня к тому, чтобы я отточил его до уровня мастера. Как можно быть такой замкнутой? Ладно, справедливо, она старше меня. Если быть точным на одиннадцать лет. Но какая к черту разница, кому есть дело до возраста? Она женщина неописуемой красоты, таких я не видел в своей жизни ни разу, и меня серьезно влечет к ней. В ней есть что-то, возможно это ее запах или взгляд, или ее манера поведения, что-то что буквально полностью поглощает меня, заставляя не переставая думать о ней. Я не могу точно сказать, что именно меня привлекает в ней, возможно все сразу. Это может быть чем-то довольно тривиальным, к примеру — парфюм. Или возможно, то, как она слегка кривит губы, когда так внимательно слушает, что я говорю. Это терзает меня днями и ночами, я буквально растворился в мыслях о ней, а я знаю себя. Я не смогу избавиться от этого, пока не выясню, что именно так привлекает меня в этой женщине. И что мне необходимо сделать прямо сейчас, — так это узнать о ней все.

Я открываю свой ноутбук, пребывая в крайне возбужденном состоянии. И если она не хочет пообщаться со мной, то я пойду более хитрым путем. Я начну с Фейсбука, Твиттера, Инстаграмма, Май Спейс, если у нее, конечно, есть там странички. Я проверю каждую социальную сеть, если мне придется. Я пересмотрю все ее неуклюжие семейные фотографии. Я вобью ее имя в строку поиска поисковых служб. И я не остановлюсь, пока не найду то, что ищу, пока наконец я не разберусь в причине того, что так меня привлекает в ней, и затем я попытаюсь избавиться от этого чувства. Я приложу все усилия, чтобы больше не возвращаться мысленно к ней. На этом бы я попытался поставить точку.

Только вот у Саши нет странички на Фейсбуке, а так же в Твиттере и Инстаграме. Как вообще такое возможно? В наши дни, у всех есть профили в социальных сетях. У всех. Даже у Оскара есть страничка в Инстаграмме и Снэпчате; старик постит самые чертовски забавные вещи, которые я только видел. Как может у Саши не быть? Должно быть, это какая-то долбанная ошибка. Я вновь стараюсь найти ее в Фейсбуке, листая миллионы найденных по поиску страничек Саши Коннор для того, чтобы найти одну единственную. Наконец я принимаю поражение и сдаюсь.

Так же по поиску в Гугле я тоже не смог найти на нее никакой информации. Она словно гребаное приведение. Я уже практически отчаиваюсь, когда вдруг меня озаряет идея, поэтому я решаю ввести в строку поиска ее имя и названия музея.

Саша Коннор... Американский музей естественной истории, Нью-Йорк.

Один миллион восемьсот тысяч результатов. Черт побери. Это долбанная куча результатов по поиску, и среди этого всего я вижу лишь три ссылки, которые могут быть связаны с ней. Ссылка в самом верху страницы касается академической статьи о выставке отрытого космоса, которая проводилась в музее практически шесть лет назад. Автор статьи: Саша Варитас. Но фамилия не подходит. Я игнорирую эту статью и щелкаю по второй ссылке: «Как приспосабливаются и эволюционируют биологические виды». Новая теория эволюции, которая вновь набирает популярность среди ученных, что рассматривается в данный момент на основе информации, которую можно выяснить по задней стенке глаза.

Интернет соединение здесь не очень стабильное, поэтому пока мой компьютер грузит страницу, я делаю глоток пива, которое потягиваю уже последний час. Когда информация появляется на экране, я даже не запариваюсь на том, чтобы читать текст. Я просто прокручиваю вниз, вниз и еще раз вниз, пока не достигаю конца страницы для того, чтобы узнать ссылку на данные, или же на крайний случай увидеть фотографию автора статьи. Как я и предполагал, на меня смотрит Саша с крошечного профессионально сделанного снимка. Ее темные волосы на этой фотографии намного короче, они подстрижены практически под мальчишескую стрижку, на ее губах виднеется ярко красная помада, которая отлично подчеркивает ее бледную, шелковистую кожу. На ее губах играет симпатичная, необычная улыбка, которая словно говорит, что у нее есть некий секрет, который она желает скрыть. Ее глаза блестят совершенно необычным светом.

«Саша Варитас, главный куратор в музее естественной истории, недавно выпустила свою дебютную новеллу «Биомеханика и анатомия человека». Она будет подписывать книги в книжном магазине Red Letter в Трайбеке в этот четверг, 17 сентября в 7 вечера».

Хм. Так ее фамилия была Варитас. Она в разводе. Это удивляет меня. Хотя не должно, она достаточно взрослая, чтобы к этому времени побывать замужем и развестись, просто я даже и не задумывался о том, что она могла быть замужем. Ведь она совершенно не выглядит на свой возраст. На самом деле она выглядит очень молодой.

Саша Варитас. Саша Варитас. Я ввожу ее имя в поисковую строку браузера, и на этот раз появляется огромное количество результатов. Страница за страницей, и везде я вижу Сашину фамилию.

«С куратором АМЕИ [24] произошел несчастный случай.

Саша Варитас, 29 лет, потеряла своего сына вследствие дорожно-транспортного происшествия со смертельным исходом

Кристофер Варитас, 6 лет, утонул. Поведали родители, убитые горем.

Машина упала с Бруклинского моста. Женщина была спасена из тонущей машины, в то время как ее сына не удалось спасти».

Я вновь пробегаюсь глазами по результатам своего поиска, мой затылок начинает покалывать. Это хреново. На самом деле, очень хреново.

«Сегодня, приблизительно в 7:50 утра, женщина везла своего маленького плохо слышащего сына по Бруклинскому мосту в школу для cлабослышащих детей имени Карла Галлсона, когда огромный грузовик автоперевозок для замороженных товаров пересек скоростную автомагистраль, ударив седан, тем самым сбрасывая машину через ограждение Бруклинского моста и отправляя ее в воду с сорокаметровой высоты. Автомобилисты мгновенно остановили движение, а зеваки пересекли мост, истошно крича и пребывая в состоянии паники. Местный патрульный службы береговой охраны, Китон Бэнкс, оказался в непосредственной близости и подоспел как раз вовремя к месту аварии, произошедший несчастный случай разворачивался перед его глазами. Не думая о своей собственной безопасности, Бэнкс нырнул в холодные воды Ист-Ривер и начал решительно погружаться в воду следом за тонущей машиной.

Кто-то из женщин, наблюдающий за происходящим, заявил по сообщениям новостного канала СиВиТи, что патрульный должно быть тоже утонул, потому что он так и не поднялся на поверхность в течение девяноста секунд. Толпы встревоженных свидетелей пребывали в шоке и плакали из-за катастрофы, что происходила на их глазах. Наконец Бэнкс показался на поверхности с телом молодой женщины в его руках. Бэнкс старался удерживать тело женщины над поверхностью воды, когда к ним направился патрульный катер.

Полицейские траулеры подняли на поверхность утопленную машину, позже тем же днем и подтвердили присутствие ребенка внутри машины на заднем сидении. Жертвой оказался Кристофер Аллан Варитас. Мать Кристофера, Саша Варитас, в настоящий момент в больнице и находится под наблюдением из-за серьезной травмы головы, сломанной ключицы и множественных переломов ребер. Бэнксу оказывают помощь и выписывают лечение от легкой степени пневмонии, он должен быть выписан из больницы в течение следующих двадцати четырех часов.

Отец ребенка и муж Саши, Эндрю Варитас, сделал заявление снаружи больницы этим вечером, поблагодарив Китона Бэнкса за героический поступок. Мистер Варитас умолял, обращаясь в своем обращении к новостной команде и фотографам, уважать желание семьи о необходимом пространстве, чтобы они могли принять и пережить утрату сына.

Полиция установила личность виновника, им оказался Реджинальд Д. Уитсон — водитель грузовика, который столкнулся с машиной Саши Варитас. Так же было официально подтверждено, что Уитсон уснул за рулем, чем и спровоцировал трагедию. Огромное количество автомобилистов, что двигались по мосту в тот момент, подтвердили, что огромный дясятитонник беспорядочно вилял, передвигаясь по своей полосе за считанные минуты до инцидента. Еще не известно, к каким мерам наказания прибегнут против Уисона, хотя государственный окружной прокурор Хелен Андервуд заявила нам чуть ранее, что в случаях подобно этому, наказание взыскивается по всей строгости».

Я пробегаюсь глазами по статье еще раз, смотря на дату, и нахожу то, что искал в самом конце страницы. Июнь 2012. Пять гребаных лет назад. Бл*дь. Саша потеряла своего сына пять лет назад, и это звучит, как самое ужасное из всего, что можно представить. Попасть в аварию, находясь в это время в своей машине, затем пережить момент падения с моста, погружение в воду и, вероятнее всего, наблюдать, как твой сын умирает у тебя на глазах. Долбанная матерь божья. Нет ничего хуже, чем это. У меня такое ощущение, словно на мою грудь уселся долбанный слон; мне становится физически тяжело дышать. Я не пытаюсь перебороть это болезненное мучительное ощущение. Я хочу познать его, испробовать его, чтобы я мог понять. Если бы я только мог прочувствовать всю боль, которую почувствовала Саша в тот день, когда потеряла своего сына, тогда я бы смог понять ее сейчас.

Но я не могу терпеть эту боль слишком долго, потому что это чертовски тяжелая ноша, даже этот крошечный, микроскопический кусочек боли ощущается убийственно, и я стремлюсь побыстрее избавиться от него. Я закрываю свой ноутбук и убираю его на кровать рядом со мной.

Как вообще она смогла выжить после такого? Как? Это кажется совершенно невозможным для матери пережить такое ужасное, трагичное происшествие. И даже не говоря о том, что произошло, ко всему прочему ее сын был глухим. Как она смогла справиться с этим? Как вообще на нее повлияло то, что у нее был глухой сын?

Внезапно, я отчетливо понимаю, почему меня так отчаянно влекло к Саше с момента нашей встречи на прошлой неделе. Это осознание ударяет меня наотмашь — оно настоящее, сбивающее с толку, не дающее покоя. Меня влек пустой взгляд в ее глазах. Меня притягивала печаль, которая явственно пульсирует в ней, даже когда ничего не предполагает, что она может чувствовать себя несчастной. Я был привлечен к темной боли, что скрывается в ее душе, потому что это что-то, что я могу понять. Что-то, что чувствуется для меня реальным, потому что я знаю, как она ощущается.

И это на самом деле серьезное дерьмо.

Глава 10 Уже слишком поздно Саша

Я никогда не верила в Бога. Даже когда была маленькой девочкой и моя мама водила меня в церковь каждое воскресенье, согласно религии. По большей части, это определённо обыгрывание образов. Мне нравилась атмосфера внутри церкви — запах ладана; эхо от людей, сбивающих снег с обуви в вестибюле; тихий шум разговоров перед тем, как появлялся священник, чтобы начать свою проповедь; то, как свет приобретал другую, тягучую текстуру, когда опускался на скамьи из больших затемнённых окон над головой. Мария, Божья Матерь, оплакивала нас всех. Иисус Христос, спаситель мира, охранял свою отару овец. Святой Пётр оплакивал грехи нечестивцев. Хотя я никогда особо не вникала в истории, которые читала в Библии. Никогда не принимала их близко к сердцу.

Когда я повзрослела, атмосфера в церкви претерпела трагичные метаморфозы, а разговоры оказались просто сплетнями. Стаптывание снега в вестибюле обладало треском выстрелов, а проповеди священника с каждой неделей вызывали у меня всё большую злость. Разве христиане не должны быть добрыми и святыми? Разве они не должны переживать о принятии и прощении, а не о страхе и ненависти? И я начинаю понимать, чему меня учили в воскресной школе. Я читала Библию, и для меня в ней не было никакого смысла. В ней были хорошие части, конечно же. Мне нравились кусочки о том, чтобы вести морально хорошую жизнь. Я знала, что правильно уважать старших, всегда быть честной, делиться, помогать и всегда быть доброй. Но остальное? Непостижимое божество, живущее в небе? Око за око? Забрасывание камнями и ад? Вечное проклятие и наказание?

Если верить во всё, что говорила мне католическая церковь, когда я взрослела, мой шестилетний сын сейчас вянет в чистилище, никогда не узнав настоящего мира и счастья, потому что я не крестила его. Эндрю хотел его крестить только из-за того, чтобы угодить своим очень строгим родителям-католикам, но я вставила своё слово. Казалось глупым участвовать в каком-то старомодном ритуале просто для того, чтобы угодить двум людям, которых мы видели раз в год на Рождество.

Хотя я не вмешивалась, когда мы хоронили Кристофера. Я была слишком слаба и разбита, чтобы вообще осознавать, что происходит, так что его предали земле в Католической церкви Святого Томаса, в пяти кварталах от дома, менее чем через неделю после того, как он утонул. Мне приходиться проходить мимо церкви Святого Томаса каждый чёртов день по пути на работу. Но не сегодня. Я выхожу из дома и перехожу на другую сторону улицы, сворачивая направо, а не налево. Я даже не перехожу Бруклинский мост. Я никогда не пользуюсь паромом, так что остался только один вариант попасть в Уильямсберг — поезд.

Стук колёс по рельсам довольно приятно расслабляет меня. К тому времени, как я доезжаю до своей остановки, я действительно чувствую себя лучше, чем когда проснулась сегодня утром, что впечатляет, учитывая, куда я направляюсь и что собираюсь сделать, как только окажусь там.

Я ненавижу извиняться. Странно признавать, что есть преимущества в том, чтобы быть запертой в такой опустошающей скорби, но это правда. Преимущества есть. Одно из них то, что мне никогда не приходилось ни за что извиняться. Опоздала. Расстроена. Грязная. Беспорядок на голове. Грубая. Пьяная. Как вам угодно. Все грехи прощаются, когда ты теряешь ребёнка. Мне не приходилось говорить, что я сожалею о чём-либо из этого. Но сейчас время прошло, и эти правила больше неприменимы. Элисон сказала мне это прошлым вечером, после того, как заставила всех уйти и поднялась в мою комнату. Оказывается, нужно начинать извиняться после того, как пять лет тебе с рук сходила полная неразбериха. Оказывается, извиняются разумные, ответственные, функциональные члены общества, так что вот, я ворчливо тянусь к ремонтной мастерской антикварных часов в Уильямсберге, думая, какого чёрта я скажу Руку.

«Прости, что заставила тебя чувствовать себя нежеланным в моём доме? Прости, что накричала на тебя? Прости, что разрушила книжный клуб, и мне жаль, что я не извинилась сразу же прошлым вечером, когда повела себя так неприемлемо?» Это будет казаться натянутым, это уж точно. Он не был приглашён и пришёл только для того, чтобы устроить спектакль. Мне по-прежнему не нравится то, что он это сделал.

Небо над крышами Ред Хук усталого серого цвета, пока я медленно тащу каблуки к тому, что кажется моей обречённостью. Я продолжаю крутить монетки в кармане своего пальто, прижимаясь подушечкой большого пальца к их плоским поверхностям, пытаясь посчитать их на ходу. Ещё я продолжаю представлять лицо Рука, когда приду к нему на работу, и самодовольное чувство удовлетворения, которое, я знаю, что почувствую, очень отвлекает. Он не ждёт меня. Теперь роли поменялись, и как он отреагирует?

Передняя витрина «Антикварных драгоценностей, ремонта часов и редкостей Лебенфельда и Шейна» как раз такая, какую можно ожидать, — тускло освещённое помещение за окнами, которые запятнаны сажей, достойной минимум пары десятилетий. Тусклым золотым шрифтом растянуто длинное, сложное название магазина, а краска — ржаво-красная — которая когда-то, должно быть, выглядела довольно ярко, потрескалась и повсюду выцвела. Стекло под моей рукой холодное, когда я кладу ладонь на дверь. Я не хочу просто заходить туда, не спланировав сначала, что скажу. Будет довольно жалко, если я прокрадусь как кошка, которая наелась сметаны, но когда открою рот, ничего не выйдет. Я могу быстро сказать ему, что мне жаль, что я на него накричала, и смогу уйти. Коротко и мило, напрямую. Это будет самый умный поступок с моей стороны, тогда я смогу приступить к работе, и вся эта нелепая катастрофа закончится.

— Если простоите здесь ещё дольше, моя дорогая, ваша рука примёрзнет к стеклу.

Я разворачиваюсь, быстро убирая руку и засовывая её в карман своей куртки. Высокий, странно одетый темнокожий мужчина стоит за мной, держа стаканчик кофе в одной руке и ремешки сумки Луи Виттон в другой. На его голове ненадёжно балансирует котелок из бежевой кожи под стильным углом, а вокруг шеи обвита накидка из искусственной норки, сложенная под подбородком. Он одаривает меня улыбкой на миллион долларов. Хотелось бы мне сказать, что я собралась и вернула жест, но правда в том, что я открываю рот и глазею на него.

Он смеётся.

— При нормальных обстоятельствах я был бы не против такого прелестного украшения двери, как вы, милая, но в этом месяце продажи не лучшие, а я очень хочу оплатить свою аренду. Если вы хотите войти, уверен, я смогу найти что-нибудь очень красивое, чтобы подчеркнуть ваш тон кожи цвета слоновой кости.

— На самом деле я просто… На самом деле я кое-кого ищу.

Улыбка исчезает с лица парня как масло с горячего ножа.

— О боже. Что ж, тогда вам действительно лучше войти.

Он протискивается мимо меня, открывая дверь бедром, его сумка стучится о стекло, а я остаюсь замершей на месте, думая, могу ли изящно сбежать и не показаться слишком странной. В фантазии, где я приходила на работу к Руку, опозорив его и заставив его чувствовать себя неудобно, не было никакого эпатажного владельца магазина. Теперь я должна извиниться перед Руком, в то же время пассивно-агрессивно заставить его почувствовать себя плохо, пока фантастически одетый незнакомец будет за этим наблюдать? Это совсем не идеально.

Я захожу в магазин, тут же чувствуя затхлый, очень знакомый запах старой мебели и книг, который кажется одним и тем же, не важно, в каком антикварном магазине вы можете оказаться.

Парень бросает свою сумку на стул за изношенным, древним на вид столом, и снимает своё пальто.

— Я Дьюк, — говорит он. Его тон подчёркивает, что я почему-то уже должна знать эту информацию. — И раз уж мой мальчик Рук единственный, кто ещё работает в этом заведении чудес, я полагаю, ты ищешь его? Вот чёрт. Ты ведь не забеременела от него, нет? — Дьюк морщит нос, качая головой. — Это было бы очень неудачно.

— Нет, я не забеременела, — мне следует обидеться на его облегчение после этих слов? Полагаю, на месте Дьюка я испытала бы облегчение, хоть это немного задевает. — Я просто хотела быстро с ним переговорить, если он здесь. Обещаю, это займёт мгновение.

Дьюк смотрит на меня с открытым, обжигающим любопытством.

— Здесь уже горит свет, и дверь открыта. Должно быть, он на складе. Давай я пойду и найду для тебя этого мальчика. А ты пока осмотрись. Никогда не знаешь, что можешь найти.

Он исчезает за поеденной молью бархатной занавеской, и я нервно хожу из стороны в сторону, ожидая, когда он вернётся с Руком.

Магазин странный, очень странный. Дьюк назвал его заведением чудес. Я не уверена, что зашла бы так далеко, но он определённо полон некоторых диковинных и необычных вещей: кукла с фарфоровым лицом в стиле Викторианской эпохи, чьи глаза стёрлись; очень жуткое чучело какого-то существа, наполовину обезьяны, наполовину морского монстра; точная копия статуи Железного человека из «Волшебника из страны Оз»; целая полка пыльных бутылок с налётом, с отклеивающимися, пожелтевшими ярлыками. «Кокаиновые таблетки от зубной боли. Мгновенное лечение!» «Лучший сироп из червяков от доктора Уилсона». «Эликсир от кашля из гидрохлорида героина от Робертсона, гарантированно избавит вас от кашля за несколько мгновений!»

Да, без шуток. Гидрохлорид героина? Готова поспорить, это моментально избавляет от кашля. А также приводит пациентов к бессознательному состоянию или смерти.

Расхаживая вокруг, разглядывая широкие стенды с кольцами и ожерельями, проводя руками по полкам, крутя в руках вещи, пытаясь выяснить, что это, я не могу представить Рука в таком месте. Его присутствие здесь не имело никакого смысла. С его зачёсанными назад волосами, сбритыми по бокам, татуировками на шее и отутюженными хипстерскими рубашками, кожаной курткой и плохим поведением, я просто не могу скрутить в мыслях его персону так, чтобы она влезла в такое необычное место. Он должен быть баристой в пафосной кофейне в Дамбо. Он должен быть дизайнером одежды в кооперативной рабочей зоне в Трибеке. Он должен быть фотографом или каким-нибудь поэтом-битником.

— Саша.

Звук моего имени заставляет мои руки замереть на треснутом снежном шаре, который я рассматривала. Голос Рука приглушён в узком, сжатом пространстве комнаты. Я разворачиваюсь, и он стоит перед бархатной занавеской, спрятав руки в карманы своих порванных джинс. Несколько секунд назад я не могла представить, что он работает здесь. Забавно, как мысль может так быстро измениться, с биением сердца. Здесь его место. То, как расслабленно и спокойно он себя ведёт, говорит, что он проводит здесь много часов. Это его естественная среда обитания. Не важно, что «Антикварные драгоценности, ремонт часов и редкостей Лебенфельда и Шейна» доверху забит антиквариатом и редкостями, которые, наверное, в три или четыре раза старше Рука. Он вписывается сюда самым неожиданным способом, который я только могу представить.

— Привет.

Я просто стою на месте, глядя на него. Между нами добрых пять метров, не упоминая одного очень усталого, побитого стола, и всё же кажется, будто он всё равно нависает надо мной. Он улыбается невероятно медленно, отводя взгляд и опуская глаза в пол.

— Я отчасти помню, как меньше двенадцати часов назад ты кричала, что больше никогда не хочешь меня видеть. Видишь ли, твоё появление здесь может немного сбить с толку.

Я медленно киваю.

— Это я вижу. Полагаю, я просто…

Всё желание опозорить его и заставить чувствовать себя плохо вылетает в окно. Я впервые смотрю на него должным образом с тех пор, как мы встретились в коридоре у кабинета Оскара, и могу сказать, что он немного сдерживает дыхание. Он упрямый. Хулиган во многих смыслах, но ещё он двадцатитрехлетний парень, который просто пытается разгрести своё дерьмо.

— Ты просто… что? — спрашивает он. — Ты пришла сюда извиниться за то, что наорала на меня?

— Да. Для этого. Прости.

Рук качает головой.

— Это был гадкий поступок, так приходить к тебе. Я должен был вести себя немного более подобающе, — говорит он, одалживая слова кого-то другого, будто слышал эту фразу пару раз раньше. — Обещаю, я больше не приду без приглашения.

Он раскачивается на пятках, натянуто улыбаясь мне.

— Я не… Я уже отвыкла разговаривать с парнями, Рук, — поспешно выдаю я. — Я никогда не была в этом хороша. А ты…

— Такой молодой?

Выражение на его лице теперь озлобленное.

— Да. Ты и правда молодой. Намного младше меня. То, что ты пришёл в дом, прочитал ту дурацкую книгу… а затем сказал то, что сказал… это на секунду лишило меня равновесия. Ладно, больше чем на секунду. На самом деле, это лишило меня равновесия вплоть до сих пор.

Рук вздыхает. Он наклоняется вперёд, ставя локти на стол, опуская подбородок на кулаки. На нём очередная чёрная рубашка на пуговицах, на этот раз из выцветшей, блёклой джинсовой ткани. На этот раз я обращаю больше внимания на его татуировки; похоже, на внутренних сторонах его предплечий пара похожих компасов, оба с чёрным контуром и замысловатыми геометрическими узорами, извивающимися изнутри.

— Что ж, я рад слышать, что ты больше не страдаешь от головокружения, — тихо говорит он. — Что случилось секунду назад, что заставило комнату перестать кружиться? Просто чтобы удовлетворить моё любопытство.

Я выдавливаю из себя слегка нервный смех. Прямо сейчас он кажется таким серьёзным, что я не знаю, как его воспринимать.

— Я просто поняла, что, не знаю… Я вела себя глупо. Ты не выглядишь угрожающе. Ты безвредный. Ты просто молодой парень, веселишься, и на очень краткое мгновение мысль обо мне для тебя, наверное, была интересной.

Он выпрямляется, выровняв спину, его брови вдруг хмурятся.

— Концентрация моего внимания длится больше пяти секунд, знаешь ли. Я не ребёнок, Саша. Я не какой-то подросток, который отвлекается на блестящие красивые штучки каждую вторую секунду дня.

Я его обидела.

— Я не это имела в виду. Я просто хотела сказать, что ты парень, и едва ли ты седеешь, верно? Я знаю, каково это, когда тебе двадцать три, Рук.

Он скрещивает руки на груди. Я стараюсь не замечать, какие они сильные и мускулистые, или какие невероятно большие у него бицепсы.

— Каково было, когда тебе было двадцать три? — требовательно спрашивает он.

— Что ж. Парни, казалось, ухаживали за собой намного меньше, чем сейчас.

— Я имею в виду, чем ты занималась? Ты закончила колледж, верно?

— Да.

— И у тебя были серьёзные отношения с парнями, верно?

Мой желудок недовольно съёживается.

— Да.

Рук наклоняет голову на одну сторону, напряжённо глядя на меня.

— Готов поспорить, ты была на пути к свадьбе. Наверное, у тебя уже был тот твой причудливый дом. Ты работала в музее, когда тебе было двадцать три? — я не отвечаю ему. Я не хочу признаваться, что он прав. Насчёт всего этого. Но он видит правду в моих глазах и продолжает. — И ты здесь говоришь, что я неспособен сосредоточиться на чём-то больше, чем на минуту? Думаю, ты просто забыла, каково быть двадцатитрехлетней. Если бы сейчас был 1863 год, наверное, я был бы женат уже семь лет, и у меня было бы трое детей.

— Если бы это был 1863 год, твоей бедной жене пришлось бы мириться с тем, что ты спишь с тремя или четырьмя служанками, и она ничего не смогла бы с этим сделать. И ещё ты, наверное, умер бы от сифилиса.

Кажется, это его веселит.

— Значит, теперь у меня ЗППП?

— Я этого не говорила.

— Это не так. Просто чтобы ты знала.

— Рада за тебя, Рук. Очень рада, — кажется, наш разговор оборачивается к худшему. Мгновение назад я чувствовала к нему великодушие, но с каждой проходящей секундой я всё менее и менее щедрая. Сколько по его мнению мне лет на самом деле? Как он может говорить, что я забыла, каково быть двадцатитрехлетней? Это чертовски нелепо. — Всё равно. Прости, что накричала на тебя, ладно? — отрывисто произношу я. — А теперь мне пора на работу. Пока, Рук.

— Если ты не считаешь меня угрозой, то не будешь против сходить со мной на свидание, да? — он небрежно бросает эти слова, останавливая меня на пути к двери.

— Что?

— Свидание, Саша. Если конкретно, ужин.

Внутри меня бурлит раздражение.

— Я не подходящая цель для твоих задумок, честно.

В его глазах зажигается искра вызова.

— Потому что ты на десять лет старше меня?

— Из-за многих разных причин. Причин слишком много, чтобы их перечислять. Мне нужно идти, Рук. Я уже опаздываю. Я…

— Ты напугана.

— Что?

— Ты не соглашаешься идти со мной на свидание потому, что ты напугана.

— Я не напугана. Я…

— В ужасе? Должно быть так, раз ты так упорно сопротивляешься бесплатному ужину с привлекательным парнем.

— О боже. Как твоё эго пролезает через дверь каждое утро?

— Не меняй тему. Пойдём со мной на ужин, Саша. Завтра. Я буду хорошо себя вести.

Я не могу поверить в то, что сейчас происходит. То, что он думает, что может заманить меня на свидание с ним, — чистое сумасшествие. Но опять же, часть меня восхищается его решимостью. Большинство парней сдались бы. Большинство парней ушли бы. Рук, кажется, пошит из другой ткани.

— Завтра, — повторяет он. — Идём.

Меня накрывает красный, горячий румянец, вызывая мурашки по всему телу. Почему то, как он сказал это, звучит так сексуально? Я открываю рот, чтобы отказаться и сказать, что определённо никуда с ним не пойду, но ловлю вызов в его глазах. Он испытывает меня. На самом деле провоцирует меня на то, чтобы быть достаточно смелой, самодовольный ублюдок.

— Ладно. Хорошо. Я пойду с тобой на ужин. Но после этого всё, идёт? Больше никаких появлений в книжном клубе. Никаких появлений в музее. Теперь, если это всё, мне действительно пора идти. Я опо…

Он поднимает руку, обрывая меня.

— Иди.

Я разворачиваюсь на пятках и вылетаю за дверь раньше, чем кто-либо из нас произнесёт ещё слово. Холод ударяет мне в лицо, когда я выхожу на ветреную улицу, но я едва чувствую мороз. Мои щёки всё равно уже горят.

Глава 12 Духовная кухня <empty-line/> Саша

Я нервничаю. Я на самом деле странно нервничаю. Может, я и читаю романы уже годами, но я так давно не думала о своей личной жизни. Это никоим образом не идеальная ситуация для свидания; в конце концов, моему спутнику на вечер всего двадцать три года. Честно, всё это кажется отчасти шуткой. У меня такое чувство, что это розыгрыш, и по какой-то причине я действительно подыгрываю, хоть и вижу, как это всё нелепо.

Я выбираю платье с золотыми пайетками и свои любимые чёрные туфли, наношу достаточно макияжа, чтобы Кардашьян могли мною гордиться. Затем надеваю золотые серьги-кольца, удивляясь, когда обнаруживаю, что дырки в ушах ещё не заросли — прошло больше года с тех пор, как я носила украшения — и пока я осматриваю себя в зеркало в полный рост в своей спальне, я шокирована. Глядя на своё отражение, я вижу, как мало я изменилась за последние пять лет. Я другой человек с тех пор, как Кристофер умер. Совершенно другой. Я даже не тот человек, которым была до аварии. Кажется странным, что я должна выходить на улицу, для всех намерений и целей, будто я даже не постарела, не говоря уже о том, что преобразилась самым капитальным образом.

Я медленно заправляю свободную кудряшку за ухо, изучая себя взглядом. Что видит Рук, когда смотрит на меня? Незнакомку, которую нужно завоевать? Взрослую женщину, которую нужно очаровать? Вызов, который нужно преодолеть? Разбитую оболочку человека, которой легко воспользоваться? Я даже не знаю, что он видит, но его интерес кажется необычным.

Затем я делаю то, что заставляет меня задуматься над собственным здравомыслием. Я спускаюсь вниз, прямо к шкафчику с алкоголем, который Эндрю всегда держал запертым, и достаю бутылку водки. Я открываю крышку, подношу прохладное скошенное горлышко бутылки к губам и делаю глоток. Это не просто глоток смелости. Это даже не два или три глотка смелости. Это дефибриллятор для моего сердца; алкоголь обжигает, пока течёт по моему горлу, собираясь в бассейн огня на дне моего желудка.

У меня хорошо получается так пить. Действительно, чертовски хорошо. Когда Кристофер умер, я стала экспертом в этом деле. Долгие месяцы я стояла в маленькой ванной на первом этаже с бутылкой чего-нибудь крепкого и ненадлежащего, прижатой к губам, поглощая жидкость. Эндрю никогда ничего не говорил. Он никогда не отмечал тот факт, что я буквально тащилась через собственную жизнь как растрёпанная, полуживая странница. Однажды на шкафчике с алкоголем просто появился замок, и это был его не такой уж тонкий намёк, что я зашла слишком далеко.

Но Эндрю никогда не думал вне шаблонов. Алкоголь живёт в баре, следовательно, если он запрёт шкафчик, я не смогу ничего выпить. Он не принимал во внимание, что алкоголь можно держать в буфете. Или в обувной коробке. Или под кухонной раковиной, куда он никогда не заглядывал.

Я никогда особо не задумывалась о своей проблеме с алкоголем. Она просто медленно затухла, вместе с остальной частью меня. После такой долгой борьбы для того, чтоб хотя бы вставать с кровати по утрам, найти силы выпивать стало просто слишком сложно.

Но сейчас, похоже, у меня нет никаких проблем. Я перестаю втягивать жидкость из бутылки только тогда, когда моя голова начинает гудеть внутри. Я закручиваю крышку бутылки и убираю её в бар, затем поправляю платье, будто ничего не произошло.

Звонок в дверь раздаётся без пяти семь. Он приехал раньше — хорошее начало. Я открываю дверь, стараясь не споткнуться и не вывихнуть лодыжку на каблуках. Рук одет во всё чёрное — порванные джинсы, очередная рубашка на пуговицах с чёрным крестом, вышитым на нагрудном кармане, и пара начищенных чёрных кожаных туфлей. Его глаза тёмные и неспокойные, когда встречаются с моими; я не могу определить выражение его лица кроме того факта, что он выглядит злым. Он протягивает маленький, элегантный букет цветов. Ничего такого очевидного, как розы. Цветки простые и красивые, дикие цветы, такие, которые было бы тяжело достать посреди зимы в Нью-Йорке.

Я принимаю их от него, рассеянно поднося к носу — они пахнут прекрасно. Я даже не знаю, когда у меня последний раз были цветы в доме. Они напоминают мне о похоронах. Однако, эти слишком свежие, слишком невинные, чтобы вызывать воспоминания о больших лилиях, ирисах и орхидеях, которые люди приносили на наш порог, когда Кристофер умер.

— Я поставлю их в воду.

Я быстро иду на кухню, ставлю цветы в высокую вазу и наполняю её водой. Рук проходит за мной в дом. Я чувствую, как он встаёт позади меня, его присутствие опаляет жаром мою кожу. Я знаю, что он наблюдает за мной; я чувствую, как его взгляд прожигает мне кожу. Волоски у меня на загривке встают дыбом.

— Знаешь, ты выглядишь прекрасно, — тихо говорит он. — Так чертовски прекрасно. Это платье...

Я разворачиваюсь, опираясь спиной на раковину, делая глубокий вдох. Мне нужно успокоить нервы.

— Ничего особенного, — говорю я.

Рук одаривает меня критическим взглядом.

— О, но оно особенное. Ты его надела.

Он смотрит на меня так, будто видит прямо сквозь это проклятое платье, что заставляет меня неловко поёрзать на месте.

— Не надо, — говорю ему я.

— Что не надо?

— Смотреть на меня так. Это не часть сделки.

— Сделки, где ты переживаешь следующие несколько часов, а затем требуешь, чтобы я больше никогда не связывался с тобой?

— Да.

Рук тихо вздыхает, оглядываясь на кухне.

— Мы с тобой оба знаем, что эта сделка — чушь собачья. Ты увидишь меня снова, Саша. Очень скоро ты захочешь увидеть меня снова.

О, ему будет больно, когда он поймёт, что я серьёзно настроена по поводу этой сделки. Но я держу рот на замке. Это просто ужин. Как он сказал, я могу пережить следующие несколько часов. Могу. Только то, что он самый горячий парень, которого я когда-либо видела, не значит, что я буду снимать перед ним свои трусики и ждать, чтобы он звонил мне каждый день. Уверена, он к этому привык, но не в этот раз.

Голос Рука тихий и спокойный, когда он говорит.

— Бери пальто. Я провожу тебя домой пешком, и на улице холодно.

— Ты не будешь провожать меня домой.

— Ещё как буду.

— Я могу взять такси.

— Знаю, что можешь, но не возьмёшь. Я провожу тебя обратно и поцелую прямо здесь, прежде чем ты пригласишь меня зайти на кофе. Мы оба знаем, что кофе означает секс. Судя по выражению твоего лица, ты явно не думаешь, что это произойдёт, но я могу тебе гарантировать... это будет.

Мне приходится прикусить губу, чтобы сдержать ошеломлённый смех.

— Ты такой самоуверенный. Как ты таким стал? Таким постоянно чертовски уверенным в себе?

Он пожимает плечами, почёсывая губу. Это действие заставляет меня сосредоточиться там, на его губах; я знаю, что мой взгляд задерживается слишком долго, но не могу заставить себя посмотреть в другую сторону.

— Опыт, — медленно произносит он. — Много и много опыта в том, чтобы получать всё по-своему. Я избалованный богатенький ребёнок, в конце концов, — он облизывает губы, и я чувствую, как к моим щекам приливает кровь. Он сделал это специально. Засранец. — Ты голодна? — спрашивает он.

— Конечно.

Я не голодна. У меня полный желудок водки. Водки и бабочек. Эти сучки пьяны.

— Хорошо, — Рук пересекает кухню, затем протягивает мне руку. — Ты ведь знаешь, как работают эти свидания, верно? Ты не должна орать или кричать на меня на людях. Мы вместе наслаждаемся приятным ужином, и ты не пытаешься саботировать вечер при каждом удобном случае.

Мне было так просто прямо сейчас ответить чем-нибудь едким и ужасным, но он выглядит на сто процентов серьёзным.

— Я знаю, как вести себя на свидании, — говорю я.

— Отлично. Не стесняйся пускать на меня слюнки. Я знаю, что хорошо выгляжу в чёрном.

Рук

Ресторан, к которому я направляю нашего таксиста, такой, какой можно найти на Йелп[25] . У него нет вебсайта. Нельзя позвонить и забронировать столик. Даже сам президент США не сможет зарезервировать место, если не знает кое-кого, кто знает кое-кого. Нет никаких огромных, громадных знаков на фасаде здания. Нет никаких швейцаров, которые стоят на холоде с поднятыми воротничками, ожидая, чтобы сказать тебе, что ресторан переполнен.

Есть только маленький неоново-голубой крест, светящийся на стене тёмного, мрачного здания, напоминающего склад, выше, чем обычный человек вообще посмотрит, и маленькая металлическая решётка в тяжёлой стальной двери. Саша выглядит нервной, когда мы выходим из такси под дождь.

— Я совсем не думаю, что где-то здесь есть какие-либо места, где можно поесть, — говорит она. — Ты уверен, что назвал правильный адрес?

Я расплачиваюсь с таксистом, и он уезжает дальше по улице, даже не сказав спасибо; это и правда не безопасное место для того, чтобы крутиться здесь после наступления темноты. Хотя, если у тебя есть связи… Если ты в списке гостей «Дьявольской кухни», никто не посмеет тебя тронуть. Просто так получается, что я в списке гостей. Когда семье Барбиери нужна машина без опознавательных знаков или что-нибудь быстрое, чтобы доставить их из пункта А в пункт Б, они нанимают меня. Они хорошо платят, и платят по факту доставки, что означает — я отвечаю на их звонки всегда, когда вижу их номер на экране своего мобильника. Одно из преимуществ переодической работы на одну из самых опасных семей Нью-Йорка в том, что у меня есть доступ в такие места.

Ладонь Саши крепче сжимает мою руку. На её лице напряжённое, неуверенное выражение.

— Я думаю, нам следует найти ещё одно такси, Рук. Это дерьмовый район.

— Всё в порядке. Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Просто подожди секунду, и мы зайдём внутрь. Сама всё увидишь.

Она шокирована, когда я подхожу к задвижной двери склада перед нами — я вижу, как она сразу же напрягается. Кто-то отодвигает металлическую решётку в двери, и на нас смотрит итальянец лет шестидесяти с мрачным лицом, сначала на меня, а затем на Сашу.

— Имя? — требует он.

— Блэкхит.

Он даже не моргает. С другой стороны двери выезжают несколько штырей, а затем задвижка поднимается вверх, выпуская на нас поток бледно-голубого неонового света.

— Прямо, — тяжело говорит итальянец. — Вторая комната. У нас сегодня функция уединения. Я очень рекомендую вам не заходить ни в какие двери, отмеченные иксом.

— Понял.

Я снова беру Сашу за руку и веду её вперёд, прежде чем она сможет возразить. Наверное, прямо сейчас её это пугает, но долго это не продлится. Как только мы сядем и начнём смотреть меню, опыт станет знакомым. Бокал вина успокоит её нервы, а затем мы сможем приступить к делу вечера.

Я прохожу очередную тяжёлую стальную дверь, и внезапно воздух оказывается наполнен дымом и звуком одновременно многих разговоров. Первый обеденный зал переполнен, полон подпольной криминальной элиты Нью-Йорка. На мужчинах дорогие итальянские костюмы, а на их столах лежат сигары; женщины полураздеты, с макияжем смоки-айс, усыпанные бриллиантами, количество которых не может себе позволить даже арабский шейх. Люди наблюдают за нами, пока мы проходим через зал, направляясь к задней комнате.

И ещё одна тяжёлая, шипованная дверь.

Перед нами растягивается длинный, тёмный коридор, по обеим сторонам которого двери. Это комнаты, о которых нас предупреждал привратник. У дверных ручек тускло сияют маленькие голубые крестики, как на здании снаружи. Саша дёргает меня за руку, наконец, пытаясь остановить меня.

— Что это за место? — шипит она. — Не думаю, что я должна здесь быть, Рук. Это очень плохая идея.

Она действительно не должна быть здесь. Это не та часть города, в которой она бывала раньше. Без сомнений, она бы никогда не побывала здесь, если бы не столкнулась со мной. Но она столкнулась со мной, и я хочу, чтобы она знала об этом.

Может, я болен или заблуждаюсь, но я много об этом думал. Я расскажу ей о себе всё. Я расскажу ей обо всех негативных, незаконных вещах, которые сделал за свою жизнь, так же как и обо всех негативных, незаконных вещах, которые, вероятно, сделаю в будущем. Я расскажу ей всё это сегодня, пока мы ужинаем. Это будет непросто. Наверное, она встанет и вылетит отсюда, даже не обдумав, что я ей говорю. Но, с другой стороны... может и не вылетит. Она может выслушать, что я хочу сказать, и решить, что это не так уж важно. Разве это будет не самое интересное, чёрт возьми?

— Послушай. Прямо сейчас ты на сто процентов в безопасности, хорошо? — говорю я ей. — Я сказал, что присмотрю за тобой, и так и будет. Но если ты действительно хочешь уйти, я отвезу нас в «Чизкейк Фэктори» или ещё куда-нибудь, и мы сможем вместо этого провести совершенно пресный, совершенно скучный вечер. Если хочешь попробовать что-то новое, что-то волнующее, то перестань переживать и иди за мной.

Это риск — просить её идти за мной. Это то же самое, что просить её доверять мне, а у неё нет абсолютно никакой причины для этого. В любом случае, пока. К концу вечера это изменится, но сейчас...

Саша оглядывается вокруг. Мы в коридоре одни. Неоново-голубые кресты на дверях отражаются на золотых пайетках её платья, из-за чего каждый раз, когда она двигается, по стенам бежит поток бледно-зелёного света. Её глаза округлены и широко раскрыты. Зрачки в три раза больше, чем должны быть. Она открывает рот, чтобы заговорить, затем хмурится.

— Ладно. Хорошо. У меня достаточно проблем, с которыми пришлось столкнуться. Не создавай ещё одну. Идёт?

— Идёт.

