© Коваль Ю.И., насл., 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

На Птичьем рынке за три рубля купил я себе клеста.

Это был клёст-сосновик, с перьями кирпичного и клюквенного цвета, с клювом, скрещённым, как два кривых костяных ножа.

Лапы у него были белые, – значит, сидел он в клетке давно. Таких птиц называют «сиделый».

– Сиделый, сиделый, – уверял меня продавец. – С весны сидит.

А сейчас была уже холодная осень. Над Птичьим рынком стелился морозный пар и пахло керосином. Это продавцы тропических рыбок обогревали аквариумы и банки керосиновыми лампами.

Дома я поставил клетку на окно, чтоб клёст мог поглядеть на улицу, на мокрые крыши сокольнических домов и серые стены мельничного комбината имени Цюрупы.

Клёст сидел на своей жёрдочке торжественно и гордо, как командир на коне.

Я бросил в клетку семечко подсолнуха.

Командир соскочил с жёрдочки, взмахнул клювом – семечко разлетелось на две половинки. А командир снова взлетел на своего деревянного коня, пришпорил и замер, глядя вдаль.

Какой удивительный у него клюв – крестообразный. Верхняя часть клюва загнута вниз, а нижняя – вверх. Получается что-то вроде буквы «X». Этой буквой «X» клёст лихо хватает подсолнух – трах! – шелуха в стороны.

Надо было придумать клесту имя. Мне хотелось, чтоб в имени был отмечен и его командирский нрав, и крепкий клюв, и красный цвет оперения.

Нашлось только одно слово, в котором есть и клюв и красный цвет, – клюква.

Подходящее слово. Жаль только, нет в клюкве ничего командирского. Я долго прикидывал так и эдак и назвал клеста – Капитан Клюквин.

Всю ночь за окном слышен был дождь и ветер.

Капитан Клюквин спал неспокойно, встряхивался, будто сбрасывал с перьев капли дождя.

Его настроение передалось мне, и я тоже спал неважно, но проснулся всё же пораньше, чтобы послушать утреннюю песню Капитана.

Рассвело. Солнечное пятно еле наметилось в пасмурных облаках, низко бегущих над крышей мелькомбината.

«Цик…» – услышал я.

Потом ещё:

«Цик, цик…»

«Убогая песня, – думал я. – «Цик», и все. Маловато».

Почистив перья, Капитан Клюквин снова начал цикать. Вначале медленно и тихо, но после разогнался и кончил увесисто и сочно: «Цок!»

Новое колено в песне меня порадовало, но Капитан замолчал. Видно, он пережидал, выдерживал паузу, прислушивался к песне, которая, так сказать, зрела у него в груди.

Впрочем, и настоящие певцы-солисты не сразу начинают кричать со сцены. Настоящий солист-вокалист постоит немного, помолчит, прислушается к песне, которая зреет в груди, и только потом уж грянет: «Люблю я макароны!..»

Капитан помолчал, поглядел задумчиво в окно и запел.

Песня началась глухо, незаметно. Послышался тихий и печальный звук, что-то вроде «тиуууу-лиууу». Звук этот сменился задорным посвистом. А после завенели колокольчики, словно от жаворонка, трели и рулады, как у певчего дрозда.

Капитан Клюквин был, оказывается, настоящий певец, со своей собственной песней.

Всё утро слушал я песню клеста, а потом покормил его подсолнухами, давлеными кедровыми орехами и коноплёй.

Пасмурная осень тянулась долго. Солнечных дней выпадало немного, и в комнате было тускло. Только огненный Капитан Клюквин веселил глаз.

Красный цвет горел на его перьях. А некоторые были оторочены оранжевым, напоминали осенние листья. На спине цвет перьев вдруг становился зелёный, лесной, моховой.

И характер у Капитана был весёлый. Целый день прыгал он по клетке, расшатывал клювом железные прутья или выламывал дверцу. Но больше всего он любил долбить еловые шишки.

Зажав в когтях шишку, он вонзал клюв под каждую чешуинку и доставал оттуда смоляное семечко. Гладкая, оплывшая смолой шишка становилась похожей на растрёпанного воробья. Скоро от неё оставалась одна кочерыжка. Но и кочерыжку Капитан долбил до тех пор, пока не превращал в щепки.

Прикончив все шишки, Капитан принимался долбить бузинную жёрдочку – своего деревянного коня. Яростно цокая, он смело рубил сук, на котором сидел.

Мне захотелось, чтоб Клюквин научился брать семечки из рук.

Я взял семечко и просунул его в клетку. Клюквин сразу понял, в чём дело, и отвернулся.

Тогда я сунул семечко в рот и, звонко цокнув, разгрыз его. Удивительно посмотрел на меня Капитан Клюквин. Во взгляде его были и печаль, и досада, и лёгкое презрение ко мне.

«Мне от вас ничего не надо», – говорил его взгляд.

Да, Капитан Клюквин имел гордый характер, и я не стал с ним спорить, сдался, бросил семечко в кормушку. Клёст мигом разгрыз его.

– А теперь ещё, – сказал я и просунул в клетку новое семечко.

Капитан Клюквин цокнул, вытянул шею и вдруг схватил семечко.

С тех пор каждый день после утренней песни я кормил его семечками с руки.