Второй зал занят меньше, чем первый. За время работы с этими людьми я понял, что, скорее всего, там, в конце, должно быть, один из членов семьи Барбиери, проводит встречу или ужинает. Кабинки выстроены по краям зала, все тёмные и в тени. Слава богу, там никакого дыма нет. В зале пахнет едой, вкусной едой, и сладкой ноткой алкоголя. Саша рассматривает полированный серый мрамор под ногами, с люстр над головой водопадами спускается свет, и на столах блестят ряды столовых приборов. Она больше не выглядит такой уж напуганной. Но по-прежнему колеблется, это очень заметно.

Официант в безупречном костюме-тройке усаживает нас за столик. Саша выглядит так, будто хочет дать ему по роже и убежать, когда он пытается взять её сумочку.

— Если вы не возражаете, мадам. Это наша политика, чтобы все сумки, сумочки и мобильные телефоны были проверены консьержем, пока наши посетители наслаждаются своим ужином. Это делается для более безопасного и более приятного вечера.

— Как вы думаете, что у меня там? — смеётся она, но звук тихий, слегка пустой. Официант смотрит на её маленький клатч с золотыми пайетками.

— Что ж. Туда довольно хорошо поместилась бы беретта. Или выкидные ножи?

Саша моргает, глядя на него, будто он инопланетянин. Я накрываю её руку своей, прочищая горло, пока она не отпускает клатч.

— Всё в порядке, мадам, — говорит официант. — Я убежусь, чтобы ваши личные вещи никоим образом не были испорчены.

Он поворачивается ко мне, протягивая руку. Я кладу в его ладонь свой мобильник, бумажник и ключи, не сказав ни слова. Он кивает, а затем поспешно уходит.

— Выкидные ножи? — шипит Саша. — Какого чёрта? Зачем кому-то приносить с собой в ресторан выкидные ножи?

— Для защиты.

Мне это кажется вполне очевидным. Я всегда беру с собой все виды оружия. Но сегодня я оставил свой пистолет дома. Запрещено иметь с собой что-либо такое, когда проходишь через двери «Дьявольской кухни». Официант возвращается и даёт Саше меню, рассказывает нам об особых блюдах, предлагает в качестве комплимента бокал санджовезе, и на мгновение всё приходит в норму [26] . Саша изучает меню, выбирает, что хочет, заказывает, и я делаю то же самое. Когда официант убирает меню со столика, я тянусь в свой карман и достаю другой листок бумаги, раскрывая его и передвигая по столу к Саше.

— Что это? — она с подозрением смотрит на распечатку.

— Прочитай и узнаешь.

Я злобно усмехаюсь, пока она смотрит на чёрные чернила на листе. Я уже знаю, что там говорится.

Гонорея: отрицательно.

Хламидии: отрицательно.

Гепатит С: отрицательно.

ВИЧ: отрицательно.

Список широкий и убедительный. Я чист как младенец.

Саша складывает листок бумаги и протягивает его обратно мне, сжимая губы в тонкую, не впечатлённую линию.

— Ты считаешь себя таким забавным, да?

— На самом деле, я считаю себя довольно потрясающим. Нет ничего более романтичного, чем когда парень добровольно сдаёт мазок из своего члена ради тебя.

— Как ты вообще сделал это так быстро?

— Взятка.

Она смеётся — сухо, язвительно — будто отмахивается от моего комментария как от преувеличения. Но это не так. Я заплатил сотруднику в клинике планирования семьи пятьсот долларов, чтобы мои результаты были обработаны за ночь.

— У нас с тобой очень разные понятия романтики, Рук. Этот ресторан, к примеру...

— Ты по-прежнему злишься, что я привёл тебя в воровской ресторан?

— Ты привёл меня в воровской ресторан?

Я удивлён, что она ещё не поняла этого. Но она не принадлежит к этому миру. Никакого опыта. Никаких ориентиров. Её нельзя винить за наивность. Я не позволяю выражению своего лица измениться.

— Да.

— Почему?

— Потому что мне нравится здешний стейк?

— Рук.

— Хорошо. Я привёл тебя сюда, чтобы ты могла увидеть мою жизнь. Чтобы ты знала, во что ввязываешься. Чтобы ты испытала что-то необычное. Ты это ненавидишь?

Она тяжело откидывается на спинку стула, её взгляд дико бегает по залу.

— Ненавижу ли я это? Что это за вопрос?

— Простой.

— Сколько среди этих людей убийц? Сколько среди них преступников?

— Почти все они преступники. Но я сомневаюсь, что здесь больше двух или трёх настоящих убийц.

Тяжело смотреть, побледнела ли она, но у меня создаётся впечатление, что вся кровь отлила от её лица, переместившись куда-то в область этих её убийственных шпилек.

— Не паникуй. Никто не убьёт тебя за то, что ты здесь поужинаешь.

Она закрывает глаза, бормоча еле слышно.

— Боже, не могу поверить, что это происходит.

— Ты делаешь из мухи слона. Это ресторан. Они подают хорошую еду. Хозяева очаровательны, пока ты ничего у них не крадёшь, и все ладят как на пожаре.

Я сдерживаюсь и не рассказываю ей о том, когда в ресторане на самом деле был пожар. Не думаю, что эта информация хорошо мне послужит.

— Мы могли бы пойти куда угодно. В этом городе буквально тысячи потрясающих мест, где можно поесть, а ты приводишь меня сюда. И... ты сказал свою фамилию у двери. Тот парень просто впустил тебя, будто точно знал, кто ты. Что это было, чёрт побери?

— Он знает, кто я. Он знает, что я время от времени работаю на хозяев этого места.

Саша затихает. Она берёт свой нож для масла и крутит его в руке, глядя на тусклое лезвие, будто оно содержит ответы на вопросы, которые она ещё даже не продумала.

— Спроси меня, — говорю я ей. Она не смотрит на меня. — Задай мне вопрос. Спроси, что я для них делаю.

— Я не хочу знать.

— Да, хочешь.

— Правда не хочу.

— Я угоняю машины. Иногда я веду машину от одной точки к другой и не задаю вопросы, зачем, кому или куда. Избиваю ли я людей? Нет. Не ради денег. Убиваю ли я людей? Нет. Хорош ли я в том, что делаю? Да, определённо. Как эта часть бизнеса влияет на тот факт, что я хочу встречаться с тобой? Никак. Я никогда не втяну тебя во что-то незаконное. Я никогда не поставлю тебя в компрометирующее положение.

— Помимо этого? Помимо этого невероятно компрометирующего положения?

— Ужин? — я оглядываюсь вокруг. — Эти люди просто наслаждаются едой, Саша. Здесь не происходит никаких закулисных сделок. Ты не встретишься с кем-то для обсуждения штатных секретов. Никого не душат за столом, в стиле «Крёстного отца».

Прямо сейчас для неё этого много. Я могу сделать это в другой раз, но, кажется, прямо сейчас к лучшему показать ей свою руку. Спрятать это от неё, зная, как далеко я хочу зайти, было бы нечестно, а нечестности нет среди моих многих недостатков. По крайней мере, не в том, что касается женщины, с которой я хочу завязать отношения. Полиция, моя семья, большинство моих друзей — им я лгу регулярно.

— Это безумие, — шепчет Саша. — Я не могу поверить, что это происходит.

Она наклоняет голову, не сводя глаз со стола, будто если она встретится взглядом с кем-либо в зале, это приведёт к фатальным последствиям. Полагаю, что такое может быть, но маловероятно.

— Ты хочешь уйти.

Она хмурится, глядя на меня искоса.

— Как мы сможем встать и уйти отсюда сейчас, не поев? Это будет выглядеть подозрительно. Это будет хуже, чем остаться и поесть.

— Ты ведёшь себя нелепо. Однако, если дело так и ты хочешь остаться, то расслабься и насладись вином. Оно чертовски хорошее.

— Ты много знаешь о вине, да?

Прямо сейчас она в полном режиме вулкана. Она наклоняет голову на бок, смеряя меня враждебным взглядом. Я действительно не могу винить её за то, что она на меня злится. Она, наверное, хочет мне голову откусить за признание о том, каким образом я получаю доход, но она умная женщина. Мы в змеином логове. Кричать на меня за работу на семью Барбиери было бы крайне опрометчиво, когда сидишь в ресторане семьи Барбиери. Так что вот: она будет протестовать против всего остального, что я скажу, чтобы продемонстрировать, как сильно она на меня злится. Я вздыхаю, ставя бокал.

— Я знаю достаточно, чтобы знать, что на вкус хорошо, а что нет. Я не должен знать ничего о вине, потому что я просто ребёнок?

— Ты едва ли достаточно взрослый, чтобы пить.

— Мне почти двадцать четыре, Саша.

Подходят два официанта, неся блюда под крышками, с белыми полотенцами на руках. Наш разговор прерывается, пока они расставляют еду и доливают вина. Как только они уходят, я ставлю локти на стол и наклоняюсь ближе к Саше, говоря приглушённым тоном.

— Ты думаешь, количество дней, которые я прожил на этой планете, имеет какое-то отношение к тому, как хорошо я смогу тебя трахнуть? Думаешь, дата на моих водительских правах значит, что я не смогу заставить тебя кончить? Что я не смогу любить тебя? Что я не смогу сделать тебя счастливой? Если дело в этом, то это ты здесь ребёнок, а не я. Ты цепляешься к этой чепухе с возрастом, будто это спасательный круг, который не даёт тебе утонуть, Саша, когда только он и тащит тебя вниз. В этот момент, здесь, прямо сейчас... это единственный раз, когда наш возраст действительно будет иметь значение. Ты на одиннадцать лет старше меня. Прими это. И отпусти. Ты борешься с непреодолимой силой, Саша. Я теряю терпение... а я делаю очень, очень непродуманные вещи, когда теряю терпение.

— Очень зрелый ответ.

Я делаю очередной глоток вина, наслаждаясь текстурой жидкости во рту.

— Скоро я перегну тебя через своё колено и отшлёпаю. Ты этого хочешь? Перед всеми этими людьми?

— Ты не посмеешь, чёрт возьми.

— О, посмею, чёрт возьми. И никто здесь не будет против посмотреть, уверяю тебя.

Она ощетинивается, как ошпаренная кошка.

— Твоя бравада выходит за рамки. Если ты пытаешься меня впечатлить тем, какой ты мужественный доминант, это не работает. Я вижу весь этот фарс насквозь.

Я улыбаюсь. Улыбаюсь как мужчина, который что-то знает. Улыбаюсь как мужчина, которому только что бросили вызов. Когда я ничего не говорю, Саша ёрзает на месте, хмурясь. Она берёт свою вилку и указывает ею на меня, тыкая в мою сторону.

— Я не играю, Рук.

— Я тоже, Саша. Я тоже.

Следующие пятнадцать минут мы едим в тишине, которую кто-то может назвать напряжённой. Но я не считаю перерыв в разговоре неловким. Я считаю его очень развлекательным, особенно потому, что Саша выглядит так чертовски горячо, когда к её щекам приливает кровь. То, как она натыкает стейк на свою вилку — восхитительно. Думаю, она смогла бы хорошо сама себя защитить в уличной схватке, благодаря чистой злобе. Я на грани того, чтобы заговорить, когда подходит очередной официант. Только когда он доходит до нас, оказывается, что это вовсе не официант, а Роберто Барбиери, сам глава семьи Барбиери. Чересчур худой и чересчур высокий, парень всегда напоминал мне карикатуру — преувеличенную версию того, как мог бы выглядеть итальянский воровской босс, если бы был злодеем в графическом романе. И всё же вот он, во плоти, полон жизненной энергии. Он улыбается мне, показывая зубы, складывая руки перед животом, и смотрит на наш полу съеденный ужин.

— А! Стейк. Да, мы готовим хорошие стейки. Замечательно видеть тебя, Рук. Я начинал думать, что ты никогда никого сюда не приведёшь, чтобы насладиться нашей компанией. Все мои другие... друзья... пользуются этим местом так часто, как могут. Ты, с другой стороны...

Я возвращаю его натянутую улыбку.

— Не принимай это на свой счёт. У меня просто не так много друзей.

— Брось. Я ни на секунду в это не верю.

— Нет, это правда. Дело в его раздражающем характере, — говорит Саша. — Никто не выносит находиться рядом с ним больше пяти минут подряд.

Я ничего не могу с собой поделать и громко смеюсь. Она должна знать, что с этим парнем не шутят. Кто ещё подошёл бы к столу и начал говорить с гостями в таком месте? Особенно в таком месте. И он знает моё имя... Он может быть только боссом.

Похоже, Саша Коннор всё-таки достаточно зла на меня, чтобы рискнуть травить меня перед самыми опасными людьми. Она хозяйка своего слова. Роберто усмехается ей, кивая, развеселённый её тоном.

— Но вы покрепче будете, я вижу. Вы сидите здесь с ним как минимум час. Это может быть только любовь.

— На самом деле, это наше первое свидание. Это определённо не любовь.

— И всё же, когда вы смотрите на него, я вижу в ваших глазах огонь.

— Это может быть похоже на огонь, но, уверяю вас, в данный момент это ближе к ненависти.

Роберто небрежно пожимает плечами.

— Если огонь есть, mi’ amore [27]... то он есть.

Глава 13 Катастрофа Саша

Десерт — наверное, самая идеальная в мире панна-котта, и всё же во рту на вкус она как опилки. Я проглатываю несколько кусочков, а затем откладываю ложку, отодвигая от себя формочку.

— Это кощунство, — говорит Рук. Конечно же, он съел свой десерт за рекордное время.

— Я не голодна.

— Вытяни руку.

— Извини?

— Ты меня слышала. Вытяни руку.

Он кладёт собственную руку на стол, ладонью вверх, и тянется ко мне. Я мгновение смотрю на неё. Почему я должна делать то, о чем он меня просит? Почему я должна подыгрывать этому? Это безрассудная игра, которая может причинить мне непостижимую боль. Последнее, что я должна, так это давать ему руку. Но я устала, и алкоголь в моих венах говорит мне на секунду просто сдаться. Это всего секунда. Сколько вреда можно нанести за секунду? И, кроме того, мы в комнате, полной людей. То, что я держу его за руку, не приведёт ведь к грубому животному сексу на столе.

Я кладу в его руку свою. Как только наша кожа соприкасается, я понимаю свою ошибку. Даже в своём лёгком опьянении я чувствую, как между нами проскакивает искра. Связь невозможно отрицать. Его пальцы переплетаются с моими, и я чувствую, как моё сопротивление тает. Даже после того, что он сказал мне сегодня вечером, я смягчаюсь по отношению к нему, слегка теряя себя. Не особо думая, я крепче сжимаю его пальцы своими, возвращая давление.

— Мы хорошо подходим друг другу, — отмечает Рук. — Думаю, остальные наши части тоже хорошо подойдут друг другу.

— Рук, я не буду спать с тобой...

— Почему нет? Ты не любишь веселье?

— Мне нравится веселье. Я люблю веселье. Но секс для меня не просто веселье. Ты создаёшь обязательство. Своим телом.

— Ты супер-религиозная?

— Нет. Я просто не разбрасываюсь своим телом. Оно имеет ценность. Если бы я шлялась вокруг, отдавая его всем, с каждым разом оно значило бы всё меньше и меньше.

Он гладит большим пальцем вверх и вниз по моему скрученному указательному пальцу, и меня пронзает адреналин. Настоящее сумасшествие то, как у меня от него кружится голова.

— Тогда ладно. Я могу понять, почему ты такое чувствуешь, хоть я и не согласен с тобой. Но я хочу сделать предложение решить эту проблему.

— Какое?

— Предложение.

— Я это поняла. Что за предложение?

— Обычное, — отвечает он. — Предложение пожениться.

— Поже...

Я даже не могу закончить слово. Он не может говорить серьёзно. Он не может быть серьёзен. Или может? На вид он серьёзен. Я пытаюсь выбраться из круговой кабинки, идя длинным путём, чтобы избежать его, но он всё ещё держит меня за руку и не отпускает.

— Куда ты идёшь? — спокойно спрашивает он.

— Подальше от тебя. Ты чокнутый.

— Хорошо, хорошо. Притормози, блин. Я шутил.

Но я не замедляюсь. Я вырываюсь от него и бросаю свою салфетку на стол. Я совершенно нахально выхожу из кабинки, оставляя Рука расплачиваться за ужин. Начнём с того, что это он привёл меня с собой в это богом забытое место, так что я не чувствую себя ни капли плохо из-за того, что заставляю его раскошелиться на ужин.

Я выхожу из обеденной зоны, проходя через тот же дверной проём, через который мы зашли, и оказываюсь снова в затемнённом коридоре. Я не обращаю внимания, куда иду. Я слепо спешу к выходу, проталкиваясь через двери, отмеченные сияющим неоново-голубым крестом...

...и резко замираю на месте.

Моя ошибка сразу же становится очевидной.

Тела...

Повсюду тела, обнажённые, одежда раскидана на полу. Комната наполнена бело-голубым светом, который подсвечивает изгиб голой груди здесь, сильную и мускулистую спину там. Сцена передо мной ничем не похожа на то, что я когда-либо видела раньше. Я замираю на месте, моё сердце сжимается и поднимается к горлу. Мужчина разворачивается лицом ко мне, и я изо всех сил стараюсь смотреть ему в глаза. Но это тяжело... его член твёрдый, и он указывает им прямо на меня.

— Если ты заходишь, красавица, закрой за собой дверь.

— Э... я... я не...

— Боюсь, она не идёт. Она не может заниматься сексом, пока не выйдет замуж.

Моё предплечье обвивает рука, и меня резко тянут назад. Я чуть не спотыкаюсь, но Рук держит меня, балансируя, чтобы я могла выйти из комнаты по своей воле. Он закрывает за нами дверь, жестоко усмехаясь.

— А я думал, вы скромница, мисс Коннор.

— Господи. Там нарушены примерно сотни санитарных норм.

— Наверняка больше. Но я не думаю, что Барбиери нужно переживать о внезапной проверке санитарного инспектора, верно?

Внутри меня поднимается какая-то истерика, постепенно накапливаясь, пока я больше не могу даже мыслить в верном направлении. Это самое странное свидание, на котором я когда-либо была, с самым странным мужчиной. Я закрываю рот рукой, пытаясь сдержать смех, который угрожает вырываться на свободу, но это не помогает. Он всё равно звучит.

— Думаю, кое-кто слишком много выпил, — говорит Рук, прислоняясь спиной к стене, засовывая руки в карманы.

— Не правда. Я выпила как раз достаточно вина, чтобы пережить этот странный вечер.

Рук качает головой.

— Как скажешь. Но я думаю, ты немного пьяна, Саша.

— Это не так.

— Я могу тебе это доказать.

— Как?

— Я могу подойти и поцеловать тебя. Трезвая Саша никогда бы этого не допустила, верно?

— Чертовски верно, не допустила бы.

Он отталкивается от стены, его лицо становится очень-очень серьёзным. О боже, он серьёзно.

Он на самом деле попытается меня поцеловать. Мой смех затихает.

— Не надо, Рук.

Между нами остаётся два шага. Один шаг.

— Рук, я серьёзно. Не пытайся меня поцеловать.

Уже меньше шага. Я прижимаюсь спиной к стене, пытаясь слиться с кирпичом, но этого не происходит. Внезапно его грудь прижимается к моей, его руки хватают меня за бёдра, притягивая к нему. Его тёмные глаза не моргают, в полной боевой готовности, сосредоточены на мне со страстью, от которой мне хочется отвести взгляд. Я не понимаю, как он смотрит на меня прямо сейчас. Будто раньше его сдерживали. Будто в любой другой раз он смотрел на меня с этой игривой, дикой улыбкой на лице, которой показывал мне только часть себя. Здесь и сейчас, он смотрит так, будто раскрывается, показывает мне, какой он на самом деле яростный и опасный.

— Рук... — задыхаясь, произношу я, совершенно непохожая на себя. Я поднимаю вверх руку, кладя её ему на грудь, слегка отталкивая, чтобы держать его в узде, но моя сила никак не сравнится с его. Я чувствую себя слабой и уязвимой, незначительной по сравнению с ним, пока он нависает надо мной, наклонив голову, его лоб всего в нескольких дюймах от моего.

— Мы сделаем это всего раз, — говорит он. — Так что подумай секунду, Саша. Я тебя поцелую. Если ты не хочешь, чтобы мои губы были на твоих, а моё тело прижималось к твоему, то скажи это сейчас, и я никогда больше тебе не позвоню. Но если ты хочешь этого, если перспектива того, что мои руки запутаются в твоих волосах, а мой язык окажется у тебя во рту, заставляет твоё сердце биться чуть быстрее, то вся эта остальная чушь должна прекратиться. Ты меня слышишь? Ты понимаешь меня?

Он говорит со злостью, а я продолжаю смотреть на него. Моя рука по-прежнему зажата между нашими телами, прижата к его груди, и я чувствую, как равномерно, решительно его сердце стучит в грудной клетке. У меня такое ощущение, будто в моей груди застряла колибри, и она отчаянно трепещется в клетке, пытаясь вырываться.

— Да, — шепчу я. — Я понимаю.

Рук прижимается ко мне, притягивая меня ближе. Он наклоняется, касаясь моего лба своим, и я парализована. Следует ли мне его остановить? Следует ли сказать ему отпустить меня? Только в самую последнюю секунду я принимаю решение. Я не хочу, чтобы он отпускал меня. Я хочу почувствовать его губы на своих и его руки в своих волосах. Я хочу больше, чем это. Прости меня, господи, но я хочу.

Я слишком боюсь закрывать глаза. Глаза Рука тоже остаются открытыми. Мы смотрим друг на друга, когда его губы встречаются с моими. Проходит долгое мгновение, и никто из нас не двигается. Рук медленно выдыхает через нос. Его дыхание тяжёлое, дрожащее. По этому звуку я могу сказать, что он с трудом держит себя в руках. Он впивается пальцами в мою кожу через платье, и на этом всё. Было утомительно пытаться держаться на расстоянии от этого парня. Он вытерпел от меня много дерьма за очень короткий период времени. Не только это, но он периодически возвращался за большим. Так что я целую его. Я закрываю глаза и сливаюсь с ним. Обвив руками его шею, я поднимаюсь на носочки и поддаюсь.

Он стонет мне в рот, когда я открываюсь ему. На вкус он сладкий, весь сахар десерта смешался с ноткой вина, которое мы пили. Он тяжело выдыхает мне в рот, пока целует меня, его язык пробует и исследует мой рот, и у меня кружится голова. Это кажется невозможным, что я чувствую себя такой унесённой. Прошли годы с тех пор, как я думала о магии первого поцелуя. Но это на много световых лет за гранью магии. Это потрясающе. Это зажигательно. Это апокалиптически. Такое чувство, что это конец света. Небо рушится. Я потеряна в отчаянном стуке своего сердца и в ощущении моей груди, прижатой к его.

Я хочу его.

Будь проклят он, и будь проклята я тоже.

Это будет катастрофа.

Глава 14 Натянутый канат Саша

Я вожусь у двери, роняя ключи от дома, и Рук присаживается, чтобы поднять их. В этот момент времени моё тело кажется не принадлежит мне. Хотелось бы винить алкоголь, что было бы достаточно естественным, но я даже не чувствую опьянения. Я просто чувствую, будто каким-то образом нахожусь вне своего тела, будучи свидетелем того, что происходит, но не принимая участия на самом деле. Рук просматривает ключи и смотрит на замок, затем выбирает правильный ключ, вставляя его в замочную скважину.

— Как ты узнал? — спрашиваю я.

— Я знаю, как что работает, — говорит он. — Это моя работа.

Неловко, я чувствую, будто именно это он и сделал со мной: посмотрел на меня долгим, любопытным взглядом и разгадал меня. То, как он изучает вещи, включая людей, довольно тревожно. Он смотрит за грань поверхности, за грань того, что ты хочешь раскрыть другим, и он проникает глубже. Я не уверена, что мне это нравится. Есть части меня, которые я очень старалась скрыть. Части меня, которые никогда не должны выйти на свет.

Рук открывает дверь, отступая назад, чтобы я могла зайти первой. Он джентльмен, я отдам ему должное. Однако, как только я прохожу в коридор, меня грубо толкают к стене, сумочка с глухим звуком падает на пол, и я быстро отвергаю предыдущую мысль. Рук приближается ко мне, держа руки на моих бёдрах, сжимая пальцами мою кожу, его губы так близко к моим.

— Тебя когда-нибудь трахали в этом коридоре? — рычит он.

— Я... нет. Меня не...

— Ты пьёшь противозачаточные?

— Да.

— Хорошо, — он кладёт ладонь мне на щеку, а затем целует меня. Это не нежный поцелуй. Это поцелуй, вызванный огнём и железом. Это дикий поцелуй, который крадёт моё дыхание и часть моей души вместе с ним. Я открываю рот, впуская его, и его язык скользит по моему, пробуя меня, как раньше. Я двигаю губами вместе с ним, и он едва слышно стонет. — Чёрт побери, Саша. Ты целуешься так, будто мы уже трахаемся, — выдыхает он.

То же самое я могу сказать о нём. Но для этого у меня не хватает дыхания. Меня уносит напряжение момента, то, как ощущаются его руки, пока путешествуют по всему моему телу. Я чувствую, как он заведён. Его эрекция твёрдо прижимается к моему животу, а ткань моего платья не очень толстая. Я никогда в жизни не была так напугана. Он кажется... большим.

Руки Рука плавно двигаются вниз, пока он не начинает мять и сжимать мою грудь. На мне нет лифчика, так что кажется, будто его руки уже на мне, двигаются по моей коже. Он опускается ниже, целуя мою челюсть, затягивая в рот мочку моего уха, затем ещё ниже, пока не начинает целовать шею.

Я раньше видела женщин в фильмах, которые сходили с ума, когда парень целовал их в шею. Я всегда задумывалась, что они чувствуют. Когда Эндрю думал поцеловать мою шею, это было как птичьи клевки, твёрдо и не совсем приятно. С Руком...

Боже...

У меня такое чувство, будто по телу бежит электрический ток, резкий и яростный. Я не могу перестать дрожать. Он кусается, захватывая зубами мою кожу, и я издаю стон, всё моё тело слабеет.

— Вот так, — выдыхает он. — Этого я и ждал.

Он поднимает мою юбку, и три долгие секунды обе его руки лежат на моих бёдрах, проводя по ткани моих чулок. Он опускает взгляд, явно в восторге от того факта, что я вообще в них, с лёгким взглядом удивления на лице, а затем он цепляется за них, борясь, чтобы отстегнуть их. Он отстёгивает шёлк, а затем опускается передо мной на колени.

Медленно, с глубоким сосредоточением, что отражается на его лице, он снимает мои туфли, сначала левую, потом правую, и по одному стягивает вниз мои чулки. Я не могу взять под контроль своё дыхание. Мои руки не перестают дрожать. Я не могу даже...

Он обрывает все мои мысли, когда раздвигает бёдра и зарывается лицом между моих ног.

— О... боже.

Я всё ещё в трусиках, но это не останавливает Рука от действий. Его зубы впиваются и тянут дорогое кружево на мне, и у меня буквально кружится голова.

— Ты чертовски потрясающая, — рычит он. — Чёрт, Саша. Ты пахнешь...

Я морщусь. Я не хочу ничем пахнуть. Пахнуть чем-то — это плохо.

— Ты пахнешь сексом, — заканчивает он. Я хочу возразить, остановить его, но он охвачен чем-то, что я не могу понять. Его рубашка натягивается на спине, когда он наклоняется ниже, а затем отодвигает мои трусики в сторону, его пальцы исследуют меня, трут, проталкиваются внутрь...

— Чёрт возьми!

— Мы идём к этому, — рычит он. — Терпение, милая Саша. Терпение.

Я не хочу быть терпеливой. Терпение для людей, которые занимаются сексом каждый день и скучают от этого. Для меня это совершенно новый опыт. У меня такое чувство, будто я ждала этого всю жизнь, чтобы парень коснулся меня, вызвал такие ощущения, как вызывал Рук, и ждать ещё одну секунду, чтобы он оказался внутри меня, это чёртово преступление.

Он скользит пальцами глубже в меня, слегка сгибая их, и всё моё тело выгибается, когда он достаёт до незнакомого чувствительного места, отчего у меня поджимаются пальцы на ногах.

— Вот чёрт! Твою мать...

Он перестаёт делать то, что делает, и я чуть не даю ему по башке. Но он срывает моё нижнее бельё с моего тела, намеренно поднимая мои ноги, чтобы мог отбросить кружевные трусики в сторону, а затем он поднимает взгляд на меня, его рот слегка приоткрывается, язык облизывает его нижнюю губу, на лице появляется возмутительная улыбка, и я резко замираю. Этот мужчина — секс. Чистый, неподдельный, неприкрытый секс. От того, как он ходит, к тому, как он носит свою одежду, к татуировкам, которые покрывают его тело... всё, что касается Рука Айдлуайлда Блэкхита кричит «ТРАХНИ МЕНЯ».

Медленно, и с самым невероятным взглядом в глазах, он высовывает язык и проводит им скользящим движением между моих ног. Такое чувство, будто меня ударило молнией. Я больше не я. Я даже больше не обитаю в собственном теле. Такое чувство, будто я дрейфую на вершине бесконечного, бездонного моря, которое тянется до бесконечности в каждую сторону. Я чувствую, что должна оставаться совершенно неподвижной, иначе утону. Его рот работает надо мной, язык со знанием дела лижет мой клитор — должно быть, у него было ужасно много практики в этом — и мои ноги готовы подогнуться подо мной. Мне нужно устоять. Нужно за что-то держаться.

Я зарываюсь пальцами в волосы Рука, бесстыдно прижимаясь к его рту. Он стонет — не так, как парень, который просто чем-то наслаждается. Звук его стона похож на то, будто он полностью потерян в моменте удовольствия, так унесён им, что даже не понимает, что вообще издаёт какие-то звуки. Моя кожа покрывается мурашками.

Рук — огромный парень. Он сложен так, что смог бы победить Коннора МакГрегора[28] . Его кожа — сеть татуировок, которые говорят: «не связывайся со мной». Когда он открывает рот, чтобы заговорить, с его губ срывается самоуверенность и шарм. Я никогда не давала себе разрешение представлять такой момент, никогда за миллион лет не представляла, что позволю этому произойти — но если бы я представляла, я бы думала, что он будет прижат спиной к стене, а я буду стоять на коленях, удовлетворяя его своим ртом. Я никогда не мечтала бы, что он будет так сосредоточен на том, чтобы сделать мне приятное.

И, чёрт возьми, мне приятно.

Моё платье по-прежнему скомкано на бёдрах. Рук поднимает его ещё выше, затем скользит пальцами обратно внутрь меня. Он использует язык и пальцы одновременно, и я больше не могу сдерживаться. Мне нужно облегчение. Мне нужно кончить, иначе я вырву волосы из головы этого парня.

Я чувствую, как внутри всё закручивается...

Я колеблюсь на грани оргазма, балансируя на натянутом канате между сумасшествием и разумностью. Рук должен знать, что я вот-вот улечу в забвение. Он уже в ритме со мной, может чувствовать, как я близка к оргазму. Он трахает меня своими пальцами, поглаживая внутри моей киски движением в стиле «иди сюда», пока языком вылизывает меня, и этого мне хватает.

Всё начинается с задней части шеи: лёгкое покалывание, одновременно жаркое и холодное. Мышцы моих рук и ног застывают, и покалывание опускается ниже, между моих лопаток, к моей пояснице, по ягодицам и вниз, между ног. Это ощущение накатывает на меня с силой, после этого забираясь внутрь, момент чистых ощущений, где я глуха и слепа, полностью потеряна. Думаю, я кричу. Думаю, я опускаюсь на пол. Думаю, моя спина выгибается под болезненным градусом, пока Рук продолжает лизать, гладить и трахать меня своими пальцами до тех пор, пока я больше не могу выносить этого и молю его остановиться.

Только он не останавливается. Он продолжает, пока я не чувствую очередную волну насыщенного удовольствия, охватывающую меня как цунами. От меня ничего не остаётся. Я просто частички и атомы, с ослабевшими конечностями. Разрушенная. Когда я, наконец, восстанавливаюсь и открываю глаза, оказывается, что я лежу на спине на полу, тяжело дыша, и Рук стоит на коленях между моих ног, наблюдая за мной с очень серьёзным выражением лица. Теперь он не дерзкий. Ни капли не улыбается.

— Что... что такое? Ты... в порядке? — выдыхаю я.

Он закрывает глаза и на секунду отводит взгляд; когда он поворачивается лицом ко мне, он улыбается, но это странная, чужая улыбка, которую я никогда не видела у него раньше.

— Нет, я не в порядке, — отвечает он.

О боже. О, чёрт побери, ему не понравилось доставлять мне удовольствие. Это был худший опыт в его жизни. Внизу живота меня охватывает поток стыда. Я хватаюсь за край своего платья, пытаясь опустить его вниз, прикрыть себя и своё унижение, но Рук хватает меня за оба запястья.

— Даже не думай об этом, Коннор. Никогда не выплёскивай со мной это дерьмо, ладно?

— Какое дерьмо?

— Всю эту чушь, «ох, я ненавижу своё тело». Ты феноменальна.

— Но ты только что сказал...

— Я сказал, что я не в порядке, и это так. Я в заднице. Полностью, на сто процентов в заднице.

— О чём ты говоришь?

— Мне придётся уйти с работы. У меня больше не будет времени на работу. Я только что нашёл своё любимое занятие и чувствую, что оно не оставит мне особо много времени для чего-либо другого. Боже, Саша... Доводить тебя до оргазма чертовски невероятно. То, как твоя голова откинулась назад. Как твои бёдра сжали мою голову. Как звучало моё имя, когда ты выдыхала его, как чёртову мантру. Я слышал это всего раз и теперь не могу без этого жить. Так что, да... Я не в порядке.

— Рук...

Он качает головой, перебивая меня.

— Я не хочу этого слышать. Ни слова. Ты чертовски красива. И мы сделаем это снова. Ты знаешь это, и я знаю это. Не лги себе, и не лги мне, чёрт побери.

Я собиралась заняться уничижением. Я собиралась сказать ему, что не думаю, что это хорошая идея — чтобы мы снова чем-то таким занимались. Я закрываю рот, чувствуя, как горят мои щёки. У меня такое ощущение, будто внутри меня огонь, который поедает меня заживо, и это и близко не так пугает, как должно. Это вызывает волнение, больше чего-либо другого, и я на грани того, чтобы броситься в пламя.

— Ты готова к тому, что будет дальше? — спрашивает Рук.

— Это зависит... — с дрожью отвечаю я. — Это зависит от того, что будет дальше.

Он выпрямляется, становясь на колени должным образом. Его пальцы начинают проворно расстёгивать его рубашку, выводя пуговицы через отверстия, и всё это время он смотрит на меня тёмным, зловещим взглядом.

— Я тебя трахну, и это всё изменит. Ничего больше не будет прежним. С этого момента твои дни будет освещать не солнце. Это буду я. На земле тебя будет держать не гравитация. Это буду я. Ты не будешь есть или спать без меня. Каждая секунда, проведённая без меня, будет упущенной.

Основание моей шеи покалывает от злости. Я сжимаю руки в кулаки, готовая как можно сильнее ударить его в грудь.

— Почему? — тихо произношу я. — Чёрт, Рук. Почему тебе обязательно это говорить? Как ты можешь предполагать...

— Я ничего не предполагаю. Это просто то, что будет дальше. И я знаю, потому что это взаимная вещь, Саша. Не только ты будешь делать этот чертовски глупый, сумасшедший следующий шаг. Я тоже буду. Я чувствую это. Я знаю, что произойдёт.

Он скидывает рубашку с плеч, и ткань соскальзывает с его тела. Его грудь твёрдая, мускулистая, покрыта замысловатыми мужественными татуировками. У него широкие плечи; я представляю, каково было бы цепляться за них, пока он толкается во мне, и мои глаза чуть не закатываются.

Рук начинает расстёгивать ремень на своём поясе.

— Я буду рядом с тобой. Ты будешь моим солнцем. Моей луной. Моей гравитацией и моим сердцем. Я согласен это допустить. Вопрос, хочешь ли этого ты? Или... вопрос получше. Хочешь ли ты рискнуть тем, что этого не будет? Это реальность, Саша. Ты это чувствуешь, я знаю. И только то, что это реальность, не значит, что это не страшно. Не значит, что мы не будем ругаться или спорить. Это просто значит, что всё может быть чертовски восхитительно, если мы это позволим.

Как он может так говорить? Я не понимаю, что он думает. Мы едва знаем друг друга. Придётся преодолеть так много препятствий, если мы даже подумаем быть вместе в том плане, который он описывает. Это будет не просто тяжело. Это будет практически невозможно. И всё же... глядя на него сейчас, я вижу, как твёрдо он верит в то, что говорит. В его глазах мелькает сталь. Его челюсть сжата, каждый его дюйм твёрд и неподвижен.

— Я спрошу тебя снова, Саша. Ты готова?

Моё сердце поднимается к горлу. Я не знаю, как могу согласиться на то, что он говорит, но есть часть меня, которая хочет выбросить опасения на ветер. Я могу согласиться с ним. Что может произойти плохого? Ничего не получится, и мы разойдёмся своими дорогами? Это будет не конец света. Никто из нас не умрёт от разбитого сердца. Это может... чёрт, это может быть даже весело.

Я сглатываю, подавляя голос предупреждения на задворках мыслей.

— Хорошо. Да. Я готова. Я готова к тому, что будет дальше.

Но даже когда говорю эти слова, я знаю, как сумасшедше себя веду. Рук самый серьёзный человек, которого я когда-либо встречала. От него нельзя будет уйти. Мы оба не двинемся дальше.

Я ожидаю, что он набросится на меня как бешеное животное — по его взгляду я могу сказать, что он хочет этого — но не делает. Он болезненно медленно поднимается вверх по моему телу, пока не седлает меня, его колени по обеим сторонам от моих бёдер.

— Ты выглядишь так, будто боишься, — шепчет он.

— Я боюсь.

— И должна.

Он наклоняется так медленно, что я чувствую, будто закричу. Его губы приближаются ближе и ближе, и каждая проходящая долгая секунда вызывает у меня желание потянуться и схватить его. Но я не подарю ему такого удовольствия. Просто нет. Когда он, наконец, целует меня, у меня складывается ощущение, что я падаю сквозь пол. На вкус он как я. На самом деле. Я должна быть в ужасе, но нет. Это так интимно и лично. Это действительно меня заводит.

Я собираюсь обвить руками его шею, но он останавливает меня. Поднимая мои руки высоко над головой, он с лёгкостью прижимает их своей одной огромной рукой.

— Мне жаль насчёт твоего платья, — рычит он.

— Жаль?

Он берётся за лямку на плече и отрывает её, срывая с моего тела. Я ахаю, звук шока эхом отражается от стен узкого коридора. Он отрывает и вторую лямку, одним плавным, жестоким движением, которое лишает меня дыхания. На этом он не останавливается. За три быстрых движения он снимает с меня платье, разрывая ткань спереди, уничтожая её за секунды. Я извиваюсь под ним, внезапно чувствуя себя неуверенно. Он чёртов псих. Я не знаю, чего от него ожидать. Он может успешно разгадать меня в самом бешеном плане, но я не могу сказать о нём то же самое. Он такой странный и ошеломительный, что я остаюсь в догадках при каждом повороте.

Рук наклоняется назад, как можно дальше, продолжая удерживать мои руки, и опускает взгляд на моё тело. Моя грудь обнажена, и трусиков нет, так что я полностью голая перед ним. Он резко, болезненно вдыхает, немного постанывая.

— Если бы ты могла видеть то, что прямо сейчас вижу я...

Он затихает, пожирая взглядом мою голую кожу.

— Я вижу.

— Нет, не видишь. Ты не позволяешь себе. Ни одна женщина не признаётся себе в том, какая она чертовски идеальная. Если бы ты видела, то каждый момент бодрствования трахала бы пальцами свою киску перед зеркалом, полностью влюблённая в себя.

Одно упоминание о мастурбации заставляет меня краснеть. Люди не говорят о таком как ни в чём не бывало. Просто не говорят. Это не вежливо. Но в Руке нет ничего вежливого. Он видит мои красные щёки и усмехается, склоняя голову на бок.

— Не отрицай это, — шепчет он. — Ты трогаешь себя. Ты бы трогала себя прямо сейчас, если бы я тебя не прижал.

— Нет, не трогала бы.

— Да, трогала бы. Потому что я бы тебя попросил. Ты сделала бы это, чтобы осчастливить меня.

Я не могу отрицать его логику. Прямо сейчас, думаю, я сделала бы что угодно, чтобы его осчастливить, лишь бы он трахал меня. Я извиваюсь под ним, тревога смешивается с моим восторгом, когда я понимаю, в какой я ловушке. Я могу биться и кричать, орать и бороться, но нет способа выбраться из этой позы, пока Рук этого не позволит.

— Открой рот, Саша, — требует он.

Я открываю, даже не думая. Для меня это так в новинку. Если бы даже вчера кто-то сказал мне, что я позволю кому-нибудь так мной командовать, я бы подумала, что этот человек сумасшедший. Где эта сторона меня пряталась все эти годы? Почему я не знала, что буду такой?

Рук скользит указательным и средним пальцами в мой рот, забираясь за мои зубы, ощупывая, открывая мой рот шире. Это агрессивно, но крайне сексуально. Я ахаю, когда он ложится на меня, лижет мои губы, впивается в них своими зубами. Он толкается бёдрами ко мне, и я не могу сдерживаться. Я поднимаю свои бёдра к нему, создавая самое пылкое трение, и практически паникую, когда чувствую, какой он снова твёрдый.

Зачеркните это. Он чрезвычайно твёрдый. Его эрекция как камень. В тот момент, когда я трусь об него, должно быть, что-то внутри него щёлкает. В глубине его горла начинает зарождаться глубокий, напряжённый рык. Он вскакивает на ноги, а затем раздевается, сбрасывая туфли, расстёгивая пуговицу на штанах и дико сбрасывая их с ног. Я ожидаю увидеть нижнее бельё, но ничего нет. Он в полной готовности. Его член вырывается на свободу, и затем я замираю на месте, глядя на него как лунатик. Он огромный. Нет, огромный в стиле вау-тебе-лучше-подготовить-меня-к-этой-огромной-штуке. То есть, огромный в плане ты-доведёшь-меня-этой-штукой-до-больницы. Огромный до внутренних повреждений. Рук наклоняется и берёт меня на руки, будто я вешу как пёрышко, и на его лице самодовольная усмешка.

— Не переживай, красавица. Будет не больно, — говорит он.

— Ты понимаешь, что я ростом метр пятьдесят восемь? Я не могу... Я никак не смогу...

— Сможешь, — он срывается в сторону гостиной, открывая дверь одним сильным пинком. Затем ложится на спину на пол, укладывая меня на себя сверху. — Несколько минут мы будем делать это так. Это всё, что ты получишь, Саша. Мгновение ты будешь всё контролировать, пока твоё тело учится принимать меня. Как только я окажусь внутри, это будет всё. Ты моя.

Через меня пробегает трепет паники. Боже милостивый, это чистое безумие. Как? Какого чёрта я должна...

Мой разум пустеет, когда я седлаю его. Рук направляет меня на место, и я чувствую, как он практически проталкивается в меня. Я уже мокрая, в смысле, чертовски мокрая, но он никак не проскользнёт в меня сразу. Пальцы Рука впиваются в мои бёдра, когда я медленно, осторожно опускаюсь на него.

— Чёрт, Саша. Чёрт!

Я сама могу сказать то же самое. Моя голова откидывается назад, пока я пытаюсь дышать на нём. Я чувствую себя невозможно полной. Думаю, мне придётся остановиться, но затем Рук приподнимается на локтях и берёт в рот мой сосок. Он кладёт руку между нашими телами и начинает тереть мой клитор маленькими кругами, и внезапно моё тело пылает. Я начинаю медленно раскачиваться на нём, теряясь в головокружительном ощущении, которое охватывает меня, и мало-помалу моё тело делает так, как сказал Рук. Оно учится принимать его.

В тот же момент, как оказывается во мне полностью, он сдерживает своё слово. Он переворачивает меня на спину, с резкой, неровной улыбкой на лице.

— Не стесняйся кричать.

Он толкается в меня, и я замираю. Внутри моей чёртовой головы взрываются фейерверки. Он везде: окружает меня, внутри меня, на мне, его руки скользят по всему моему телу, в моих волосах, его губы на моих губах. То, как он целует меня, жизненно необходимо, будто его наполняет та же отчаянная нужда, которую прямо сейчас испытываю я. Нужда поглотить его, быть частью него, быть частью чего-то ещё. Чего-то, чем мы с ним не можем быть по отдельности, только вместе...

Он трахает меня до тех пор, пока я не забываю своё грёбаное имя. Он невероятен. Он двигает бёдрами под идеальным углом, так что каждый раз, когда толкается в меня, он трётся о мой клитор, подводя меня ближе и ближе к оргазму с каждым толчком. Я держусь за его плечи, и это так, как я представляла раньше: я чувствую себя уязвимой, но в то же время в безопасности.

— Сейчас ты кончишь для меня, — говорит мне Рук, произнося слова прямо мне на ухо. — Я чувствую это. Я чувствую, что ты всё крепче сжимаешься вокруг моего члена. Ты кончишь на мой член, Саша?

— Чёрт. О боже, да. Да, я сейчас кончу.

— Хорошая девочка. Хорошая девочка, вот так. Покажи мне. Покажи мне, какая ты красивая, когда кончаешь.

Мой оргазм именно такой, как если тебя высасывает из шлюза в космос. У меня такое чувство, будто я вырываюсь из собственного тела, из собственной кожи, и я не могу дышать. Я впиваюсь ногтями в спину Рука, и он врезается в меня, а затем рычит, стискивая зубы, когда кончает вместе со мной. Он прижимает меня к себе, и мы оба будто таем, каким-то образом исчезая. Я чувствую оцепенение.

— Чёрт, — Рук перекатывается, чтобы я оказалась на нём сверху. Он по-прежнему внутри меня, по-прежнему твёрдый, по-прежнему вызывает во мне дрожь каждый раз, когда дёргается, что, кажется, веселит его. Он заправляет локон моих волос мне за ухо, затем собирает их все в свои руки, держа за моей головой. — Видишь, — говорит он. — Теперь твоё тело знает. Оно знает, что оно моё. Ты никак не можешь этого отрицать.

Глава 15 Помощь Саша

Жизнь в Манхэттене означает, что я не так уж часто наслаждаюсь видом горизонта. Пожалуй, правильнее назвать это жизнью на Луне; все остальные могут оценить тишину, свечение и призрачную красоту твоего дома, наблюдая за ним издалека, и всё же для тебя он состоит из пыли, камней и мало чего ещё. Манхэттен, изнутри, такой же, как и любой другой город — грязный, переполненный людьми и перенасыщенный разнообразными звуками, запахами и цветами. Но это великолепное место. В этом городе есть что-то, что отличает его от других городов, что населяет землю и живёт внутри бетона и железа, которые образуют здания. Такая магия, что даже самый хладнокровный и бесчувственный человек сразу же почувствует её, ступив на границу города. Мысль, что люди покидают Нью-Йорк, что собирают вещи и переезжают жить в другие места, совершенно лишённые любой магии, не покидает меня ни на день.

Я всё ещё восхищаюсь уличными торговцами. Моя кровь по-прежнему гудит от восторга каждый раз, когда я иду по Бродвею. Внутри меня по-прежнему растёт гордость, когда я поднимаю глаза на высоту Эмпайр-Стейт Билдинг. И каждый раз, когда я прохожу через двери музея, моё сердце пропускает удар.

Ещё рано. Моё тело немыслимо болит от того, как Рук изгибал меня в миллионе разных поз, пока мы занимались сексом прошлой ночью. Каждый раз, когда ноют мышцы, это самое прекрасное напоминание о часах, которые мы провели вместе. Я не хотела идти на работу. Я бы с радостью осталась в постели и позволила бы ему остаток дня исследовать и использовать моё тело так, как он посчитает нужным, но у него была встреча, которую, видимо, он не мог пропустить.

Единственные другие люди, которые уже работают в музее, это охранники. Аманда, женщина около сорока лет, которая работает в музее практически столько же, сколько и я, проверяет мою сумочку у входной двери.

— Хорошая работа, мисс Коннор, — говорит она мне. — Никакого оружия. Никаких бомб. Никакого лака для волос. Можете идти.

Она говорит одно и то же каждый раз, когда проверяет мою сумку, и я всегда притворяюсь, что смеюсь, хоть эта шарада длится уже несколько лет. Я знаю наверняка, она говорит одно и то же каждой сотруднице, которая здесь работает. Я беру у неё свою сумку и прохожу в главный холл музея, но я делаю всего три или четыре шага, прежде чем резко останавливаюсь.

Рождественская ёлка.

Я всегда ошеломлена, когда вижу её в первый раз. Я понятия не имела, что её установят так рано в этом году. Я стою в удивлении, разглядывая высокие, пышные ветви и медленно мигающие бледно-золотистые огоньки. Мои чувства переполняет насыщенный запах сосны, и внезапно мои глаза наполняются слезами. Рождественское время. Как и у любого другого шестилетнего ребёнка, декабрь был любимым временем года Кристофера. Мы с Эндрю перебарщивали, украшая дом, покрывая каждый дюйм остролистом и венками, статуэтками щелкунчика и искусственным снегом из банки. С тех пор, как умер Кристофер, Рождество кажется ножом, воткнутым глубоко мне в спину. В это время года семьи повсюду, ходят по магазинам, едят в ресторанах, навещают тёть и дядь, мам и пап, катаются на коньках в Рокфеллеровском центре, стоят в очереди на сеанс «Короля Льва». Ненавижу это.

— Прекрасно, разве нет? — кричит позади меня Аманда. — В этом году они потрудились на славу.

— Да, — тихо говорю я. — Очень мило.

Я спешу в свой кабинет, держа сумочку так крепко, что не чувствую руку.

***

Меня заполняют мысли о Кристофере, который бегал вокруг в носках и трусах, пока его плечи тряслись от молчаливого смеха, Эндрю бегал за ним, вытянув щекочущие пальцы, пытаясь собрать его в школу.

Прошлая ночь была блаженной. Целых двенадцать часов я не думала об аварии. Я не плавала в глубоком колодце боли, царапая стены, пытаясь за что-нибудь ухватиться, удержаться на плаву. Рук забрал всё это. Я никогда не думала, что это возможно. На мгновение он поднял меня. Его руки были на моём теле, его губы были на моей коже, я чувствовала его внутри себя... в эти моменты не было места ни для чего другого. Были только мы двое, призраки моего прошлого исчезли вдали, чудесным образом отсутствуя.

Но сейчас они вернулись снова, забираясь по краям моего разума. Кристофер ест свои хлопья на завтрак, играя со своими пластмассовыми динозаврами, за тем же столом сидим мы во время встречи книжного клуба. Кристофер сидит посреди лестницы, поёт песню, которую выучил в школе, пока я разбираю почту. Кристофер смотрит телевизор, раскрыв рот в тихой радости, ударяя ногами по основанию дивана. Кристофер пытается научить маленькую соседскую девочку произносить его имя на языке жестов. Каждый радостный момент — кинжал в моём сердце.

Я осторожно открываю верхний ящик своего стола, мои губы сжаты, я не могу дышать, пока достаю изнутри маленький конверт. Кажется, я откладывала это вечность, но сейчас я знаю, что не могу. Я должна встретиться с прошлым с поднятой головой, а это значит встретиться с Эндрю. У меня дрожат руки, пока я разрываю бумагу.

«Дорогая Саша,

Прошло много времени, я знаю. Прости, что держал дистанцию, но ты знаешь... Кажется, всё становится только хуже, когда мы разговариваем. Наверное, мне следовало позвонить с этими новостями, но я как всегда струсил. Надеюсь, ты меня простишь, но я просто не мог найти смелости сказать эти слова тебе вслух.

У нас с Ким родился ребёнок. Я могу представить, какие чувства вызывают у тебя эти новости, и мне жаль, правда. Я думал о том, чтобы утаить это и не рассказывать тебе совсем, но это казалось немного нечестным. В любом случае, мы назвали его Кристофер».

Я перестаю читать, бумага в моих руках ужасно дрожит. Они... что? Что они сделали, чёрт возьми? Угловатый почерк Эндрю расплывается, когда мои глаза наполняются слезами. У него родился ещё один сын? И он назвал его Кристофер? Какого чёрта?

«Я уже знаю, ты считаешь меня чудовищем. Но нам с Ким просто казалось, что это правильно. Я не пытаюсь заменить его, Саша. Я бы никогда не сделал этого...»

Это именно то, что делает этот придурок. Как он может этого не видеть? Как он может не видеть, что связаться с другой женщиной (которая очень похожа на меня), завести с этой женщиной ребёнка и назвать этого ребёнка в честь нашего мёртвого сына, выглядит, как попытка заменить его? Как он может быть таким слепым? Таким чертовски жестоким?

«Уверен, маленькая часть тебя, может быть, глубоко внутри, будет облегчена услышать, что Кристофер не глухой. У нас было множество приёмов в больнице, и насколько врачи могут сказать в таком юном возрасте, его слух полностью функционирует. Он яркий, счастливый малыш, Саша. Он помог мне залечить раны прошлого. Со временем, может быть...»

Я сминаю бумагу и бросаю её через комнату. Пугающие, опасные образы затуманивают мое зрение. У меня возникает желание что-нибудь разбить, сделать кому-нибудь больно, сделать больно себе. Как он может так говорить? Как он может писать эти мысли на бумаге? Это намного хуже, чем говорить вслух, потому что ему пришлось использовать ручку, записать их, чтобы они существовали вечно. Он считает, я испытаю облегчение от того, что его новый сын не глухой? Это звучит так, будто я была разочарована, что наш сын был глухим. Его инвалидность никогда не была для меня причиной стыда или грусти. Это делало его особенным. Кристофера переполняло счастье, каждый день его жизни. Его никогда не сдерживал тот факт, что он был глухим. Я чувствую себя грязной внутри от того, что Эндрю вообще...

Кррррррэк!

Я замираю за столом. Громкий, резкий звук взрыва, который раздался только что, разрезав густую тишину музея, по-прежнему эхом раздаётся в коридорах прямо за моим кабинетом. Что это было?

Звук раздаётся снова, на этот раз громче.

КРРРРРРРЭККК!

Какого... какого чёрта прямо сейчас происходит?

Меня внезапно наполняет паника. Выстрел? Это действительно мог быть выстрел? Логическая, разумная часть моего мозга практически сразу отрицает эту возможность, и всё же остальная часть меня начинает дрожать. Выстрел. Кто-то выстрелил в музее. У кого-то здесь есть оружие. Почему? Зачем кому-то...

— Эй? Здесь кто-нибудь есть? — спрашивает глубокий, невнятный голос. Кому бы ни принадлежал этот голос, он не может быть далеко от двери моего кабинета. Как только музей открывается, в административной части здания очень хорошо слышен гомон из основных выставочных зон. Он такой громкий, что иногда едва слышно собственные мысли. Но прямо сейчас, когда до открытия музея был ещё час, можно услышать, как падает булавка. Звук ботинок медленно приближается по коридору за моим кабинетом и посылает по моему телу дрожь адреналина и тревоги.

— Эй? Если там кто-то есть...

Я задерживаю дыхание. Ни звука, ни звука, ни звука...

Коридор заполняет звон разбитого стекла. Я закрываю руками рот, заставляя себя молчать. Раздаётся вторая волна дребезга стекла, на этот раз ближе. Затем третья. До меня доходит — это тонированные стеклянные окна дверей кабинетов. Кто-то разбивает их по очереди.

— Чёрт.

Я опускаюсь на четвереньки, быстро забираясь под стол. Я не могу понять, что происходит. Несколько мгновений назад я читала письмо, ошеломлённая грубостью и хладнокровием своего бывшего мужа, а теперь, из ниоткуда, кажется, будто кто-то крадётся по музею с оружием в руках. Голос, который я слышала только что, зовущий на помощь, не казался голосом человека в беде; он звучал как голос кого-то погружённого в очень интересную игру в кошки-мышки. Он звучал издевательски и зловеще. Каждый мой инстинкт побуждал меня спрятаться от владельца этого голоса.

— Брось, милая. Я знаю, что ты здесь. Женщина за стойкой сказала, что ты единственная хлопотунья в здании. Ты мне всё портишь, — шипит голос. С выгодной позиции под столом я вижу кусочек панели из матового стекла в двери; я пытаюсь не кричать, когда на другой стороне останавливается высокая, тёмная фигура.

— Доктор С. Коннор, — произносит голос. — Почему-то я уверен, что ты как раз тот человек, которого я ищу.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я пытаюсь думать, пытаюсь просканировать свой мозг, вспомнить, что у меня стоит на столе. Какое-нибудь оружие? Что-нибудь, чем можно защититься? Нет. Там ничего нет. И в моих ящиках ничего нет. Год назад Али купила мне крохотный перцовый болончик, чтобы прицепить на ключи, но он звенел и раздражал, так что я сняла его с кольца. Комнату заполняет звук разбивающегося стекла, и появляется рука в перчатке, тянущаяся через образовавшуюся дыру в стене, ища дверную ручку. Я не могу остановить ошеломлённый крик, который вырывается у меня изо рта. Дверь даже не заперта. В смысле, зачем мне запирать её в таком месте, как музей? Это должно быть безопасное место. Оно должно быть под охраной двадцать четыре часа в сутки. Дверь распахивается, и в поле моего зрения появляется пара пыльных коричневых ботинок. На правом ботинке шнурки коричневые, что меня удивляет, учитывая, что левый зашнурован чёрными.

— Доктор С., мне нужно мгновение вашего времени, — говорит голос. — Вы можете мне помочь, или мне придётся заставить вас предложить мне свою помощь?

Мне не нравится тон голоса этого мужчины. Я крайне напугана. Каким к чёрту образом я выберусь из этого? Моя сумочка лежит на полу рядом со мной, возможно, упала, когда я вскочила, чтобы спрятаться под столом. Мои вещи разбросаны по всему полу — помада, расчёска, зеркало, блокнот, серебряная ручка, которую купил мне отец, когда я закончила колледж. Мой телефон тоже лежит на расстоянии вытянутой руки. Я хватаю его, как раз когда мужчина заходит в кабинет, еле слышно рыча.

— Тупая дура, — рявкает он. — Ты правда думаешь, что я не знаю, где ты? Вставай, сучка. Сейчас же вставай, пока я не подошёл и сам не поднял тебя на ноги.

Медленно, болезненно медленно я вылезаю из-под стола. Моё сердце стучит во всём теле, пульс неровный и сбивчивый. Только раз в жизни я была напугана сильнее, чем сейчас. Такой ужас я испытывала только в ту краткую секунду перед тем, как моя машина ударилась о воду столько лет назад, и чувствовать это снова было ошеломляюще. Я не могу реагировать должным образом. Я не могу мыслить трезво. Я могу только подняться на ноги и поднять руки в воздух.

Я молча молюсь, чтобы мужчина в чёрной лыжной маске передо мной не обыскивал меня. Не нашёл телефон, который я только что просунула за пояс своей юбки на пояснице. Я набрала Али, первого человека в списке моих контактов. Первого человека, о котором подумала. Прошёл ли звонок? Я позвонила бы в 911 сама, но не было времени. Мне едва хватило времени набрать одну цифру на клавиатуре — быстрый набор на мою подругу — а затем кнопку вызова.

Мужчина в маске делает шаг вперёд и хватает меня за руку. Его пальцы как тиски. Дыхание с запахом кофе.

— Хочешь умереть?

Он звучит заинтригованным, будто ему на самом деле интересен мой ответ. Будто я могу сказать, да, я хочу умереть, по какой-то неизвестной, неожиданной причине. Я качаю головой, не в силах найти голос, и незнакомец в маске тяжело вздыхает.

— Хорошо. Делай, что говорят, и, возможно, я не сделаю тебе больно. Согласна?

— Чего вы хотите?

— Я спросил... ты согласна?

Паника. Страх. Ужас. Я киваю.

— Да. Да, я согласна.

— Отлично. Теперь иди.

Он резко, с силой тянет меня, и я ударяюсь бедром об угол стола. Меня охватывает боль, и я вскрикиваю, но на парня в маске не влияет мой дискомфорт. Я не вижу выражение его лица под чёрной шерстяной лыжной маской, но у меня складывается впечатление, что он даже может улыбаться.

— Отведи меня в хранилище, — говорит он мне.

— Хранилище? Здесь нет никакого хранилища.

Моя голова откидывается в сторону, когда он ударяет меня. В моей голове вспыхивает яркая боль, размывая зрение, и в ушах звенит. Я пытаюсь прижать руку к щеке, но мужчина по-прежнему держит меня, и моя рука резко останавливается.

— Не глупи, сучка. Мы оба знаем, что в этом месте кучи бесценного искусства и дерьма. А теперь отведи меня в хранилище.

— Я же вам сказала. У нас нет хранилища. Я не могу отвести вас в место, которого нет.

Он наклоняется вперёд, нависая надо мной, и меня охватывает острая и давящая нужда сжаться, сделать себя как можно меньше.

— У тебя острый язык, док. Не особо умничай, ладно? Не хочу, чтобы мне пришлось затыкать тебя навсегда. Теперь скажи, что тебе жаль.

— Что?

— Извинись. За то, что соврала мне.

Я смотрю на простую вязку шерстяной маски на его лице. Я смотрю на водянистую голубизну его радужных оболочек, на кровяные ниточки разорванных капилляров в его глазах, на белую корочку засохшей слюны в уголках его рта. Его губы тонкие, злые, изогнутые в злобные узкие линии.

— Я не могу...

Я не заканчиваю предложение. Меня словно бьет молнией. Или, вернее, молнии вырываются из моей головы, когда мужчина берёт меня и ударяет спиной о стену. Секунду я ничего не вижу. В моём животе поселяется чувство невесомости мира. Я слышу странный, сиплый звук, когда кислород безуспешно пытается попасть в мои лёгкие.

Его рука обхватывает моё горло. По бокам моей головы поднимается странное колющее чувство, по щекам, по вискам, горячее, твёрдое, неприятное и пугающее. Всё сразу.

— Извинись, — рычит он.

— Простите. Простите. Простите.

— Лучше. Намного лучше. А теперь, сними свои туфли.

Он отпускает меня, и поток крови, устремившийся в мою голову, вызывает головокружение. Медленно, я снимаю чёрную лодочку сначала с левой ноги, затем с правой. Я стою в чулках, дрожу, несмотря на жару, от вентиляции в полу.

— Идём, док.

Мужчина держит мою руку, будто он мой любовник. На этот раз он обводит меня вокруг стола, тянет вокруг угла, чтобы я снова не ударилась. Его внезапная забота странная, учитывая тот факт, что он только что ударил меня головой о стену.

В коридоре мои ноги в чулках скользят по начищенному скользкому полу. Мужчина толкает меня налево, еле слышно ворча.

— Что там внизу? — требовательно спрашивает он.

— Ин... инженерия. Система контроля всего музея. Водные насосы и... Я не знаю. Воздушные кондиционеры.

Он разворачивает меня лицом к противоположной стороне.

— А это что?

— Склад. Старые выставочные объекты. Серверы наших информационных систем.

— Что насчёт денег?

— Деньги увозят каждую ночь. Их оставляют в банке. Ночное хранилище. Здесь их не хранят.

— Чушь.

Между моих лопаток прижимается что-то твёрдое и круглое. Страх, который я испытываю в этот момент, поглощает всё. Он возвращает меня обратно, наконец, обостряя зрение. Мир будто возвращается в фокус, становясь одновременно светлее и ярче. Он не хочет слышать правду. Правда его злит, что в свою очередь заставляет его причинять мне вред. Я больше не хочу, чтобы он причинял мне вред, так что поднимаю руку, быстро говоря, пока он ничего не сделал.

— Наверху. Наверху, на четвёртом этаже. Там держат немного денег. И немного драгоценностей. Какие-то египетские артефакты, которые одолжили для музея в Каире, —

музей никогда не одалживал никакие артефакты из Каира.

Здесь вообще никогда не было египетской выставки. Самым ценным предметом во всём здании были останки динозавра на нижнем этаже, возможно, это вообще был самый знаменитый объект, но он ни за что не уйдёт отсюда с голенью Ти-Рекса, и ни за что не заработает на ней денег, даже если ему удастся с ней сбежать. Возможно, он знает это. Возможно, не знает. Мгновение он молчит, а затем говорит:

— Я открою тебе маленький секрет, док. Та охрана внизу? Симпатичная тётушка в очках? Я перерезал ей горло, от уха до чёртового уха. Она истекала кровью на полу. Я смотрел, как она умирает. Она не сделала то, что ей сказали, так что мне пришлось преподать ей урок. Я хочу, чтобы ты это знала, потому что мне нужно, чтобы ты знала, что с тобой произойдёт, если ты не будешь делать так, как сказано. Ты слышишь, что я тебе говорю? Понимаешь?

Земля качается под моими ногами. Такое чувство, будто я на палубе лодки, которая попала в жуткий шторм.

— Да. Я слышу. Я понимаю.

Теперь я жалею, что сказала про четвёртый этаж. Оттуда нет путей выхода. Нет никаких легкодоступных пожарных выходов, и в это время дня там не будет никаких охранников. Там нет ничего, кроме залов заседаний и ещё одного склада. Я могла подписать себе смертный приговор, предложив подняться туда. Просто это было первое место, которое пришло мне в голову.

Парень снова толкает меня, побуждая идти вперёд. Я ставлю одну ногу перед другой, задерживая дыхание, отчаянно думая. Я чувствую экран своего мобильника, который прижимается к голой коже моей спины под свободной майкой. Он засунут за мой пояс, и я знаю, что он никуда не делся. Но я понятия не имею, дошёл ли звонок до Али. И если дошёл, я понятия не имею, слышит ли она что-либо. Есть все шансы, что она подумала, что я случайно её набрала, и повесила трубку. Есть все шансы, что никто не знает, что здесь происходит, и я вот-вот умру.

Глава 17 Побег Саша

Моё тело будто тянут в пять разных сторон. Мраморный пол подо мной холодный, но по какой-то причине моё тело горячее. На самом деле, обжигающее, будто я слишком долго лежала на солнце. Мне действительно стоит помнить наносить солнцезащитный крем. Эндрю всегда говорит, что я испорчу себе кожу, если не буду лучше заботиться о...

Кристофер.

Где Кристофер?

Я открываю глаза, и моя голова будто разрывается на части. Мне нужно выпить. Чёрт возьми, мне очень нужно выпить. Мой язык прижат к нёбу и... медь? Почему у меня во рту привкус меди? Я пытаюсь перевернуться на спину, но моё тело кажется таким невероятно тяжёлым. Я создана из свинца. Из камня.

— Вставай-вставай, Спящая Красавица.

Я пытаюсь повернуть голову на голос, но мне это не удаётся. Вместо этого я открываю глаза, морщась от яркого света. Свет вспыхивает, а затем тускнеет, становясь не таким ярким теперь. На самом деле, в комнате довольно темно, и воздух сухой, как бумага или картон.

— Я начал думать, что ты могла умереть, — говорит голос. Я слышу справа скрип, а затем звук металлического щелчка. Краем глаза я вижу его, сидящим на корточках, спиной к стене, в грязных мозолистых руках блестит что-то яркое и острое. Затем я вспоминаю. Я вспоминаю разбитое стекло и переполняющую ужасную боль. Я помню, как забиралась по лестнице, и помню злость в его голосе, когда он понял, что здесь нечего красть, ничего не стоит для него настоящих денег. После этого всё в блаженной дымке.

— Пока ты спала, я пытался решить, — говорит мужчина. На его голове по-прежнему эта лыжная маска, но перчатки уже исчезли, и я вижу пятно татуировки на тыльной стороне его ладони. Что-то большое и чёрное. Герб? Какой-то щит? Я не могу разобрать дизайн, но форма татуировки мне знакома.

— Я пытался решить, позволю ли тебе жить, — продолжает он. Его голос ровный и тихий. Почти спокойный, хотя за тоном его слов скрывается намёк на сумасшествие. — Но у богатых белых сучек, как ты, есть большие дома и куча денег. Я пришёл к выводу, что, возможно, это была не полная потеря времени, — фыркает он отвратительным звуком и отхаркивает мокроту из горла. Он сплёвывает её на пол, затем секунду тихо мычит себе под нос. — Ты знаешь, что отсюда есть выход, верно? Задняя дверь или что-то ещё. Тебе нужно отвести меня к себе домой. Ты должна отдать мне деньги, которые у тебя есть. Это единственный способ, которым я могу тебе помочь.

— Помочь... мне? — мой голос хриплый. Будто всё во мне разбилось на миллион маленьких кусочков.

— Да. В таких ситуациях есть правила. Они существуют для того, чтобы сохранять чёткую линию между человеком с властью и... другим человеком.

Он не хочет говорить «жертва»? Он ведь наверняка знает, что я жертва? Он не был таким застенчивым, когда бил меня головой о стену внизу.

— Ты должна была сказать мне правду, — говорит он. — Ты должна была делать всё то, что я говорю, и ты должна была говорить правду. Тогда я мог бы взять то, за чем пришёл, и ты могла бы пойти своим весёлым путём. А теперь?

Это звучит зловеще. Мне совсем не нравится, как это звучит. Парень в лыжной маске неодобрительно цыкает.

— Теперь я должен тебя убить, — информирует он меня. — Я не вижу другого выхода.

— Вы не обязаны. Вы не обязаны убивать меня. Не надо, если не хотите.

Парень в лыжной маске вздыхает.

— Конечно, я хочу. Желание не относится к делу. Я должен следовать правилам, даже если ты не следуешь. Сколько денег у тебя дома?

— Я не знаю. Три... три сотни долларов?

— Три сотни? И всё? — парень поднимается на ноги, шипя как змея. — Думаешь, я могу спасти тебе жизнь за какие-то триста долларов? Ты облажалась, леди. Хорошо и по-настоящему облажалась.

Он начинает приближаться ко мне, и поле моего зрения заполняют потрёпанные носки его поношенных кожаных ботинок. Внутри меня вспыхивает паника.

— Подождите! Подождите! У меня... у меня дома есть мамино обручальное кольцо. Там два карата. Оно... оно может стоить минимум пятнадцать тысяч. И у меня есть сорок семь тысяч долларов на банковском счету. Я могу достать их вам. Я могу отдать вам это все.

— Ты думаешь, столько стоит твоя жизнь? Сорок семь тысяч и кусок железа с камнем?

— Это всё, что у меня есть, — мой голос такой тихий, но эхом отдаётся в коридоре музея.

Мужчина в лыжной маске ничего не говорит. Он стоит надо мной, смотрит на меня сверху вниз, эти холодные безжизненные голубые глаза оценивают меня, и глубоко внутри я знаю. Это ключевой момент. Здесь он решает, убьёт меня или позволит мне жить. Если я скажу что-то не то, если я даже посмотрю на него не так, он достанет этот свой нож и вонзит его мне в грудь. Я ничего не смогу с этим поделать.

В проходящие моменты меня посещает мысль. Я снова встречаюсь лицом к лицу с собственной смертью. Первый раз был в моей машине пять лет назад, пока я сидела за рулём, ожидая, пока нос автомобиля не врежется в холодную, недружелюбную воду Ист-Ривер. И сейчас, лёжа на спине, на полу музея, я смотрела в глаза незнакомца. Но на этот раз я вдруг перестала бояться. Я выжила, не утонув, только чтобы умирать ежедневно, каждый раз вспоминая, что мой сын больше не со мной.

Если я сегодня умру, мне не придётся страдать от боли этой правды каждый раз, просыпаясь по утрам. Мне больше не придётся стоять в дверном проёме его спальни, обвивая руками своё тело, будто пытаясь себя удержать, глядя на все его вещи, его машинки и электрическую железную дорогу, его аккуратно сложенную одежду на конце кровати или его потрёпанного мишку, Хавьера, который лежал лицом вниз на пыльном полу перед окном. Я просто исчезну, и ничего не останется. Ни стыда. Ни вины. Ни одиночества. Ни боли. Только приветливые руки забвения.

Я закрываю глаза.

Но смерть не наступает.

— Тогда, полагаю, этого ты и стоишь, — шепчет мой нападающий. — Для некоторых людей сорока семи тысячи долларов недостаточно. Но ты мне нравишься, док. Сегодня для тебя этого достаточно.

***

Я не могу нормально идти. Не могу опереться на левую ногу; каждый раз, когда пытаюсь, мои нервные окончания пронзает жгучая острая боль. Не только нервные окончания в ноге, а по всему телу, быстро и жестоко, как молния. От тяжести этого захватывает дух — так сильно, что я практически теряю сознание, пока этот парень в лыжной маске тащит меня за руку по коридору.

— Ты выведешь меня через секретную дверь, — говорит он, игнорируя моё тяжёлое дыхание. Я скачу и прыгаю, пытаясь поспевать за ним, но он, кажется, ничего не замечает. — Как только мы выйдем за дверь, ты будешь ждать вне поля зрения, пока я ловлю такси. Мы оба сядем сзади. Ты будешь притворяться, что я твой друг. Не будешь пытаться поднять тревогу. Если попытаешься, все выйдет из-под моего контроля. Я больше не смогу тебе помочь. Понимаешь?

— Это не секретная дверь. Это всего лишь вход для погрузочной платформы.

— Значит, вход для погрузочной платформы. Погрузочная платформа. Погрузочная платформа. Да.

Он произносит слова, и это окончательно. Я не могу с ним спорить. Не могу предложить другой вариант. С этим парнем что-то не так, я точно знаю. Помимо того, что он жестокий преступник, я подозреваю, что он ещё страдает от какого-то психического расстройства, которое заставляет его сильно фокусироваться на чём-либо. Когда он хотел, чтобы я извинилась в своём кабинете, он практически был встревожен. Его нестабильные действия были следствием какой-то отчаянной необходимости того, чтобы я что-то делала, пока он повелевает мной. Он не переставал говорить о правилах — правилах, которым я должна следовать, и совершенно других правилах, которым нужно следовать ему. И сейчас, пока он тащит меня за руку, кажется крайне важным, чтобы мы добрались до погрузочной платформы как можно быстрее.

Очевидно, он не знает дороги, так что продолжает толкать меня перед собой, заставляя становиться на травмированную ногу, и каждый раз, когда я переношу на неё вес, у меня в желудке всё переворачивается. Меня скоро вырвет, и я не смогу сдержаться. Я уже знаю, что ему это не понравится.

Он держит меня подальше от окон. Идёт справа от меня, пока мы болезненно медленно спускаемся по ступенькам, блокирует вид на улицу, чтобы я не видела, что происходит. Думаю, может быть, там есть люди, собравшиеся на ступеньках музея. У меня нет часов, и я слишком боюсь доставать свой мобильник из-за пояса юбки, чтобы проверить на нём время, так что я понятия не имею, который час, но кажется, что уже день, а не ранее утро. Музей уже давно должен был быть открытым. Тот факт, что он закрыт, говорит мне, что этот мужчина каким-то образом заблокировал вход, и что другие сотрудники будут встревожены тем, что внутри здания происходит что-то плохое. Знает ли полиция? Боже, я на это надеюсь.

Уходит вечность на то, чтобы спуститься на первый этаж. У меня болит бедро и спина. Виски тоже болят. Кожа ощущается странно; думаю, может быть, на моём виске и ниже, на щеке, засохшая кровь.

Где сейчас Рук? Моё сердце переворачивается в груди, когда я думаю о нём. Если бы он был здесь... Боже, я даже не могу об этом думать. Я разрыдаюсь, а мне нужно оставаться как можно более спокойной. Но я знаю. Если бы Рук был здесь, я уже знаю, что он справился бы с этим психом.

Казалось, я миллион лет назад приехала в музей и увидела установленную рождественскую ель. Когда я вижу её в фойе сейчас, моё сердце делает кульбит. Там, в основании дерева, Аманда, которая недавно проверяла мою сумку, лежит на полу в алой луже крови. Она лежит лицом вниз, её голова повёрнута на бок под странным углом, глаза открыты и ничего не видят. Я не вижу её шею, но могу представить, как она, должно быть, выглядит. До меня доходит, что до сих пор я не верила, что этот парень кого-то убил. Я думала, что он просто пытается меня напугать, но увидев Аманду лежащей вот так, явно мёртвую, я вытаскиваю эту теорию на поверхность. Холодный страх скручивается в узлы внизу моего живота.

Я никогда не выберусь из этого музея. Я никогда не выйду отсюда живой.

— Быстрее. Иди, — парень толкает меня в спину, и в моей голове вспыхивает боль. — Мне не нравится, как она на меня смотрит, — шепчет он.

Я оглядываюсь вокруг, надеясь на кого-то на этаже с нами, но никого нет. Через секунду до меня доходит: он имеет в виду Аманду. Ему не нравится, как Аманда на него смотрит. Только, конечно же, она на него не смотрит, не смотрит ни на кого, потому что она мертва. Он вздрагивает и будто впервые видит её тело, будто не имеет никакого отношения к её нынешнему состоянию. Он блокирует вид через вход, пока ведёт меня в сторону сувенирного магазина.

— Где она? Где погрузочная платформа?

Позади меня эхом раздаётся стук по двери, из-за чего я чуть не выскакиваю из собственной кожи.

— Эй! Эй, выходи сюда! — кричит кто-то. Снаружи взрывается стена звуков, и парень в лыжной маске громко ругается.

— Они нас видели. Они знают, где мы. Слишком поздно.

Я качаю головой, зная, что значит для меня это «слишком поздно».

— Нет. Здесь темно. Они видят только движение теней. Они понятия не будут иметь, что происходит. Идёмте. Пойдём, пока она не очнулась.

Он отстраняется, вытягивая в мою сторону нож, его глаза расширяются.

— Что ты имеешь в виду, пока не очнулась?

Я указываю на Аманду.

— Я имею в виду, что она сейчас спит, но если мы останемся здесь надолго, она может очнуться и будет очень расстроена, не так ли? Вы не думаете, что она очень расстроится?

В глазах парня блестит сумасшедший взгляд.

— Хочешь сказать, она только притворилась мёртвой?

Это опасная игра, но мне нужно хотя бы попробовать свою теорию. Если этот парень неуравновешенный, возможно, есть способ хитростью заставить его отпустить меня. Я смотрю на безжизненное тело Аманды, и внутри меня собирается печаль. Она была хорошим человеком. Она не заслужила этого.

— Да. Думаю, она только притворилась, — твёрдо говорю я. — Думаю, она скоро придет в себя.

Кажется, это ошеломляет его. Он делает неуверенный шаг в сторону тела Аманды, а затем передумывает. Он сглатывает так тяжело, что я вижу, как его кадык подскакивает под толстой шерстью маски.

— Я знал, — шепчет он. — Я знал, чёрт возьми, — когда он разворачивается, я думаю, что он снова схватит меня за руку, но вместо этого он хватает меня за волосы и рычит. — Ты хочешь, чтобы она очнулась, — огрызается он. — Ты хочешь вместе с ней меня убить, я знаю это, твою мать. Что ж, я тоже не умираю, док. Я тоже вернусь к жизни. Я буду преследовать тебя вечно, если вскоре не выберусь отсюда. Я начинаю терять терпение.

— Хорошо, хорошо, идём. Я не хочу, чтобы она очнулась, честно.

Я как можно быстрее иду через коридор музея, берегу свою здоровую сторону, направляясь к служебному входу, который ведёт к погрузочной платформе. Шум на улице становится громче и более яростным, когда мы отходим от входа, это кипящий и необузданный звук, и я чуть не начинаю звать на помощь. Но никто из них не может ничего для меня сделать. Когда он так профессионально держит в руке нож, я знаю, что этот парень зарежет меня раньше, чем я произнесу хоть слово.

На удивление, на погрузочной платформе пусто. В этом нет никакого смысла. Я думала, что здесь наверняка будут люди, но никого нет. Возле измельчителя мусора стоит стопка пустых смятых коробок. Упаковка от какой-то еды из «Мак Дональдса» шелестит от порыва ветра, загнанная в узкий, грязный двор. Я поднимаю взгляд, надеясь увидеть лицо в окне или тёмную тень снайпера на одной из крыш окружающих зданий, однако, мы одни. Никто не прячется в тени. Никто не наблюдает сверху. Только я и парень в лыжной маске. Чёрт.

Он выталкивает меня за дверь и на грязный бетон погрузочной платформы. Я слышу что-то — скрип металла по металлу — и замираю. Я слишком напугана, чтобы разворачиваться.

— Иди, встань возле того измельчителя, — говорит мне парень. Я иду вперёд, задержав дыхание. Парень в лыжной маске разворачивает меня, хватая за запястье. Он держит что-то — поцарапанную ржавую пару наручников. Они выглядят так, будто ими пользовались раньше. Он пристёгивает наручники одной стороной к синей стальной ручке на измельчителе, затем смотрит на меня многозначительным взглядом.

— Если позовёшь на помощь — умрёшь. Понятно?

Я киваю.

Он дёргает меня ближе к измельчителю, собираясь застегнуть наручники на моём запястье, когда тишину разрезает пронзительный, отвратительный звон. Мой телефон. Мобильный, который по-прежнему засунут за пояс моей юбки, скрыт под моей майкой. Я чувствую спиной его радостную вибрацию, которая оповещает меня о входящем звонке. Парень в лыжной маске выглядит ошеломлённым.

— Какого чёрта? — он проводит руками по моему телу, ища телефон. Когда он его находит, выглядит так, будто его подстрелили. — Что это? — шепчет он. Когда он поднимает передо мной телефон, я вижу на экране имя Али, ясно как день. Парень в лыжной маске медленно качает головой, его глаза не моргают. — Ты хитрая сучка. Он был с тобой всё это время? Он был с тобой всё это чёртово время?

Он бьёт меня. Я вижу его приближающийся кулак, но меня парализует страх, и я ничего не делаю, чтобы избежать удара. Он бьёт меня, и такое чувство, будто в моей голове взрываются фейерверки. Мгновение я ничего не вижу. Перед глазами белая пелена, а затем головокружительная чернота, которая угрожает поглотить меня. Я пячусь назад, мои ноги подгибаются. Я ничего не могу сделать, чтобы прервать падение. Я тяжело падаю на землю, сначала ударяясь копчиком, мой затылок бьётся обо что-то по пути вниз. Я даже не осознаю боль. Она оставляет меня выдохшейся и сбитой с толку.

— Я думал, мы друзья, — тихо произносит парень. — Я думал, ты не станешь скрывать от меня секреты, док, — затем он оказывается на меня сверху. Секунду я его не вижу, и по моим венам как яд разливается паника. Если я его не вижу, то как смогу защититься? К моей шее прижимается холодное, твёрдое лезвие ножа. — Охрана сопротивлялась. Ты собираешься сопротивляться?

Несвежий кофе и сигареты: его дыхание тошнотворное. Вонь заполняет мой нос, и я пытаюсь отвернуться. Но он держит меня. Не отпускает. Зрение возвращается ко мне пугающими вспышками света, пока я, наконец, не начинаю снова ясно его видеть. И почти сожалею об этом.

Он давит на нож, и острая сталь разрезает мне кожу. Будто мне нужен был такой шок, чтобы очнуться от какого-то ступора. Я кричу. Я кричу так сильно и так громко, что кажется, будто крик насильно вырывают из моего горла, будто моё горло разрезает колючая проволока. Парень на мне шипит. Затем бьёт меня снова.

Я должна встать. Я должна уйти.

Сейчас.

Если я не уйду...

Я борюсь, тянусь к чему-то, чему угодно, чтобы защититься. Слева от меня дико качаются картонные коробки. По ним бьёт нога парня, пока он борется со мной, и от этого движения они чуть не падают. Я упираюсь руками ему в грудь и толкаю. Он едва ли двигается. Смеясь, он берёт нож и медленно проводит им по моему плечу, его зубы всего в дюйме от моего лица. Я замечаю боль, могу сказать, что он причиняет вред моему телу, но на самом деле этого не чувствую. Не так, как должна. Моё сердце колотится за грудной клеткой. Быстро, даже не думая, я поднимаю вверх правое колено, ударяясь о его тело. Я не попадаю ему по яйцам, но момент внезапности сбивает его. Картонные коробки падают ему на спину, раскидываясь повсюду, и я пользуюсь этой возможностью. Я снова толкаю его, на этот раз с достаточно силой, чтобы он с меня скатился. Парень не дерётся со мной. Он в истерике, плюётся и кашляет между маниакальными взрывами смеха.

Я вскакиваю на ноги, и он повторяет за мной, поднимаясь сначала на колени, а затем медленно вставая, сосредоточив на мне взгляд своих голубых глаз.

— Что теперь? — спрашивает он, тыльной стороной ладони вытирая нос. — Как быстро ты сможешь бежать босиком? Как думаешь, как быстро бегаю я?

Мои ноги босые. Чулки порваны, едва оставаясь на моём теле. Я опускаю взгляд, вижу, что покрыта кровью, и понятия не имею, откуда она течёт. Парень шагает вперёд, делая маленькое расстояние между нами ещё меньше.

— Ты стрелец? — спрашивает он. — Моя мать была стрельцом. Она была такой же, как ты. Упрямой. Неблагодарной. И она тоже ничего не ожидала.

Я замираю, зная, что движение будет ошибкой. Я буквально загоняю себя в угол. За моей спиной нет пути отхода. Никакого выхода. Слева от меня измельчитель мусора, и я никак не смогу броситься вправо, чтобы преступник меня не поймал. У меня нет вариантов. Я не знаю, что делать.

Он подкрадывается ко мне.

Я делаю ещё один шаг назад. Дико оглядываюсь вокруг, ища что-нибудь, что может мне помочь. Что угодно. Затем... я вижу её: длинную деревянную палку на земле. На конце палки железный крюк — я видела, как уборщики с её помощью закидывают мусор в измельчитель, когда он заполняется. Она предназначена для того, чтобы открывать окна в музее, которые располагаются слишком высоко, чтобы открывать их вручную или даже использовать лестницу.

Смогу ли я до неё дотянуться? Достаточно ли я смелая, чтобы вообще пробовать?

Но дело больше не в смелости. У меня есть один возможный вариант, и я должна им воспользоваться, иначе умру. Вот так просто. Я двигаюсь быстро. Бросаюсь вперёд, падаю на землю и тянусь к палке, пытаясь ухватиться за неё. Мне не хватает дюйма. Парень в лыжной маске тоже двигается. Он спешит вперёд, предположительно видя, к чему я тянусь, и пытается достать палку первым.