Осень между тем сменилась плохонькой зимой. На улице бывал то дождь, то снег, и только в феврале начались морозы. Крыша мелькомбината наконец-таки покрылась снегом.

Кривоклювый Капитан пел целыми днями, и песня его звучала сочно и сильно.

Один раз я случайно оставил клетку открытой.

Капитан сразу вылез из неё и вскарабкался на крышу клетки. С минуту он подбадривал себя песней, а потом решился лететь. Пролетев по комнате, он опустился на стеклянную крышку аквариума и стал разглядывать, что там делается внутри, за стеклом.

Там под светом рефлектора раскинулись тропические водоросли, а между ними плавали королевские тетры – тёмные рыбки, рассечённые золотой полосой.

Подводный мир заворожил клеста. Радостно цокнув, он долбанул в стекло кривым клювом. Вздрогнули королевские тетры, а клёст полетел к окну.

Он ударился головой о стекло и, ошеломлённый, упал вниз, на крышу клетки…

В феврале я купил себе гитару и стал разыгрывать пьесы старинных итальянских композиторов. Чаще всего я играл Пятый этюд Джульяни.

Этот этюд играют все начинающие гитаристы. Когда его играешь быстро, звуки сливаются, и выходит – вроде ручеёк журчит. У меня ручейка не получалось; вернее, тёк он слишком уж медленно, но всё-таки дотекал до заключительного аккорда.

Капитан Клюквин отнёсся к моей игре с большим вниманием. Звуки гитары его потрясли. Он даже бросил петь и только изредка восхищённо цокал.

Но скоро он перешёл в наступление. Как только я брал гитару, Клюквин начинал свистеть, стараясь меня заглушить.

Я злился и швырял в клеста пустыми шишками или загонял его в клетку, а клетку накрывал пиджаком. Но и оттуда доносилось зловещее цыканье Капитана.

Когда я выучил этюд и стал играть его получше, Клюквин успокоился. Он пел теперь тише, приноравливаясь к гитаре.

До этого мне казалось, что клёст поёт бестолково и только мешает, но, прислушавшись, я понял, что Капитан Клюквин украшает мою игру таинственными, хвойными, лесными звуками.

Конечно, выглядело всё это не так уж прекрасно – корявая игра на гитаре сопровождалась кривоносым пением, но я пришёл в восторг и мечтал уже выступить с Капитаном в Центральном доме детей железнодорожников.

Теперь ручеёк потек более уверенно, и Капитан Клюквин добавлял в него свежую струю.

Он не любил повторяться и всякий раз пел новую песню. Иногда она бывала звонкой и радостной, иногда – печальной.

А я по-прежнему пилил одно и то же.

Каждый день перед заходом солнца Капитан вылетал из клетки, усаживался на аквариум и, пока я настраивал гитару, легонько цокал, прочищая горло.

Солнце постепенно уходило, пряталось за мелькомбинатом, и в комнате становилось сумеречно, только светился аквариум. В сумерках Клюквин пел особенно хорошо, душевно.

Мне нравились наши гитарные вечера, но хотелось, чтоб клёст сидел ко мне поближе, не на аквариуме, а на грифе гитары.

Как-то после утренней песни я не стал его кормить. Капитан Клюквин вылетел из клетки, обшарил шкаф и письменный стол, но не нашёл даже пустой ольховой шишечки. Голодный и злой, он попил из аквариума и вдруг почувствовал запах смолы.

На гитаре, что висела на стене, за ночь выросла шишка, как раз на грифе, на том самом месте, где находятся колки для натягивания струн. Шишка была свежая, от неё крепко пахло смолой.

Капитан взлетел и, вцепившись в шишку когтями, стал отдирать её от грифа. Однако шишка – хе-хе! – была прикручена проволокой. Пришлось долбить её на месте.

Подождав, пока клёст хорошенько вгрызётся в шишку, я стал осторожно снимать с гвоздя гитару.

Капитан зарычал на меня.

Отделив гитару от стены, я плавно повлёк её по комнате и через минуту сидел на диване. Гитара была в руках, а на грифе трещал шишкой Капитан Клюквин.

Левая рука моя медленно поползла по грифу, всё ближе подбираясь к шишке. Капитан сердито цокнул, подскочил ко второму ладу и ущипнул меня за палец. Раздражённо помахав крыльями, он пошёл пешком по грифу доколупывать свою шишку.

Ласково взял я первую ноту – задребезжала шишка, а клёст подпрыгнул и зацокал громко и радостно, как лошадь копытами по мостовой.

Оканчивался месяц март.

С крыши мелькомбината свешивались крупные сосульки, облепленные мукой.

В хорошую погоду я выставлял клетку на балкон, и Капитан Клюквин весь день дышал свежим воздухом, пел, клевал снег и сосульки.

На звук его голоса залетали синицы-московки. Они клевали коноплю и сало в кормушках, пересвистываясь с Капитаном.

Иногда синицы садились на крышу клетки и начинали дразнить клеста, сыпали на него снег и тинькали в самое ухо.

Клюквин реагировал на синиц по-капитански. Он воинственно цокал, стараясь ухватить московку за ногу.

Синицы увёртывались и хохотали.

Но вот солнце стало припекать как следует, сосульки растаяли. С крыши мелькомбината рабочие скидывали старый серый снег.