Я видела этот момент раньше, во множестве фильмов. Тот момент, когда герой и злодей — оба хватаются за пистолет, который лежит на расстоянии вытянутой руки. Вся ситуация казалась бы нелепой, если бы не тот факт, что я знаю, что для меня это конец. Когда я лежала на полу наверху, думая о своей смерти, на краткую секунду я перестала бояться. Но теперь боюсь. Мне на самом деле очень страшно.

Я дёргаюсь вперёд, упираясь в землю, продвигаясь вперёд, и моя рука сжимается вокруг грубого дерева палки. Парень в лыжной маске практически сверху на мне. Я переворачиваюсь на спину, поднимая палку обеими руками. Я бью его ею. Она ударяет его сбоку по голове, и я тут же понимаю, что удар был не достаточно сильным. Парень в лыжной маске наклоняет голову на бок, мрачно улыбаясь.

— Ты не знаешь, когда остановиться, верно? — огрызается он. — Ты просто не знаешь, когда нужно сдаться.

Полагаю, он прав. Я явно побеждена, но что-то внутри меня отказывается отступать. Я отползаю назад, прочь от него, всё ещё крепко хватаясь за палку. Я останавливаюсь только когда упираюсь спиной в стену. Парень медленно подходит ко мне.

— Вот, что я тебе скажу. Я позволю тебе снова меня ударить. Один раз, хорошенько. Согласна? — он останавливается передо мной, широко расставив ноги. Веселье прогоняет жалость с той малой части его лица, которую я вижу. — Один хороший, сильный удар, и затем мы перестанем играть друг с другом в игры, док. Больше никакого дурачества. Идёт?

Я не могу дышать. Он ждёт, чтобы я что-то сказала, двинулась или сделала что-то, но я замираю на месте, вытянув перед собой деревянную палку.

Он делает очередной шаг вперёд, и моё тело реагирует. Я больше ничего не контролирую. Мои руки раскачиваются, дёргаясь с каждой унцией силы, которой обладают, и я чувствую момент, когда крюк попадает в него. Я ударяю его не так уж сильно, но металл блестит рядом с его виском, и железо пробивает его череп, и мгновение... это долгое, затянувшееся мгновение, когда он просто смотрит на меня, будто не может на самом деле поверить в то, что произошло. Я сама едва могу в это поверить.

Он падает на колени, дико моргая, и это движение вырывает палку из моих рук. Она падает на землю, и его лыжная маска срывается с головы, когда выходит крюк, раскрывая его лицо полностью. Рыжие волосы. Узкий подбородок. Нос, который кажется слишком большим для его лица. Я позволяю себе увидеть его черты одна за одной, не воспринимая их целиком. Я не хочу, чтобы его лицо преследовало меня. Я никогда не хочу закрывать глаза и видеть его, ожидающего меня. Я хочу, чтобы он навсегда остался анонимом.

Из широкой раны на его виске свободно льётся кровь. Я не вижу, насколько рана глубокая, но количество крови, которую он теряет, критическое. Должно быть. Он издаёт ещё один сумасшедший смешок, а затем переворачивается на бок в горе картонных коробок, его тело замирает.

Я выхожу из шока. Встаю и бегу. Я не знаю, как много времени у меня уходит на то, чтобы обежать здание. Не знаю, на что я наступаю, что разрезает мне ступню. Я не чувствую никакой боли, когда спотыкаюсь и падаю, разбивая ладони и колени. Я не знаю, чем думаю, когда забегаю за угол и на улицу.

Но я испытываю облегчение, когда незнакомец поднимает меня с земли и зовёт на помощь. И я чувствую это. Я чувствую облегчение, осознавая, что не умру.

Глава 19 Музей Рук

— Мальчик, клянусь Богом, если ты не отступишь, я ударю тебя электрошокером прямо в лицо. Ты этого хочешь?

Я ударяю кулаком по полицейскому ограждению, которое установили для окружения периметра музея, и открыто рычу. Я потерял где-то свою сумку вместе с наушниками, но прямо сейчас мне на это плевать. Мне не плевать на Сашу. Больше ни на что.

— Сделай мне одолжение, придурок. Попробуй, твою мать. Думаешь, меня раньше током не били?

Правда в том, что меня били током так часто, что и не сосчитать. Первые несколько месяцев в тюрьме были тяжёлыми. И говорить не надо, что я был в чёртовой ярости, что находился там; каждый раз, когда затевалась драка, или детишки начинали вызывать неприятности, я оказывался прямо там, раздавал удары посреди всего этого, выпуская пар. Моё тело тоже привыкло к американским горкам от раздвоенного полицейского электрошокера. Это не совсем весёлая поездка, но я подпишусь на это дерьмо на весь день, если это значит, что мне дадут информацию о ситуации внутри музея.

Коп на другой стороне ограждения сузил глаза, глядя на меня.

— Не действуй мне на нервы. У меня было дерьмовое утро, и эта чушь делает его ещё хуже. Я тебя арестую, если ты этого хочешь.

Я не хочу этого. Если он меня арестует, я не смогу посмотреть, держат ли Сашу в здании. У меня есть её номер — он был внутри той книги, которую она уронила в музее — но она не берёт трубку. У Оскара был её номер, который тоже прозванивается, так что я понятия не имею, где она. Она может быть в «Трейдер Джо», делая свои еженедельные закупки. Она может быть на йоге. Или может стоять на коленях на земле, с приставленным к черепу стволом пистолета. Незнание сводит меня с ума.

Я бежал через мост. Я, чёрт возьми, бежал через улицы Манхэттена, пока не оказался перед музеем и не пробрался через уже значительную толпу, напрягаясь, чтобы увидеть, какого чёрта происходит. Я позвонил Джейку и сказал ему тащить свой зад сюда, но он ещё не появился. Я чувствовал себя в ловушке. Я чувствовал, будто мои руки связаны за спиной, и я не могу ни черта сделать. Не знаю, почему меня заполняет такая паника, но из-за неё чертовски тяжело дышать, и я на грани того, чтобы потерять самообладание.

И оторваться на этом полицейском.

Прямо сейчас.

— Просто скажи мне, — давил я. — Кто в здании?

— Я уже сказал тебе. Мы не знаем, кто в здании. Прямо сейчас мы пытаемся выяснить эту информацию. Но угадай что? Даже когда мы узнаем, кто внутри, тебе мы точно не скажем, парень. Теперь отойди от ограждения, пока я не потерял своё грёбаное терпение.

Мальчик. Парень. Если он ещё хоть один чёртов раз так меня назовёт, я его уничтожу. Понадобится феноменальный набор слепков с зубов, чтобы опознать его к тому времени, как я закончу. Я сломаю ему нос. Я изобью его до черноты и синевы. Я...

— Рук! Рук, приятель, какого чёрта происходит? — на моё плечо ложится рука. Этот контакт меня ошеломляет, и я разворачиваюсь, готовый начать крушить любого, кто меня трогает. Это Джейк. Он поднимает руки, отходя от меня.

— Воу, воу, воу, чувак. Остынь.

— Ты знаешь этого сопляка? — спрашивает коп.

Джейк кивает.

— Да. Знаю.

— Тогда сделай ему одолжение и убери его отсюда, пока он не натворил чего-нибудь глупого.

Я собираюсь перепрыгнуть через ограждение и засунуть голову этого идиота ему же в зад, но Джейк хватает меня за майку и тянет назад. Я пытаюсь вырваться, но когда со всех сторон давит так много людей, злобно толкая и пихая меня, это невозможно. Я позволяю ему оттащить меня обратно через толпу, еле слышно рыча оскорбления. Как только мы отходим, Джейк разворачивается ко мне, глядя с яростным напряжением.

— Ты с ума сошёл, чувак? Пытаешься затеять драку с копом? У тебя судимость, или ты об этом забыл? Облажаешься так, и для тебя не будет тюрьмы для несовершеннолетних. Это будет зона для больших мальчиков, придурок.

— Зона для больших мальчиков, — повторяю я. — Да уж. Очень по-взрослому. Не я виноват, что этот парень ведёт себя как идиот. Я просто спросил информацию. Он ведёт себя как баба.

— Он ведёт себя не как баба. Он ведёт себя как коп.

— Это не одно и то же?

Джейк закатывает глаза.

— Это их работа — охранять здание. Как думаешь, что будет, если они просто разрешат каждому из этих глазеющих мудаков зайти и осмотреться? Думаешь, это сделает ситуацию внутри лучше или хуже?

Я мгновение смотрю на него, а затем выдыхаю воздух, который сдерживал.

— Ладно. Прости, ты прав. Но что я должен делать? Она может быть там.

— Кто?

— Саша.

Меня бесит, что он ещё не понял этого. Он знает, что она работает в музее.

— Ааа. Верно. Ну, ты знаешь, что она там?

— Нет, я не знаю, что она наверняка там. Но кто-то там есть.

— Почему бы тебе просто не успокоиться? Там может быть какой-то чёртов чувак, откуда тебе знать. Это может быть...

— Вон она! Смотрите! Вон там!

— О боже! Её ранили!

— Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Вокруг нас поднимается крик, заглушая голос Джейка. Моё тело простреливает адреналин, и руки начинают дрожать.

— Какого чёрта? Какого хрена происходит?

Я оглядываюсь; только когда люди начинают бежать к левой стороне музея, я вижу, что происходит. Фигура стоит на коленях, на земле, опираясь на пожилого мужчину в толстом синем пальто. Он пытается поднять фигуру, но с трудом. Подбегает ещё один парень в костюме, роняя на землю свой дипломат. Тот раскрывается, и разлетаются стопки бумаг, подхваченные ветром, пока он помогает фигуре — женщине — встать на ноги.

Она поднимает голову, её лицо покрыто кровью, и это она. Это Саша. Я был прав.

— Чёрт, — кровь отливает от моей головы, тошнотворно разливаясь где-то внизу моего желудка.

— Это она? — спрашивает Джейк.

Я киваю.

— Я должен пойти к ней. Чёрт. Она ранена. Она очень сильно ранена.

— Она в норме, приятель. Смотри, с ней врачи. Она в порядке. Она в порядке.

К ней подбегают несколько парней, с медицинскими сумками в руках, освобождая бизнесмена и пожилого мужчину от их бремени. В то же время, вперёд выбегают около двадцати парней с камерами, делая снимки и выкрикивая вопросы. Вспышки их «Канонов» и «Никонсов», кажется, делают пасмурный серый день внезапно ярко-белым. Саша морщится, поднимая руку, щурясь и качая головой. Она напугана. Полиция спешит с обеих сторон. К Саше подходит высокая блондинка, разговаривая с ней, пока её осматривают врачи.

Я хочу нажать на паузу. Хочу остановить всё, чтобы подойти к ней самому, оттолкнуть всех с пути, подхватить её на руки и унести прочь. Она выглядит испуганной и ошеломлённой, будто просто не может понять, что происходит.

— Прямо сейчас не делай ничего глупого, — предупреждает Джейк. Его пальцы снова впиваются в мою руку. Теперь, когда мы вне толпы, будет достаточно легко оттолкнуть его и помчаться туда, но он прав.

Чем я сейчас полезен Саше? Я не профессиональный медик, так что не могу позаботиться о её травмах. Я не коп, так что не могу расспрашивать её о том, что произошло. Или могу, но что потом? У меня нет с собой пистолета. Я не могу ворваться в музей и найти придурков, которые сделали это с ней. Я не могу войти туда и арестовать их.

Прямо сейчас я не принесу ей пользы.

— Какая здесь ближайшая больница? — спрашивает Джейк.

— Ближайшая больница?

— Да, приятель. Думай. Её не будут держать здесь дольше, чем необходимо, верно? Её повезут проверять. Если мы поедем в больницу, ты сможешь там с ней поговорить.

Проклятье. Он прав. Я шевелю мозгами, думая.

— Маунт-Синай, верно? — спрашивает он.

— Нет. Ленокс-Хилл. Там есть отделение экстренной помощи. Её отвезут туда. Гринвич-Виллидж, прямо за парком, — конечно же, в Нью-Йорке ничего не «прямо за парком». Центральный парк огромный. Мы никогда не обгоним скорую, добираясь до больницы пешком, никогда за миллион лет. — Нам нужно такси.

Джейк уже пришёл к этому выводу. Он указывает вперёд по улице.

— В ближайшее время движения тут не будет. Пойдём к Амстердаму.

***

Требуется двадцать пять минут, чтобы добраться до больницы. Когда мы приезжаем, видим, что та скорая действительно уже обогнала нас, и нет, нам не разрешат увидеть пациентку. Медсестра за стойкой говорит слово «пацентка», будто Саша какая-то инопланетянка, какой-то фрик, находящийся под исследованием местных властей, и что мы сумасшедшие, раз вообще считаем, что сможем делить с ней один воздух. Нам говорят, что мы даже не можем подождать её в зале ожидания. Появляется пара охранников бандитского вида, держа руки на оружии, и нас выгоняют из здания на улицу, где уже собралась толпа новостных репортёров, которые устанавливают своё оборудование, прожектора освещают парковку, придавая мрачному, гнетущему, холодному дню вид жаркого и солнечного.

— К чёрту это. Должен быть другой вход, — я осматриваю периметр первого этажа, ища другой вход, который мы могли пропустить. Но, кажется, что ничего нет. Джейк резко выдыхает через нос, в его взгляде блестит раздражение.

— Чувак. Не возвращайся туда. Ты напрашиваешься на проблемы. Почему бы тебе сейчас просто не поехать со мной домой? Мы можем посмотреть по новостям, что происходит. Она выглядела нормально.

— Она не выглядела нормально. Она была в крови. Боже, приятель...

— Хорошо, хорошо. Чёрт. Не дави на меня. Я здесь просто пытаюсь уберечь тебя от тюрьмы.

Я провожу руками по лицу, кивая.

— Прости. Но мне это чертовски не нравится. Мне не нравится не знать, что происходит.

Джейк смотрит на меня долгим твёрдым взглядом, оценивая. Разгадывая меня.

— Я никогда не видел тебя таким, — говорит он. — Ты меня пугаешь. Просто сделай глубокий вдох, ладно? Сейчас мы не можем ничего сделать. Мы должны быть терпеливыми и...

Я слышу позади треск помех — звук полицейской рации. В тюрьме я быстро узнал, что нужно останавливаться и слушать, когда слышишь этот звук. Зачастую это означало, что пришёл начальник, чтобы проверить камеры. Иногда это означало, что друг вернулся в общую камеру. В других случаях это означало, что на нас вот-вот обрушится шквал огня и дерьма, и что нам надерут задницы.

— ...кажется дезориентированной. Не могла дать нам никакого чёткого описания. В любом случае, там никого нет. В здании было пусто. Мы прошерстили его сверху донизу.

Я разворачиваюсь, ища источник дребезжащего голоса из рации. В нескольких футах спинами к нам стоят несколько копов, тихо переговариваясь друг с другом, со стаканчиками кофе в одной руке, с мясными сэндвичами в другой. Кажется, они даже не замечают, что стоят на слуху у всех.

— Думаешь, она всё выдумывает?

— Нет. Капитан сказал, что у неё была истерика. Она рассказала, что убила парня, и его тело лежит за зданием. Но местность обыскали восемь парней. Конечно, там была кровь, но это могла быть и её кровь. Её сейчас проверяют.

— Хорошо. Дай мне знать, когда её отвезут домой. А пока оповести каждую больницу в городе. Если она считает, что ранила этого парня, он может пойти за медицинской помощью.

Мои мысли безудержно кружатся. Они говорят о Саше, конечно же. Наверняка о ней. И она считает, что кого-то убила? Будь я проклят. Я поражён. Мысль о том, что ей приходилось защищать себя до такой степени? Такое чувство, что меня сейчас вырвет. Я трясусь, наполненный внезапным взрывом адреналина. Я собираюсь сказать что-то Джейку, но тот качает головой, с твёрдым, бесстрастным выражением лица.

— Мы не начнём собственную охоту, Рук. Ни за что, чёрт возьми. Мы едем домой. Сейчас же.

Я сжимаю зубы, еле слышно шипя. Этот парень меня знает. Он слишком хорошо меня знает.

Но я ни за что не поеду домой. Ни. За. Что.

Глава 20 Джейкоби Саша

— Поверхностные? — они не ощущаются как поверхностные. И не выглядят как поверхностные. Какой странный способ описать травмы, которые я получила. Глядя на себя в маленькое зеркало, что медсестра держит перед моими глазами, я словно не узнаю лицо, которое смотрит на меня в ответ с отражающей поверхности. Опухший глаз. Опухший нос. Разбитая губа. Порезы на обеих скулах. Но глаза те же, определённо мои. Они наполнены яростью и слезами, и жжёт каждый раз, когда я моргаю.

— Не переживайте, мисс Коннор. Вы восстановитесь через неделю или две. После этого никто никогда не поймёт, что вы были ранены.

Но я пойму. Я отвожу взгляд от зеркала, и она закрывает его, убирая в карман своей формы.

— Но ваши рёбра? Им понадобится чуть больше времени, чтобы зажить. Вам везёт. Ничего не сломано, но у вас невероятные синяки. Пока что двигаться может быть довольно болезненно. Так что никакого вождения, никакого бега и ничего такого. Лекарства, которые вам выписали, довольно сильные. Так что не используйте никакой тяжёлой техники, никаких лёгких летательных аппаратов, станков…

Я поднимаю руку, прерывая её.

— Я не буду делать ничего из этого. Мне не нужны медикаменты.

Медсестра скептически выгибает бровь, поджимая губы.

— Ммхмм. Это только временно. Вы чувствуете себя нормально, потому что накачаны ими до глазных яблок. Как только вернётесь домой и морфин начнёт исчезать, вы почувствуете море боли.

— Я рискну.

— Вы возьмёте лекарства с собой домой и будете принимать их, когда понадобится. И когда примете...

— Не управлять никакими космическими кораблями, школьными автобусами или вилочными погрузчиками.

Медсестра кивает, ставя оранжевую баночку таблеток на маленький столик рядом с моей кроватью.

— Хорошая девочка.

— Вы закончили с указаниями? Нам действительно очень нужно допросить мисс Коннор, — в дверях больничной палаты стоит крупный детектив среднего возраста — детектив Джейкоби. Это он допрашивал меня, когда я только приехала в больницу. Ему позволили поговорить со мной, пока меня осматривали, но когда он стал наседать, его выгнали из палаты. Он выглядит раздражённым, будто я намеренно избегаю ответов на его вопросы, и он готов арестовать меня и отвезти в участок. Медсестра бросает на меня взгляд — вопросительный взгляд.

— Вы готовы поговорить с этими дураками? Они не перестанут сюда приходить, пока вы не расскажете им то, что знаете, милая.

— Да, всё в порядке. Я не против.

Правда в том, что я хочу объяснить детективу, что произошло. Мне хочется закончить отвечать на его вопросы последние три часа, но вместо этого в меня тыкали и кололи, обследуя и переобследуя, и я начинаю чувствовать себя осквернённой. Или более осквернённой, должна сказать. Медсестра приглашает копа войти и уходит, закрывая за собой дверь.

Лицо детектива Джейкоби покрыто тысячами морщинок. У меня складывается ощущение, что он заработал каждую из них из-за стрессовой работы, неблагодарными делами, которые настраивали его против общества. Он смотрит на меня с подозрением, если не с открытой враждебностью.

— На чём мы остановились, мисс Коннор? — спрашивает он, садясь на край моей кровати.

— Вы обвиняли меня в том, что я перерезала Аманде горло. Вы предполагали, что смерть моего сына могла, наконец, довести меня до нервного срыва, — я говорю это спокойно, хотя мои вены наполнены огнём. Он моргает, затем достаёт маленький блокнот из кармана мокрой на вид куртки — должно быть, на улице идёт дождь.

— Я ни в чём вас не обвиняю, Саша. Я просто пытаюсь установить факты. Это моя работа — оценить ваше психическое состояние.

— Я думала, это работа докторов — оценивать моё психическое состояние, — отвечаю я. — Простите. Я не знала, что вы обученный психолог.

Он фыркает.

— Почему бы нам не начать сначала? Вы расскажете мне всё, что произошло с того момента, как вы приехали в музей, а я постараюсь не говорить ничего, что может вас расстроить. Идёт?

Прямо сейчас я думаю, где моя сочувствующая женщина-полицейский. Я думаю, где мой травматолог. Я думаю слишком о многом. Я слишком часто смотрела сериал «Место преступления»; никогда бы не подумала, что ситуация так разыграется. Но вот я здесь, под взглядом самого жёсткого и недружелюбного детектива в Нью-Йорке.

Я делаю то, что он хочет. Я рассказываю ему абсолютно всё, от того, как вошла через входную дверь, до того, как впервые увидела ублюдка в лыжной маске, и до того, как ударила его крюком по голове и сбежала, спасая свою жизнь. Я не упускаю ничего. Я описываю подробности. Стараюсь не плакать, когда он спрашивает, была ли я изнасилована. Я говорю ему, что не знаю, что долгое время была без сознания, и понятия не имею, что со мной произошло, когда я лежала в отключке. От всего этого я чувствую ледяной ужас глубоко внутри.

Он задаёт больше вопросов: мои колготки были порваны на ступнях, но были ли они порваны между ног? Я говорю ему, что нет, я так не думаю. Он спрашивает, болит ли у меня что-то кроме рёбер и ноги. Я говорю да, болит везде, потому что это правда. Всё моё тело звенит как колокол. Сейчас больно даже дышать. Вплоть до пальцев ног, я чувствую себя хрупкой и слабой, совсем не похоже на себя. Двигаться в кровати — чудовищное задание, которое прямо сейчас кажется невыполнимым.

Проходит час, и Джейкоби записывает в блокнот подробности каждой минуты. Он ворчит время от времени, но не делает никаких других комментариев, пока мы не заканчиваем. Тогда он поднимает взгляд на меня, удерживая на месте своим тёмным агрессивным взглядом, и говорит мне что-то, от чего паника обхватывает моё горло как сжатый кулак.

— Есть шанс, что вы ударили этого парня не так сильно, как подумали?

Я смотрю на него глупым взглядом, пытаясь обдумать вопрос.

— Нет. Я очень сильно его ударила. В смысле, я… я видела кровь. Кровь была повсюду. И крюк…

— Вы видели, что крюк на самом деле задел его? — говорит он неуверенно.

— Он не просто задел его, детектив. Крюк вошёл ему прямо в череп.

Он гримасничает, кратко записывая это.

— Хорошо. Значит, похоже, мы ищем высокого, психически больного рыжего парня с дыркой в голове. Должно быть, он встал и убежал, потому что мы не смогли его разыскать, Саша. Не было никакого тела.

Он уходит, а я сижу и перевариваю эту информацию. Серьёзно? Как они могли не найти его тело? Он был мёртв, когда я его оставила. Повсюду была кровь...

Медсестра возвращается через час, чтобы дать мне знать, что доктор хочет продержать меня здесь пару дней для наблюдения и что меня ждёт моя подруга Эллисон и хочет увидеть, что я в порядке. Заходит очередной офицер полиции, чтобы сказать мне, что детективы придут завтра, чтобы снова со мной поговорить, посмотреть, вспомню ли я что-нибудь ещё об «инциденте», как они это называют. Затем молодой парень с ужасным акне предупреждает меня не говорить с прессой, на случай, если я скажу что-то, что скомпрометирует их расследование. Дверь снова открывается, и я собираюсь сказать человеку в дверном проёме, вежливо отвалить и оставить меня в покое, но когда вижу, кто это, слова замирают на моих губах.

Он пришёл.

— Как ты сюда попал? — шепчу я.

Рук стоит прямо там, смотрит на меня. Его челюсть крепко сжата, глаза наполнены пугающим спокойствием, которое сдерживает дрожь, явно охватывающую его по самую шею.

— Насколько всё плохо? — тихо спрашивает он.

— И близко не так плохо, как выглядит.

— Выглядит чертовски плохо, — рычит он.

— Боже. Спасибо.

Рук не отвечает на мою попытку пошутить.

— Кто это сделал? — требовательно спрашивает он.

— Не знаю. Какой-то рыжий парень. Думаю, он был пьян или под кайфом. Он не сказал мне своё имя.

— Опиши мне его.

— Рук, я прошла всё это с копами. Они разбираются.

— Они не разберутся. Они облажаются. А я не облажаюсь.

Это странно. Меня охватывает облегчение, такое яркое и мощное, что я чувствую, как каждый напряжённый мускул в моём теле, наконец, расслабляется. Выражение его лица говорит всё. Рук пойдёт туда и найдёт этого парня. Он заставит его заплатить за то, что он сделал. Я вдруг чувствую себя в безопасности. Затем начинает пробиваться реальность. Он не может преследовать этого парня. Не может. Прямо сейчас он злой, такой злой, что я вижу, как на его руках выступает каждая вена от того, как крепко он сжимает руки, но он убьёт этого парня, если найдёт его. Он прикончит его, и что потом?

— Рук. Пожалуйста.

— Расскажи мне всё, — выдавливает он. — Сейчас же, Саша.

Я качаю головой.

— Нет.

— Он был рыжим. У него были какие-нибудь родимые пятна? Шрамы? Татуировки?

И вот оно. Татуировки. Должно быть, Рук видит, как меняется выражение моего лица, потому что он делает маленький шаг в палату. Напряжение, исходящее от него, напоминает жар огня. Оно заполняет маленькое пространство, поглощая весь воздух в комнате.

— Скажи мне, — тихо говорит он.

— Я не знаю, что это было. Что-то маленькое на тыльной стороне ладони. Больше похоже на чёрную кляксу. Что-то выцветшее и размытое, будто она у него давно.

Рук медленно кивает.

— Что-нибудь ещё? Во что он был одет?

— Во всё чёрное. Чёрная куртка, чёрные брюки. Его ботинки… подожди, его шнурки были разных цветов. На одном ботинке красные, на другом чёрные.

Рук снова кивает.

— Хорошо. Какого он был роста?

— Наверное, около шести футов.

— У него был акцент?

— Нет. Он просто говорил медленно. Будто реально был под кайфом.

Рук делает глубокий вдох. Его взгляд скользит по моему телу, оценивая ущерб, и я внезапно чувствую себя очень уязвимой. Я не могу разобрать выражение его лица.

— Ты злишься на меня? — шепчу я.

Что-то ломает его. Он отводит взгляд, будто не может больше на меня смотреть.

— Какого чёрта ты так думаешь? — произносит он.

— Потому что… ты смотришь на меня так, будто я сломана. Ты смотришь на меня так, будто тебе противно.

— Мне противно.

Моё сердце колотится в груди, лёгкие болят.

— Мне противно от самого себя. Что я не добрался до тебя вовремя. Я должен был это остановить.

— Откуда ты мог знать?

Он сумасшедший, если думает хоть на секунду, что ответственен за что-то из этого. Прошлая ночь была первым настоящим разом, когда я впустила его, разрешила соединиться со мной. Он считает, что должен был ходить за мной следом, защищая от неизвестных нападающих двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю? Это просто нелепо.

Рук стискивает зубы, сжимая губы в недовольную злую линию. Он по-прежнему не смотрит на меня.

— Никто не должен был посметь прикоснуться к тебе, Саша. Никому не может быть разрешено связываться с тобой. У таких действий есть последствия. Серьёзные, ужасные последствия. Я добьюсь, что этот парень заплатит за то, что сделал с тобой. Я не могу оставить его дышать. И не оставлю.

— Рук, пожалуйста… — я пытаюсь сесть, потянуться к нему, не дать ему уйти, но уже слишком поздно. На меня обрушивается волна боли, и я падаю обратно на кровать, ахая от шока. Рук задерживается в дверном проёме, низко опустив голову.

— Отдыхай, Саша. Я вернусь за тобой. Тебе не нужно об этом переживать.

Глава 21 Придурок, но не мудак Саша

— Я больше никогда не оставлю тебя одну. Никогда. Не сегодня. Не на этой неделе. Ты застряла со мной, солнышко, — Али забирает у меня из рук ключи (как раз дополненные новой баночкой перцового спрея) и открывает входную дверь в мой дом, забирая моё пальто и сумку с вещами, которую она привезла мне в больницу, затем приглашает меня внутрь. Я иду за ней молча, потому что мне нечего сказать. Она бормочет с тех пор, как мы уехали из больницы, а у меня нет энергии вмешиваться.

Я понимаю. Она чувствует себя плохо. Но не должна. Когда я набрала ей в музее, звонок прошёл. Она подняла трубку и слышала, что происходит. Она вызвала копов и сообщила им, что на меня напали, но почему-то она думает, что сделала не достаточно. Было десять сорок, когда «скорая» везла меня через город в больницу. И ведь не полиция меня спасла, но кто знает, что тот парень в лыжной маске не погнался бы за мной и не схватил бы меня снова, если бы копы не перекрыли улицу? Кто знает, что он не убил бы меня за то, что я ударила его по голове тем железным крюком?

Не могу поверить, что он жив. Я просто не могу осмыслить эту информацию. Не могу поверить, что это реально. Прошло три дня с тех пор, как всё это произошло, но у меня до сих пор в голове не укладывается всё произошедшее. Я не видела и не слышала ничего от Рука. К счастью, я также не видела и не слышала ничего по новостям про Рука. Я считаю это победой.

Али бросает мои ключи в подставку на тумбочке в коридоре и подталкивает меня на кухню. Я сажусь на тумбочку, наблюдая за ней, пока она бегает по комнате, суетясь.

— Чего ты хочешь, кофе или чая? Я могу и ланч нам приготовить. О, подожди, — она заглядывает в холодильник, хмурясь. — Может быть, нет. Но я могу что-нибудь заказать. Что-нибудь из тайской кухни? Или, может, пиццу? — обычно она отчитывает меня за то, что в холодильнике нет никакой еды, но, наверное, в свете последних событий она меня щадит.

— Я не голодна, Али. Честно, я просто хочу вздремнуть. Я чувствую себя… — я ищу подходящее слово, любое слово, которое как-то может описать, что я прямо сейчас чувствую. Я будто хватаюсь за пустой воздух.

— Я знаю. Должно быть, ты истощена всем этим, — Али сочувственно улыбается, и мне хочется кричать, чтобы она ушла. Но она не уйдёт. Не важно, сколько раз я скажу ей, что мне нужно время побыть одной, что я устала, что надо мной суетятся, тыкают в меня, колят и спрашивают в порядке ли я. Она проигнорирует эти комментарии и откажется уходить, несмотря ни на что, так что нет смысла их говорить. Я сжимаю зубы, медленно дыша через нос.

— Я ненадолго прилягу. Может быть, позже что-нибудь съем.

Али кивает. Она разворачивается и начинает копаться в шкафчике под раковиной.

— Без проблем, детка. Я просто приберусь или что-то ещё. У тебя есть что-нибудь постиранное, что нужно разложить?

У меня может не быть в холодильнике скоропортящихся товаров, но мой дом всегда чистый и аккуратный. И у меня едва ли есть куча белья, с которой нужно разобраться. Но если она будет счастлива протереть пыль на моих полках, я не против. Что угодно ради момента одиночества в своей комнате, чтобы собраться с мыслями. Я чувствую спазм в травмированном колене, пока медленно поднимаюсь по лестнице. Мои рёбра ноют от боли каждый раз, когда я делаю вдох.

Кажется, вся моя физическая боль тает в тот момент, как я закрываю за собой дверь спальни. Я первый раз одна с тех пор, как мне удалось выбежать из музея. Медсёстры, врачи, друзья — я была окружена людьми двадцать четыре часа в сутки, начиная со вторника, и теперь, закрывшись в собственной комнате, я чувствую, что, наконец, могу себя отпустить.

Я забираюсь в кровать, планируя плакать, пока не засну, но в тот момент, как я перестаю отчаянно сдерживать свои эмоции, позволяя всему нахлынуть на меня, я немею. Нет никаких слёз. Нет никакого страха или переживания. На меня давит только холодное, тяжёлое ощущение, прижимая меня к кровати.

Я отключаюсь.

Я просыпаюсь спустя долгое время, в поту, в панике и в страхе. Каждый раз, когда засыпаю, мои сны преследует тот, кто напал на меня в музее. Он обхватывает руками моё горло; он бьёт меня кулаками; кидает меня вниз с лестницы, и я бьюсь головой о мраморный пол. Требуется время, чтобы успокоить моё отчаянное сердцебиение. Теперь я в безопасности. Его нет, а я в безопасности. Я говорю себе это снова и снова, и, в конце концов, мне удаётся восстановить дыхание.

***

Прошёл большой отрезок времени. Было утро, когда мы приехали домой, и когда я выглядываю в окно, то вижу, что небо не такое светлое, уже темнеет. Внизу я слышу разговоры, приглушённые и неразборчивые. Телевизор? Может, радио? Пока слушаю, я могу разобрать отчётливый поднимающийся и опускающийся голос Али, наряду со случайным словом здесь и там, я понимаю, что она с кем-то разговаривает.

— Прости. Она просто не… может быть, через пару дней… Нет, она не говорила…

Другой голос разобрать сложнее. Он глубже, не такой переменчивый. Определённо мужской. Я встаю и крадусь к двери, а затем приоткрываю её и выхожу на носочках в коридор. Там темно, не считая случайного луча света снизу, поднимающегося к потолку.

— Ты можешь просто сказать ей, что я здесь?

— На следующей неделе, Рук. Она совершенно… ну, она не в себе. Конечно, она не в себе. Она прошла через сумасшедшее дерьмо, и теперь ей просто нужно немного времени, чтобы прийти в себя, ладно?

За этим следует долгая пауза. Тишина заполнена биением моего сердца и моими нервными вдохами-выдохами.

— Нет. На самом деле, не ладно. Я увижусь с ней. Я подниму тебя и физически отодвину, если ты не уйдёшь с дороги, Али.

— Это довольно грубо!

— Что во мне заставляет тебя думать, что я вежливый парень?

Я чуть не смеюсь вслух. Я подумала о нём то же самое, когда мы занимались сексом. Висит густая тишина, и я могу представить выражение лица Али. Она не привыкла, чтобы кто-то так ей противостоял, не говоря уже о парне. Кажется, у неё есть способность вселять в мужчин страх, не важно, кто они вообще такие. Но Рук Блэкхит не просто мужчина. Он какая-то загадка, в которую никто особо не верит, пока не увидит его сам.

Я быстро спускаюсь по лестнице, игнорируя боль в колене каждый раз, когда прохожу ступеньку. Али выглядит так, будто её только что поймали на воровстве. А Рук…

Он стоит в дверном проёме. На его плечах на поношенной чёрной кожаной куртке лежит снег. Он такой чертовски высокий. Не думаю, что до сих пор я когда-нибудь замечала, насколько он высокий, его голова чуть-чуть не касается верха дверной рамы. Под левой рукой к его телу прижата стопка книг, а в другой руке он держит подставку со стаканчиками кофе на вынос. Как это… нормально. От стаканчиков исходит пар, собираясь в клубы в проходе. Я опускаю взгляд на его обувь и замечаю, что красно-коричневые кожаные ботинки на носках темнее, мокрые от того, что он шёл через дождь и снег. Я чувствую его запах со своего места на третьей ступеньке лестницы — нотки дерева и дыма, но запах свежий. Холодный и мужской, который кажется невероятно неуместным внутри моего дома.

Я замечаю всё это. Я всё осматриваю, глядя на то, как он переносит вес на правую сторону, вижу все складочки на его майке, вижу то, как его шапка надета на голову под странным углом. Я замечаю это с ярой внимательностью, обращая внимание на каждую маленькую деталь, потому что не хочу смотреть на его лицо. Я не хочу смотреть ему в глаза. Я в ужасе. Если я посмотрю на него, не знаю, что я буду делать. Я больше не знаю себя достаточно хорошо, чтобы доверять собственной реакции. Этот мужчина меня сломает. Я ужасно переживала за него. Переживала, что он сделает что-нибудь глупое и навредит себе. Теперь, когда он здесь, невредимый, на вид крайне нормальный, я хочу броситься в его объятия.

— Саша? — Али неодобрительно произносит моё имя. Я уже знаю, что она попросит меня вернуться наверх, подальше от этой ситуации и любого спора, который она может принести. Я без проблем смотрю ей в глаза, тяжело сглатывая.

— Всё в порядке, Али. Можешь его впустить.

Я удивлена, каким твёрдым тоном говорю. Этот тон не терпит споров. Али должна это услышать; она поднимает руки вверх, отходя с места. Вместо того, чтобы говорить со мной, она обращается к Руку.

— Если ты её расстроишь, клянусь богом и всем святым…

— Не переживай. Я пришёл сюда не для того, чтобы вызывать шум, — он протягивает подставку с кофе Али. — Твой слева.

Она смотрит на него странным любопытным взглядом, но протягивает руки и всё равно берёт кофе.

— Я не буду спрашивать, откуда ты узнал, что я буду здесь, не говоря о том, какой я люблю кофе.

Рук пожимает плечами, делая решительный шаг в дом.

— Ты хорошая подруга. Так я понял, что ты будешь здесь. Или, скорее, я знал, что кто-то здесь будет. Я честно понятия не имею, какой ты любишь кофе. Он просто чёрный, без сахара.

— А остальные два?

— С чертовской порцией виски.

— Боже, ей нельзя виски. Она накачана лекарствами по горло.

Я делаю шаг вперёд, вмешиваясь до того, как Али сможет снова вытолкнуть его за дверь.

— Хорошо, хорошо. Я не буду пить кофе. Ничего страшного. Рук, идём со мной. Али, я ненадолго, обещаю, — я иду в сторону столовой, поспешно прохожу через кухню, не оглядываясь, чтобы посмотреть, идёт ли Рук за мной вообще. Я держу дверь в столовую открытой, и он быстро проходит следом за мной. Я закрываю дверь, прижимаюсь к ней спиной, кладя на дерево ладони. Рук стоит рядом с обеденным столом, где мы каждую неделю проводим заседания книжного клуба, где он сидел и съел сам почти целую тарелку сыра, и теперь у меня нет выбора. Я должна посмотреть на него. Я должна увидеть намерение в его глазах.

Моё сердце в груди кажется неестественно набухшим, когда наши глаза встречаются. Рук кладёт книги и кофе на стол, а затем смотрит на меня, не моргая, кончики пальцев его левой руки касаются поверхности стола. На его лице смесь эмоций. Его щетина прямо сейчас практически выросла в полноценную бороду, и под его светло-карими глазами синяки. На его губах полуулыбка, но она немного злая.

— Ты не хмуришься, — тихо говорит он.

— Извини?

— Обычно, когда ты смотришь на меня, ты хмуришься.

— Нет.

— Ладно, — его голос такой глубокий. Это голос кого-то на годы старше и на годы мудрее его. От этого звука у меня потеют ладони. Моё горло вдруг сжимается.

— Могу с уверенностью сказать, что ты просто соглашаешься со мной, чтобы избежать спора.

— Так и есть, — его губы дёргаются, и в глазах появляется блеск уверенности. Я протягиваю руку, глядя на кофе, который он принёс. — Ты дашь мне это или нет?

— Нет, — он слегка качает головой. — Нет, если ты под кайфом от обезболивающих.

— Это не так. Я ничего не принимала. Я сказала Али, что приняла, просто чтобы она отстала.

Рук улыбается — полноценной широкой улыбкой, которая вызывает у меня странное чувство.

— Задира. Но будь я на твоём месте, я бы эти таблетки выпил. Ты выглядишь… — он затихает, его взгляд движется по моему телу.

— Дерьмово? — предполагаю я.

— Так, будто тебе нужны обезболивающие, — по крайней мере, он не говорит, что я выгляжу ужасно. В больнице он говорил то же самое, и я признаю, что мне это было важно.

— Саша? — тихо произносит он.

Я закрываю глаза.

— Саша, посмотри на меня.

Я открываю глаза, и он всё ещё стоит на месте, всё ещё смотрит на меня, всё ещё держится как призрак на другом конце стола. Снег на его плечах уже растаял, оставляя мокрые дорожки на его куртке.

— Я переживал, — говорит он. — Очень, чертовски сильно переживал. За тебя. Я не мог трезво мыслить. Мне жаль насчёт больницы. Мне следовало остаться. Я не должен был так уходить. Я просто… Я не мог с этим справиться.

— Всё нормально. Мне тоже жаль.

Он наклоняет голову на бок.

— Почему тебе жаль?

— Потому. Всё это заставило тебя психовать. Ты не должен был…

— Чёрт, — он качает головой, зло смеясь себе под нос. — Ты действительно ничего не понимаешь, да? — он показывает жестом между нами, хмурясь, на его лбу появляются глубокие морщины недовольства. — Ты дорога мне. Меня к тебе тянет. Я хочу тебя, чёрт возьми. Так что когда я увидел, как тебя, всю в крови, увозят на грёбаной «скорой», а затем не позволяют тебя проверить? Это не просто перемешало мои мысли, ладно?

Я раскачиваюсь на пятках. Я разбита в хлам. Он не может понять этого, просто глядя на меня? Почему он хочет меня такой?

— Теперь ты в порядке? — спрашивает он, сжимая зубы. — Хотя бы скажи мне это.

— Я в порядке. Я устала. Я всё ещё в шоке, наверное. Всё болит, но я буду в норме.

Рук делает шаг вперёд. Теперь он всего в трёх шагах от меня, но такое ощущение, будто он стоит прямо передо мной, будто между нами нет совсем никакого расстояния. Я одновременно в восторге и в ужасе.

— Я знаю, сейчас худшее время, Саша, но мне нужно, чтобы ты для меня кое-что сделала, ладно?

— Я не знаю. Зависит от того, что это…

— Отправь Али домой. Прямо сейчас. Я о тебе позабочусь.

— Боже, я не могу. У неё будет чёртова истерика.

Он делает шаг ко мне, еле слышно рыча.

— Это не просьба. Это должно произойти. Либо ты выйдешь туда и скажешь ей, либо я. А я использую слова порезче, я тебе обещаю.

Я чувствую себя пьяной. Я будто не в своём уме. Перспектива сказать Али идти домой ужасная, но это лучше, чем если я спущу на неё Рука. Я опускаю плечи, затем открываю дверь.

— Жди здесь, — говорю я ему. — Не вмешивайся.

Он поднимает руки вверх, словно сдаваясь.

Али стоит в коридоре, стараясь выглядеть так, будто не подслушивала секунду назад. Но по выражению её лица я вижу, что она слышала, что он только что сказал. Я даже не пытаюсь притворяться.

— Прости, дорогая. Я знаю, ты хочешь убедиться, что я в порядке, но…

— Он хорошо с тобой обращается?

— Что?

Она закатывает глаза.

— Он хорошо с тобой обращается? Правильно к тебе относится? Он осторожен с тобой? Ты чувствуешь себя в безопасности с ним?

Я ошеломлена.

— Да, — тихо говорю я.

Али просто кивает, глядя в пол.

— Тогда хорошо. В смысле, он ростом метр девяносто пять, и телосложение у него как у кирпичного дома. Если ты говоришь, что чувствуешь себя с ним в безопасности, и он относится к тебе так, как должен, то, конечно, я не против уйти. Он больше способен защитить тебя, чем я. Но знай, что за этим что-то стояло, ладно? Я такое вижу. И если он хотя бы чихнёт так, что тебе не понравится…

Я обнимаю её, перебивая.

— Спасибо.

Она осторожно обнимает меня в ответ.

— Ладно, ладно. Я приду завтра и принесу тебе какие-нибудь продукты, — я жду, пока она надевает куртку и свою странную полосатую шерстяную шапку. У входной двери она кладёт руки мне на плечи и смотрит мне прямо в глаза. — Я люблю тебя, детка. Ты ведь это знаешь, верно?

— Знаю.

— Хорошо. Теперь иди и трахнись с этим нелепо пугающим мужчиной. И нет. Я не хочу позже услышать подробности, спасибо вам большое. Не думаю, что я достаточно смелая, чтобы даже слушать об этом.

Рук прислоняется к стене, когда я захожу обратно в столовую. Али была права: он выглядит пугающе. Он определённо не такой, на кого я посмотрела бы дважды до того, как столкнулась с ним в музее. Но у него нет острых черт и мрачного оскала, скорее от него исходит крохотная аура света.

Выражение его лица невозмутимое, когда он поворачивается и смотрит на меня, и я пытаюсь решить, какую его сторону я сейчас увижу. Этот вопрос получает ответ в ту же секунду, как он открывает рот.

— Раздевайся, Саша.

— Что?

— Снимай одежду. Сейчас же. Я хочу на тебя посмотреть.

— Не думаю…

— Хорошо. Не думай. Это последнее, что тебе нужно делать. Теперь будь хорошей девочкой и сними свою одежду.

Когда я не двигаюсь, он выгибает бровь, глядя на меня. Боль в моём теле словно угасает, сменяясь чем-то другим. Лёгким намёком на нужду.

— Хочешь, чтобы я сделал это за тебя, Саша? — спрашивает он.

Я медленно качаю головой. И начинаю выполнять задание. Мне требуется много времени, чтобы раздеться. Поднимать руки над головой сложно, как и наклоняться, чтобы снять джинсы с ног. Я колеблюсь, стоя в нижнем белье, не уверенная, хочет ли он от меня продолжения. Поднимая взгляд на него, я вижу, какой глупой была эта мысль. Конечно, он хочет видеть меня обнажённой. Я спускаю по телу трусики, избавляясь от них, а затем пытаюсь расстегнуть свой лифчик. Но у меня физически не получается. Мои рёбра ноют от боли, когда я тянусь за спину, и через секунду Рук оказывается за мной, его дыхание обжигает мне шею, когда он осторожно убирает мои волосы, расстёгивая лифчик за меня. Он скользит руками по моим плечам, спуская лямки, его грудь прижимается к моей спине. Он медленно снимает мой лифчик и позволяет ему упасть на пол.

— На стол, — шепчет он мне на ухо. — Ложись на стол. Мне нужно видеть тебя должным образом.

Я за гранью возможности спорить. Он так неоспоримо контролирует эту ситуацию, что я готова делать всё, что он мне скажет прямо сейчас. У меня даже нет энергии спрашивать зачем. Полированное дерево под моей кожей холодное. Рук стоит рядом со столом, терпеливо ожидая, пока я отодвигаюсь назад и ложусь. Как только я устраиваюсь на месте, он начинает ходить вокруг стола, оглядывая мириады зелёных, синих и жёлтых синяков, которые покрывают моё тело. Он начинает с моей шеи, на секунду поворачивая свою руку, а затем прижимает свой большой палец к одному из синяков на мом горле. Он подвигает свою руку именно к тому месту, за которое парень в музее держал меня за горло, и в его глазах мелькает холодная, твёрдая ярость.

Затем он опускается к моей руке, делая то же самое, наклоняя свою руку до тех пор, пока она не сходится с синяками. Тогда я понимаю, что он делает. Он выясняет, как на меня нападали, как преступник держал и прижимал меня, как он меня тащил, как бил, как издевался над моим телом.

Я чувствую себя маленькой. Мне хочется слезть со стола и закончить эту жуткую сцену восстановления нападения в музее, но прямо сейчас Рук так сосредоточен, так несгибаем, что я понимаю, что он меня не отпустит. Ему нужно это сделать. Как он сказал, ему нужно увидеть.

Этот процесс занимает долгое время; я покрыта синяками, порезами и царапинами. Когда он заканчивает с моим передом, он заставляет меня перевернуться на живот и делает то же самое сзади.

Закончив, он ничего не говорит. Он заставляет меня перевернуться, а затем, вместо того чтобы касаться руками моих травм, прижимается к ним губами. Он будто молча молится, двигаясь по моему телу, целуя и поглаживая, спускаясь по моей шее, по ключицам, по рёбрам, по животу, по бёдрам.

Это не должно быть сексуально. Я сломана, избита, пустая оболочка человеческого существа, но в том, как Рук касается меня, есть доминирование. Будто каждым поцелуем и каждым прикосновением руки он снимает жестокость с моего тела, заменяя её чем-то более глубоким. Связь между нами двумя устанавливается снова и снова. К тому времени, как он переворачивает меня на спину и начинает ласкать мою израненную кожу там, я задыхаюсь, моё дыхание вырывается короткими резкими рывками, в голове всё плывет.

Этот мужчина обладает таким контролем надо мной. Такой головокружительной, сумасшедшей силой. Моё тело отвечает ему так, как никогда никому не отвечало. Это невероятно и пугающе, и я не знаю, как себя вести. Он поднимает меня на руки и несёт наверх.

Моё дыхание застревает в горле, когда он чуть не заносит меня в комнату Кристофера.

— Нет. Не эта. Туда… — я указываю на дверь в свою спальню, и он без лишних слов направляется в комнату. Аккуратно положив меня на кровать, он отходит на шаг назад и начинает раздеваться. Сначала ботинки. Майка. Порванные джинсы. На нём снова нет никакого белья. У него такое тело, о существовании которого в реальном мире я на самом деле не думала — мышцы на мышцах, над которыми он явно невероятно упорно работал. У него повсюду татуировки, на груди, на животе, на плечах, на обеих руках, пальцах, на шее. Он произведение искусства, шедевр собственного изготовления. Я позволяю себе минуту рассмотреть его, слишком заинтригованная, чтобы смущаться своего открытого любопытства. Должно быть, он знает, что я делаю, потому что он просто мгновение стоит, расправив плечи, держа руки по бокам, позволяя мне исследовать его.

— Ты просто нечто, — шепчу я.

— Как и ты, — отвечает он. — Но тебе не нужен был литр чернил и тысяча иголок, чтобы подчеркнуть это. Ты просто… такая.

— Ты всё равно был бы невероятным, без татуировок.

Он пожимает плечами.

— Может быть, ты права. Эти татуировки и есть я, в каком-то смысле. Всё, что я сделал. Всё, через что я прошёл.

Я прикусываю костяшку своего указательного пальца, слегка хмурясь.

— Ты расскажешь мне, что они значат?

Он снова пожимает плечами.

— Может быть, когда-нибудь. А пока… — он забирается на кровать, и по мне пробегает дрожь нервозности. Его член уже твёрдый, касается моего живота, и он смотрит на меня так, будто смотрит в ствол грёбаного пистолета. Но без страха. Не колеблясь и не стыдясь. Опускаясь на колени рядом со мной, он берёт свой член в правую руку, проводя по его длине вверх и вниз, его взгляд впитывает меня с головы до ног.

— Раздвинь мне свои ноги, Саша.

Я никак не могу ответить «нет». Не думаю, что сказала бы, даже если бы могла. Я раздвигаю ноги, выдыхая через нос, стараясь не сильно паниковать. Это по-прежнему так ново… и после всего, что произошло за последние несколько дней… наверное, это ужасная идея. Я должна быть на терапии или где-то ещё, но собираюсь заняться очень интенсивным сексом с этим сумасшедшее-горячим мужчиной. Но останавливаюсь ли я? Нет. Мне нужно почувствовать что-то кроме страха, грусти или злости. Мне нужно почувствовать это. Мне нужно почувствовать его руки на своём теле, чтобы забыться…

Только он не прикасается ко мне. Он берёт меня за руку и опускает её вниз…

— Я ведь говорил тебе, что ты будешь прикасаться к себе, чтобы меня осчастливить? Осчастливь меня, Саша. Мне нужно знать, как ты себя удовлетворяешь. Мне нужно увидеть, как ты кончишь от своей же руки.

У меня на уме было не это. Но от того, как он просто говорит, по моей коже бегут мурашки. Он действительно хочет посмотреть, как я прикасаюсь к себе, будто для него крайне важно понять, как мне нравится кончать, когда я одна.

— Ладно, — я задыхаюсь, едва выдыхая слово, но Рук прекрасно меня слышит. Он садится на пятки, мягко раздвигая мои ноги ещё шире, пока я скольжу пальцами по своей киске. Я уже влажная. Более, чем влажная. Я так заведена, что удивляюсь сама себе и, может быть, слегка смущаюсь. — Боже…

— Не делай этого, — бормочет Рук низким голосом. — Никогда не стыдись своего тела. Особенно, когда я вижу, как ты заведена. Ты хоть представляешь, каково мне? Ты хоть представляешь, что это делает со мной?

Я закусываю губу. Он тянется и берёт мою другую руку, обвивая её вокруг своего члена. Он такой чертовски твёрдый, такое ощущение, что ему может быть от этого больно. Я очень нежно сжимаю его, и Рук откидывает голову назад, его глаза закрываются.

— Чёрт, Саша. Боже.

Рыча, он убирает мою руку, заменяя её своей.

— Я так не могу, — говорит он. — Прямо сейчас я даже не могу терпеть, чтобы ты прикасалась ко мне. В итоге я сделаю тебе больно.

Мои глаза чуть ли не полностью закатываются. Как он может такое мне говорить? Слова просто слетают с его языка, будто не имеют значения, но они оказывают на меня огромный эффект. Он не может терпеть, чтобы я прикасалась к нему? В итоге он сделает мне больно? Такое заявление должно меня напугать, особенно после всего, что произошло, но перспектива того, что он потеряет контроль из-за моих прикосновений, будет груб со мной, касаясь меня руками, зубами, ртом, своим телом… От этого у меня кружится голова.

Я медленно вожу пальцами по своей киске, потирая клитор маленькими круговыми движениями. Рук наблюдает, захваченный моими действиями.

— Твоё тело идеально, — говорит он. — Твои руки самое сексуальное, что есть в мире. Я не могу отвести взгляд. Просунь пальцы в себя, Саша. Покажи мне. Покажи мне, как ты трахаешь себя.

Я никогда не использую пальцы, чтобы трахать себя. Я всегда использую вибратор. Кажется странным исследовать своё тело, впервые устраивая представление, пока Рук наблюдает. Я осторожно делаю то, что он попросил, и сначала проскальзываю в себя указательным пальцем, а затем средним. Глаза Рука стеклянные, наполненные похотью и нуждой. Он закусывает нижнюю губу, стонет, когда я начинаю вставлять и доставать пальцы из своей киски.

— Чёрт. Серьёзно. Чёрт. Кончи для меня. Я хочу увидеть момент, когда ты переступишь грань. Я хочу наблюдать, как дрожит твоё тело. Хочу видеть, как выгибается твоя спина. Как поджимаются твои пальцы. Давай, Саша. Сделай это для меня, — пока говорит, он двигает кулаком вверх и вниз по своему члену, его хватка становится крепче и крепче. Мышцы рук напряжены, как и мышцы его плеч. Его дыхание вырывается короткими, резкими рывками. Он сейчас так заведён. Я вижу напряжение на его лице. Он хочет трахнуть меня. Он хочет ворваться в меня и заставить меня кричать, но сдерживается. Он только что тридцать минут ласкал моё тело, массировал и освобождал от боли, которую я испытала. Он осторожничает.

Обычно я не из тех девушек, которые берут на себя контроль в спальне, но мне нужно, чтобы он кое-что понял. Мне нужно донести до него, что прямо сейчас я хочу, чтобы он был со мной немного грубым. Я так устала от того, что люди ходят вокруг меня на цыпочках. Я так устала от того, что люди смотрят на меня с жалостью. Я могу быть в синяках, покрытая порезами и царапинами, но я не сломана. Я тянусь и накрываю ладонь Рука своей, обхватывая пальцами его член. Он содрогается в тот момент, когда я соединяюсь с ним, и в его глазах появляется тёмная грешная тень.

— Саша…

— Рук. Не надо. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты… — я не знаю, как закончить предложение. Мне так много нужно от него. Я никогда не должна была пропускать его за стену, которую так тщательно выстроила после ухода Эндрю, но теперь, когда это произошло, будет невозможно вернуться обратно. Он сказал, что я принадлежу ему, и каждая частичка меня откликалась на это заявление. Я принадлежу ему. Он моя гравитация. Каждая секунда вдали от него — потерянная секунда. Когда я лежала на спине в музее, ошеломлённая и раненная, моя голова была заполнена мыслями о нём. Если бы он сейчас развернулся и ушёл, я была бы опустошена. Я знала, что так будет. Я боролась с мыслью о том, чтобы формировать какую-либо связь с ним, потому что знала, что так всё и будет.

— Скажи мне, — говорит он. — Скажи мне, что тебе нужно.

— Просто… Мне нужен… ты.

— Я придурок, но не чёртов мудак, Саша. Я не собираюсь трахать тебя так. И не стану.

— Пожалуйста. Ты мне нужен. Я хочу тебя. Я хочу почувствовать тебя внутри. Прямо сейчас.

Я вижу, как ему тяжело остановить себя. Я сжимаю руку, крепче обхватывая его ладонь, и он рычит, звук отдаётся вибрацией глубоко в его груди.

— Если ты не отпустишь, Саша…

К чёрту. Всё время, что я знаю его, он был настойчивым и упрямым, а теперь превратился в джентльмена? Нет. Просто нет. Я двигаюсь быстро, приподнимаясь на локте, чтобы прильнуть к нему. Может быть, он не ожидает от меня такой смелости, учитывая моё состояние. Но он не реагирует, пока не становится слишком поздно, и его твёрдый как камень ствол не проскальзывает мне в рот.

— Твою чёртову мать, — стонет он. — Какого… хрена?

Внутри меня растёт удовольствие. Я впервые удивляю его. Мышцы его бёдер напрягаются, пока я скольжу ртом вверх и вниз по его стволу, мои глаза закрываются, пока я наслаждаюсь его вкусом и ощущением. Я хороша в этом. Я знаю. Знаю, потому что всё тело Рука трясётся, неконтролируемо дрожит. Он внезапно наматывает на кулак мои волосы, рыча как животное в клетке.

— Ты играешь с огнём. Хочешь, чтобы я трахнул тебя в рот? Ты хочешь этого? Потому что я в трёх секундах от того, чтобы потерять контроль, и обратного пути не будет. Как только это произойдёт, ничего не остановишь.

Я поднимаю взгляд на него, вверх по его безумно красивому телу, и просто смотрю на него. Мне не нужно говорить. Рук в ответ обнажает зубы, хватаясь за мои волосы ещё сильнее.

— Хорошо. Я хочу почувствовать твой язык, Саша. Я не буду осторожничать. Я трахну твой рот, и ты примешь это. Полностью.

Захватить всего Рука в свой рот будет тем ещё вызовом, но прямо сейчас я так возбуждена. Я готова ко всему, что произойдёт дальше. Я закрываю глаза, но Рук осторожно стучит по моей щеке кончиком указательного пальца.

— Глаза на меня, принцесса. Не отводи взгляд. Я хочу постоянно видеть выражение твоего лица. Я хочу наблюдать, как мой член скользит тебе в рот. Я хочу, чтобы ты видела, когда я кончу, одновременно чувствуя это. И чувствуя вкус.

Боже. Я читала о таком в книжном клубе — грязные разговоры парней, контроль над женщинами — но я совершенно не представляла, как приятно будет подчиняться такому доминированию. Это вызывает привычку. Это странно и пугающе, но одновременно с этим невероятно горячо. Рук отводит бёдра назад, выскальзывая из моего рта. Держа меня за волосы, удерживая меня на месте, он снова толкается в моё горло, пока мне не становится тяжело дышать.

— Чёрт! Твою мать, — выдыхает он. — Я так чертовски глубоко, — он снова повторяет действие, вынимая член, а затем толкаясь обратно в мой рот. — Перестань себя дразнить, Саша, — командует он. — Я хочу, чтобы твои ноги широко раскрылись передо мной. Я хочу, чтобы твои пальцы были в твоей киске. Сейчас же. Сделай это для меня. Не заставляй меня просить снова.

Я под его контролем. С таким же успехом я могу быть марионеткой на ниточке. У меня теперь не осталось свободной воли. Есть только сильное желание удовлетворить его, и я сделаю это любыми необходимыми средствами. Взгляд Рука опускается между моих ног, он наблюдает, как я трахаю себя пальцами. Но я не могу оторвать глаз от его лица. Его рот открыт, губы слегка приоткрыты. Его брови слегка нахмурены, и на его лице выражение мрачного сосредоточения. Он продолжает проникать глубоко в моё горло, одной рукой запутавшись в моих волосах, отказываясь позволять мне двигаться, и я чувствую, как он становится всё твёрже и твёрже с каждым движением, которое делает.

— Чёрт побери, — стонет он. — Ты меня убьёшь, Саша. Ты к чертям меня убьёшь эти своим ртом.

Я обвожу и ласкаю его своим языком, проводя им по головке его члена, и Рук снова содрогается.

— Твою. Чёртову. Мать, — он хочет кончить. Я так сильно хочу, чтобы он кончил. От его вкуса кружится голова; я не могу насытиться. Рук, наконец, встречается со мной взглядом, проводя свободной рукой по моему лицу. — Ты такая чертовски идеальная, — рычит он. — Ты моя. Ты моя, чёрт возьми. Я не допущу, чтобы с тобой что-то произошло. Я никогда не позволю кому-либо другому прикоснуться к тебе. Обещаю. Чёрт, я близко… — его голова запрокидывается назад, и я издаю стон. Он такой чертовски горячий, я больше не могу сдерживаться. Я двигаю пальцами в своей киске, моё тело будто колет холодными булавками и иголками. Я чувствую, как во мне нарастает возбуждение. Я знаю, что кончу, если продолжу делать то, что делаю, и в этот момент ничего в мире не может меня остановить.

Ближе…

Мне хочется закрыть глаза. Мне хочется погрузиться в эту эйфорию, позволить ей охватить меня и овладеть мною. Но Рук сказал мне не делать этого. Я не отвожу от него взгляд, когда оргазм накатывает на меня, как выстрел пули из оружия. Я кричу, издаю стоны, мечусь по кровати, и Рук реагирует похоже.

— Чёрт. Вот так, детка. Вот так. Кончи для меня. Кончи на свои пальцы.

Его движения ускоряются, его член погружается всё глубже и глубже в мой рот, а затем в моей голове взрываются фейерверки, и он тоже кончает, с такой силой, что рычит, его голова запрокидывается, спина невероятно выгибается, пока он испытывает свой оргазм. Я проглатываю всё. Я не хочу сплёвывать семя, которое он оставляет у меня во рту. Это часть его, жизненно важная часть, и мне хочется оставить её внутри себя.

— Твою мать, — он с трудом сглатывает, отпуская мои волосы. Я откидываюсь на кровать, всё ещё глядя на него, полностью ошеломлённая яростью того, что только что между нами произошло. Рук выглядит так, будто тоже не может в это поверить.

— Дай мне свою руку, — шепчет он. Я поднимаю левую, но он качает головой. — Другую.

— Эта в…

— Дай её мне, — в его глазах гроза, тьма и опасность. Прямо сейчас с ним лучше не связываться. Я медленно поднимаю правую руку, осознавая тот факт, что мои пальцы скользкие и мокрые от моего оргазма. — Думаешь, ты можешь просто всё проглотить, и не будет никаких последствий? Последствия будут за каждым твоим действием, Саша. Вот, что происходит, когда ты глотаешь мою сперму, — он втягивает мои пальцы в свой рот, сначала указательный палец, а затем средний. Его глаза закрыты, пока он лижет и сосёт, заботясь о чистоте моих пальцев. Если я и читала об этом в книге, то могла признать, что это будет горячо, и двинуться дальше. Но позвольте мне сейчас вам сказать: Рук Блэкхит, который сосёт ваши скользкие влажные пальцы после того, как вы только что с помощью них кончили, — это не то, от чего можно быстро отойти в реальной жизни. Это самое эротичное и сексуальное, что когда-либо случалось со мной, и я чертовски наслаждаюсь этим.

— Твоя киска моя, Саша, — тихо произносит он. Его глаза блестят, уголки губ приподняты в маленькой пагубной улыбке. — Никогда не отказывай мне. Я буду каждый день хотеть трахать, лизать её и играть с ней. Если ты попытаешься меня остановить, у этого тоже будут последствия.

Глава 22 Ритц Рук

— Я не могу сказать тебе то, чего не знаю, чувак. Брось! Пожалуйста! Это чёртово сумасшествие, Рук. Ты знаешь меня. Я торгую рецептурными лекарствами и травкой. Я не связываюсь с чокнутыми чуваками, которые врываются в музеи.

Майк Маурицио, мой в некоторых случаях друг и поставщик, морщится, когда я поднимаю в воздух кулак. Костяшки пальцев меня убивают. Мне не следовало бить его руками, но я потерял терпение. Просто чертовски много времени прошло с тех пор, как я это делал. В тюрьме тебя учат целой куче техник контролирования злости. Не думаю, что тогда я обращал на них много внимания, но если оглянуться назад, некоторые из этих техник могли подействовать на меня волшебным образом, потому что я годами не терял контроль.

Майк не особо сопротивляется, пока я швыряю его по грязному подвалу в доме его матери. Я начинаю немного жалеть его, когда он пытается отодвинуться от меня, подняв руки.

— Ты можешь не работать с такими людьми, Майк, но ты знаешь сбытчиков и любишь трепать языком. Копы сказали, что этот парень хотел украсть из музея что-то ценное. Что-то, что мог продать, чтобы получить прибыль. Обычно у таких парней уже есть покупатель.

— Я тоже читаю газеты, чувак. Этот парень был чертовски сумасшедшим. Он ничего не продумал. Почему ты думаешь, что у него может быть покупатель?

Это очень хороший вопрос. Сейчас я просто вешаю Майку лапшу на уши, пытаюсь его запугать и заставить рассказать всё, что он может знать. Я осознаю, что это бесполезное занятие, но я в чёртовом тупике. Я прочесал город, пока Саша была в больнице, ища рыжего мудака, который причинил ей боль, и даже отдалённо в этом не преуспел. Я нашёл сутенёров и шлюх, кучу метамфетаминщиков и подозрительных закладчиков, дилеров, воров и жуликов, но не нашёл рыжего парня с дыркой в голове.

Мне хотелось раньше спросить у Саши более подробное описание, но я лишь раз взглянул на нее и понял, что она это не одобрит. Её прекрасное лицо было чёрно-синим. Её губа была опухшей, и она казалась совершенно вымотанной. Просить её рассказать о том, что произошло, было последним, в чём она нуждалась. Наверное, ей не нужно было, чтобы я так жёстко кончал ей в рот, но чёрт. Она взяла контроль на себя. Я легко мог бы не прикасаться к ней. Я мог бы оставить её в покое, но мог сказать, что от этого всё стало бы хуже. Ей нужно было освобождение.

Я хватаю Майка за воротник футболки, рывком притягивая к себе, почти отрывая от дивана, на котором он сидит.

— Тогда расскажи мне, куда бы ты отнёс что-то, что хотел бы продать. Что-то редкое. Что-то легко узнаваемое.

— Я не знаю. Может быть, в «Ритц»? Арнольд в последнее время много платил за вещи, не задавая так много вопросов, как обычно. И даже если он ничего не купил, он будет лучше знать, кто мог, — я отпускаю Майка, и он проводит пальцами по воротнику своей майки с внутренней стороны, хмурясь. — Не нужно было быть таким грубым, приятель. Теперь моя мама будет спрашивать, куда я снова ввязался. У меня хватает проблем и без того, что ты появляешься здесь как какой-то сумасшедший и колотишь меня без причины.

— У тебя есть травка?

— Когда у меня нет травки?

— Действительно, — я опускаюсь на диван рядом с ним, обхватывая голову руками. — Прости, чувак. Я сейчас немного дёрганный в психическом плане.

— Я каждый день дёрганный в психическом плане. Но я не хожу и не избиваю людей, — он сердится, и я не особо его виню. Однако благодаря всем наркотикам, которые он принимал последние пятнадцать лет, у него памяти хватает на пять секунд. Мне просто нужно посидеть здесь достаточно долго, и он меня простит. Покопавшись в маленькой деревянной шкатулке на ручке дивана, Майк достаёт косяк и прикуривает его, выпуская облако густого дыма в воздух над нашими головами.

— Ты прямо как из трущоб, — говорю ему я. — Ты раньше не слышал про бонг [30] ?

Он держит в лёгких дым, его тело начинает дёргаться, и он выдыхает, кашляя.

— Ты никогда не слышал, как просить вежливо, придурок? Я рассказал бы тебе всё, что знаю, и тебе не пришлось бы на меня кидаться.

Я беру косяк, который он протягивает мне, и делаю глубокую затяжку.

— Ты когда-нибудь… просто… терял чёртов рассудок? В плане, полностью терял. Понятия не имея, куда он делся и как его вернуть?

— Только раз. В летнем лагере. С моей кузиной Брендой. Она всё флиртовала с моим лучшим другом Дэмьеном, и чувак. Я очень её хотел. Она была первой в нашем году, у кого выросли сиськи. Не крохотные комариные укусы, — он выставил руки перед своей грудью, сжимая воображаемую плоть. — Реальные сиськи.

— Уф. Гадость. Твоя кузина?

— Эй, когда тебе двенадцать, это не имеет значение. Даже ни на минуту. Ты знаешь, Бренда превратилась в первоклассную стерву. Но, наверное, сейчас я бы всё равно её трахнул, если бы представилась возможность.

***

Я уже под довольно сильным кайфом к тому времени, как ухожу от Майка. «Ритц» на самом деле маленький ювелирный магазин под мини-гостиницей в Харлеме; и ювелирным магазином, и гостиницей управляет один и тот же парень — низкий толстый армянин по имени Арнольд. Каждый раз, когда произношу его имя, я вспоминаю героя из мультфильма «Эй, Арнольд!» с головой в форме футбольного мяча. В реальности, Арнольд из «Ритц» ничем не похож на вымышленного персонажа, но я не могу отделаться от этой ассоциации.

Через пару кварталов от магазина я проверяю антикварные «Ролекс» на своём запястье, подарок от дочери одного из наших клиентов, который умер в прошлом году. Предыдущий владелец часов годами ходил по антикварным магазинам — намного дольше, чем я там работал — и часы он завещал Дьюку. Дьюк бросил один взгляд на треснутый кожаный ремешок и тусклый блеск циферблата и отдал их мне без раздумий. Они, должно быть, стоят тысяч пятнадцать долларов, но вкус Дьюка распространяется чуть дальше дороговизны и блеска.

Одиннадцать пятнадцать. Технически, Арнольд уже должен закрыться, но когда я захожу за угол, я едва удивлён, увидев свет в магазине, всё ещё горящий во тьме, вырываясь между щелями его жалюзи. Я не стучу в дверь. Я звоню в звонок — один короткий, резкий звонок, чтобы убедиться, что он знает, что это один из его постоянных клиентов.

Внутри начинает лаять толпа собак; они стучатся об укреплённые двери со стальной решёткой, рыча как дикари. Через несколько мгновений по другую сторону стекла появляется очень круглая, непохожая на футбольный мяч голова Арнольда.

— Ты знаешь, там, откуда я родом, считается очень плохим знаком, когда перед твоим домом появляется ворона, — говорит он. Я четко слышу его, даже через шум, который устраивают собаки.

— Тогда хорошо, что я грач, а не ворона [31] .

Арнольд отмахивается от этого комментария, открывая несколько щеколд по ту сторону двери.

— Грач. Ворона. Для меня они все одинаковые. Что ты здесь делаешь так поздно? — он пинает одну из собак, прогоняя назад, чтобы открыть дверь. Со всем своим яростным лаем и оскалами, они бегут ко мне, прыгая на меня, как только прорываются через щель, облизывая меня и тяжело дыша.

— Я кое-кого ищу.

— Я не торгую людьми. Я торгую вещами. Вещи легче контролировать. Чаю?

— Нет, спасибо, — я проскальзываю в магазин, и Арнольд начинает сложную задачу по закрытию всех засовов обратно. В магазине пахнет корицей и гвоздикой, это запах маленьких чёрных сигарилл [32], которые курит Арнольд. Тумбочки усыпаны контрабандой, которую, наверное, не увидишь во время рабочего времени: пистолеты, ножи, набор кастетов. Твёрдый слиток золота лежит на стопке бумаг, как будто это был обычный пресс.

— Ты уверен, что не хочешь немного Лапсанг Сушонг? — бормочет Арнольд, суетясь вокруг тумбочки.

Я в ответ морщу нос.

— Хорошо. Если передумаешь, держи слова при себе. Будет уже слишком поздно.

— Я обойдусь.

Арнольд дрожащими грубыми руками кладёт чайные листья в серебристое ситце.

— Что за человека ты ищешь? — резко спрашивает он, всё продолжая своё занятие.

— Жулика. Парня, который недавно ворвался в музей. Ты знаешь, о ком я говорю?

— Я знаю, что кто-то недавно ворвался в музей. Боюсь, больше я ничего не знаю.

Я не знаю, верю ли ему. Он опускает взгляд, сосредоточившись на том, чтобы не раскидать повсюду чайные листья, а я не могу оценить его слова, не глядя ему прямо в глаза. Я наклоняюсь, тяжело опираясь на тумбочку.

— Он сделал кое-кому больно. Моей подруге. Что бы ты сделал, если бы кто-то причинил боль одному из твоих друзей, Арнольд?

— Конечно же, я бы его убил, — спокойно говорит он. — Я понимаю твою необходимость найти этого человека, Рук. Это не меняет того факта, что я не могу тебе помочь. Я хотел бы. Если бы я мог назвать тебе имя или адрес, тогда ты был бы счастлив, а мне нравится делать тебя счастливым. Особенно, когда такой поздний вечер, и я хотел бы закончить свою инвентаризацию и пойти спать. Но так как я понятия не имею, кто этот человек, я сожалею, что тебе придётся уйти из моего магазина недовольным. Мне от этого больно, правда.

Бить Арнольда не вариант. Нет, если я не хочу, чтобы мне прострелили коленную чашечку и скинули в Гудзон. Кроме того, этот парень древний. Будет неправильно его бить. По крайней мере, Майк мог дать в ответ, если бы у него были для этого яйца.

Я ничего Арнольду не должен, и можно подумать, что это вызовет у него симпатию ко мне. Однако, если ты ему что-то должен, ты у него в долгу более чем в одном смысле. Ты не просто должен ему денег. Ты должен ему свою верность, ты бежишь по первому его мановению и зову. Ты должен ему услугу, и боже, он помнит об этих услугах. Если ты не должен ему никаких услуг, в отношениях присутствует дисбаланс сил, что касается Арнольда. По какой-то причине, он с меньшей вероятностью поможет тебе, если считает тебя равным себе и это означает, что тут мне удачи не видать.

Единственный способ, которым я могу заставить такого парня, как Арнольд, помочь мне, это чем-то его заманить или что-то продать ему по скидке. Я сразу же думаю о своих часах, но затем передумываю. Я отношусь к ним сентиментально. Понятия не имею, почему, но отдать их, хоть их мне и подарили, кажется каким-то неправильным. У меня с собой больше нет ничего ценного, и с чем я остаюсь?

Арнольд заканчивает свой ритуал приготовления чая и поднимая комично маленькое чайное блюдце к своим губам, раздувая бледную жидкость в нём.

— Вчера сюда приходила твоя мать, — тихо говорит он. — Она тебя искала.

— Моя мать?

Арнольд наклоняет голову на бок, показывая, что он сейчас так же удивлён, как и я. Большинство людей узнают Арнольда через изворотливые сделки и тайные проделки. Так я узнал его второй раз в своей жизни. Первый раз, когда я узнал его, он был антикваром моего отца и другом семьи. Я проводил здесь лето, инвентаризировал поступившие вещи, купленные из частных коллекций, и протирал от пыли высокие полки, которые раньше никто не протирал. Затем наступила старшая школа, и весь этот хаос с переходным возрастом, и Арнольд просто вроде как исчез с фона жизни моей семьи. Он был дружелюбным дядей, который просто… исчез.

Второй раз, когда я узнал его, меня избили до такой степени, что я был чёрно-синим, и обкуренный наркоман пытался проломить мне голову монтировкой из-за сумки денег, которые я перевозил для Иерихона. Деньги за машины. Деньги с грабежей. Так сказать, деньги Арнольда. Каждая запятнанная кровью долларовая купюра, которая проходит по рукам в подполье Нью-Йорка, в конце концов, возвращается обратно к нему. Крайне странно, что моя мать приходила сюда меня искать. Я годами не упоминал при ней Арнольда. Она понятия не имеет, что я теперь всё равно связан с ним.

— Она принесла мне этот чай, — говорит Арнольд. — Она интересовалась, знаю ли я, как ты сейчас себя обеспечиваешь. Конечно же, я сказал ей, что не видел тебя очень долгое время. Она… засомневалась, скажем так.

— Она знает, чем ты тут занимаешься?

Арнольд смотрит на меня острым, леденящим взглядом.

— Знает ли она, что я продаю ювелирные изделия? Что предлагаю нуждающимся услуги гостиницы? Полагаю, знает. Вывеска над дверью явно это заявляет.

— Хорошо. Это был глупый вопрос. Прости.

Арнольд согласно ворчит.

— Твоя мать дизайнер интерьера. Она срезает корочки с сэндвичей. Плотность нитей её постельного белья достигает тысяч. Как такая женщина может знать что-то о скрытных делах, которые происходят здесь после захода солнца? Я подумал, что, возможно, ты мог ей о чём-то обмолвиться…

То, как он затихает в конце предложения, это намёк. Смертельный намёк. Если он хотя бы на секунду подумает, что я трепал языком, или даже случайно произнёс его имя в кругах, где оно не должно быть произнесено, я блядский труп. Я качаю головой, еле слышно смеясь.

— Я не такой беспечный, Арнольд. Ты это знаешь.

Он секунду смотрит на меня, а затем кивает, резко и быстро. Решительный кивок.

— Это правда. Но лучше обратить на это твоё внимание. Лучше тебе узнать о потенциальной проблеме сейчас, чем позже.

— Потенциальной проблеме?

Арнольд, мастер говорить очень громкие вещи самыми тихими жестами, стуча подушечкой указательного пальца по краю своей чашки.

— Ну, конечно. Она твоя мать, джан [33] . И разве не обязанность сына всегда следить за благосостоянием своей матери?

Глава 23 С днём рождения Саша

Две недели спустя

Четырнадцать дней. Четырнадцать дней могут так много изменить. Каждый день Рук оставался со мной, заботился обо мне, как и обещал. Время от времени он ходит на работу, и приходит Али. Как только возвращается домой, он заставляет её уйти, и мы падаем на кровать, как сумасшедшие цепляясь за тела друг друга, целуемся, лижемся, гладим и сосём… Я знакомлюсь в интимном плане с каждой частичкой его тела, а он моего. Он говорит мне, чего хочет, и я без вопросов подчиняюсь ему. Если он говорит, что хочет поставить меня на колени, я встаю. Если он говорит мне замереть, я застываю на месте. Если он командует, чтобы я трахала себя пальцами, пока он наблюдает, я делаю это, не краснея. Я не боюсь. Ночью он держит меня в своих руках, и я сплю. Мне не снятся сны. Кошмары оставляют меня, когда я надёжно устраиваю голову у него на груди. Я держу дверь в комнату Кристофера запертой, и Рук не задаёт вопросов.

Он добивается невозможного: на очень-очень краткие мгновения, время от времени, вопреки всему, я чувствую странное счастье. Но вскоре наступает день, когда он просто не должен быть рядом. Я вру ему. Я говорю, что придёт Али, и он идёт на работу, а я готовлюсь к боли, от которой буду страдать. Даже больше, чем Рождества, я боюсь восьмого декабря. Я боюсь даты, которая подкрадывается ко мне, больше, чем боюсь годовщины аварии. Я боюсь этого больше всего в мире. В этот день, одиннадцать лет назад, я лежала на спине в коридоре дома, крича в агонии, пока мой маленький мальчик появлялся на свет. Сегодня день рождения Кристофера.

Есть несколько вещей, которые люди не говорят вам о родах. Акушерки, врачи, сами новоиспечённые матери… Первое, что они не упоминают, это разрывание. Ты буквально чувствуешь это, твоё тело рвётся самым ужасным способом, пока из твоей вагины выходит ребёнок размером с шар для боулинга. Второе, что они не упоминают, это твоя переполняющая нужда тужиться изо всех сил. Эндрю всегда говорил, что знал об этой части, об этом говорили на подготовительных занятиях, которые мы посещали, но я не могла припомнить такого. Может, я заблокировала эту информацию, выкинула из своей памяти, находя её слишком напрягающей, чтобы обдумывать в то время. Я определённо была удивлена поворотом событий, когда начались роды, это уж точно.

Третье, что люди обычно сглаживают или совсем пропускают, когда имеют дело с будущими матерями, — это паника. Ты так взволнована, когда видишь маленький розовый крестик, проявляющийся на палочке, которую ты купила в круглосуточной аптеке в три часа ночи. Ужасно весело покупать крохотные носочки и ползунки с надписью «Мамин маленький ангел». Собирать кроватку и украшать детскую так волнующе, что это практически невыносимо. Но часть с родами? Потуги? Нужда такая сильная, такая мощная, такая неоспоримая, что тебя это удивляет. Я понятия не имела, что моё тело будет так что-то от меня требовать. Привычку тяжело преодолеть, но с правильной поддержкой и здоровой дозой психической стойкости, это можно преодолеть. Но не всё это. Это так же жизненно важно, как дыхание. Когда у меня начались схватки, это было невероятно быстро и сильно, мне пришлось тужиться. Мне пришлось терпеть, выталкивая крохотного человека из своего тела, и у меня не было выбора в этом вопросе. Тогда меня охватила паника. Я не была готова. Я не была подготовлена. Я думала, что буду ужасной матерью. Что мне не следовало приносить в этот мир ещё одну жизнь.

Все говорили, насколько ужасны первые роды. Это самые долгие, самые болезненные, тяжёлые и самые сложные роды в жизни женщины. Они не должны настигать тебя, когда ты меньше всего их ожидаешь, за целый месяц до назначенной даты, как раз когда ты готовишься встретиться с друзьями и попить кофе, и они определённо не должны были превращаться в полноценные роды меньше чем за тридцать минут.

У меня не было времени взять свою сумку с вещами. Моя сумка ещё даже не была собрана должным образом. Эндрю улетел в Сан-Антонио и не брал трубку. А «скорая»? «Скорая» не должна была застрять в снеге высотой в три фута в восьми кварталах, без возможности добраться до меня.

Рождение моего сына, вероятно, было самым пугающим опытом моей жизни. Более пугающим, чем нападение в музее. Там я боялась только за собственную жизнь. Будучи одной, пытаться пройти через это было страшно, потому что дело касалось не только меня. Что если бы что-то пошло не так? Что если бы вокруг его шеи обвилась пуповина, перекрывая ему доступ к кислороду?

Я выдержала этот краткий момент безумия, боли и беспокойства со странной ясностью, которая заставила меня понять, что как только это закончится, ничего никогда не будет прежним, так или иначе. И я была права. Всё изменилось.

Я начинаю пить в семь утра. Я выпиваю целую бутылку «Мальбека» из горла, сидя на нижней ступеньке лестницы в своей пижаме, глядя на паркет перед входной дверью. Мой мобильник начинает звонить в восемь — техасский номер. Несомненно, звонит Эндрю, чтобы меня проверить. Я не знаю больше никого из Техаса, и всё равно, кто бы стал звонить именно сегодня? Должно быть, он ускользнул на мгновение, вышел через заднюю дверь, подальше от своей новой жены, во двор или куда-то ещё. Наверное, он затыкает пальцем ухо, чтобы лучше слышать, пока ждёт, когда я подниму трубку. Он думал о том, что я скажу, когда отвечу? У него уже готов сценарий? «Привет, Саша. Как ты? Надеюсь, держишься…»

Если честно, я сомневаюсь, что он зайдёт так далеко. Он годами звонит в этот день, и я никогда не беру трубку. Он просто считает правильным звонить, а я просто считаю правильным игнорировать свой телефон любой ценой. Эта система хорошо работает для нас обоих.

В девять утра я открываю свежую бутылку водки. Коридор плывёт к тому времени, как я осушаю несколько дюймов бутылки. Доктор Хэтэуэй сойдёт с ума, если узнает, что я снова этим занимаюсь. Я практически слышу в ушах его разочарование, пока прижимаю горлышко бутылки к своим губам и делаю большой глоток.

«Ты потеряла ребёнка, Саша. Разве алкоголь вернёт его? Ты уже знаешь, насколько разрушительно это поведение. Зачем продолжать идти в эту сторону, когда знаешь, что она уводит тебя дальше от направления, в котором ты должна идти?»

Но к чёрту этого парня. Главное в терапевтах то, что они часто стоят по лодыжки в несчастье. Их ноги мокнут от одного наблюдения за болью и страданиями их пациентов. Но обычно у них стабильные, счастливые, здоровые семьи. На столах в рамках фотографии их чудаковатых детей. По окончанию приёмов жёны или мужья звонят узнать, как скоро они будут дома. Они не знают, каково погрязнуть в несчастье, когда поверхность воды в милях над головой, и ты так чертовски устал, что это только вопрос времени, когда ты утонешь. Хэтэуэй не знает, что путь по неверной тропе — это единственное, что иногда держит тебя в живых, несмотря на то, какой небезопасной и полной опасностей может быть дорога.

К полудню я так пьяна, что даже не могу больше поднять к губам практически пустую бутылку водки. Я лежу на спине на полу, где рожала, и смеюсь о того, как комната качается из стороны в сторону. В моих ушах по-прежнему стоит сумасшедший звон. В какой-то момент я думаю, что меня тошнит. Я переворачиваюсь на бок, моё тело сгибается, когда я чувствую рвотный позыв, но я не помню, вырывает меня или нет. Я отключаюсь. Ускользнуть в забвение прямо сейчас кажется мне самым умным вариантом. Через некоторое время меня будит глухой стук, может, звук моего сердца, колотящегося в груди, пытающегося функционировать под стрессом всего алкоголя в моём теле, но я игнорирую его. Я падаю обратно во тьму. Я ускользаю, спотыкаюсь, падаю…

Разбитое стекло.

Моих голых ступней касается холодный воздух.

Меня переворачивают чьи-то руки.

Голоса отчаянно зовут меня по имени.

— Саша? Чёрт побери. Что ты натворила?

Эндрю не в Техасе… После всех этих времён Эндрю снова в моей жизни, кричит на меня, снова такой разочарованный.

— Открой глаза, детка. Давай, открой их. Давай. Ты можешь сесть? О боже… какого… хрена?