Тепло подействовало на Капитана неважно. С кислым видом сидел он на жёрдочке, и я прикрывал его от солнца фанеркой. И синицы стали наводить на него уныние. С их прилётом Клюквин мрачнел, прятал голову в плечи и бросал петь. А когда они улетали, выпускал вдогонку звонкую трель.

В комнате он чувствовал себя даже лучше: аквариум, шишки, гитара – милая, привычная обстановка. По вечерам мы играли Пятый этюд Джульяни и глядели на аквариум, как там течёт подводная жизнь в тропиках.

В середине апреля Клюквин совсем захандрил. Даже шишки он долбил теперь не с таким яростным интересом.

«Что ж, – думал я, – ему не хватает леса, воздуха. Понесу его в парк, в Сокольники».

В воскресенье отправились мы в парк.

В тени, окружённый ёлками, Клюквин оживился: пел, прыгал по клетке, глядел на макушки деревьев. На свист его подлетали воробьи, подходили поздние лыжники, еле бредущие последним снегом.

Но дома Клюквин скис, вечером даже не вылетел из клетки посидеть на аквариуме – напрасно разыгрывал я Пятый этюд Джульяни.

«Дела неважные, – думал я. – Придётся, видно, отпустить Капитана».

Но отпускать его было опасно. Слишком долго просидел Клюквин в клетке. Теперь он мог погибнуть в лесу, от которого отвык.

«Ладно, – решил я, – пусть сам выбирает».

И вот я устроил в комнате ярмарку: развесил под потолком гирлянды еловых и ольховых шишек, кисти калины и рябины, связанные вениками, повсюду натыкал еловых веток.

Капитан Клюквин следил за мною с интересом. Он весело цокал, удивляясь, видно, моей щедрости.

Потом я вынес клетку на балкон, повесил её на гвоздик и открыл дверцу. Теперь Клюквин мог лететь в комнату, где раскачивались под потолком шишки, где светился аквариум.

Капитан Клюквин вышел на порог клетки, вскарабкался на её крышу, клюнул зачем-то железный прут и… полетел.

С высокого седьмого этажа он полетел было вниз, к мельничному комбинату имени Цюрупы, потом резко повернул, набрал высоту. Мелькнули красные крылья – и Капитан пропал, улетел за наш дом, за пожарную каланчу, к сокольническому лесу.

Всю весну не снимал я клетку с гвоздя на балконе, а в комнате сохли под потолком связки калины и рябины, гирлянды шишек.

Стояли тёплые майские дни. Каждый вечер я сидел на балконе и наигрывал Пятый этюд Джульяни, ожидая Капитана Клюквина.

Что за птица клёст?

Клесты – небольшие (с воробья), ярко окрашенные птицы, живущие в таёжных лесах. Они питаются семенами хвойных деревьев, ловко выковыривая их из шишек благодаря особому устройству клюва. При хорошем урожае шишек клесты начинают выводить птенцов в январе–феврале, когда ещё стоят морозы.

Зачем клесту такой клюв?

У клестов очень своеобразное строение клюва: его нижняя и верхняя половинки перекрещены заострёнными концами. Клёст подсовывает клюв под чешуйку, задирает её и языком выковыривает семечко. Ему хватает 5 минут для того, чтобы справиться с шишкой.

Почему у него такой цвет перьев?

У клестов самцы окрашены очень ярко: у них оперенье на голове и на спине красное, крылья и хвост буровато-красные. У самок же оперенье скромное зеленовато-серое. За яркую окраску самцов и за особое строение клюва клестов иногда называют «северными попугаями». Это своё название клесты «оправдывают» тем, что, подобно попугаям, умеют лазать по тонким веткам, цепляясь за них крючковатым клювом.

Кто лучший певец среди птиц?

Птичьи песни очень разные: у кого-то это простенькие трельки, у кого-то громко исполняемые «оперные арии» с отдельными коленцами. Наиболее выдающиеся певцы нашей средней полосы – соловей, чёрный и певчий дрозды: они обычно поют ночами, когда другие птицы спят, их голоса далеко разносятся в тёмном лесу. Манеры исполнения песен у птиц тоже очень разные. Чаще всего птицы поют, сидя на ветке дерева или куста; но жаворонки поют на лету, порхая высоко в небе: самого певца почти не видно, слышна только звонкая переливистая песня.

Птицы легко приручаются в неволе?

Среди домашних любимцев небольшие птички – одни из самых популярных. Наиболее известные из них – канарейки, волнистые попугайчики, амадины. Их давно разводят в неволе, держат в специальных клетках; для того, чтобы птицы чувствовали себя «как дома», нужны специальные знания – чем кормить, как лечить. Эти пернатые питомцы стали по-настоящему ручными. Раньше содержали и некоторых диких певчих птиц – чижей, щеглов, клестов, жаворонков. Их ловили сетями, приручали к жизни в клетке. Но такие птицы в неволе почти не размножались, поэтому приходилось ловить новых. В настоящее время ловля птиц запрещена.

Почему клёст пел зимой?

Клесты начинают размножаться в феврале–марте, а некоторые даже в январе. В это время самцы, как и у других певчих птиц, начинают громко петь, усевшись на вершине дерева, чтобы привлечь к себе самок. Его песня не очень красивая, скорее напоминает щебетание, но в зимнем хвойном лесу это чуть ли не единственный пернатый певец, с ним перекликаются лишь синицы.

Что это за аквариумные рыбки?