Я издаю стон, стараясь высвободиться из рук своего бывшего мужа. Кем он себя возомнил, ворвавшись сюда, пытаясь сказать мне, какого чёрта я должна делать? Как он смеет сюда возвращаться? Как он смеет…

Мой желудок сжимается, когда он переворачивает меня. За моими глазами взрываются яркие вспышки света. Я стараюсь их открыть, и всё размыто, искривлено, форму не разобрать. Лицо Эндрю выглядит неправильно. У него тёмные волосы. А глаза…

Рук.

О боже, нет. В мой дом ворвался Рук, а не Эндрю. Рук наклоняется, отчаянно работая надо мной, стараясь заставить меня сесть. Я не могу дышать.

— Чёрт побери, Саша, — шипит он. — Что ты натворила?

***

— Это не похоже на наших обычных пациентов. За прошлую неделю я промывала желудок куче ребятни из братства, но не тридцатилетней домохозяйке. Как думаете, она пила с лекарствами? У неё хватает синяков. Похоже, будто она дралась в клетке с Тайсоном или что-то типа того.

Я слышу, как медсёстры разговаривают за дверьми моей палаты. Я слышу много отвлекающего — звук кардиомонитора, детский плач где-то вдали, мужчина и женщина громко спорят на русском где-то ближе — но разговоры медсестёр обо мне — это самое расстраивающее, что достигает моих ушей.

— Кто знает? Я не особо удивлюсь, если она просто напилась до такой степени. Такое случается чаще, чем ты думаешь. Муж изменяет, слишком часто задерживается в офисе, «работая». Не уделяет ей никакого внимания. Дети неблагодарные маленькие засранцы, постоянно хулиганят. Водка кажется хорошей идеей. Затем ещё один стакан звучит ещё лучше. Внезапно ты лежишь в обмороке в коридоре, в луже собственной рвоты, и твой племянник выбивает дверь, чтобы отодрать тебя от пола.

Ха. Племянник. Я закрываю глаза, надеясь заглушить звуки болтовни, но это не помогает. Такое чувство, будто мои вены заполнены ледяной водой. Холод пробирает меня до костей, и всё же моя кожа липкая от пота. Не знаю, как долго я лежу здесь, или что на самом деле привело меня в больницу, но я имею довольно хорошее представление. Я помню, как Рук поднял меня с пола и нёс на руках. Я помню, как под его ботинками хрустело разбитое стекло.

Затем…

Темнота.

Я открываю глаза, слегка напуганная воспоминанием пустоты, которая охватила меня. Занавеска вокруг моей кушетки слегка дёргается, и появляется половина лица — один голубой глаз и одна ноздря, а также немного ярко-розовой помады. Глаз расширяется, и занавеска падает на место.

— Она в сознании, — шипит медсестра. — Чёрт, ты ведь не думаешь, что она слышала…? — раздаётся шарканье, и занавеска открывается полностью, раскрывая высокого мужчину лет сорока, в белом больничном халате и клетчатой рубашке. Он выглядит злым. Две медсестры проходят за ним, опустив взгляды в пол, с румянцем на щеках. Похоже, они только что попались за сплетнями обо мне.

— Добрый вечер, мисс Коннор. Я доктор Элиас Соамс. Это медсестра Уитли и медсестра Диддик. Уверен, вы с ними уже знакомы.

— Можно и так сказать, — у меня болит горло, когда я говорю, будто меня тошнило долгими часами. Доктор Соамс, должно быть, видит, как я морщусь, потому что тянется в свой карман, достаёт тонкий чёрный фонарик-ручку и наклоняется ко мне.

— Откройте рот, — говорит он. Я открываю, и он слегка хмурится, осматривая меня. — Да, к сожалению, ваше горло слегка обожжено. Ничего необычного, учитывая промывание желудка. Скажите, как вы себя чувствуете?

— Будто меня только что сбили машиной. А затем ещё раз переехали.

— Ну, полагаю, такое бывает, когда пьёшь не закусывая. Уровень алкоголя в вашей крови опасно высокий, мисс Коннор. Такое случается часто?

О боже. Этого не может быть. Мне хочется натянуть одеяло на голову и спрятаться, но это кажется не совсем взрослым способом справиться с ситуацией.

— Нет, — говорю я. — Не часто. Сегодняшний день просто… просто особенно для меня тяжёлый, вот и всё.

Соамс кивает в деловой манере.

— Хорошо. Мне придётся поверить вам на слово. Но, пожалуйста, знайте, что здесь доступна помощь, если вы в ней нуждаетесь. Нужно только пойти навстречу. А теперь, в зале ожидания есть молодой человек, который просил увидеться с вами последние шесть часов. Мы советовали ему пойти домой и ждать вашего звонка, но…

— Всё в порядке. Можете его впустить, — мне бы хотелось, чтобы они прогнали Рука. Я сейчас так унижена. Как я выглядела, лёжа на полу? И в луже собственной рвоты, к тому же. Идеально. Было бы намного лучше, если бы я могла просто прятаться здесь ещё на несколько часов, а затем поехать домой и прятаться в своём стыде пару дней, прежде чем увидеться с ним снова, но если я что и знаю о Руке Блэкхите, это что он упрямый и настойчивый мужчина. Пока я здесь, он не пойдёт домой. Он поднимет ад, пока его либо не арестуют, либо он не увидит меня, а я не хочу, чтобы у него были проблемы. Не из-за меня.

Соамс бросает едкий взгляд на одну из медсестёр, которая убегает. Другая медсестра мгновение выглядит потерянной, а затем разворачивается и тоже уходит. Соамс слегка заметно качает головой.

— Пожалуйста, примите мои извинения за их поведение. В этой больнице болтовня встречается чаще, чем простуда. С ними будет строгий разговор, я обещаю.

— Всё нормально. Уверена, они всё равно просто говорят то, что думают все остальные.

Он забирает мою карту с конца кровати и делает в ней несколько пометок, а затем кладёт на место.

— Мы оставим вас здесь ещё на час или около того. Как только ваш организм восстановится, вы сможете поехать домой. Можно вам кое-что посоветовать, мисс Коннор?

У меня такое ощущение, что мне не понравится этот совет.

— Не позволяйте мыслям других людей влиять на вас, — говорит он. — В этом мире семь с половиной миллиардов человек, и у каждого из них есть своё мнение. Единственное мнение, которое должно что-то для вас значить, это ваше. И вашего кавалера, конечно же.

Я слабо ему улыбаюсь.

— Значит, вы не думаете, что он мой племянник?

Соамс качает головой.

— Племянник не выглядел бы таким напуганным. Только большая любовь может заставить мужчину так паниковать, — он разворачивается, собираясь уйти, но затем передумывает, задерживаясь у края занавески. — Я однажды встречался с женщиной, которая была старше меня. Значительно старше. Все говорили, что ничего не получится. Нам давали шесть месяцев. Максимум год. Я рад сказать, что они все очень ошибались.

— У вас всё получилось?

Он улыбается.

— Мы женаты уже четырнадцать лет.

Он уходит, как раз когда приходит Рук. Соамс был прав: он выглядел так, будто у него была паника. Он бледный и осунувшийся, и его обычная самоуверенность его покинула. Он едва видит доктора, проходя мимо него. Сев на край кровати, Рук переплетает пальцы на коленях, глядя на свои руки. Он тяжело вздыхает.

— Я думал, — произносит он. — Пока тебя лечили всё это время, я сидел в зале ожидания и думал.

— Звучит напряжённо, — шепчу я.

— Да. Так и было. Видишь ли, последние две недели мы практически жили вместе, и я чувствовал себя дерьмово. Я знаю что-то, что не должен знать. Ты разозлишься, когда я скажу тебе, что знаю, и ты скажешь, что больше не хочешь меня видеть.

В моё тело проникает страх, тяжёлый как камень. О чём он говорит? Но есть только одно, что он мог узнать, что вызвало бы у меня такую реакцию. Я уже это знаю. Я только не хочу себе в этом признаваться, потому что будет значить, что Рук больше не будет убежищем. Всё это время он был отделён от всего, что связано с моим прошлым. Это было блаженное облегчение. Глядя на него, я не видела того, кто жалеет меня, кто потенциально осуждает меня и считает плохим родителем. Он был просто парнем, а я была просто девушкой. Но теперь…

Рук поднимает правую руку и медленно показывает на языке жестов имя Кристофера.

— Откуда ты знаешь, как это делать? — спрашиваю я плоским голосом.

— На Ютубе можно выучить что угодно. Остальное мне сказал Гугл. О тебе. Об аварии. О том, что ты потеряла сына.

В воздухе висит тяжесть. Её можно резать чёртовой бензопилой. Некоторое время никто из нас ничего не говорит, что даёт мне время собраться с мыслями. Он прав: мой незамедлительный ответ на тот факт, что он знает о моём сыне, это накричать на него. Сказать ему, что он не имеет права знать об этом. Сказать, что я хочу, чтобы он ушёл, оставил мою жизнь и никогда не звонил мне и не показывался на моём пороге. Может быть, это я и сделала бы пару месяцев назад. Даже три недели назад. Но с тех пор, как я познакомилась с ним, всё изменилось. Он так много раз заставлял меня относиться к жизни по-другому. Двигаться за границы того, что я должна или не должна делать. И более того. Он показал мне, что другие люди не обязательно всегда те, кем ты их считаешь. Они не всегда подтверждают идею общества о том, кем должны быть, или как они должны себя вести. Я очень медленно мысленно считаю до десяти. Я досчитываю только до семи, когда чувствую его пальцы на своей щеке.

— Я не говорю, что ты должна была сказать мне. Я говорю, что ты можешь сказать мне, — шепчет он. — Что угодно. Я рассказал тебе худшее о себе, когда обычно не промолвил бы не слова о своей противозаконной деятельности. Я хотел, чтобы ты знала самую тёмную часть моей жизни, потому что уже знал о твоей, и это казалось неправильным. Каким-то нечестным. Но ты выслушала меня и не отвернулась. Я знал, что этого не произойдёт, потому что к такому ты не поворачиваешься спиной, Саша. Нет ничего, что может этому помешать. То, что есть между нами… ты этого боишься. Как только ты перестанешь бояться и примешь это, ты сможешь увидеть, как это чертовски прекрасно. И как только ты примешь это, в тот же момент ты перестанешь нести это дерьмо одна.

Я знаю, что сейчас расплачусь. В ту же секунду, как открываю рот и пытаюсь заговорить, моё горло сжимается, и я давлюсь словами. Но я всё равно пытаюсь.

— Это не так просто. Это не то, что я могу просто передать кому-то другому, чтобы за меня несли половину груза, Рук. Это уже засело глубоко внутри меня. Это будет как пытаться отдать половину своей души.

— Я приму часть твоей души, — тихо говорит он. — Отдай мне эту раненную часть. Отдай мне часть, которая причиняет тебе боль каждый раз, когда ты дышишь. Отдай мне часть, которая кажется такой тяжёлой, что ты не думаешь, что сможешь и дальше нести её. Я позабочусь об этом за тебя.

У меня такое ощущение, что меня ударили чем-то тяжёлым. Рук просто смотрит на меня с твёрдым, ровным выражением лица, и я чувствую, как у меня щиплет глаза, и горло сжимается. Он говорит серьёзно. Я вижу это в каждой его черте; он будет нести мою боль, если сможет. Понятия не имею почему, но будет. Даже Эндрю не мог этого для меня сделать. Наверное, в этом есть смысл — у него была своя боль, в конце концов. Кика, Кайла, Али и Тиффани — все пытались помочь с этим грузом, но вскоре они все сгибались под давлением этой доброты. Что-то в том, как Рук сосредоточен на мне прямо сейчас, крепко сжав челюсти и расправив плечи, говорит мне, что он может это сделать. Если я позволю ему, если я пойму как, он будет нести каждую частичку боли, которую получит, до тех пор, пока я не стану едва её чувствовать.

— Я не могу этого сделать, — шепчу я. — Её слишком много.

— Не обязательно все должно быть именно так.

— Ты не понимаешь.

— Я могу попробовать. Ты можешь позволить мне попробовать. Что тебе терять?

— ВСЁ! — я делаю резкий вдох и давлюсь воздухом, который попадает в мои лёгкие. Боже, я не могу с этим справиться. Это слишком сложно. Этого слишком много. Я закрываю лицо руками, смущённая внезапными слезами.

— Почему ты потеряешь всё? — спрашивает Рук.

— Потому что. Если я доверюсь тебе, если сделаю себя уязвимой, мне придётся опустить стены, которые я так долго строила. И если между нами ничего не получится, если я доверюсь тебе, а ты подведёшь меня, или если я всё испорчу, я никак не смогу заново поднять эти стены. Ни за что. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы построить их в первый раз. У меня ничего не осталось, Рук. Серьёзно. У меня ничего не осталось.

***

Я ненавижу, что приходится выезжать из больницы на инвалидном кресле. Это умножает моё унижение до невыносимых уровней. Кажется, будто все смотрят на меня, наблюдают, осуждают. Рук молчит долгое время. Он кипит; я чувствую, как раздражение и разочарование исходят от него как жар от тротуара летом, и от этого очень некомфортно. Я сказала ему, что не нужно заезжать и отвозить меня обратно домой, а он просто что-то проворчал в ответ. Он поговорил с медсестрой о том, какой мне может понадобиться уход дома — много воды, много отдыха — а затем намеренно игнорировал меня.

На улице идёт дождь. Большие, крупные, тяжёлые капли воды взрываются, когда падают на тротуар. Небо выглядит мрачным и серьёзным, прямо как Рук, пока помогает мне подняться на ноги и возвращает кресло к стойке у двери.

— Жди здесь, — говорит он. Он не смотрит на меня, выбегая под дождь, предположительно в поисках такси. Я наблюдаю за ним, его волосы сразу же намокают, пока он идёт по асфальту, и я не могу не оглядеться вокруг, ища выход из этой ситуации. Если я сейчас ускользну, он вряд ли пойдёт за мной домой. Подняв меня с пола и отвезя в больницу, он не должен хотеть меня видеть когда-либо снова. Моё исчезновение будет идеальным выходом для него.

Он исчез. Я вытягиваю шею, пытаясь заметить его в нарастающем дожде, но это он исчез. Он ускользнул в сумрак.

Я отхожу назад от обочины, когда перед входом в больницу останавливается чёрный седан. Окно опускается, а затем с водительского сидения выскакивает Рук и обходит машину, чтобы открыть мне пассажирскую дверь.

Я просто смотрю на машину и на него, обдумывая тот факт, что у него есть машина.

— Ты её одолжил? — спрашиваю я.

Он наклоняет голову, глядя на машину. Но он уставший. Он не совсем её видит.

— В самом незаконном смысле этого слова, да, — подтверждает он.

— Что это значит?

— Я угнал её у одного из твоих соседей, — он захлопывает за мной дверь, прерывая мой вздох ужаса. Он забирается на водительское сидение и захлопывает дверь, пристёгиваясь ремнём безопасности. Рук держится за руль обеими руками, глядя прямо вперёд. — Ты не пристегнёшься?

Я продолжаю смотреть на него с открытым ртом.

— Господи Боже, Саша, — он наклоняется и хватается за мой ремень, дёргая его поперёк моего тела, суетясь, пока металлическая защёлка не попадает куда нужно. Я выхватываю у него ремень, вырывая из рук.

— Серьёзно? Ты серьёзно переживаешь, пристегнута ли я, когда эта машина в угоне, чёрт возьми?

— Я шутил. Чёрт. Это машина Джейка.

— Что за Джейк?

Когда он поворачивается ко мне, его глаза пылают, наполненные огнём.

— Джейк мой сосед по квартире. Я живу с ним последние четыре года. Ты бы знала это, но ты не задаёшь вопросов касательно того, кто я, чёрт возьми, такой, или какой чёртовой жизнью я живу. Ты просто сосредоточена на дурацком дерьме, которое не значит ничего ни для кого, кроме тебя. Но это прекратится, Саша. Я не позволю тебе выбраться из этого с помощью паники. С меня хватит, ладно? Хватит сдерживаться, позволяя тебе всё испортить, ожидая, пока ты разберёшься с этим дерьмом на своих условиях. Если мне придётся заставить тебя это увидеть, я заставлю. Думаешь, я не запру тебя в подвале и не буду тупо трахать тебя, пока ты наконец не увидишь, как это важно? Думаешь, я не буду держать тебя в плену, пока ты не признаешь, что чувствуешь? Что ты влюблена в меня? Что ты не можешь описать словами, что с тобой делают мои прикосновения? Я был в тюрьме, Саша, и это буквально худшее место на земле. Там воняет, ты двадцать четыре на семь переживаешь о том, чтобы тебя не оприходовали в зад, и еда такая, что тебя рвёт три раза в день. Я не выносил быть там, но готов рискнуть туда вернуться, если это значит, что ты прекратишь это дерьмо и просто будешь хорошо себя вести. Ты меня слышишь? Ты понимаешь?

В какой момент мне сдаться? Он говорит мне эти слова правды, и я ослеплена ими. Я не вижу, куда бежать или куда повернуться. Я развёрнута, потеряна и так боюсь последствий того, что действительно позволю себе влюбиться в него, что отталкиваю эту идею как маленький ребёнок, отказывающийся принять неизбежное. Но есть тысяча способов испытать боль каждый раз, когда я выхожу из дома. Моё сердце сейчас упругая мышца. Оно так билось, столько всего испытало в борьбе за восстановление снова и снова, и всё же каждый раз я нахожу путь обратно, восстанавливаюсь и продолжаю выходить из дома.

Если он причинит мне боль, я смогу это преодолеть.

Если моё сердце снова разобьётся, что такое ещё одна трещина среди паутины шрамов?

Рук сжимает губы, раздувая ноздри. Он сглатывает, и его кадык подскакивает, отчего переливается татуировка на его шее. В его глазах дикий, неукротимый свет, который напоминает мне шторм в море — далёкий, но явно яростный и опасный в своей природе. Он не говорит. Он не заводит машину. Он ждёт.

Спустя долгое время, я делаю глубокий вдох и закрываю глаза.

— Хорошо, Рук. Хорошо. Ты победил. Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать.

Глава 24 Отпусти Рук

Однажды, когда мне было четырнадцать, я застал Сим и Ричарда вместе. Они трахались. Или вернее, совокуплялись. Моя мама лежала на спине, раскрыв глаза и глядя в потолок, а на лице моего отца было сосредоточенное выражение, отчего казалось, что ему больно. Они не видели, что я стою в дверном проёме их спальни, пока Ричард не закончил машинальные толчки и не рухнул на матрас. Сим повернула голову, и на краткое мгновение, когда наши взгляды встретились, она видела меня, а я видел её, её бледно-розовую шёлковую ночнушку, задранную вверх по бёдрам, как у жертвы насильника, и она выглядела истощённой. Вымотанной. Она выглядела намного моложе, чем в дневные часы, когда бегала по дому, убираясь, разговаривая по телефону с подругами и говоря мне убрать ноги с мебели. Я её не узнавал, и на мгновение я почувствовал к ней жалость. Затем в её глазах снова появилась злость, её губы образовали гримасу, и она вернулась. Сим. Моя мать, раздражённая и разочарованная во мне в пятнадцатый раз за тот день. Только на этот раз она была ещё и смущена. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять почему: то, что кто-то стал свидетелем машинальной, неприятной натуры её занятия любовью с её мужем, означало, что кто-то ещё знает, что в её браке не осталось никакой настоящей любви.

Тогда я поклялся, что когда буду заниматься сексом с женщиной, я посвящу себя её наслаждению. Я удостоверюсь, что она хочет, чтобы я был на ней сверху. Я удостоверюсь, что она хочет до головокружения меня и всё, что я могу предложить. Я поклялся, что буду знать, как доставить ей удовольствие.

Значило ли это, что я трахался с кучей женщин, чтобы набраться опыта? Да. Значило ли это, что мне надирали зад выпускники в старшей школе, когда я трахал их девушек-чирлидерш? Да, чёрт возьми. Почти каждый день недели, пока меня не загребли в тюрьму для несовершеннолетних. Не поймите меня неправильно, я не был рисковым и глупым. У меня постоянно в кармане был презерватив; я знал, что его действительно нужно использовать, а не просто держать при себе. Как результат, пока мои глупые друзья (включая Джейка) получали рецепты на антибиотики от хламидий и красочного букета других гадких ЗППП, мой член был в идеальном рабочем порядке. Выйдя из тюрьмы, я дотрахался до Нью-Йорка, изучая женские нужды. Женское тело — это объект красоты. Намного более деликатный и хрупкий, чем любые часы или автомобильный двигатель, над которым я работал. Но я знал, как и к чему прикасаться. Где лизнуть, где поцеловать, где подразнить.

Мы с Сашей сидим в тишине, пока я везу её домой из больницы. Мимо пролетают уличные фонари. Между машинами снуют жёлтые такси. Дождь льёт так сильно, что практически невозможно видеть через лобовое стекло. У меня разбегаются мысли, пока я переключаю передачи — с чего начать её целовать. К каким её местам я буду прикасаться. Сколько раз я заставлю её кончить. Сколько раз она будет кричать моё имя. У меня складывается твёрдый план к тому времени, как я останавливаюсь у своего дома.

Саша щурится, глядя в окно, на здание рядом с нами.

— Это не мой дом, — говорит она.

— Я знаю. Это мой дом. Я знаю, что ты устала. Знаю, что ты больна. Но тебе пора здесь побывать. Тебе будет комфортно. О тебе позаботятся. Даже не думай со мной спорить, ладно?

Секунду она выглядит поражённой, затем качает головой.

— Я и не собиралась.

Что ж, это сюрприз.

— Тогда хорошо, — я выхожу из машины и снимаю свою куртку. К тому времени, как обхожу машину с другой стороны, я протягиваю куртку Саше, чтобы укрыть её от дождя. Я чувствую, как по моей спине и между лопаток течёт вода, пока я медленно веду её к дому.

— Какая квартира твоя? — спрашивает она. У неё мокрые волосы. Несмотря на тени под глазами, а также лёгкие синяки, она выглядит чертовски великолепно. Я считаю, что в этот момент люди самые захватывающие. По крайней мере, самые честные. На ней нет ни капли макияжа, она мокнет, несмотря на мои лучшие попытки укрыть ее от дождя, и опирается на меня для поддержки. Мне хочется подхватить её на руки и прижать к себе, и держать так вечно.

— У меня нет здесь квартиры, — говорю я ей. — Это всё моё. Всё здание.

— Что? Всё…? — она поднимает взгляд, оглядывая первый этаж, затем второй, затем третий и четвёртый. — Какого чёрта, Рук? Как ты можешь себе это позволить?

— Я тебе говорил. Я избалованный богатый ребёнок. Мои родители подарили мне это в качестве прижизненного наследства.

Она моргает, пытаясь осмыслить информацию.

— Ого. А я думала, у меня крутой дом. Значит… вы здесь живёте только вдвоём?

— Только вдвоём. И не переживай. Я на верхнем этаже. Джейк на два этажа ниже. Слышимость в Чез Блэкхит не особо хорошая.

— О боже, — стонет она. — Я только после капельницы. У меня недавно чуть не сломалась нога, а ты заставишь меня забираться по лестнице на четвёртый этаж?

— Нет. Я тебя отнесу.

— Вот ещё…

Я прерываю её, наклоняясь и быстро поднимая её на руки.

— Рук! Опусти меня!

— Тихо. Давай просто войдём в дом. Затем можешь забить меня до смерти своими девчачьими кулаками. А сейчас я был бы благодарен, если бы ты перестала меня бить, — она перестаёт хлопать рукой по моей груди достаточно, чтобы я одной рукой вытащил из кармана ключи.

— Возьми их. Открывай, — говорю я ей.

Она тянется вниз и забирает у меня ключи, а затем открывает дверь, толкая её, и я заношу её внутрь. В доме тепло. На секунду я думаю опуститься на нижней ступеньке лестницы и просто держать её в объятиях, пока мы оба не отогреемся. Она дрожит, моя кожаная куртка наполовину закрывает её тело, её майка прилипла к груди. Её джинсы тоже промокшие насквозь. Будет лучше быстро отправить её в горячий душ.

Я поднимаюсь на первый этаж, и там нас встречает Джейкоб. Он поспешно выходит из гостиной, забирая свой чехол с гитарой и гору нотных листов, с пончиком во рту. Увидев нас, он ставит свой чехол на пол, суёт ноты под мышку и достаёт изо рта пончик.

— Мы говорили об этом, — говорит он, указывая на Сашу. — Никаких девушек под транквилизаторами дома, Блэкхит.

— Заткнись, придурок. Это Саша.

Джейк закатывает глаза.

— Конечно, это Саша. Кто ещё это может быть? — протянув руку, он улыбается ей одной из своих самых неловких, самых робких улыбок. — Я не буду спрашивать, почему он так тебя несёт, — говорит он. — Пожалуй, я не хочу знать.

— Определённо не хочешь, — тихо говорит она, пожимая ему руку. Я рад, что Джейк не ляпнул чего-нибудь. Я написал ему и сказал, что буду в больнице, и объяснил почему. Он умный ублюдок. Он знает, что я надеру ему зад, если он её пристыдит.

— У меня сегодня концерт. Вернусь поздно. Приятно было познакомиться, — он смотрит на меня напряжённым взглядом, скользя мимо нас и сбегая вниз по лестнице. Он не говорил ничего о том, какие непрактичные мои отношения с Сашей, с тех пор, как произошло то дерьмо в музее. Но он упрямый парень. Наверное, он считает это сумасшествием. Наверное, думает, что мне следовало отвезти Сашу домой, оставить её там и больше никогда с ней не разговаривать.

Саша

Он несёт меня вверх по следующему пролёту лестницы, проходя мимо гостиной прямо в спальню. Затем заносит меня в комнату и осторожно кладёт на кровать. Я в удивлении оглядываюсь вокруг.

— Что такое? — спрашивает он.

— Не знаю. Я просто… я думала, твой дом будет…

— Отвратительной общагой?

— Да. Наверное. Я определённо не думала, что будет так чисто.

— Мне двадцать три, но я не дикарь.

— На самом деле, немного дикарь.

Он усмехается этой ужасной, дерзкой улыбкой в стиле «трахни меня», отчего у меня подгибаются пальцы ног в туфлях.

— Таким ты меня и любишь, — сообщает он мне. — Ты любишь опасность. Если бы я тебя немного не напугал, ты бы не заинтересовалась. Ты не можешь это отрицать.

Он прав; я не могу. Но мне не нравится признавать что-то такое. Это создаёт такое ощущение, будто я не в своём уме. В конце концов, какая женщина добровольно хочет немного бояться парня, с которым спит? Какая женщина хочет чувствовать, что вся её жизнь может выйти из-под контроля в любую секунду, потому что парень, которого она продолжает пускать в свою постель, преступник и вор?

— Теперь, когда я здесь, в твоей холостяцкой берлоге, что ты планируешь со мной делать? — спрашиваю я.

Рук выгибает левую бровь, склонив голову на бок.

— Ты точно знаешь, что я планирую делать, Саша. Но ты ведь знаешь, что наступит время, когда я тебя трахну, и ты не будешь прямо из больницы?

Его комментарий как удар под дых. За последние пару недель меня госпитализировали больше раз, чем следовало бы. Мне хочется защититься, объяснить ему, что для меня это не нормально. Я пять лет не видела больницу изнутри, до инцидента в музее. Я даже не ходила к терапевту всё это время. Я планирую сказать всё это, но телефон Рука вибрирует у него в кармане, прежде чем я успеваю сформировать слова. Он достаёт свой мобильник и быстро читает сообщение, которое, очевидно, только что получил. Нахмурившись, он убирает телефон обратно в карман.

— Что такое?

— Ничего. Просто работа.

— Работа? В такое время? Я понятия не имела, что ремонт часов такая требовательная работа, — я понимаю, что допустила ошибку, как только заканчиваю говорить. На лице Рука появляется твёрдое, пустое выражение.

— Не эта работа. Моя другая работа.

Мои щёки становятся алыми.

— Эм…

— Угон машин, да.

— Ты не ответишь?

Он смотрит на меня ровным взглядом. Непоколебимо.

— Нет. Я не в том положении, чтобы принимать эту конкретную работу.

— Почему нет?

— Потому что это потребует прямо сейчас тебя оставить, а я не собираюсь это делать.

В моём животе скручивается довольное, странное ощущение. Какого чёрта со мной не так? Я в восторге от того, что мой парень отказывается от угона машины, чтобы позаботиться обо мне, потому что я глупо напилась, и мне пришлось прочистить желудок. В этом сценарии что-то очень-очень неправильно. Рук улыбается едва заметной улыбкой.

— Ты очень хорошо это воспринимаешь, — говорит он.

Если бы он знал, насколько хорошо…

— Я явно встревожена, — говорю я ему.

Рук качает головой.

— Если бы ты была встревожена, ты бы сказала мне взяться за эту работу. Ты бы говорила, что поедешь со мной.

Я смотрю на него, не моргая. Какой пустословный комментарий, или он делал завуалированное предложение? Я сузила глаза, глядя на него, пытаясь решить.

— Это было бы сумасшествие.

— Да. Только очень смелая женщина пойдёт на дело со своим сумасшедшим бойфрендом.

— Ты хочешь взяться за эту работу, Рук? Ты спрашиваешь, пойду ли я с тобой прямо сейчас угонять машину?

Он смеётся, беря со стола у окна маленькие серебряные карманные часы. Он открывает их и смотрит на циферблат, затем поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза.

— Да. Спрашиваю. Что скажешь, Коннор? Ты в деле или трусишь?

«Нет. Ни в коем чёртовом случае, Рук. Это категорически самое глупое, неуместное, опасное предложение, которое мне кто-либо делал. Я работаю в музее, ради бога. Я куратор. Я каждую ночь ложусь спать в десять тридцать. Я не такая женщина. Я просто не…»

Эти мысли крутятся у меня в голове, пробираясь к моему рту, готовые быть произнесёнными, но когда я открываю рот, выходит совсем другая цепочка предложений.

— Я не трушу. Я достаточно смелая. Я это сделаю. Просто я немного плохо себя чувствую, если ты не заметил.

Рук закрывает свои карманные часы.

— Ты права. Ты плохо себя чувствуешь. А я просто шучу. Я никогда не стану причиной, по которой ты окажешься в опасности, Саша. Никогда.

Я отчасти облегчена, что он не серьёзно. А ещё я в шоке от себя. Какого чёрта я думала?

— Это значит, что ты совсем перестанешь работать на этих людей? — спрашиваю я.

Он замирает. Долгое время он ничего не говорит. А затем очень тихо произносит:

— Ты просишь меня об этом?

— Нет. Я не знаю. Не думаю, что прошу, — я никогда не задавалась этим вопросом. Я уже некоторое время знаю, что он вовлечён в незаконную деятельность. Почему мне никогда не приходило в голову попросить его прекратить? Почему я не спрашивала, будет ли ему достаточно работать в антикварном магазине в Уильямсберге? Возможно, потому что я смотрю на него, даже сейчас, и вижу его татуировки и тихое гудение злости, которое будто присутствует всегда, несмотря на его настроение, и я знаю, что этот мужчина никак не может жить нормальной жизнью. Где он будет просыпаться и идти на работу чинить часы, приходить домой, бегать по делам, выносить мусор, смотреть телевизор или читать, а затем ложиться спать в десять тридцать, как я. Внутри него есть тьма. Им владеет ночь, или как минимум она владеет приличной его частью. В нём всегда будет сторона, которая нуждается в мятеже и разрушении. Настоящий вопрос в том, могу ли я это принять? Могу ли смириться с этим? И если могу, как такой хаос вписывается в мою жизнь?

— Ты слишком много думаешь, — еле слышно говорит он. — Я вижу это по твоему лицу. Ты переживаешь. Ты пытаешься рисовать в голове картины. Не делай этого.

— Как я должна остановиться?

— Просто… отпусти.

Просто отпустить? Он понятия не имеет, как невероятно трудно будет это сделать. Я уже так долго борюсь за контроль, что избавиться от него идёт против всех моих инстинктов. Но он произносит это так легко, будто это должно быть так просто, как дышать.

Для меня так никогда не будет. Действительно никогда.

— Ты скованна, — говорит он. — Ты сдерживаешься. Ты постоянно становишься между собой и тем, чего хочешь, когда слишком много думаешь, Саша.

— Это не так.

— Так. Например, прямо сейчас. Ты наблюдаешь за мной. Оцениваешь. Ты хочешь меня, но не будешь ничего с этим делать, верно?

Я наблюдала за ним. Я не какая-то сумасшедшая идиотка, у которой течёт слюна, и которая не может скрыть с лица эмоции, но Рук подмечает всё, и я имею в виду всё. Если я что-то и узнала, проводя с ним каждый день последние две недели, так это то, что он очень чувствителен к переменам в моём настроении. Он читает меня как книгу. Зачастую он знает, что я чувствую или думаю раньше меня. Это одновременно раздражает и удивляет, как можно быть в таком ладу с другим человеком. Я раздражённо вздыхаю.

— Что я должна делать? Забраться к тебе на колени и потребовать, чтобы ты меня трахнул?

— Да. Именно это ты и должна сделать. А ещё лучше, не требовать. Бери то, что хочешь, Саша. Бери это, чёрт возьми.

Прям как в антикварном магазине, он смотрит на меня взглядом, который содержит вопрос: «Ты достаточно смелая? Ты примешь вызов?» Он просто любит на меня давить и дурачить меня. Я не способна сдаться, когда он делает это, и он слишком хорошо это знает. Гад.

Но я не знаю, с чего начать. У него такое большое самомнение. Пытаться забрать у него силу кажется бессмысленным занятием. И всё же. Может, оно того стоит. Может, он прав, и я умею отговаривать себя от того, что хочу, потому что переживаю о том, что он подумает или почувствует.

— Давай, Саша. Покажи мне. Покажи, на что ты способна, — его голос пропитан сексом. В его взгляде появилась хищная напряжённость, как бывает перед тем, как мы трахаемся, и я чувствую, как мгновенно намокаю.

— Хорошо. Ладно. Но не говори, что не просил об этом.

Его улыбка феноменальна.

— Я готов, Коннор.

— Вставай. Снимай одежду. Раздевайся, а затем ложись на кровать.

Он даже и отдалённо не смущён. Он поднимается на ноги и раздевается, не говоря ни слова. Тогда его отсутствие смущения понимаемо. Он должен знать, что он просто… чертовски… умопомрачительный. Он выглядит как профессиональный атлет. Будто годами тренировался и лепил своё тело, чтобы оно так выглядело. От него захватывает дух.

Его член с каждой секундой становится всё твёрже. Он не прикасался к себе, но очевидно всё больше заводится, пока лежит один на кровати. Это я с ним делаю. Я ответственна за его восторг, и само по себе это головокружительно и мощно. Я никогда раньше такого не чувствовала. Никогда не чувствовала себя сексуальным существом.

— Я никогда не ожидала, что ты вот так передашь бразды правления, — говорю я ему.

Он выглядит развеселённым.

— Почему нет?

— Потому что. Ты любишь контролировать. Любишь доминировать. Приказывать мне в спальне — это твоё любимое, — за последние две недели он только и делал, что приказывал мне в спальне. Видеть, как он так легко отдаёт свой контроль, действительно удивительно. Он выгибает спину, его грудь слегка приподнимается, пока он потягивается. Я никогда не видела, чтобы кому-то было настолько комфортно в своей коже. Его уверенность с первого дня ужасно заводит. Я люблю наблюдать за ним, когда он обнажён. Это кажется неправильным, будто я моргну, и он исчезнет в любую секунду, будучи кратким фрагментом моего воображения.

— Ты взрослая женщина, Саша. Ты можешь справиться с ответственностью. Я в тебя верю, — говорит он.

Хорошо, что он в меня верит, потому что лично я немного истерю. Сабмиссивом быть легко. Это значит, что обо всём позаботятся. Тебе стоит только поддаться и отдать свою волю. Владеть ситуацией в таком плане — огромная ответственность. Что, если я не смогу завести его так, как он заводит меня, когда мы занимаемся сексом? Что, если ему станет скучно за первые десять минут, и он решит, что я для него слишком ванильная?

В моей голове много чего происходит, когда я встаю с кровати и медленно снимаю с себя одежду. Рук наблюдает за каждым моим движением с полным сосредоточением. Он едва моргает, пока я скидываю джинсы, осторожно спускаю лямки лифчика по плечам и кручу бёдрами, снимая трусики.

— У тебя невероятное тело, — тихо произносит он. — Наблюдать, как ты раздеваешься, это самое сексуальное, что может быть в чёртовом мире.

Агент самосаботажа на задворках моих мыслей хочет принизить этот комплимент. Она хочет, чтобы я покраснела и сказала ему, что он глупит. Она хочет, чтобы я сказала что-нибудь самокритичное, говорит, что я буду выглядеть глупо, если этого не сделаю. Но я много узнаю об этой сучке в моих мыслях. Она не хочет, чтобы я была счастлива. Она — голос негатива, презрения и насмешки. Она не поднимает меня вверх. Она не заставляет меня чувствовать себя свободной. Слушая её, я в итоге только чувствую себя ущербной и недостойной любви и уважения. Я доверяю Руку. Он невероятно умный и знает, что у него на уме. Он не говорит ничего легкомысленно. Он прямой и честный. Он не скажет ничего такого, если не имеет это в виду.

Так что к чёрту. Я выбираю нежиться в тепле его восхищения, вместо того, чтобы защищаться от этого. Жизнь слишком коротка. Расправив плечи, приподняв подбородок чуть выше, я улыбаюсь.

— Спасибо.

Рук приподнимается на одном локте. Его глаза блестят, на его лице огромная улыбка. Он начинает хлопать.

— Да. Моя девушка чёртов босс.

Мои щёки краснеют, и по телу распространяется неконтролируемый огонь.

— Так вот, кто я? Твоя девушка?

Он мудро кивает.

— Боюсь, в этом вопросе у тебя нет выбора.

— Ого. Большинство парней избегают этого слова любой ценой.

— Большинство парней чёртовы идиоты, Саша. Идиоты. Они слишком боятся того, что потеряют, если посвятят себя одной женщине. Я хорошо осознаю, что потеряю, если не сделаю этого в этот конкретный момент.

Он постоянно меня удивляет. Я постоянно задумываюсь, что я сделала, чтобы пригласить этого странного, замечательного, невероятного мужчину в свою жизнь. Мы не работаем на бумаге. В настоящей жизни, наши жизни так идеально сошлись, что я едва помню, каково было быть без него. Я знаю его меньше месяца, и он меня поражает. Нет, даже более того. Далеко за гранью поражения. Я просто слишком боюсь признать настоящую глубину своих чувств, даже самой себе.

Я забираюсь на кровать, и Рук ложится на спину, больше не опираясь на локоть. Я больше не переживаю об этом. Несколькими словами он успокоил мои нервы. Теперь я просто хочу вызвать у него такие же удивительные чувства, какие вызывает во мне он.

— Не прикасайся ко мне, — говорю я ему. — Не прикасайся, пока я не скажу тебе, что можно, — он кладёт руки по бокам, наблюдая за мной, пока я медленно ползу вверх по кровати. Его глаза горят, губы приоткрыты. Его член уже полностью встал, напряжённо лежа у него на животе. Я нависаю над ним, седлая его, наши тела всего в дюймах друг от друга. Рук закусывает губу, поднимая на меня взгляд — я могу сказать, что ему нравится то, что он видит. Ещё я могу сказать, что ему уже трудно не прикасаться ко мне. Его плечи напряжены, когда я наклоняюсь, проводя по его губам своими. Мои соски касаются его груди, и я дрожу, волна ощущений охватывает всё моё тело. Я хочу опуститься, потереться об него всем своим телом, но если я сделаю это, это будет очень короткий шаг к тому, чтобы опуститься на его стояк и трахнуть его как дикое животное. Я не хочу, чтобы это так быстро закончилось. Теперь, когда я чувствую себя немного спокойнее, я хочу это растянуть. Я хочу подразнить его. Хочу, чтобы он умолял меня позволить ему кончить к тому времени, как я с ним закончу.

Я немного наклоняюсь, так что моя грудь находится раздражительно близко к его рту.

— Открывай, — командую я.

Рук улыбается мне дикой, весёлой улыбкой, которая даёт мне знать, что, возможно, позже я за это расплачусь. Но я с радостью приму его наказание. Я планирую его заработать.

— Лижи, — говорю я ему.

Его язык появляется между губ, и он делает то, что я ему сказала. Он проводит кончиком языка по твёрдому, выпуклому бугорку моего соска, и мне приходится втянуть нижнюю губу в рот. Он такой чертовски горячий. Дело не только в том, как он выглядит, или как его светло-карие глаза остаются сосредоточенными на мне, пока он обводит языком мой сосок. Дело в том факте, что прямо сейчас этот мужчина-монстр идёт против собственной натуры, чтобы доставить мне удовольствие. Это сводит меня с ума.

— Кусай, — говорю я ему.

В его глазах мелькает озорной блеск.

— Насколько сильно ты хочешь, что бы я укусил? — медленно спрашивает он.

— Так сильно, как я смогу, по-твоему, вынести.

— Осторожно, Коннор. Я много знаю о болевом пороге людей. Ты можешь вынести намного больше, чем думаешь, — в его голосе звучит вызов, отчего волоски на моей шее встают дыбом.

— Сделай это. Я могу это вынести. Кусай.

Рук рычит, низким звуком раздражения. Он осторожно прикусывает мой сосок зубами и постепенно медленно кусает. Поначалу давление приятное. Я чувствую, как между моих ног растёт нужда, моя киска становится всё более влажной. Боль усиливается, когда он давит всё больше и больше, пока я не выгибаюсь навстречу его рту и не стискиваю зубы. Я никогда раньше ничего не прокалывала, но представляю, что прокалывание соска будет очень похоже на это. Меня охватывает боль, которая повторяется в другой моей груди и опускается по задней стороне моих ног, прямо до стоп.

— Аааах!

Рук не останавливается. Он продолжает кусать, пока я катаюсь на волне ощущений. Это головокружительно. Я могу остановить это в любое время, я знаю это, но от этого только тяжелее сказать слова. Он считает, что я могу это вынести, так что я выношу. Когда он, наконец, останавливается, я задерживаю дыхание, и мои глаза крепко жмурятся.

— Чертовски красивая, — шепчет он. — Ты такая чертовски красивая.

— Соси, — говорю я ему.

Мой сосок пульсирует, когда он берёт его в свой рот. Боль горько-сладкая, наполовину смешанная с острой болью от его зубов мгновение назад, но теперь боль новая и обжигающая. Она заполняет мою голову, заставляет опускаться вниз по глубокому, тёмному колодцу ощущений. Я слегка отодвигаюсь назад, чтобы чувствовать его член между своих ног, потираясь об него своей киской. Я такая невероятно мокрая, а он такой невероятно твёрдый. Рук шипит, резко вдыхая, его тело дёргается подо мной.

— Чёрт, — его голос напряжён. Я тянусь вниз между нашими телами и обхватываю рукой его член, направляя его так, чтобы он скользнул по моему клитору, пока я начинаю двигаться. У него закатываются глаза, и он порывисто выдыхает. — Чёрт возьми, ты меня убьёшь, — говорит он.