Во многих городских квартирах есть аквариумы с рыбками. Они очень разные по окраске, форме тела и плавников. Самые обычные обитатели аквариумов – золотые рыбки, гуппи с ярко раскрашенными хвостами у самцов, полосатые данио, похожие на окуньков барбусы, уплощённые с боков скалярии, переливающиеся тетры.

Гуппи

Почему аквариум светился?

Рыбы дышат растворённым в воде кислородом, улавливая его жабрами. Если в воде кислорода мало, рыбы задыхаются и начинают плавать у поверхности, заглатывая воздух. Кислород в воду выделяют водоросли, поэтому растения в аквариуме нужны не только для красоты. Водоросли выделяют кислород только на свету, поэтому аквариум нужно постоянно подсвечивать.

Может ли птица рычать?

Птицы рычать не умеют. При опасности, особенно рядом с гнездом, птицы издают тревожные звуки, не похожие на пение. У разных птиц они разные: сорока громко стрекочет, зарянка и крапивник трещат, у славки тревожный крик похож на тихое кряканье. Клёст, если испуган или возбуждён, громко скрипит и цокает, призывая сородичей, чтобы совместно дать отпор врагу.

Почему синиц называют московками?

Синицы – лесные птички размером с воробья или меньше. Самая крупная из синиц так и называется – большая, у неё жёлтая грудка с продольной чёрной полосой. Московка помельче, с серой грудкой без полосы, на голове чёрная «шапочка». Первоначально её называли «ма́сковка» за чёрный окрас головы, а потом переиначили в «моско́вку».

Почему Клюквин захандрил?

С приходом весны у птиц, пойманных в природе, пробуждаются природные инстинкты: появляется потребность обзавестись партнёром, строить гнездо. Живущая в клетке птица беспокоится, бьётся о прутья, а через какое-то время затихает, дичится человека, забивается в угол клетки.

Почему он мог погибнуть в лесу?

Живущая в клетке птица находится в безопасности и получает корм от человека. Поэтому даже если она поймана в природе, у неё через какое-то время утрачиваются навыки поиска пищи и спасения от врагов. К тому же многие мелкие птицы живут стайками, помогая друг другу. Поэтому если птицу из клетки выпустить обратно в лес, она вскоре погибнет.

Что за рыба хариус?

Хариус – отдалённый родственник форелей. Для него характерен очень широкий спинной плавник. Хариусы живут в европейских и сибирских реках с чистой холодной водой, самые крупные весят 5–6 кг. Они питаются водными личинками насекомых, ловят мальков рыб. Ранней весной откладывают икру на каменистых мелководьях с быстро текущей водой. Хариус – один из излюбленных объектов рыболовов.

Стало смеркаться.

Над тайгой, над сумрачными скалами, над речкой с плещущим названием Вёлс взошёл узенький лисий месяц.

К сумеркам поспела уха. Разыскавши в рюкзаках ложки, мы устроились вокруг ведра, выловили куски хариуса и от ложили в отдельный котелок, чтоб хариус остывал, пока будем есть уху.

– Ну, Козьма да Демьян, садитесь с нами!

Длинной можжевеловой ложкой я пошарил в глубине ведра – рука по локоть ушла в пар. Выловил со дна картошки и рыбьих потрохов – печёнки, икры, – потом зачерпнул прозрачной юшки с зелёной пеной.

– Ну, Козьма да Демьян, садитесь с нами! – повторил Лёша, запуская свою ложку в ведро.

– Садитесь с нами, садитесь с нами, Козьма да Демьян! – подтвердили мы.

Но в наших городских голосах не было уверенности, что сядут за уху Козьма да Демьян, а Лёша сказал так, будто они его слышат.

Костёр мы разложили на низком берегу Велса. Наш берег весь завален грязными льдинами. Они остались от половодья – не успели потаять. Вот льдина, похожая на огромное ухо, а вот – на гриб груздь.

– Кто же это такие – Козьма да Демьян? – спросил Пётр Иваныч, который в первый раз попал в уральскую тайгу.

Уху Пётр Иваныч ест осторожно и почтительно. Голова его окутана паром, в очках горят маленькие костры.

– Это меня старые рыбаки научили, – ответил Лёша. – Будто есть такие Козьма да Демьян. Они помогают хариуса поймать. Козьму да Демьяна на уху звать надо, чтоб не обиделись.

По часам уже полночь, а небо не потемнело, осталось ясным, сумеречным, и месяц добавил в него холода и света.

– Это, наверно, белая ночь, – задумчиво сказал Пётр Иваныч.

– Белые ночи начнутся позже, – ответил Лёша. – Они должны быть светлее. Для этой ночи названья нет.

– Может быть, серебряная?

– Какая там серебряная! Серая ночь.

Подстелив на землю лапника, мы разложили спальные мешки, прилегли. Я уткнулся головой в подножие ёлки. Нижние ветки её засохли, на них вырос лишай и свисает к костру, как пакля, как мочало, как белая борода.

Неподалёку, за спиной у меня, что-то зашуршало.

– Серая ночь, – задумчиво повторил Пётр Иваныч.

– Серая она, белая или серебристая, всё равно спать пора.

Что-то снова зашуршало за спиной.

Уха так разморила, что лень повернуться, посмотреть, что это шумит. Я вижу месяц, который висит над тайгой, – молодой, тоненький, пронзительный.