— Нет. Я сяду тебе на лицо, и ты заставишь меня кончить своим языком, — отвечаю я. Я отпускаю его, поднимаясь вверх по его телу, пока не передумала. За последние несколько недель я начала понимать, как сильно ему нравится лизать мою киску, но я никогда раньше этого не делала. Я всегда лежала на спине, пока он находился между моих ног. Я становлюсь на колени над головой Рука, и он стонет, еле слышно матерясь. Клянусь, я могла бы кончить от одного этого звука. Как только его язык касается моего клитора, моя спина выгибается, и я жалею о выбранной позе. Это слишком хорошо. Слишком идеально. Таким образом я кончу очень быстро, я знаю. Я запускаю пальцы в его волосы, пока он лижет и сосёт. Он поднимает руки и хватает меня за бёдра, сильнее опуская на свой рот. Он нарушает правила, но это слишком приятно. Я прощаю ему это.

— Трахни меня пальцами, — задыхаюсь я. — Прямо сейчас.

Он рычит, подчиняясь. У меня такое ощущение, будто прямо сейчас я плаваю с акулами. Пытаюсь приручить льва. Встречаюсь лицом к лицу с хищником, который намного сильнее меня и легко способен меня уничтожить. Это одновременно волнующе и ужасающе. Рук скользит в меня пальцами, и огонь внизу моего живота выходит из-под контроля.

— Боже. Чёрт возьми, — мой разум отключается. Я двигаюсь на его губах, забирая своё удовольствие, как он мне и говорил. Когда он слегка отводит руку назад, дразнясь пальцами, играя с моей задницей, я больше не могу справиться. Я тянусь и накрываю его руку своей, удерживая её на месте, давая ему знать, чего я хочу.

Я хочу почувствовать его и внутри.

Рук рычит подо мной, это звук крайней нужды. Он нежен, пока проталкивает палец мне в задницу, но я могу сказать, чего ему это стоит. Он хочет быть со мной грубым. Хочет перевернуть меня и жёстко трахнуть, но держит себя на привязи.

Когда его язык на моём клиторе, а пальцы и у меня в заднице, и в киске, моё тело кажется лампочкой, потоком электрического разряда, который вьётся петлёй и изгибается по моему телу.

— Чёрт, Рук. Чёрт!

Он тоже ругался бы, если бы его рот не был занят. Я на грани оргазма, когда отрываюсь от него. Мне нужно, чтобы он был внутри меня. Мне нужно это больше всего.

Я отодвигаюсь назад и опускаюсь на его член, изо всех сил стараясь не кричать. Одно дело чувствовать внутри его пальцы, но член? Не знаю, сможет ли моё тело когда-нибудь легко его принимать. Мне всегда нужно будет быть серьёзно заведённой, прежде чем он попытается меня трахунть. Рук обнажает зубы, пока я раскачиваюсь назад-вперёд, и здесь получаю от него удовольствие.

— Чёрт, Саша. Ты такая чертовски мокрая. Я чувствую, как по мне всё течёт, — шипит он. — Это так заводит.

Я знаю, что теперь это просто вопрос времени. Я всё ближе и ближе подхожу к обрыву, навстречу падению, которое неизбежно как для меня, так и для прекрасного мужчины подо мной.

Но я растягиваю это, откладывая, дразнясь, мучая… Каждый раз, когда Рук собирается кончить, я зависаю над ним, чтобы внутри меня был только самый кончик его члена, и командую ему сдерживаться. У него исключительный самоконтроль. Он хочет физически владеть мною. Хочет перевернуть меня и трахать как грузовой поезд. Он хочет вытянуть из меня оргазм так же сильно, как хочет кончить сам, но каждый раз, когда я ему отказываю, он матерится и сжимает зубы, откидывая голову, выставляя грудь, мышцы его горла работают на износ, и он сдерживается.

Когда я наконец позволяю ему кончить, он рычит изо всех сил, его пальцы впиваются в матрас, его тело извивается и изгибается, и я ничего не могу сделать, кроме как кончить вместе с ним. Видя, как он вот так теряется, я могу кончить на месте, несмотря ни на что.

Меня охватывает оргазм, с яростью выбивая воздух из моих лёгких. Я падаю на него, задыхаясь, и Рук обвивает меня руками. Всё его тело дёргается и дрожит, его глаза закрыты, а губы слегка приоткрыты. Я хочу оставаться в таком положении всегда, глядя на блаженное удовольствие на его лице, пока он по-прежнему во мне, его скользкая сперма на моих бёдрах, его и мой пот солёный на моих губах.

Мы засыпаем, сплетённые друг с другом. Не знаю, как долго мы лежим в отключке, но когда я просыпаюсь, Рук сидит в конце кровати. На его лице тени, и мне хочется провести пальцами по его хмурому лбу, по переносице, по губам, подбородку и горлу. Он вырезан из камня. Когда смотришь на него, в нём нет никакой видимой мягкости. На него тяжело смотреть, не чувствуя проблеска паники.

Его татуировки как предупреждение. Мать Природа сделала своих самых опасных существ разноцветными, украшенными узорами и агрессивными, готовыми к нападению и жестокости. Хотел он этого или нет, Рук достиг своими татуировками того же самого. Трахаться с ним небезопасно и опрометчиво. Связываться с ним равнозначно приглашению в дом беспорядка и анархии. Я видела, как люди на него смотрят. Они видят татуировки и впечатляющие размеры и съёживаются, быстро отводя взгляд, пока он не заметил, что они заметили его.

Но я видела сквозь татуировки. Я зашла за грань его внешности и то, как он держится, как одним взглядом вызывает желание прижаться к стене. Он показал мне нежность, которую я никогда бы от него не ожидала, и это перевернуло моё сердце. Думаю, только он на такое способен. Его губы изгибаются в очень маленькой, отчасти доброй улыбке.

— Я никогда раньше никого сюда не пускал. Ты первая.

Это меня удивляет. Я бы подумала, что в его спальне стоит вращающаяся дверь, учитывая, как уверенно он ведёт себя с женщинами. Но мне очень не нравится об этом думать. Даже более удивительно. Эндрю я никогда не ревновала. Я никогда не переживала о том, что он будет флиртовать с другими женщинами на работе, или на него западёт какая-нибудь симпатичная малолетка. Я просто принимала то, что он был со мной, и на этом всё. Если бы он хотел взять и изменить, то это просто означало бы, что наши отношения сломаны без шанса на восстановление, и в любом случае мне было без него лучше.

С Руком от мысли о его руках на теле другой женщины мне становится физически плохо. Даже думать о нём с девушками в прошлом очень некомфортно.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему ты никогда никого сюда не приводил?

— Потому что. Это моё пространство. Здесь я могу думать. Могу быть настоящим. Когда здесь кто-то другой, все встает под угрозу.

— Тогда почему ты привёл сюда меня?

Его улыбка становится кривой.

— Потому что ты часть меня, Саша. Не важно, куда я с тобой пойду. Я всегда могу быть настоящим. Как и ты, — он делает паузу. — Расскажи мне о нём. Расскажи мне, по чему ты больше всего скучаешь.

Он говорит о Кристофере. В машине я сказала, что отвечу на его вопросы, расскажу ему всё, что он захочет узнать. Но это не делает ничего проще. От этого на груди не становится легче, когда я ёрзаю на его кровати. Я собираю вокруг себя его простыни, прикрываясь, и подтягиваю колени к груди.

— Он был маленьким для своего возраста, — тихо говорю я. — Его руки и ноги всегда казались слишком длинными для его тела. У всех других детей в его классе был скачок роста, но ему нравилось быть маленьким. Он любил играть. Любил животных. Хотел быть ветеринаром.

Я опускаю взгляд на свои руки. Я так давно не показывала ими жестов. Кажется таким неправильным даже думать сделать это прямо сейчас, но я медленно начинаю создавать фигуры, которые всплывают в мыслях. Обезьяна. Слон. Утка. Мышь. Тигр. Динозавр. Все любимые животные Кристофера. Рук напряжённо наблюдает, всё впитывая. Язык жестов требует точных движений и практики. Странно наблюдать, как Рук использует свои огромные руки, которые, несомненно, близко знакомы с жестокостью, чтобы повторять мои движения. В нём есть неожиданная изящность, от которой моё сердце болезненно горит в груди.

Меня поражает странное и печальное осознание: Кристоферу очень понравился бы Рук. Как и мужчина, сидящий передо мной, мой сын всегда знал, как что работает, особенно люди. Он смог бы посмотреть сквозь мрачный, честно пугающий внешний вид Рука и увидеть мужчину за ним.

Рук сделал бы его счастливым.

Глава 25 Медсестра Рук

Джерихо: Поспрашивал. Могу знать кое-что о парне из музея. Подходи после девяти.

Чёртов. Ублюдок.

Я смотрю на сообщение Джерихо всю ночь, пока Саша спит, и пытаюсь решить, что делать. Я говорил с ней серьёзно. Я обещал ей, что убью парня, который ворвался в музей и заставил её пройти через ад, и я намерен выполнить это обещание. Я просто не знаю, к лучшему ли говорить ей, что я планирую. Она ни за что меня не отпустит. Просто ни за что.

Лежать с ней в кровати это чёртов подарок. Я слушаю её дыхание в тёмные ночные часы и думаю. Я очень усердно думаю. Есть умный способ с этим справиться, и есть глупый способ. Несколько недель назад я попросил Джерихо помочь мне найти ублюдка из музея, и теперь он считает, что может знать, где он. Ладно. Значит, мне пойти туда, с оружием наготове, и потребовать Джерихо отдать мне информацию, чтобы я мог найти этого сукиного сына и прострелить ему голову? Или подождать? Спросить Джейка, что делать? Пойти встретиться с Арнольдом и узнать, может ли он найти мне подкрепление?

Я лежу и всё обдумываю. На рассвете Саша переворачивается на бок лицом ко мне, её тёмные волосы свободными кудрями раскиданы по её мирному лицу, и я просто смотрю на неё. Она такая неожиданная. Никогда за миллион лет я бы не представил её существование. Я особо не представлял, какой будет женщина, в которую я влюблюсь. Честно говоря, часть меня просто предполагала, что я никогда не позволю себе сделать что-то такое чертовски глупое, как влюбиться. Теперь, когда она здесь, обнажённая в моей кровати, её руки сжаты в кулаки, будто она пытается бороться с демонами во сне, и я уничтожен. Я не думаю разумно. Я так сильно хочу её защитить, что не могу сосредоточиться ни на чём и ни на ком другом, и моя кровь постоянно медленно кипит, пока течёт по моим венам, потому что я не могу удержать её от вреда. От вреда, причиняемого другими людьми, как и от вреда, причиняемого ей самой.

Я глажу распущенные локоны её волос вокруг лица, рассматривая каждую её черту, сохраняя их в памяти: её высокие скулы, слегка вздёрнутый нос, густые тёмные ресницы, которые обрамляют её веки, пухлые губы. Я стараюсь не смотреть на исчезающие синяки или разбитую губу. Этот вид только сводит меня с ума. Она такая хрупкая. Такая ранимая. Я намерен убедиться, чтобы с ней больше никогда ничего не произойдет.

В пять сорок я встаю с кровати, стараясь её не разбудить. На улице всё ещё темно, мир покружён в тени. Когда я смотрю в окно, всё покрыто толстым слоем белого, снег повсюду, где можно увидеть. Здания, машины, почтовые ящики — всё зарыто и спрятано. Это осложнит мне жизнь, но это не невозможно. Быстро взяв одежду из своего гардероба, я захватываю всё необходимое и скручиваю под рукой, затем приседаю рядом с Сашей и тянусь под кровать. Моя сумка прямо там, где и всегда. Сразу рядом с ней лежит кожаная сумка поменьше. Которую я не особо часто с собой беру. Я хватаю их обе за ремешки и выхожу из спальни, задержав дыхание, надеясь, что Саша не проснётся. Она даже не шевелится. Внизу на первом этаже, я надеваю джинсы, термофутболку, кофту, куртку и свои толстые водонепроницаемые «Сорелс», и проверяю всё внутри сумок. Мои инструменты лежат в тревожной сумке, каждый из них на своём месте. Я беру маленькую кожаную сумку со своими ножами для метания и прячу их в задний карман. Из другой сумки и достаю Браунинг Бак Марк, которым владею с тех пор, как вышел из тюрьмы. Пистолет маленький. Ничего особенного. Есть много намного более впечатляющего, яркого, более театрального оружия, которое я мог бы купить, но я не хотел привлекать к себе внимание. Бандиты предпочитают большое оружие. Они выбирают взрыв — оружие, которое, как минимум в их глазах, отражает их статус. Я же хотел что-то среднее и неприметное, чтобы просто сделать свою работу. Что-то, что не заставит людей круглыми сутками ходить за мной, чтобы посмотреть, что я задумал.

Обойма полная. Предохранитель стоит. Пока что. На улице нет машины Джейка. Он взял её с собой, когда вчера поехал на свой концерт, и не вернул. Его могло где-то занести снегом или же он мог переспать с какой-нибудь фанаткой. В любом случае, я не могу одолжить его тачку.

Я кручу ключи в кармане, спеша вперёд по улице. Холодно. Так чертовски холодно. Но я этого будто не чувствую. Я онемел до самых темных уголков моей души. К тому времени, как я ловлю такси и подъезжаю к дому Джерихо, солнце уже висит обжигающим серебряным диском в небе, зависнув как раз над зданиями на горизонте.

Гараж закрыт. Я ударяю своим кулаком в перчатке по раме окна, и, наконец, появляется Рол с мрачным выражением лица.

— Ты поздно. Мы уж подумали, что ты передумал.

Я ничего не говорю. Я молча прохожу мимо него, сжав зубы. Внутри дома, Джерихо стоит над ямой для ремонта машин, с парой болторезов в руке. Спереди его майка пропитана кровью. Его глаза заполнены убийством, когда он поднимает голову и смотрит на меня.

— Ты разобрался с моими проблемами за меня, Джерихо?

Он хватается за зубочистку, которая торчит в его передних зубах, гримасничая.

— Нет, нет, Куэрво. Это одна из моих проблем. Но я с удовольствием разберусь и с твоей. Я на волне.

Я не смотрю в яму. Это будет неразумно. Я давно не видел трупов — с тех пор, как вышел из тюрьмы — и если я прямо сейчас посмотрю в глаза мёртвому человеку, это только заставит меня задуматься о том, что делать дальше. Мне всё равно, кто там внизу. Дело Джерихо — это дело Джерихо. Мне нужно сосредоточиться на своём.

— Ты знаешь, где он? — спрашиваю я.

Джерихо подбрасывает болторезы в воздух и плюёт зубочистку в месиво, которое устроил в яме.

— Знаю. Марго Фредрикс. Ты знаешь, кто это?

— Я слышал о ней. Она медсестра или кто-то ещё, — когда ты работаешь в такой области, иногда тебя ранят. Тебя часто ранят, и ты не можешь просто пойти в больницу. Тебя подлатают как человека с улицы. Люди задают вопросы насчёт огнестрельных ранений. Они хотят знать, как тебя пять раз ударили ножом в грудь. Они вызывают копов, когда им кажется, что ты сломал восемь костей в своей руке, потому что избил кого-то до полусмерти. Поэтому существуют такие люди, как Марго. Люди с медицинской подготовкой, которые примут деньги взамен на лечение.

— У моего друга здесь была информация, которую я очень хотел, — говорит он, указывая на яму. — Он упрямился, и меня немного занесло. Ему нужно было зашить спину, пока я продолжал с ним разговаривать, так что Рол отвёл его прошлой ночью к Марго. Кажется, у неё был другой пациент. Мужчина с пробитой головой. Какой-то рыжий с дурным характером.

— Он пытался меня завести, — добавляет Рол. — Он чертовски сумасшедший. Когда я увидел татуировку на тыльной стороне его ладони, то понял, что это твой парень.

Какого чёрта я об этом не подумал? Я должен был. Я знал, что он ранен. Есть смысл, что этот ублюдок искал помощь.

— Какой адрес у Марго? — рычу я.

Рол смотрит на Джерихо, который кивает. Потянувшись в карман, Рол достаёт листок бумаги и протягивает его мне.

— Я не знаю, вытянешь ли ты из него что-то. Он бормотал какое-то сумасшествие, пока не набросился на меня. После того, как я ударил его пару раз по голове, он сразу перестал мямлить.

Я ворчу, засовывая листок в задний карман своих джинсов.

— Спасибо. Марго сказала тебе, кто он? Она знала его имя?

Рол кивает всего раз.

— Каспер. Она сказала, что его зовут Каспер.

***

Марго Фредрикс низкая худая женщина под пятьдесят лет. Она выглядит ошеломлённой, когда открывает мне дверь, будто ждала кого-то, но не меня. Она оглядывает коридор, закиданный использованными шприцами и мешками, нервничая. Дёргаясь.

— Я могу вам помочь? — спрашивает она. На её лице загнанное, уставшее выражение лица, как у кого-то, кому приходится задавать этот вопрос опасным незнакомцам минимум пять раз в день.

— Джерихо дал мне ваш адрес. Он сказал, что у вас здесь кое-кто есть. Кое-кто, кого я ищу.

— Я не знаю никакого Джерихо. И я живу здесь одна. Боюсь, вы попали не в ту квартиру.

Я делаю шаг вперёд и сужаю глаза.

— Посмотрите на меня. Разве я похож на парня, которому сейчас стоит лгать? Я не в настроении для этого. Пригласите меня войти.

Она выглядит ошеломлённой. Но в её глазах есть твёрдость. Она привыкла к угрозам. Она привыкла иметь дело с такими людьми, как я. Её тело видно только с левой стороны. Она держит дверь наполовину закрытой, прижимая край дерева к груди. С другой стороны двери я слышу знакомый звук взведённого курка.

— Думаю, вам пора идти. Мне не нравится, когда меня неожиданно беспокоят незнакомцы, у которых не назначен приём.

Я не ухожу. Ни за что не уйду. Я делаю ещё один шаг вперёд, чтобы быть всего в шаге от неё.

— А мне не нравится бить женщин, — тихо говорю я. — На самом деле, я считаю, что бить женщину — это большой грех. Это не значит, что я не стану хулиганом, чтобы получить то, зачем пришёл. Вы понимаете, что я говорю, мисс Фредрикс?

— Думаете, я не знаю, как себя защитить? — в коридоре звучит тихий стук — пистолет, который она держит в руке за дверью, стучит по дереву.

Она смелая, я отдам ей за это должное. Очень смелая. И всё же. Я пришёл сюда с очень важной целью. Я не уйду, пока не разберусь с этим.

— Отойдите от двери, — говорю я ей.

— Ты глухой? Тебе нужно уйти. Сейчас же.

— Уйди, чёрт возьми, иначе я сам тебя отодвину.

Марго умная женщина. Она замечает тон моего голоса и знает, что произойдёт: я действительно слечу с катушек. Я действительно сорвусь, и она стоит прямо на пути шторма. Марго издаёт раздражённый злой звук, отходя назад и пропуская меня внутрь.

— Скажи Джерихо, что ему здесь больше не рады. Скажи больше никого сюда не присылать. Мне надоело разбираться с его…

— Я не чёртов мальчик на побегушках. Скажи ему сама, — мне следует лучше помнить тот факт, что у этой женщины пистолет, но я слишком зол, чтобы обращать на неё какое-то внимание. Она в меня не выстрелит. У неё в квартире нелегальная больница. Ей нужен доход, и большой, иначе она бы так не рисковала. Она хочет видеть здесь копов не больше, чем я. Я иду через квартиру, двигаясь от комнаты в комнату. Повсюду медицинское оборудование. Каталка в коридоре. Ряд капельниц в гостиной. Даже кардиомонитор ненадёжно балансирует на телевизоре.

— Нет! Не заходи туда, там стерильно…

Я открываю дверь, врываясь внутрь. Комната чистая, безупречная, и сильно пахнет дезинфектором. Я ожидал увидеть спальню, но эта комната легко могла бы быть операционной в больнице. Она полностью снабжена ещё одним кардиомонитором, чем-то похожим на респиратор, металлическими стойками, с голубыми листами бумаги на хирургических инструментах. Но никаких людей. Никакого рыжего Каспера.

— Теперь ты счастлив? Какого чёрта с тобой не так? Я сказала тебе, что здесь никого нет! — Марго похожа на шар ярости, врываясь в комнату следом за мной.

— Где он? — требовательно спрашиваю я. — Где Каспер?

— Я ни черта тебе не скажу, придурок. Ты не имеешь никакого права врываться сюда…

Я двигаюсь быстро. Даже не думаю. Я хватаю Марго за горло и делаю три больших шага, заставляя её двигаться вместе со мной, пока её спина не прижимается к стене. Её глаза широко раскрыты. Она сглатывает, и я чувствую движение в её горле под своей рукой. Она ошеломлена. Парализована, как кролик в свете фар. Я наклоняюсь чуть ближе к ней, чтобы быть всем, что она видит, чует и слышит. Мне нужно, чтобы она меня поняла. Ей нужно поверить в слова, которые я скажу.

— Не испытывай меня. Не открывай больше свой чёртов рот, если только не для того, чтобы дать мне информацию, которую я ищу. Понимаешь?

Она кивает.

— Я ищу человека по имени Каспер. Он был здесь. Я знаю, что был. Где. Он. Сейчас?

— Он ушёл, — шепчет она. — После того, как тот другой парень, которого прислал Джерихо, чуть не убил его прошлой ночью. Я не знаю, куда он пошёл, но он был в ярости.

Я ослабляю хватку на её шее. Опуская взгляд, я вижу то, что не даёт мне взять свою злость под контроль: пара поношенных, кожаных ботинок. На правом шнурки красные. На левом чёрные. Я еле слышно рычу.

— Во сколько он ушёл?

— Около трёх.

— Куда он пошёл?

— Он не сказал. Он бормотал и говорил о том, что найдёт другого доктора. Я говорила ему не уходить, что ему нужен отдых, но он не слушал. Он просто говорил и говорил об этом докторе.

— Зачем ему нужен ещё один доктор, если он получал лечение здесь?

— Откуда мне знать? У него была серьёзная травма головы. В его словах не было никакого смысла. Он свихнулся на том, чтобы найти другого доктора, с того момента, как вошёл в чёртову дверь.

Я отпускаю её. Я вижу, что она говорит правду. Она действительно не знает, куда он ушёл. В этот момент, если бы она знала, я довольно уверен, что она сказала бы мне что угодно, чтобы я её отпустил.

— Чёрт, — я провожу руками по волосам, стараясь помнить, как дышать. Он был здесь. Он только что был здесь, чёрт возьми. Я не должен был ждать. Я должен был уйти из дома прошлой ночью, как только Джерихо прислал сообщение. Как чертовски глупо.

Я разворачиваюсь, и руки Марго подняты. Она держит в руках пистолет, который я игнорировал до сих пор, и выглядит злой. Оружие нацелено прямо мне в голову, и её палец зависает над курком.

— Теперь я действительно попрошу тебя уйти, — шипит она.

— Ладно. Ладно. Всё в порядке. Я ухожу… — тогда до меня кое-что доходит, крадя мои слова. Кое-что бьёт меня под дых с такой силой, что я чуть не сгибаюсь пополам от осознания. — Другой доктор, — говорю я. — Он говорил о ком-то конкретном? Он упоминал конкретного доктора по имени?

Брови Марго хмурятся, будто она не может представить, как это может быть важной информацией.

— Я не знаю. Да, наверное, упоминал. Кларк? Кэмпбелл? Картер? Я не могу вспомнить.

Вот чёрт. Меня охватывает страх, пробирая холодом до костей.

— Коннор? — спрашиваю я.

— Да, именно так. Коннор. Он сказал, что найдёт доктора Коннор. А теперь убирайся к чёрту из моего дома!

Глава 26 Неожиданный гость Саша

Просыпаться одной никогда не весело, особенно, в чужой кровати. Рук оставил мне записку, сказав оставаться у него дома и ждать его, но честно говоря, странно быть здесь без него, будто я вмешиваюсь или что-то ещё. Я бросаю взгляд на улицу и решаю, что пытаться куда-то пойти пешком невозможно, так что я вызываю такси и жду у входной двери тридцать минут, пока, наконец, не приезжает машина, чтобы отвезти меня домой.

Я не в настроении для беседы, так что сажусь на заднее сидение молча, наблюдая, как мимо медленно проползает мир: всё белое, всё тихое и мирное, звуки города каким-то образом заглушаются снегом, и я держу мысли при себе.

Моё сердце обрывается, когда я выхожу из такси и вижу разбитое стекло в своей входной двери. Я забыла, что Руку вчера пришлось выбить окно, чтобы войти. Если бы помнила, я бы кому-нибудь позвонила, попросила приехать и хотя бы закрыть дыру досками, пока я не смогу заменить стекло. Выходит, мой дом был открыт и незащищён почти двадцать четыре часа. Любой мог войти и забрать изнутри всё, что захочет.

Я достаю перцовый баллончик, который Али купила мне на всякий случай. Нет смысла вызывать копов, просто чтобы посмотреть, есть ли кто-то внутри. Входная дверь расположена вдали от дороги таким образом, что её действительно сложно увидеть, так что вряд ли кто-то заметил разбитое стекло.

Я открываю дверь своим ключом, несмотря на зияющую дыру в окне, и вхожу в дом.

— Эй? Кто-нибудь есть? — в доме ужасно холодно. На полу в коридоре разбросаны документы — должно быть, ветер сдул их с телефонной стойки. Из кухни доносится странный шум. Я осторожно иду по первому этажу, проверяя гостиную и столовую, чтобы убедиться, что я одна, прежде чем пойти в конец дома, на звук.

Повёрнут кран с холодной водой, которая течёт как сумасшедшая. На полу лежит промокшее кухонное полотенце, а ещё стоит прозрачная стеклянная миска, полная мутной воды. Я знаю, что меня тошнило, когда Рук меня нашёл. Пол в коридоре только что был чистым. Должно быть, Рук убрал беспорядок и оставил кран открытым, когда за мной приехала скорая. К счастью, раковина была пустой, иначе она бы переполнилась, и вода лилась бы на плитку последние двадцать четыре часа. Я закрываю кран и иду обратно через дом, ища признаки того, что здесь мог кто-то быть.

Ничего нет. Ничего не передвинуто. Ничего не украдено. Не считая стопки документов из музея, которая сейчас валяется на полу в коридоре, всё так, как было. Я проверяю и второй этаж, крепко сжимая в руке перцовый баллончик, но там тоже никого нет.

У меня звонит мобильник, который я долго ищу на дне сумочки. Это Рук. Я пропускаю вызов, но телефон почти сразу звонит снова. Я беру трубку и слышу громкий шум улицы.

— Саша? Где ты? Ты ещё у меня дома?

— Нет, я у себя. Что такое? Что-то случилось?

— Парень, который напал на тебя в музее. Каспер. Его зовут Каспер. Он тебя ищет. Он знает, где ты живёшь? — слова скомканы, смешаны вместе. Трудно разобрать, что он говорит, из-за шума города на заднем плане — гремят гудки машин, воют сирены. Мои конечности вдруг становятся очень тяжёлыми. Я не могу двигаться, будто мои ноги вросли в пол.

— Я не знаю. Я так не думаю. Но он мог узнать. Такое ведь возможно, да?

— Да. Возможно. Не оставайся в доме. Уходи. Иди в какое-нибудь безопасное место, где много людей. Пиши мне и говори, куда идёшь. Я еду к тебе, — я могу сказать, что он пытается говорить спокойно, но в его голосе явно слышится паника. Он переживает, а если Рук переживает, то я должна быть в ужасе.

— Хорошо, я иду. Сейчас ухожу из дома, — я в панике кладу трубку. Каспер. Как он узнал имя этого парня? Он для этого ушёл сегодня утром? Чтобы его найти? У меня всё внутри крутит. Господи, пожалуйста, не дай ему сюда прийти. Я не могу это вынести. Не могу видеть его снова. Не одна. Боже, даже не с Руком. Требуется огромная сила воли, чтобы заставить себя двигаться. Как только я убеждаю своё тело поддаться, я вдруг собираюсь и бегу, мчась вниз по лестнице, к входной двери.

Почти на месте.

Ещё несколько шагов.

Я наступаю на лист бумаги и поскальзываюсь, но мне удаётся устоять на ногах. Моё сердце колотится в груди, выходя из-под контроля. Стекло хрустит под ногами, когда я дохожу до входной двери, а затем бегу по ступенькам крыльца, лёгкие щиплет от холода.

Я снова поскальзываюсь, только на этот раз на льду. Я спотыкаюсь, пытаюсь за что-то схватиться, остаться стоять, но ничего нет. Я хватаюсь за пустой воздух, а затем на мне оказываются чужие руки, цепляясь за меня, хватая за куртку. Я кричу от ужаса, пытаясь вырваться от человека, который только что поймал меня и не дал упасть. Но я не могу. Он крепко меня держит. Он поднимает меня на ноги и плотно прижимает к своему телу. Меня окутывает знакомый запах, который ударяет меня волной боли. Но это не застоявшийся кофе и сигареты. Это лосьон после бритья от Тома Форда. Это семь лет брака и мёртвый сын. Это обман, разочарование и измены. Это мой бывший муж.

***

— Что ты здесь делаешь, Эндрю?

Я всё ещё не пришла в себя. Я не могу замедлить свой пульс; моё сердце будто намерено вырваться из груди в любую секунду, и никакое глубокое дыхание не помогает. Эндрю стоит передо мной на тротуаре, очень похожий на самого себя, то есть одновременно самодовольный, упрямый и жалкий.

— Как ты думаешь, почему я приехал? — произносит он с раздражением в голосе. — Ты не ответила на моё письмо, а затем бум! Я вижу тебя в чёртовых новостях, жертвой серьёзного захвата заложников. Ты не думала, что я буду переживать? Ты не думала, что я захочу знать, что ты в безопасности? Проклятье, Саша. Я возвращаюсь сюда, а дом открыт нараспашку. Я собирался звонить копам, когда ты вылетела из дома как грёбаный лунатик.

Прижимаю пальцы ко лбу, закрывая глаза.

— У меня нет на это времени, Эндрю.

Теперь он смотрит на меня болезненным, раненным взглядом. Как в тот вечер, когда сказал мне, что влюбился в другую и переезжает в Техас, чтобы начать всё заново. Будто он был брошенным щенком, и у меня не было права жалеть себя.

— Я знаю, ты можешь в это не поверить, Саша, но ты всё ещё дорога мне. Ты была матерью моего сына.

Я решаю притвориться, что он этого не говорил. Я плотнее укутываюсь в куртку, оглядывая улицу. Нет никаких признаков парня, который напал на меня в музее. Но это ничего не значит. Он может ждать где-нибудь в дверном проёме, готовый наброситься на меня, когда я пройду мимо. Я действительно недовольна, что Эндрю здесь, но чёрт. Идти с ним в какое-нибудь безопасное место, чтобы подождать Рука, лучше, чем идти туда одной. Я смотрю на него, удерживая зрительный контакт, возможно, самый длинный за три или четыре года.

— Ты действительно хочешь убедиться, что я в порядке?

Ему хватает смелости выглядеть задетым.

— Да! Конечно, хочу. Боже, я не монстр.

Он монстр. Он взял и завёл ещё одного сына и назвал его Кристофером; хуже уже не будет. Я просто приподнимаю брови.

— Мне нужно попасть к Али. Ты пойдёшь со мной?

На его лице мелькает сомнение. Али устроила ему разнос, когда он уехал из Нью-Йорка. Я могу представить, какой неприятной может быть мысль о том, чтобы увидеть её снова.

— Серьёзно? — он засовывает руки в карманы, наклоняя голову назад и издавая стон. — Ладно. Но внутрь я не зайду.

— Я и не просила. Идём.

Я не объясняю, почему по-прежнему немного хромаю, пытаясь быстро уйти от дома. Я не говорю ему, кому пишу, пока скидываю сообщение Руку и пишу ему адрес Али. Я ничего ему не говорю. Если бы сказала, что прямо сейчас мы в опасности, он бы несомненно бросил меня и снова убежал. Именно так он со всем и справляется.

Глава 27 Обострение Рук

Я получаю адрес. Это недалеко от дома Саши, на расстоянии ходьбы, так что она должна добраться туда быстро. Мне звонит Джейк, пока я мчусь по городу в украденном «Ниссан Скайлайн». Не самая незаметная машина, которую я мог взять, но чёрт. Я делаю то, что приходится.

Я почти отказываюсь от мысли брать трубку, но шестое чувство говорит, что я должен. Я завожу привычку никогда не игнорировать своё нутро. Мой друг кажется чертовски напряжённым, когда я нажимаю зелёную кнопку ответа.

— Рук? Ты где, приятель?

— Езжу по делам, — Собираюсь убить человека, чёрт возьми. — Что такое?

Я сворачиваю налево, пытаясь заставить себя замедлиться. Если меня сейчас остановят, я буду в серьёзном дерьме.

— Ну, домой пришёл какой-то парень. Спрашивал тебя. Я его впустил, а затем он попытался выбить из меня всё дерьмо. Сейчас он держит меня на мушке. Говорит, что хотел бы, чтобы ты сейчас приехал домой.

— Что? Какой парень? — у меня перед глазами бешено крутится ряд потенциальных придурков. Это мог быть один из многих людей, но сейчас? Сегодня? Время не то. Это имеет какое-то отношение к Касперу. Должно иметь. Джейк издаёт отхаркивающий звук и сплёвывает, и затем в трубке слышится болезненный стон.

— Он говорит… его зовут Джерихо.

Какого хрена? Джерихо? Я уехал от него всего пару часов назад. Какого чёрта ему приходить в мой дом, нападать на Джейка?

— Дай ему трубку, — рычу я. — Прямо сейчас, дай ему трубку.

Слышится шорох, а затем знакомый голос с жёстким акцентом.

— Куэрво. Я не доволен. Мне пришлось ехать сюда. Ты знаешь, как я ненавижу водить.

— Объясни, что происходит. Объясни, почему ты у меня дома, поднимаешь руку на моего друга, — я никогда раньше с ним не ругался. Никогда не вмешивался в его дела. Он совершил большую ошибку, вмешавшись сейчас в мои. Мне плевать, насколько он сумасшедший; плевать, сколько людей он убил. Он за это ответит, чёрт возьми.

— О, ты знаешь. На самом деле, это всё случайность. Я люблю хорошие случайности.

— Джерихо…

— Видишь ли, ты до этого приходил в салон, а я был занят, разве нет? У меня были дела. Я работал с парнем в яме. Он рассказал мне кое-что интересное после того, как ты ушёл. Он сказал, что знает тебя. Сказал, что вы вместе сидели в Центре для несовершеннолетних правонарушителей Гошен. Представь, как я был расстроен, когда он сказал, что тебя выпустили раньше… за сотрудничество с копами.

— Какого чёрта ты говоришь? Я никогда не сотрудничал с копами. Никогда.

— Что ж, это жаль, Куэрво. А этот парень, кажется, думает иначе. Он знал о тебе ужасно много.

Я не видел никого из Гошена с тех пор, как покинул это богом забытое место. Я понятия не имею, о ком он говорит. Это было уже давно. Пять лет назад, если точно. Я сделал попытку забыть воров, расистов и преступников, с которыми делил такое сжатое закрытое пространство в то время. Каждые пару дней люди там появлялись и исчезали. Никто никак не мог запомнить конкретно…

Мои руки рефлекторно сжимаются крепче на руле «Скайлайна».

Оу.

Не может быть, чёрт побери!

Боже, вы, должно быть, шутите!

Я выдавливаю имя сквозь сжатые зубы, качая головой.

— Джаред Виорелли. Джаред чёртов Виорелли.

— Ааа, так он говорил правду. Ты знаешь его.

— Да, я хорошо его знаю. Он чёртов лжец, Джерихо. Я никогда не работал с копами. Я отказался взять у него чёртову заточку после того, как он воткнул её в чью-то шею. Охранники его на этом поймали. Его перевели в Эджкомб, — в Гошене было плохо, но, по крайней мере, это было тюремное заведение. Эджкомб, с другой стороны, нет. Это было полноценное исправительное учреждение; и пребывание там Джареда было чертовски неприятным, мягко говоря. — Какого чёрта ты слушаешь этого парня?

Мгновение Джерихо молчит.

— Люди часто становятся честнее, когда им отрезают пальцы, мой друг. Требуется концентрация, чтобы соврать убедительно, когда вот-вот потеряешь палец. Джаред был очень убедителен.

— Он чёртов псих. Если бы я работал с копами, разве они бы ещё тебя не прикрыли? Я годами вожу тебе машины.

Джерихо ничего не говорит. Он долгое время молчит. Слишком долго.

— Лучше тебе приехать домой, хиджо [34] . Мне нужно посмотреть тебе в глаза.

— Иди к чёрту. Я не могу приехать домой. Ты знаешь, что не могу. У меня дела.

— Тогда твой друг умрёт. Просто предупреждение, ты понимаешь, — он вешает трубку.

Я не могу позволить Джейку умереть. Но и ни за что не допущу, чтобы что-то случилось с Сашей. Я пишу ей, спрошу, в безопасности ли она, сможет ли пересидеть пару часов. Я ненавижу это делать. Ненавижу пытаться выбрать между другом и женщиной, которую люблю, но это нужно сделать.

Саша: Я в порядке. Я сейчас у Али. За мной не следили.

Я: Ты уверена?

Саша: Уверена. За мной кое-кто приглядывал.

Я не знаю, что это значит, но у меня нет времени задавать вопросы. У меня уходит тридцать минут, чтобы сменить направление и поехать обратно домой. Движение ужасное, но «Скайлайн» агрессивный, как и я. Я мчусь через город, больше не волнуясь о копах. Пусть попробуют меня остановить. Пусть только попробуют, чёрт возьми.

Перед домом нет никаких машин, но это не удивительно. Джерихо не глуп. Должно быть, он припарковал свою тачку в паре кварталов. Я вхожу в дом, готовый к чертям уничтожить человека, который навредил моему другу, и тут же встречаюсь с четырьмя пистолетами, направленными прямо мне в голову.

Кажется, эти люди действительно намерены сегодня использовать меня в качестве тренировочной мишени. Джейк сидит посреди лестницы, опустив голову. Он поднимает лицо, разбитое к чертям. Нос сломан. Глаз подбит. Джерихо опирается на перила, печатая что-то на телефоне. Он не поднимает взгляд. Ему не нужно. Зачем, когда у него есть четверо парней, злобных на вид ублюдков, пистолеты которых направлены на меня?

— Хорошее у тебя здесь местечко, Куэрво, — он щёлкает, щёлкает, щёлкает свой телефон. Фыркает. Убирает телефон в карман. — Я рад, что ты вернулся сюда до того, как мне стало скучно, и я сломал этой сучке обе руки, — я вижу гитару Джейка, разломанную на кусочки на полу. Должно быть, Джерихо быстро понял, что он музыкант. Сломал его инструмент, чтобы его задеть. Но лучше, что он сломал гитару, а не руки Джейка. Я бы никогда себя не простил, если бы он лишился способности играть.

У меня чешутся руки. Я не чувствовал этого очень-очень давно. Даже когда выбивал дерьмо из того придурка, который пытался украсть мой заработок. Я хочу сделать этому мудаку больно. Хочу разорвать его на части, отрывая конечность за конечностью. Но шансы не в мою пользу. Я должен попробовать разыграть всё с умом.

— Как думаешь, сколько машин я привёз тебе за все годы, Джерихо? — тихо спрашиваю я.

На лице Джейка мелькает замешательство.

— Машины? Ты действительно знаешь этих парней? — для него это не должно быть таким огромным шоком. Он знает о моём пятнистом прошлом. Он знает, что я едва ли образцовый гражданин. Я встаю и случайно где-то брожу часами посреди ночи. Я прихожу домой в крови и синяках три ночи из недели. Но он наивный. Явно, не немного. Я бросаю на него предупреждающий взгляд. Взгляд, передающий: «Держи свой чёртов рот на замке». Джерихо пожимает плечами, опуская взгляд на свои руки. Он переодел рубашку, которая была на нём раньше, но его руки по-прежнему в крови. Есть хороший шанс, что многое из этого кровь Джейка, но я готов поспорить, что на его ногтях ещё есть ДНК Джареда Виорелли.

— Не могу сосчитать, хиджо. Это было давно. Я ведь не храню записи об этом, знаешь?

— Ну, а я следил. Сорок три машины. Как думаешь, сколько мне нужно было отдать тебе, чтобы налетели копы? Три? Пять? Может десять? Уж чертовски точно не понадобилось бы сорок три. Этот придурок тебя обдурил. А теперь ты сжигаешь мосты. Теперь ты заводишь врагов. Теперь я серьёзно чертовски зол.

Джерихо хмурится, сводя брови — странное выражение на его обычно хладнокровном, безэмоциональном лице.

— Мои враги все в этом городе, Ворон. И все деловые отношения рано или поздно заканчиваются. Это только вопрос времени. И места. И обстоятельств. Я признаю… возможно, в этот момент я отреагировал немного остро.

— Остро отреагировал? Давай пойдём спросим у Джареда, остро ли ты отреагировал. Я убью к чертям этого сукиного сына.

— Боюсь, это невозможно. Об этом уже позаботились.

Я делаю шаг вперёд, мой пульс стучит в висках, и парни Джерихо, которые множество раз открывали мне гараж, все поднимают оружие на дюйм выше, щетинятся, обнажая зубы.

— Успокойтесь к чёртовой матери, — говорю я, шипя. — Я не сумасшедший. Я полагаю, ты уничтожил всю мебель в доме? Нашёл какое-нибудь доказательство правоты Виорелли?

Джерихо медленно качает головой.

— Я нашёл под твоей кроватью сто шестьдесят три тысячи долларов. Откладываешь на чёрный день, хиджо? Знаешь, некоторым людям может показаться подозрительным сокрытие такой суммы денег.

Теперь Джейк выглядит совершенно ошеломлённым. Сто шестьдесят три тысячи это чертовски много денег. Я понимаю.

— Какая разница? — я разминаю плечи и шею. — Если ты меня убьёшь, можем уже покончить с этим? Если нет, отпусти Джейка. Едва ли он…

За то время, пока я делаю паузу между словами, происходит самое странное. Джейк, в одну секунду сидящий на ступеньках с открытым ртом, делает немыслимое: он поднимается на ноги.

Следующие три секунды всё как размытое пятно. Каким-то образом, откуда-то, у Джейка в руке появляется пистолет. Раздаётся оглушительно громкий выстрел, и затем один из парней Джерихо оказывается на полу, лёжа в луже крови. Проходит мгновение. Джейк смотрит на оружие в своей руке, а Джерихо смотрит на парня на полу, и у обоих глаза стеклянные.

— Какого…

Я реагирую. У меня нет выбора. Я тянусь за пистолетом, который носил весь день, который хотел использовать на Каспере, и затем он уже у меня в руке, и я нажимаю на курок. Взрывается вспышка света, белая и красная, а затем ещё и ещё. Они не все от моего пистолета. Я бросаюсь вперёд, ударяя кулаком по горлу ближайшего парня, который разворачивается, собираясь выстрелить в Джейка. Он пятится назад от меня, ударяясь головой в стену позади. В узком пространстве коридора смешение движущихся тел. Я не могу сказать, кто есть кто. Кто-то кричит от боли, удивления, а затем на пол падает очередное тело.

Ещё один выстрел.

— ЧЁРТ!