– Бурундук! – вдруг сказал Лёша.

Я оглянулся и сразу увидел, что из-за ёлки на нас смотрят два внимательных ночных глаза.

Бурундук высунул только голову, и глаза его казались очень тёмными и крупными, как ягода гонобобель.

Посмотрев на нас немного, он спрятался. Видно, на него напал ужас: кто это такие сидят у костра?!

Но вот снова высунулась глазастая головка. Легонько свистнув, зверёк выскочил из-за ёлки, пробежал по земле и спрятался за рюкзаком.

– Это не бурундук, – сказал Леша, – нет на спине полосок.

Зверёк вспрыгнул на рюкзак, запустил лапу в брезентовый карман. Там была верёвка. Зацепив когтем, он потянул её.

– Пошёл! – не выдержал я.

Подпрыгнув к ёлке, он вцепился в ствол и, обрывая когтями кусочки коры, убежал вверх по стволу, в густые ветки.

– Кто же это? – сказал Пётр Иваныч. – Не белка и не бурундук.

– Не знаю, – сказал Лёша. – На соболя не похож, на куницу тоже. Я такого, пожалуй, не видал.

Серая ночь ещё просветлела. Костёр утих, и Лёша поднялся, подбросил в него сушину.

– Зря ты его шуганул, – сказал мне Пётр Иваныч. – Он теперь не вернётся.

Мы смотрели на вершину ёлки. Ни одна ветка не шевелилась. Длинные искры от костра летели к вершине и гасли в светлом сером небе.

Вдруг с вершины сорвался какой-то тёмный комок и раскрылся в воздухе, сделавшись угловатым, четырёхугольным. Перечеркнув небо, он перелетел с елки на ёлку, зацепив месяц краешком хвоста.

Тут мы сразу поняли, кто это такой. Это был летяга, зверёк, которого не увидишь днём: он прячется в дуплах, а ночью перелетает над тайгой.

Крылья у него меховые – перепонки между передними и задними лапами.

Летяга сидел на той самой ёлке, что росла надо мной. Вот сверху посыпалась какая-то шелуха, кусочки коры – летяга спускался вниз. Он то выглядывал из-за дерева, то прятался, будто хотел подкрасться незаметно.

Вдруг он выглянул совсем рядом со мной, на расстоянии вытянутой руки. Глаза его, тёмные, расширенные, уставились на меня.

– Хотите, схвачу?

От звука голоса дрожь ударила летягу. Он свистнул и спрятался за ёлку, но тут же высунулся.

«Схватит или нет?» – думал, видно, летяга.

Он сидел, сжавшись в комок, и поглядывал на костёр.

Костёр шевелился и потрескивал.

Летяга соскочил на землю и тут заметил большое тёмное дупло. Это был сапог Петра Ивановича, лежащий на земле.

Удивлённо свистнув, летяга нырнул в голенище.

В то же мгновение я кинулся схватить сапог, но летяга выскочил и побежал, побежал по вытянутой руке, по плечу и – прыгнул на пенёк.

Но это был не пенёк. Это было колено Петра Иваныча с крупной круглой чашкой.

С ужасом заглянув в пылающие очки, летяга закашлял, перепрыгнул на ёлку и быстро вскарабкался наверх.

Петр Иваныч изумлённо ощупывал свое колено.

– Лёгонький какой, – хрипловато сказал он.

Перелетев на другую елку, летяга снова спустился вниз. Видно, притягивал его затухавший огонь костра, манил, как лампа летним вечером манит мотылька.

На меня напал сон. Вернее, не сон – волчья дрёма. Я то закрывал глаза и проваливался куда-то под еловый корень, то открывал их и видел тогда бороду лишайника, свисающую с веток, а за нею совсем посветлевшее небо и в нём летягу, перелетающего с вершины на вершину.

С первыми лучами солнца летяга исчез.

Утром, за чаем, я все приставал к Петру Иванычу, просил подарить мне сапог, в котором побывал летяга. А Леша сказал, допивая вторую кружку чаю:

– Не Козьма ли да Демьян к нам его подослали?

На Крайнем Севере летом солнце никогда не заходит, ночью светло, как днём, поэтому такие ночи называются «белыми». Зато зимой солнце не показывается из-за горизонта, наступает полярная ночь. Это получается из-за того, что Земля, вращаясь вокруг Солнца, крутится вокруг своей оси наподобие волчка. При этом земная ось плавно качается из стороны в сторону, наклоняясь то в направлении Солнца, то от него. В результате земная поверхность в северных районах оказывается то на солнечной стороне, то в «тени».

Кто такой бурундук?

Бурундук похож на маленькую белочку. У него короткий рыжий мех, на спине пять тёмных полосок. Бурундуки живут в таёжных лесах, питаются кедровыми орехами, ягодами, грибами, летом ловят жуков. Бурундуки строят гнёзда и делают запасы пищи на зиму: до 5 кг орехов.

Что за ягода такая – гонобобель?

Гонобобель – небольшой ягодный кустарник, растущий в равнинных и горных лесах, в тундре, на сухих болотах Северного полушария. Зрелые ягоды гонобобеля голубого цвета, поэтому его нередко называют голубикой. Ягоды очень вкусные и витаминные, осенью ими питаются многие звери и птицы.

Что это за летяга такая?

Летяга – отдалённый родственник белки. Летяга немного мельче, у неё длинный хвост, короткие цепкие лапки с острыми когтями. Серо-бурый окрас короткого шелковистого меха делает зверька незаметным среди ветвей. Отличительная особенность летяги – кожистая складка по бокам тела. В спокойном состоянии она незаметна, но когда летяга при опасности или в поисках пищи прыгает с дерева, складка растягивается между расставленными лапами, летяга превращается в маленький «парашютик» и планирует, постепенно снижаясь. Подруливая хвостом, летяга может менять направление полёта. Мелкие летяги «улетают» на 20–30 м.

Зачем она летает с дерева на дерево?

Летяги – древесные животные, населяют разнообразные леса с дуплистыми деревьями: наша летяга живёт в хвойной тайге, её близкие родичи – в тропических джунглях. Летяги – ночные животные, поэтому у них очень большие глаза, чтобы лучше видеть в темноте. Днём они спят в дуплах, а ночью бегают по деревьям и «перепархивают» с одного на другое. Ест летяга главным образом почки лиственниц и берёз, молодую листву и соцветия, шишечки ольхи. В конце лета зверьки нередко спускаются на землю, чтобы полакомиться ягодами и грибами. Размножаются летяги весной, гнёзда устраивают в дуплах. Семья летяг живёт дружно, и нередко зверьки остаются зимовать в одном дупле.

У излучины реки Ялмы в старой баньке жил, между прочим, дядя Зуй.

Жил он не один, а с внучкою Нюркой, и было у него всё, что надо, – и куры, и корова.

– Свиньи вот только нету, – говорил дядя Зуй. – А на что хорошему человеку свинья?

Ещё летом дядя Зуй накосил в лесу травы и сметал стожок сена, но не просто сметал – хитро: поставил стог не на землю, как все делают, а прямо на сани, чтоб сподручней было зимой сено из лесу вывезти.

А когда наступила зима, дядя Зуй про то сено забыл.

– Дед, – говорит Нюрка, – ты что ж сено-то из лесу не везёшь? Ай позабыл?

– Какое сено? – удивился дядя Зуй, а после хлопнул себя по лбу и побежал к председателю лошадь просить.

Лошадь председатель дал хорошую, крепкую. На ней дядя Зуй скоро до места добрался. Смотрит – стожок его снегом занесён.

Стал он снег вокруг саней ногой раскидывать, оглянулся потом – нет лошади: ушла, проклятая!

Побежал вдогонку – догнал, а лошадь не идёт к стогу, упирается.

«С чего бы это она, – думает дядя Зуй, – упирается-то?»

Наконец-таки запряг её дядя Зуй в сани.

– Но-о-о!..

Чмокает дядя Зуй губами, кричит, а лошадь ни с места – полозья к земле крепко примёрзли. Пришлось по ним топориком постукать – сани тронулись, а на них стожок. Так и едет, как в лесу стоял.

Дядя Зуй сбоку идёт, на лошадь губами чмокает.

К обеду добрались до дому, дядя Зуй стал распрягать.

– Ты чего, Зуюшко, привёз-то? – кричит ему Пантелевна.

– Сено, Пантелевна. Чего ж иное?

– А на возу у тебя что?

Глянул дядя Зуй и как стоял, так и сел в снег. Страшная какая-то, кривая да мохнатая морда выставилась с воза – медведь!

«Р-ру-у-у!..»

Медведь зашевелился на возу, наклонил стог набок и вывалился в снег. Тряхнул башкой, схватил в зубы снегу и в лес побежал.

– Стой! – закричал дядя Зуй. – Держи его, Пантелевна.

Рявкнул медведь и пропал в ёлочках.

Стал народ собираться.

Охотники пришли, и я, конечно, с ними. Толпимся мы, разглядываем медвежьи следы.

Паша-охотник говорит:

– Вон какую берлогу себе придумал – Зуев стожок.

А Пантелевна кричит-пугается:

– Как же он тебя, Зуюшко, не укусил?..

– Да-а, – сказал дядя Зуй, – будет теперь сено медвежатиной разить. Его, наверно, и корова-то в рот не возьмёт.

Лошадь наверняка почуяла медведя, который спрятался в стогу. Медведь – хищный зверь, и хотя он поедает много растительной пищи, нередко нападает на копытных, особенно весной, когда голодный просыпается от зимней спячки, а сочной травы ещё нет. Лошадь инстинктивно боится медведя – он для неё опасный враг. Поэтому, почуяв его, лошадь испугалась и убежала подальше.

Солнце повисело в осиновых ветках и пропало за лесом. Закат расплылся в небе.

Низко, в половину берёзы, над просекой пролетел большой ястреб. Он летел бесшумно, совсем не шевеля синими крыльями.

Я стоял на поляне, снега на которой почти не было. Только под высокими деревьями ещё холодели сугробы.

Дрозды-дерябы трещали и голосили на ёлках. Казалось, это еловые шишки трутся друг о друга зазубренными боками.

Я почувствовал странный запах, который шёл с земли. Из старой травы, из прелых листьев торчали какие-то короткие стебли. На них распустились небольшие сиреневые цветочки. Я хотел сорвать несколько, но стебли не поддавались, гнулись в руках и наконец лопнули, переломившись. Они оказались полыми – пустыми внутри.

От цветов пахло так приятно, что даже закружилась голова, но стебли их будто зашевелились в руке. Показалось, они живые и ядовитые.