Я не знаю, откуда раздаётся крик. Это может быть Джейк. Это может быть любой другой парень. Всё становится липко, время замедляется, мой взгляд дико мечется через дым и руки, и ноги, и я вижу Джерихо, который поднимает руки, целится и собирается стрелять.

Я опережаю этого ублюдка.

Я стреляю, рука отскакивает назад, и Джерихо с криком врезается в перила.

Затем реальность будто возвращается на место, время восстанавливается. Все поворачиваются к Джерихо, который лежит кучей на полу, издавая напряжённые вздохи агонии, хватаясь за грудь.

Двое его парней лежат мёртвые на полу. Двое других смотрят на своего босса так, будто не могут понять, что только что произошло или что им делать дальше. А Джейк…

Джейка тоже подстрелили…

Он держится одной рукой за живот, из-под его пальцев течёт кровь, густыми потоками алой жидкости вытекая из его тела. Моя рука по-прежнему вытянута, держа пистолет. Джейк тоже держит свой в другой руке, со взглядом холодной ярости в глазах.

— Убирайтесь к чёрту, — шипит он.

— Ты заплатишь за это, ублюдок, — выплёвывает один из парней Джерихо. Альфонсо. Кажется, его имя Альфонсо. Его сестра каждый день приносит ему обед в гараж. Он опускается, тянется к Джерихо, но я его блокирую.

— Я так не думаю, придурок, — если Джерихо выберется отсюда, мы с Джейком трупы. Альфонсо и другой парень прострелят головы нам обоим, как только выйдут за эту дверь. Если у нас будет их босс и по-прежнему живой, есть шанс, что они отвалят и будут ждать, что произойдёт.

Альфонсо плюёт на Джейка кровью.

— Лучше вали из штата, ублюдок, — он тычет пистолетом в Джейка, затем в меня. — Вы у нас получите.

— Идите, — выдыхает Джерихо. — Идите. Он меня не убьёт.

Он сейчас очень в себе уверен. Я не вижу особых вариантов. Но вряд ли я сейчас буду ему возражать. Альфонсо и его друг переступают через тела своих мёртвых друзей и уходят.

Так чертовски нереально. Как только за ними закрывается дверь, мы втроём просто обмениваемся взглядами. «Как мы сюда попали? Это действительно было чертовски неожиданно. Что делать дальше?»

Чувства возвращаются довольно быстро. Я переступаю через труп в своём коридоре и хватаю Джерихо за горло. Он гримасничает, обнажая зубы, его золотые коронки испачканы кровью. Я даже не пытаюсь скрыть свой кулак, замахиваясь.

— Полагаю, пора тебе покаяться, ублюдок.

Мой правый хук его вырубает.

***

Кровь на снегу.

Чёрт знает, почему на улице ещё нет копов, но вокруг пусто. Женщина с собакой смотрит, как я несу Джерихо вниз по ступенькам, и не моргает глазом. Джейк истекает кровью на весь дом; ему нужен врач, и быстро. «Скайлайн» стоит там, где я его оставил, прямо перед домом. Джейк открывает заднюю пассажирскую дверь, и я запихиваю в салон Джерихо. Я чуть не роняю его бессознательное тело, когда вижу, что уже занимает место на другой сторону консоли.

Голова.

Чёртова отрезанная голова.

Безжизненные глаза Джареда Виорелли смотрят на меня, его шея просто месиво. Очевидно, его ставили на сидение вертикально, но пока я запихивал Джерихо в салон, машина дёрнулась, и голова перевернулась, демонстрируя кровь и кость.

— Чёрт возьми, — я толкаю Джерихо один последний раз и захлопываю дверь. На другой стороне дороги прихвостни Джерихо опираются на перила высокого тротуара. Альфонсо указывает на меня пальцем — сложив кулак в пистолет — и «стреляет».

— Один час. Если он не вернётся в гараж через час, ты чёртов труп, — кричит он. — Твои девки. Твоя семья. Твои друзья. Все. Чёртовы. Трупы.

Через три секунды мы с Джейком мчимся через снег в угнанном «Ниссане» с бессознательным лидером банды и обезглавленной жертвой убийцы в добавок.

— Насколько всё плохо? — я пытаюсь оттянуть руки Джейка от его живота, но он держит их крепко. Он призрачно бледный и дрожит.

— Примерно так же плохо, как можно ожидать, — спокойно говорит он. — Мне выстрелили в живот. Наверное, я умираю к чертям. Давай. Можешь это сказать.

— Что сказать?

— Я не должен был хватать пистолет того парня. Я должен был сидеть ровно. Я должен был…

— Заткнись, чёрт возьми. Сейчас же. Заткнись. Это я виноват, не ты, — я бью кулаком по рулю, еле слышно рыча. Это не хорошо. Это серьёзно не хорошо, твою мать. — Не переживай. Я тебя подлатаю.

Марго последний человек, который сейчас захочет меня видеть, особенно после перепалки днём, но других вариантов нет. По пути к её дому Джейк теряет сознание. Я паркуюсь на подземной стоянке под её домом, а затем тащу всё ещё безжизненное тело Джерихо с заднего сидения в багажник. «Скайлайны» не славятся просторными багажниками; уходит три попытки на то, чтобы закрыть эту грёбаную штуковину. Я снимаю куртку и накидываю её на голову Джареда, которая по-прежнему на заднем сидении, а затем несу своего лучшего друга к лифтам. Его кровотечение, кажется, остановилось, и я довольно уверен, что это не хорошо. Наверное, у него просто закончилась кровь.

На пятом этаже я стою у двери, которую чуть не выбил всего пару часов назад, и повторяю всё снова. Я бью кулаком по дереву, пока Марго не открывает дверь. Она бросает на меня один взгляд и качает головой.

— О нет. Ни за что. Ты, наверное, издеваешься.

Глава 28 Мост Саша

Котёл под наблюдением никогда не кипит. Сколько раз я слышала это за свою жизнь, и почему продолжаю смотреть на этот проклятый телефон? Я физически не могу себя остановить. Он не позвонил. Он не написал. Прошло три часа, а я совсем ничего от него не слышала.

— Ради бога, Саша, перестань дёргать коленом. Ты меня нервируешь, — Али ставит на столик третью чашку кофе, который мне сварила, в процессе бросая ненавистный взгляд на Эндрю. Он стоит у окна, глядя на улицу, спиной к нам, но я практически уверена, что он должен чувствовать огонь и серу, которые Али шлёт в его сторону. Он не сказал больше трёх слов с тех пор, как мы сюда пришли.

— Ты расскажешь мне, что происходит? — шипит Али. — И какого чёрта он делает в городе?

— Я тебя слышу, знаешь ли. Я приехал потому, что переживал за Сашу. Это преступление?

— Поздновато теперь показывать свою заботу, разве нет? — огрызается Али.

У меня кружится голова, и меня тошнит. Я схожу с ума от волнения.

— Стоп! Просто остановитесь. Пожалуйста. Господи. Вы сводите меня с ума. Вы можете оба просто… без этого? Оглушающая тишина была лучше, чем ваша ругань.

Али садится, бросая на меня обиженный взгляд. Она просто пытается меня защитить, я знаю, но сейчас мне слишком плохо. Я не должна огрызаться. Я должна сохранять спокойствие, но это так тяжело, когда…

Мой мобильник оживает. Я чуть не роняю его в спешке ответить, адреналин как бензин охватывает моё тело огнём.

— Алло? Рук, боже, где ты?

— Мисс Коннор? — голос на другом конце провода принадлежит не Руку. Он принадлежит кому-то намного старше, намного грубее, если это человечески возможно. Надежда, которая только что заполнила моё тело, вмиг угасает. — Мисс Коннор, это детектив Джейкоби. Может, вы помните, мы недавно встречались в больнице?

Джейкоби. Как я могу забыть? Я не скрываю разочарования в голосе.

— Чем я могу вам помочь, детектив?

— Я подумал, вы захотите знать, что мы определили мужчину, который ворвался в музей и напал на вас. Его зовут Каспер Рейнс. Бывший морской пехотинец. Его нашли бродящим по улицам ранним утром, он был дезориентирован и сильно ранен.

Я наклоняюсь вперёд, поставив локти на колени, прижимая телефон к уху и не в силах моргнуть.

— Вы его нашли? Он в тюрьме?

— Да. Он страдает от тяжёлой шизофрении. И вы были правы. Судя по всему, вы сильно его ударили. Сегодня утром его доставили в Маунт Синай.

— У меня проблемы?

— Нет. Нет. Вы защищались. И он признался в убийстве охранника. Нужно будет ещё разобраться с документами…

Некоторое время он что-то говорит, но кто знает, что именно. Они поймали его. Копы поймали Каспера. Моё облегчение сокрущающее. Я едва могу восстановить дыхание. Больше никаких переживаний, что я проснусь посреди ночи, а он будет там, стоять у моей кровати. Больше никаких оглядок через плечо.

Тогда где Рук?

— Мисс Коннор? Мисс Коннор? Я не совсем расслышал.

Должно быть, я задала вопрос вслух.

— Простите. Ничего. Я могу приехать в отделение через пару дней? Так подойдёт?

— Хорошо. Только, пожалуйста, не говорите с прессой, пока мы не сделаем официальное заявление.

— Не буду, — я вешаю трубку и сразу же проверяю телефон. Никаких пропущенных звонков. Никаких сообщений. Я закрываю глаза.

— Пожалуйста, кто-нибудь расскажет мне, какого чёрта происходит? — это лучший, самый влиятельный голос Эндрю. Его голос банкира-инвестора. Его голос «я-зарабатываю-шестизначную-зарплату-в-Техасе».

Али прочищает горло.

— Саша встречается с двадцатитрёхлетним бывшим заключённым с пристрастием к любовным романам.

Я хочу её убить.

— Что? Это правда?

Я открываю глаза и вижу, что Эндрю наконец отвернулся от окна и смотрит на меня как на чужую. Теперь я для него чужая. Однажды у нас было общее прошлое, но теперь мы оба другие люди. Мы больше не узнаём друг друга. Меня внезапно посещает ужасное осознание того, что я никогда его не любила.

— Это… это так безрассудно, Саша, — говорит он. — Честно, я знал, что тебе трудно, но это нелепо. Как ты можешь…

— Иди к чёрту, Эндрю.

— Прости?

— Я сказала, иди… к чёрту… Эндрю. Уходи. Сейчас же, — он моргает, его веки трепещут, пока он явно пытается обдумать, что я говорю. — Возвращайся в Техас, возвращайся к Ким. Возвращайся к своему новому сыну, которого я буду отказываться называть Кристофером до скончания времён. Иди! Я не хочу тебя здесь видеть! Я больше никогда не хочу тебя видеть!

Али издаёт удушливый звук, когда я упоминаю его нового ребёнка. Она вскакивает с кресла, подняв руки, будто готова действовать, но особо не знает, что делать.

— У тебя есть ещё ребёнок?

— Ты изменилась, — шепчет Эндрю. — Ты всё ещё пьёшь?

Я пересекаю комнату и ударяю его по лицу. Мне надоело обмениваться словами с этим мужчиной. Мне надоело смотреть на его лицо. Надоело дышать с ним одним воздухом. Если он не уйдёт, то уйду я. Я разворачиваюсь и иду. Али зовёт меня, но я не останавливаюсь. Я ухожу из её квартиры, и моё тело, кажется, намного легче. Эндрю очень давно на это напросился, и осознания, что Каспер в полиции, почти достаточно, чтобы я зарыдала. Мои рёбра, моё лицо, моя нога… все практически возвращается в норму. Сейчас мне нужно, чтобы появился Рук, и я действительно поверю, что этот кошмар почти кончился.

Я не спешу домой. Когда в Нью-Йорке идёт такой снег, город продолжает пульсировать и гудеть, всегда двигаясь вперёд под настойчивый звук барабана. Но дробь немного замедляется. Люди больше осознают своё окружение. Видят других людей на улице. Дым и пар, холод, который заставляет чувствовать себя живым.

Я медленно иду, вспоминая времена, когда шла от Али с Кристофером. Я всегда думала, как он воспринимает мир без всего этого хаотичного шума; даже тогда мне казалось, что жизнь была бы намного спокойнее без сирен, скрипящих шин, грохота лезвий вертолёта и болтовни уличных торговцев. Он так внимательно наблюдал, изучая улицы и дома вокруг него. Он действительно смотрел на людей, на их лица и руки. Он видел больше, чем большинство людей.

Боже, я скучаю по нему.

Я почти у дома, когда рядом со мной останавливается серебристая «Ауди». Поначалу я ничего о ней не думаю, но когда опускается окно, и выглядывает темноволосый мужчина, я вижу, что его майка испачкана кровью, и действительно начинаю думать.

— А, мисс Коннор, — произносит он с тяжёлым акцентом. — Вы намного красивее, чем на фотографии в конце вашей книги, хермоса [35] .

Рук

Джерихо нет.

Не трудно открыть багажник машины изнутри, а он работает с машинами вечность. Если кто и выберется из багажника, так это он. Я матерюсь, захлопывая багажник. Грядёт адская расплата за то, что произошло сегодня днём. Но он не застанет меня врасплох. Ни за что, чёрт возьми. Если он ещё не истёк кровью и не умер где-нибудь в сугробе, если каким-то образом вернулся в гараж, я буду готов.

Я: Ты ещё у Али?

Уведомление о прочтении от Саши не приходит. Никаких маленьких пузырьков, которые показали бы, что она печатает. У меня внутри поселяется гадкое ощущение, которое говорит, что мне нужно её найти. Сейчас же.

Когда Али открывает дверь по адресу, который дала мне Саша, по выражению её лица я вижу, что всё нехорошо.

— Где она? — спрашиваю я.

— Не знаю. Она поругалась с Эндрю и…

— Эндрю?

— Да. Он приехал. Хотел убедиться, что она в порядке после случая с тем парнем. О, копы звонили и сказали, что поймали его. Он в больнице.

Какого чёрта сейчас происходит? Я сам должен был разобраться с Каспером. Я должен был совершить над ним правосудие. Ну, к чёрту. И в дополнение ко всему, я только что принял участие в убийстве двух членов банды, мой лучший друг потенциально истекает кровью до смерти в подпольной больнице, и я не знаю, где моя девушка.

— Когда увидишь её, скажи, что я на неё злюсь, — говорит мне вслед Али, когда я ухожу.

— Нет, — бормочу я еле слышно.

Когда я выхожу обратно на улицу, рядом со «Скайлайном» стоит полицейский крузер, а также два офицера, которые заглядывают в окно. Один из них говорит по рации. На моём лице пустая маска, пока я медленно выхожу из дома Али и продолжаю идти по улице прямо мимо них. Только зайдя за угол, я позволяю себе разозлиться из-за того, что у меня теперь нет тачки. А затем, почти пол квартала спустя, начинает просачиваться страх. Джаред. Моя чёртова куртка прячет его отрубленную голову на заднем сидении. Отлично.

Я звоню Саше, но слышу только гудки. Звоню ещё раз, в мои лёгкие проникает холод, ноги мёрзнут от снега. В конце концов, она берёт трубку. Только отвечает не она.

— Ты слишком поздно, Куэрво.

Изнутри меня охватывает неописуемый страх.

— Что ты сделал?

— Ничего. Пока. Но к тому времени, как ты сюда доберёшься, твоей симпатичной девушки уже давно не будет.

— Джерихо, дай мне с ней поговорить. Мне нужно с ней поговорить.

— Мне нужно было, чтобы ты не стрелял мне в грудь и не пихал в багажник дерьмовых спорткаров, но посмотри, как всё вышло. Мы не всегда получаем то, что нам нужно, а, Куэрво?

— Что ты будешь делать? — в моём горле поднимается ком, обжигая, опаливая, заставляя горло сжиматься. Я убью его к чёртовой матери. Если он тронет хотя бы волосок на её голове… Если он хотя бы посмотрит на неё не так…

— Рук!

Я слышу Сашин крик паники на другом конце провода; она в ужасе. Боже, я хочу её вернуть. Сегодня утром был момент, прямо перед восходом солнца, когда я лежал рядом с ней, обнажённый, гладил её волосы. Я принял решение. Вместо того чтобы остаться в кровати и насладиться тихими мгновениями с ней, я выбрал злость. Я выбрал расплату. Я выбрал месть. И теперь всё выглядит так, будто это решение её убьёт. Если бы я остался с ней в постели, то не оказался бы в гараже. Джаред не смог бы рассказать эту дурацкую, невероятную ложь, и Джерихо никогда бы не пришёл искать меня дома.

Цепь событий была спровоцирована принятым мною решением. Цепь событий, которую я никогда не смогу исправить. Процесс проигран. Шестерёнки моего разрушения пришли в движение. Если она умрёт…

— Если бы ты хотел небольшую сделку, конечно, это можно устроить.

Меня окутывает рычащая тишина. Джерихо и его сделки. Он всегда выполняет свои обещания, но это никогда не бывает честно.

— Что ты предлагаешь?

— Что ж… давай посмотрим. Ты выстрелил мне в грудь. Я мог бы прострелить грудь твоей девушке. Посмотрим, выживет ли она.

— Или?

— Или я могу прострелить ей грудь и сбросить её с Бруклинского моста в Ист-Ривер и забыть о том, чтобы смотреть, выживет она или нет. Несколько недель назад я немного поизучал информацию о твоём симпатичном кураторе музея, Куэрво. Ты знал, что она уже ныряла с этого моста? Это назвали чудом. После падения никто не выживает. Но она была в машине. Должно быть, это немного смягчило удар. Как думаешь, что с ней будет без этого?

Боже. Он привёл её на мост. Я не так далеко, но сколько ему потребуется времени, чтобы воплотить свои угрозы? Он не может её столкнуть. Чёрт возьми, он не может! Она не должна так умереть. Она уже один раз прошла через такую травму и выбралась живой. Джерихо прав; это было чудо, что она выжила. Большей ей так не повезёт.

— Итак. Выбор за тобой, Кроу [36] . Ты решаешь, что будет. Орёл — я просто стреляю в неё и оставляю на тротуаре. Решка — я стреляю в неё и сбрасываю в воду. Решать тебе. Но я надеюсь, что ты выберешь орла. Кто знает? Может, ты успеешь сюда вовремя, чтобы спасти ей жизнь. Может, кто-нибудь её найдёт и вызовет скорую.

— Я не выбираю, ублюдок.

Джерихо издаёт звук разочарования.

— Ах, жаль. Ты знаешь, как я люблю хорошие сделки. Но не бери в голову. Уже поздно, и я чувствую странное головокружение.

Я слышу выстрел. Слышу крик.

В трубке всё смолкает.

***

Я бегу. Мои ноги не успевают за моим отчаянным желанием бежать быстрее. Я спотыкаюсь и скольжу на снегу. Машины гудят мне, когда я слепо перебегаю улицы в свете фар. Я должен до неё добраться. Должен добраться до моста.

Мост…

Моё сердце готово взорваться к тому моменту, как я добираюсь до пункта своего назначения. На какой они стороне? На какой стороне? Как они далеко? Джерихо не сбросил бы её тело в воду. Нет, он знает, что я иду за ней. Он отъявленный псих, но ещё и прагматичный. Если он сможет избавиться одновременно от нас обоих, он подождёт. Так чище. Аккуратнее. Меньше возни.

Снег падает так быстро, что вместо того, чтобы как обычно таять на мосту, он покрывает землю. Вдоль тротуара даже образовались высокие сугробы. Наступил вечер, и лента жёлтого цвета горит в одной стороне моста, в то время как с другой горит красный.

— САША! — я её не вижу. Я нигде её не вижу, чёрт возьми. Она должна быть здесь. Вокруг слишком много людей. Джерихо никогда бы не пристрелил кого-то на публике, перебросив потом через перила. Слишком рискованно. Слишком опасно. Слишком…

— Рук!

Вот они. Только Альфонсо и Джерихо. Между ними, прислоняясь к барьеру, зажата Саша, борясь как дикое животное, пытаясь вырваться.

— Рук, не надо! Не делай этого!

Она должна узнать дикий, дёрганный взгляд в моих глазах. Я чувствую себя безрассудно, будто не могу сейчас доверить себе правильный выбор. Мои кулаки никогда меня раньше не подводили, но это другая ситуация; я не могу пойти и затеять драку. Осторожно! Вот, как мне нужно к этому подойти. Хоть каждая клетка моего тела наполнена яростью, я должен действовать осторожно.

— Рекордное время, Рук. Ты немного выдохся, нет?

— А ты выглядишь немного бледным, босс. Тебе не нужно сделать передышку? — я не должен его провоцировать. Альфонсо фыркает. Приглядевшись, я вижу, что он аккуратно держит нож у бока Саши, скрывая его от проезжающих машин. Глаза Саши широко раскрыты. Она выглядит такой испуганной, но с виду ей не больно. Должно быть, выстрел, который я слышал по телефону, был постановкой со стороны Джерихо. Её волосы развеваются на ветру, обрамляя лицо. Её куртка покрыта снегом, толстым слоем на плечах. Они стоят здесь уже некоторое время.

— Я не опрометчивый человек, — задумчиво произносит Джерихо. — Я хороший католик. Я верю в прощение, когда его ищут искренне. Что ты думаешь, Рук? Как думаешь, ты можешь убедить меня, что тебе жаль, как всё вышло раньше? Что ты действительно сожалеешь о том, что произошло с Майклом и Матео?

— Я в этом сомневаюсь, — я не собираюсь играть с ним в игры. Ему не интересно заставлять меня молить о жизни Саши. Если я вообще его знаю, он хочет, чтобы я сделал ему предложение — обменял свою жизнь на её. Если он хочет этого, то пусть забирает. Чего стоит моя жизнь без неё? Совершенно ничего. Я с радостью предоставлю себя, лишь бы он отпустил её. Он может пристрелить меня и сбросить в ледяную воду внизу, если так нужно. Но я не доверяю, что он отпустит её живой. Мне нужно видеть, как она уходит отсюда.

А это значит, что мне, вероятно, придётся драться.

Джерихо указывает на пролетающие мимо машины и надувает губы.

— Что думаешь, хиджо? Думаешь, кто-нибудь из них остановится, чтобы тебе помочь? Думаешь, они вообще видят, что мы стоим на мосту, из-за всего этого снега? Уже темно. Холодно. Все хотят домой, к своим семьям, на ужин и в тёплую кровать.

— Ты не думаешь, что это слегка вышло из-под контроля? — вздыхаю я, качая головой. — Отпусти Сашу. Она ничего не сделала. Давай просто начнём сначала. Я вернусь к угону машин для тебя. Ты прекратишь пытаться убить дорогих мне людей. Звучит честно?

Джерихо просто смеётся.

— В нашем мире нет такого понятия, как начать всё сначала, Рук. У нас у всех отличная память и подозрительный ум. Каждый раз, глядя на тебя, я буду задумываться, предаёшь ли ты меня. Я буду чувствовать жар в груди, в том месте, куда ты выстрелил. И каждый раз, глядя на тебя, я буду видеть это прекрасное маленькое создание и грустить, что не убил её. Или хотя бы не трахнул.

— Время ещё есть, босс, — говорит Альфонсо, усмехаясь. — Изнасилуй эту сучку. Пусть он смотрит. Это пойдёт ему на пользу после того, как он убил наших парней, — он пытается вызвать у меня реакцию, и мне хочется отреагировать. Чертовски сильно. Но потерять сейчас голову будет катастрофой. Вместо этого я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него взглядом, полным обещаний.

Я сделаю тебе больно.

Я вырву тебе язык.

Ты будешь истекать кровью.

Ты пожалеешь, что родился.

Я тебя прикончу.

Альфонсо явно не воспринимает меня всерьёз. Он смеётся, прижимая нож ближе к боку Саши, и она замирает, совершенно застывает. Моя прекрасная, драгоценная, сломленная Саша. Она выглядит так, будто готова к тому, что произойдёт дальше. Она боится, но ещё в её взгляде есть усталость и отрешённость, пока она смотрит на меня. Она будто говорит мне, что всё хорошо, что она не против того, что будет дальше. Но всё не хорошо. Я против того, что будет дальше.

Я не строю планы. С тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, я отказываюсь заглядывать дальше, чем на несколько дней вперёд. Меня всегда манила неизвестность, и кроме того… какой смысл ждать будущего, когда у тебя в любой момент могут отобрать свободу? Но с Сашей всё иначе. Я позволил себе заглянуть за следующую неделю. Следующий месяц. Даже следующий год. Я позволил себе представить жизнь с ней, и это была хорошая жизнь. Я не сдамся. Я отказываюсь, чёрт возьми. Я перестану работать на подпольную элиту Нью-Йорка. Я откажусь от денег. Я откажусь от восторга и адреналина. Я откажусь от всего, прежде чем жертвовать шансом сделать её счастливой.

Саша встречается со мной взглядом и не отводит глаз. В моей голове формируется план во время кратких моментов, когда мы смотрим друг на друга. Это ужасный план, но придётся его выполнить. Я оставил своей пистолет в «Скайлайне». Но у меня ещё остались метательные ножи, которые я взял из запасной сумки в доме. Мне только придётся надеяться, что прицел у меня хороший.

— Насилие не всегда ответ, — как ребёнку отвечает Джерихо. — И в любом случае, кто знает, где побывала её щель. Она выглядит немного… поношенной, — он проводит рукой по щеке Саши, и она морщится, с отвращением на лице. Во мне просыпается жажда крови, и она сжимает меня. Я никогда не испытывал такой ярости. Он не должен прикасаться к ней. Он не должен говорить о ней. И всё же, я не даю этим ублюдкам то, чего они хотят. Я дышу сквозь сумасшествие, которое приносит моя злость, и показываю рукой знак. Знак, который увидит Саша, который будет для неё что-то значить.

Она показала мне этот жест в кровати прошлой ночью. Она обвила руками колени, её волосы были тёмным вьющимся водопадом шоколада, корицы и мёда вокруг лица, обрамляя её грусть. Динозавр. Слон. Обезьяна. Птица. Но не просто птица. Утка [37] .

Я поднимаю вместе указательный и средний пальцы и стучу ими по подушечке большого пальца. Я не подношу руку к лицу. Это будет слишком очевидно. Но Саша видит. Годы воспитания сына и разговоры с ним на языке жестов сделали её восприимчивой даже к малейшим движениям рук. Она в шоке смотрит на меня; она понимает, чего я от неё хочу, но не выглядит довольной этим. Она медленно качает головой, в её глазах собираются слёзы. Я стою ровно. Она напугана, я знаю, но она смелее, чем думает. Она может это сделать.

Джерихо смотрит на Сашу со злобной, садистской улыбкой.

— Я могу вырезать ей лицо. Может, это смягчит для тебя удар, Куэрво. Если она будет изуродована, может быть, тебе будет на неё насрать.

— Я использую это лезвие на тебе, — мрачно говорю я. — Я отрежу твой чёртов член и выброшу его в реку. Потом я дам Саше воткнуть этот нож тебе между рёбер и буду улыбаться, пока она смотрит, как ты умираешь. Как это звучит?

— Мне кажется, ты размечтался, друг мой.

— Полагаю, мы это узнаем, верно? — я двигаюсь быстро. Ни Джерихо, ни Альфонсо не готовы к ножу, которым я разрезаю воздух. Серебряная вспышка кружится через падающий снег, а затем втыкается лезвием сбоку в шею Альфонсо. Саша делает, как я велел, и нагибается; ей не нужно, чтобы я кричал указания. Джерихо воет от ярости и хватает её, но он сорокапятилетний неудачник, который слишком много пьёт и курит, а я боксирую по три часа в день и бегаю по лестницам. Моё тело врезается в его раньше, чем он успевает до неё добраться. Он врезается в высокие железные перила позади себя, а затем я бью сжатыми кулаками по его лицу, снова и снова, не останавливаясь, когда ломаю ему нос, и даже когда чувствую, как разбивается его глазница. Я не останавливаюсь, пока в воздух действительно не летят маленькие кусочки костей, и Джерихо издаёт тошнотворный бурлящий звук из глубины горла.

— Рук? Рук, остановись, пожалуйста, — Саша кладёт на меня руки. Она хватает меня за плечи, пытаясь оттянуть от тела на земле. Она кричит. Когда я разворачиваюсь, Альфонсо держит её за горло и поднимает так, что её ноги болтаются в воздухе.

Ни. За. Что.

Я мчусь к нему, но не врезаюсь так, как только что в Джерихо. От этого может пострадать Саша. Я берусь за нож, который по-прежнему торчит у него в шее, и выдёргиваю его.

— Чёрт! Ты грёбаный… — слова Альфонсо обрываются из-за крови, которая заполняет его горло. Но он огромный ублюдок. Он не отпускает Сашу и не сдаётся. Я беру его за шею, а затем вонзаю лезвие обратно в его тело. Но на этот раз в ухо. Я втыкаю кончик прямо ему в ухо. Это как щёлкать выключатель. В одну секунду его лицо искажено яростью, а в следующую — уже пустое, и он опускается на колени.

— О боже. Чёрт возьми. Боже, — Саша закрывает рот руками. Она в шоке. Её кожа белая как мел, и пальцы дрожат. Она смотрит по сторонам моста, по её щекам текут слёзы. — Что… что нам делать… — заикается она. — Я не знаю, что мы должны делать…

Я заставляю её сесть и начинаю исправлять ситуацию. Освещение здесь такое тусклое. Снежные сугробы образуют барьер между тротуаром моста и дорогой. Я ни на секунду не думаю, что кто-то заметил, что только что произошло, но осторожно поднимаю Альфонсо под руки и толкаю за перила. Саша зажмуривается, пока я таким же образом избавляюсь от Джерихо.

— Этого не может быть. Этого не может быть. Этого не может быть, — она проговаривает это снова и снова, когда я сажусь на снег рядом с ней. Повсюду кровь. Я обвиваю её рукой и притягиваю к себе, сжав челюсть.

— Всё в порядке. Всё в порядке, детка, всё кончено. Я обещаю. Всё уже кончено. Но мы не можем здесь оставаться. Мы должны двигаться. Ты можешь идти? — если не может, я понесу её на руках. Мне только нужно увести её с этого богом забытого моста. Но она кивает. Поднимается на ноги.

Требуется много времени, чтобы добраться обратно ко мне домой. Когда мы приезжаем, дорога заставлена пожарными машинами…

…и весь мой дом охвачен пламенем.

Глава 29 Почувствовать и увидеть Саша

— Ты уверена, что готова вернуться к работе, дорогая? — Оскар Блэкхит выглядит очень красиво в синей рубашке в тонкую полоску и с бабочкой. Я не могу отвести от него взгляд. Он дедушка Рука. Это просто не имеет смысла. Я снова и снова прокручиваю слова в голове, пытаясь понять, как этот милый старик в какой-то мере может быть связан с мужчиной, которого я оставила спать в своей кровати сегодня утром.

— Уверена. Думаю, мне важно к ней вернуться. Всё равно дома скучно. И я не могу вечно ходить и шарахаться от каждой тени, — это последнее заявление действительно правдивое. Рук каждый день работает в антикварном магазине, пытаясь поддерживать ощущение нормы перед лицом внимания, которое получает от копов и пожарных.

Если честно, на него должны обращать больше внимания. Он рассказал мне, что случилось с мужчиной, который похитил меня и с криками и боем затащил на мост. Он рассказал мне о двух трупах, которых должны были найти в здании, но не нашли. Он понятия не имел, что с ними произошло. Никакого понятия. Это загадка, которая не даёт мне ни минуты покоя в день. Я знаю, что Рука это тоже беспокоит. Он как всегда твёрд и стоек, но я вижу, как сжимается его челюсть каждый раз, когда звонит мобильник. Он просто ждёт. Ждёт, когда что-то подкинет катастрофы на меня и на него.

— Хорошо. Что ж, я не могу сказать, что мне жаль, что ты вернулась. В этом месте без тебя ужасно глухо, девочка моя, — Оскар чешет затылок, неразборчиво ворча. — Я бы пригласил тебя пообедать со мной, но, боюсь, у меня есть планы. Честно, я хотел бы это отменить, но…

— Папа, вот ты где.

Оскар выглядит так, будто его охватило разрядом в тысячу вольт. Он отклоняется назад и выходит из моего кабинета в коридор, поворачиваясь лицом к высокой женщине с очень холодным выражением лица. Её каштановые, почти чёрные волосы собраны сзади в пучок. У неё идеальные брови. Платье от Гуччи. Сумка от Прада. Туфли Маноло Бланик. Она идёт к нам по коридору с грацией лебедя, что толкает меня на мысль, что в какой-то момент своей жизни она была моделью.

— Я повсюду тебя искала, — говорит она, целуя его в общую область щеки, но не касаясь кожи. — Швейцар на втором этаже сказал, что ты в своём кабинете, но когда я туда пришла, там было пусто.

— Да. Ну, мне нужно время от времени разминать ноги. Не хочу пока становиться ископаемым и присоединяться к остальным динозаврам, — Оскар секунду выглядит взвинченным, затем мрачно улыбается. — Симона, это моя очень дорогая подруга, Саша.

Женщина переключает свой твёрдый взгляд на меня, и мне снова хочется спрятаться под столом. Как только я вижу цвет её глаз, до меня доходит. Симона. О боже. Её губы изгибаются так, что это в общем можно назвать улыбкой.

— Ах, да. Саша, — она протягивает мне руку для рукопожатия. Её пальцы ледяные. — Кажется, вы знаете моего сына.

Этими несколькими маленькими словами сказано многое: она знает, что я трахаюсь с её сыном. Мои щёки краснеют, по лицу распространяется дикий огонь. Это мой первый день возвращения на работу, и я уж точно не готова к этому. Я не планировала в ближайшее время встречаться с матерью Рука. Знакомиться с ней без него просто ужасно.

— Знаю, — соглашаюсь я, пытаясь держать подбородок высоко поднятым.

Симона держит руку прямо над плечом Оскара, её улыбка становится чуть шире.

— Папа, ты можешь сделать мне одолжение и на минутку оставить нас с Сашей наедине? Я бы хотела просто быстренько переговорить с ней, прежде чем мы пойдём обедать.

Он выглядит чертовски виноватым, пока уходит по коридору.

— Будь с ней мила, дорогая. Мне она нравится. Если ты изрежешь её этим своим острым языком, я буду крайне недоволен.

Смех Симоны напоминает звон колокольчика. Как только Оскар уходит, она проходит в мой кабинет, и у меня вдруг развивается клаустрофобия. Она указывает на мягкое кресло в углу комнаты и приподнимает брови.

— Можно присесть?

— Конечно. Пожалуйста.

Она аккуратно устраивается в кресле, осторожно кладя сумочку на колени. Она копается в этой чёрной сумке, слегка нахмурившись, пока не находит то, что искала. Затем она протягивает мне серебряный ключ, ногти с идеальным маникюром блестят под светом. Даже с флуоресцентом эта женщина не выглядит плохо.

— Мой сын редко поднимает трубку, когда я ему звоню, Саша. Я думала, сможете ли вы передать ему это. Не то чтобы он ему был нужен. Кажется, в его доме сейчас нет входной двери?

— И окон. И лестниц. И нескольких стен, на самом деле.

Она в чопорной манере пожимает плечами.

— Как только страховщики сделают своё заключение по пожару, уверена, всё быстро обновят. Но на это нужно время.

— Ммм, — я кладу ключ, который она мне дала, в карман.

— Спасибо, что позволили ему пока остаться с вами. Надеюсь, он не доставляет хлопот?

— Ему не семь лет, мисс Блэкхит. Он взрослый. Мы встречаемся. Он определённо не доставляет хлопот.

Кажется, это немного сбивает её спокойствие.

— Да. Что ж. Я не хотела показаться бестолковой. Простите. Полагаю, материи всегда считают своих сыновей маленькими мальчиками, вне зависимости от возраста.

Или от роста. Или от того, сколько у них татуировок. Рук выглядит таким же опасным, каким и является. Она не может это упускать.

— Всё равно. Не хочу вас задерживать, я просто хотела вернуть ключ. Было очень приятно с вами познакомиться. Может, скоро Рук приведёт вас в дом, чтобы вы могли познакомиться со мной и моим мужем официально, — она поднимается на ноги. Поправляет платье. — А пока, пожалуйста, попросите его позвонить мне. Он пропустил наш завтрак несколько недель назад, и я начала задумываться, живой ли он ещё. Я к нему заезжала, но, к сожалению, его не было дома. Пожалуйста, скажите ему, что я надеюсь, что моя уборка за него на прошлой неделе не была неуместной, — склонив голову на бок, она вдруг ошеломляюще напоминает своего сына. Он часто вот так же небрежно склоняет голову. — Было очень приятно, — говорит она.

Стук её каблуков напоминает выстрелы по плитке, когда она уходит за Оскаром.

***

— Уборка? — Рук хмурится, глядя на ключ, который я протягиваю ему, когда прихожу домой. Он только вышел из душа. Капли воды текут по его спине, по плечам, вниз по рукам и по груди. Я очень стараюсь, но, в конце концов, не могу сдержаться. Я чувствую себя подростком, пока глазею на него. Его сложные татуировки переплетаются по всему его телу. Они по большей части чёрные, с цветными нотками тут и там, которые подчёркивают искусство. У него просто невероятное тело. Он улыбался, когда я зашла, очень соблазнительной улыбкой, но теперь он кажется озадаченным.

— Я понятия не имел, что у неё есть ключ, — тихо говорит он. Его тело неожиданно застывает, а затем с лица исчезают всяческие эмоции. — Чёрт.

— Что? В чём дело?

— Уборка? Нет, чёрт возьми.

— Боюсь, тебе придётся рассказать мне, о чём ты.

— Уборка. Такие люди, как Джерихо, пользуются услугами уборки. И Барбиери тоже. Она подожгла дом. Она убрала те тела.

— Что?

Он тяжело садится, прижимая ладони к глазам.

— Боже, это всё имеет смысл. Это имеет такой совершенный смысл. Не могу в это поверить. Должно быть, она и с машиной что-то сделала.

— С какой машиной?

— Которую я угнал и на которой ездил по городу. Та, где Джареда Виорелли… — он чуть не говорит что-то, но передумывает. — Не бери в голову. Чёрт. Моя мать избавилась от двух трупов и устроила поджог. Мой мир только что пошатнулся.

— Это значит, что мы можем перестать переживать?

— Да. Да, наверное.

— Тогда отведи меня наверх. Мне хотелось бы от тебя немного внимания, пожалуйста.

На его лице появляется тень. Он молчал с той поры ситуации на мосту, и очевидно почему. Ему не нужно было объяснять. Но, кажется, сейчас это может измениться.

— Саша…

— Рук, всё в порядке. Мне не нужно это слышать. Мне не нужна от тебя карточка освобождения от тюрьмы. Ни сейчас. Ни когда-либо.

Он обхватывает моё лицо руками, наклоняясь, чтобы прижаться своим лбом к моему.

— Но у тебя она должна быть. Ты увидела не мало дерьма на том мосту. Я бы хотел сказать, что я не такой, но это была бы ложь. Я именно такой. Человек, который убьёт без раздумий, чтобы защитить тебя. Делает ли это меня парнем, который слетит с катушек, если кто-то обращается с тобой грубо? Да. Значит ли это, что я могу вырубить того, кто на тебя посмотрит? Скорее всего, да. Со мной нелегко, Саша. Сейчас тот момент, когда ты должна сказать, что хотела бы уйти.

Должна ли? Наверное, я задавала себе этот вопрос множество раз за последние семь дней. По правде говоря, я бесконечно думала об этом и продолжаю возвращаться к одному и тому же ответу. Нет, я не хочу уходить отсюда. Смотреть, как Рук избивает человека до смерти, было пугающе, но он сделал это для того, чтобы меня защитить. Должно быть, за последние пару недель я слегка сошла с ума, потому что то, что должно пугать меня и вызывать желание мчаться куда подальше, на самом деле заставляет меня чувствовать себя в безопасности и защищённой. Насколько это запутанно?

— Как я и сказала, можешь оставить свою карту себе, спасибо тебе большое, — шепчу я.

Рук закрывает глаза, глубоко выдыхая.

— Спасибо чёрту за это. Я пытался понять, как можно тебя не похитить, и варианты были не лучшие.

Открывается дверь кухни, и появляется Джейк, его плечо застывшие, тело напряжено, в одной руке чашка кофе, в другой бутылочка обезболивающих. Он бросает один взгляд на нас и притворно хмурится.

— Боже. Как кто-то должен выздоравливать, когда происходит вот такое? Вы опять собираетесь трахаться, да?

— Ты даже не должен вставать с кровати, — напоминаю я ему.

— Да, да. Поговорим об этом, когда я выпью три таких таблетки и не вспомню собственное имя, — говорит он, показывая лекарства.

Я стараюсь не смеяться.

— Я рада, что ему лучше, — шепчу я на ухо Руку. Была секунда, когда Рук только привёз его сюда, когда всё выглядело нехорошо. Температура у Джейка была запредельная. Он бредил, был призрачно бледным, и его без остановок рвало. Это продолжалось сорок восемь беспокойных часов, а затем мы проснулись следующим утром, и его жар вдруг спал, и он попросил еды.

Рук, мой вороной король, обвивает меня руками и отвечает шёпотом:

— Я тоже. Но ему нужно поскорее уйти, чтобы я мог трахнуть тебя на столе, — он делает паузу, затем говорит: — И ещё я хочу кое-что тебе показать.

Я уже раньше слышала это от него. Его «покажи-и-расскажи» практически всегда заканчиваются тем, что я лежу на спине, а его голова между моих ног; сказать, что я фанатка этого, будет преуменьшением.

— Правда?

Он дарит мне ту же упрямую задиристую улыбку, как в первый раз, когда я увидела его в коридоре музея.

— Грязная девчонка, — шепчет он. — Это другое. Могу показать прямо сейчас, если хочешь?

— Хорошо. Конечно.

Рук осторожно поднимает правую руку ладонью ко мне. Он смотрит мне прямо в глаза. Кажется, он задерживает дыхание. Болезненно медленно, он опускает средний палец, а затем безымянный, пока не остаются торчать только большой, указательный и мизинец.

У меня перехватывает дыхание.

— Я выучил это сегодня утром, — шепчет он.

Мои глаза по-прежнему так сильно щиплет, что я знаю, что расплачусь. Этого не избежать. Последним человеком, который показывал мне это, был Кристофер, прямо перед смертью. Осторожно, я повторяю его жест и прижимаюсь кончиками пальцев к его, указательный палец к указательному, мизинец к мизинцу, большой к большому.

Рук тяжело выдыхает через нос. Он нежно целует меня, его губы скользят по моим, и он касается меня кончиком носа.

— Рад, что ты не заставила меня ждать, Коннор, — тихо шепчет он.

Я пытаюсь не позволить моменту охватить меня полностью, но это сложно. Любовь между нами как огонь и лёд. Это потеря, и это спасение. Это боль, и это успокоение. Это всё. Я навсегда запомню, что он действительно признался мне в чувствах, особенно таким образом, но, в конце концов, правда в том, что я уже это знала. Некоторые вещи можно почувствовать и увидеть задолго до того, как их выразят словами.

Спустя столько времени, моё сердце наконец заживает.

Впервые с тех пор, как вынырнула из ледяной воды Ист-Ривер пять лет назад, я чувствую, что наконец снова могу дышать.

Конец