Стало неприятно, и я отложил цветы на пенёк.

«Свис-с-с-с-с!..» – пронеслись над поляной чирки. Еле заметен в тёмном небе их серебряный след.

Сумрак поднялся с земли, стемнело, и тогда послышался хриплый и ласковый голос за берёзами:

«Хорх… хорх… хорх… хорх…»

Длинноклювая, с косыми крыльями птица вылетела из-за леса и пошла над поляной – «хорх… хорх…», – то ныряя вниз, то вскидываясь, как бабочка.

Вальдшнеп! Вальдшнеп тянет!..

Совсем стемнело, и я пошёл к дому.

Холодом тянуло по земле, хрустела под ногами корка льда, схватившая лужи.

На опушке в лицо вдруг повеяло теплом. Земля оттаяла, согрелась за день, теперь воздух греется об неё.

Я шёл полем и вспоминал цветы, оставленные на пеньке. Снова показалось, что стебли их шевелятся, шевелятся в руке.

Я не знал, как называются эти цветы.

Потом только узнал – волчье лыко.

Ястреб – лесной охотник, к этому приспособлены его относительно короткие крылья и длинный хвост, работающий в качестве руля. У него спина и крылья тёмные, светлая грудь с тёмными пестринами: такая окраска маскирует его. Ястреб – охотник-«засадник». Он не летает по лесу в поисках добычи – так он распугал бы всю живность; вместо этого он часами неподвижно сидит на ветке, дожидаясь приближения жертвы.

Что за птица вальдшнеп?

Вальдшнеп – небольшой кулик с пёстрой рыже-бурой окраской и длинным клювом. Как и у многих других куликов, у него серповидные заострённые крылья. Вальдшнепы живут поодиночке в сырых лесах, днём прячутся, а ночью ходят между деревьями и достают клювом из-под листвы червей, улиток, личинок жуков. Зимуют они на юге.

Что за растение волчье лыко?

Волчье лыко – невысокий (до 1,5 м) лесной кустарник. Ранней весной, когда ещё нет листьев, на нём появляются красивые розовые цветы, их пряный запах привлекает насекомых-опылителей. Созревшие ягоды ярко-красного цвета. Все части этого растения – кора, цветы, ягоды – очень ядовиты и вызывают сильное отравление.

Как-то в мае, когда снег уже потаял, я сидел на стуле, вынесенном из дому, и чистил ружье.

Дядя Зуй сидел рядом на чурбаке и заворачивал махорочную самокрутку.

– Видишь ты, какие дела-то… – сказал он. – Куры у меня не ноские.

– Яиц не несут?

– Яйцо в неделю – разве ж это носкость?

Такого слова я вроде не слыхал. Чудное – сразу в нем и «нос» и «кость».

Сквозь ружейные стволы я глянул в небо. В них вспыхнули и нанизались одно на другое светлые оранжевые кольца, где-то в конце стволов слились в голубой пятачок – кусок неба.

– Я уж тут новую несушку купил, – толковал дядя Зуй. – У Витьки Белова. У него все куры ноские.

Дочистив ружьё, я пошёл поглядеть на новую несушку.

Три курицы бродили у Зуюшки во дворе. Две-то были знакомые пеструшки, а третья – необыкновенного фиолетового цвета. Но вела она себя нормально, говорила «ко-ко-ко» и клевала намятую варёную картошку.

– Что это за масть у неё?

– Она белая, – сказал дядя Зуй. – Но, видишь ты, белые куры в каждом дворе, так я её чернилами приметил, чтоб не спутать.

– Гляди, станет она фиолетовые яйца носить.

Тут курица вдруг подошла ко мне и – хлоп! – клюнула в сапог.

– Пошла! – сказал я и махнул ногой.

Курица отскочила, но потом снова подбежала и – хлоп! – клюнула в сапог.

– Цыпа-цыпа, – сказал дядя Зуй, – ты что, холера, делаешь?

Тут я догадался, в чём дело. Сапоги были все облеплены весенней грязью. С утра я ходил на конюшню, а там кто-то просыпал овёс. Потом белил яблони, обкапал сапоги извёсткой. Каждый сапог превратился теперь в глиняный пирог с овсом и с извёсткой.

Фиолетовой несушке так понравились мои сапоги, что, когда я пошёл домой, она двинула следом.

На крыльце я снял сапоги и отдал ей на растерзание. Из окошка я видел, что она обклевала весь овёс и всю извёстку. Извёстка ей нужна, чтоб скорлупа у яиц была прочнее.

Обклевав сапоги, курица опрокинула банку с червями, накопанными для налимов, и принялась за них.

Тут я не выдержал, выскочил на крыльцо и схватил полено.

Взмахнув чернильными крыльями, она перелетела со страху весь двор и уселась на берёзе.

На другой день, возвращаясь с охоты, я увидел на дороге фиолетовую птицу. Издалека она узнала меня и подбежала, чтоб клюнуть в сапог.

Пока была на дорогах грязь, курица встречала и провожала меня. Но вот весна кончилась, грязь на дорогах подсохла. Как-то я шёл из леса и снова увидел на дороге свою знакомую.

А она-то даже и не поглядела на меня, пошла прочь.

«Что такое?» – подумал я.

Глянул на свои сапоги и увидел – нету сапог. Иду я по траве босиком – лето наступило.

А какого цвета бывают куры?

Куры – всем известные домашние птицы. Их существует множество пород, которые различаются окраской оперения, формой гребешка и «бороды» на голове. Самки-курицы окрашены скромнее самцов-петухов. У одних петухов окраска очень яркая – смесь сине-зелёных и золотистых тонов, у других чисто-белая, чёрно-белая или рябая (отсюда – «курочка-ряба»). Японские петухи знамениты невероятно длинным хвостом.

В деревне Власово, слыхал я, есть Стеклянный пруд. «Наверно, вода в нём очень прозрачная, – думал я. – Видны водоросли и головастики. Надо бы сходить, посмотреть».

Собрался и пошёл в деревню Власово. Прихожу. Вижу: у самого пруда две бабки на лавочке сидят, рядом гуси пасутся. Заглянул в воду – мутная. Никакого стекла, ничего не видно.

– Что ж это, – говорю бабкам, – Стеклянный пруд, а вода – мутная.

– Как это так – мутная?! У нас, дяденька, вода в пруду сроду стёклышко.

– Где ж стёклышко? Чай с молоком.

А подальше от берега шевелились на дне пупырчатые водоросли, и за ними в густой глубине вспыхивали искры – маленькие караси. А уж совсем глубоко, на середине пруда, там, где дно превращалось в бездну, тускло вдруг блеснуло кривое медное блюдо. Это лениво повёртывался в воде зеркальный карп.

Икра лягушки

Головастики – личинки лягушек и жаб. Эти земноводные весной откладывают икру в воду, вылупившиеся из них личинки похожи на рыбьих мальков. По мере роста у них увеличивается передняя часть, похожая на «голову» (отсюда название) с длинным хвостом сзади, с его помощью головастик плавает. Затем на этой «голове» вырастают лапы, хвост исчезает: получается маленький лягушонок или жабёнок, умеющий прыгать.

Головастик лягушки

– Не может быть, – говорят бабки и в пруд заглядывают. – Что такое, правда – мутная… Не знаем, дяденька, что случилось. Прозрачней нашего пруда на свете нет. Он ключами подземельными питается.

– Постой, – догадалась одна бабка, – да ведь лошади в нём сейчас купались, намутили воду. Ты потом приходи.

Я обошёл всю деревню Власово, вернулся, а в пруду три тракториста ныряют.

– Опоздал, опоздал! – кричат бабки. – Эти какое хошь стекло замутят, чище лошадей. Ты теперь рано утром приходи.

На другое утро к восходу солнца я пошёл в деревню Власово. Было ещё очень рано, над водой стелился туман, и не было никого на берегу. Пасмурно, как тёмное ламповое стекло, мерцал пруд сквозь клочья тумана.

А когда взошло солнце и туман рассеялся по берегам, просветлела вода в пруду. Сквозь толщу её, как через увеличительное стекло, я увидел песок на дне, по которому ползли тритоны.

Кто такие тритоны? Почему они ползают по дну?

Тритоны – отдалённые родственники лягушек. Они внешне похожи на ящериц – длинные, хвостатые, с короткими ногами, но с голой кожей. Взрослые тритоны летом живут во влажной лесной подстилке, где ищут червей и личинок, там же и зимуют. Весной они переселяются в болотца, канавы с водой или большие лужи для размножения. Там тритонов не так-то легко заметить: они прячутся в подводной траве у дна.

Обыкновенный тритон

Я вошёл в дом и застыл на пороге.

По полу разливалось молочное озеро. Вокруг него валялись осколки чашек, бутылка, ложки.

– Кто тут?! Кто тут, чёрт подери?!

В комнате всё было вверх дном. Только букет стоял на столе, целый и невредимый. Среди разгрома он выглядел как-то нагловато.

Показалось, что это букет во всём виноват.

Заглянул под печку, заглянул на печку – ни на печке, ни под печкой, ни в шкафу, ни под столом никого не было. А под кроватью я нашёл бидон, из которого вытекал белоснежный ручеёк, превратившийся в озеро.

Вдруг показалось: кто-то смотрит!

И тут я понял, что это на меня смотрит букет.

Букет – подсолнухи, пижма, васильки – смотрел на меня наглыми зелёными глазами.

Не успел я ничего сообразить, как вдруг весь букет всколыхнулся, кувшин полетел на пол, а какой-то чёрный, невиданный цветок изогнул дугой спину, взмахнул хвостом и прямо со стола прыгнул в форточку.

Пижма – многолетнее травянистое растение, отдалённый родственник ромашки. У неё прочный стебель, перистые листья, на конце стебля соцветия округлой формы: у разных видов они жёлтые, красно-жёлтые или бело-жёлтые. Пижма широко распространена, растёт на пустырях и вдоль дорог.

В деревне Тараканово живёт лошадь Тучка, рыжая, как огонь. Её любят галки.

На других лошадей галки внимания не обращают, а как увидят Тучку, сразу садятся к ней на спину и начинают выщипывать шерсть.

– У неё шерсть тёплая, как у верблюда, – говорит возчик Агафон. – Из этой бы шерсти носки связать.

Прыгают галки по широкой спине, а Тучка посапывает, ей приятно, как щиплются галки. Шерсть-то сама лезет, то и дело приходится чесаться об забор. Набрав полный клюв тепла, галки летят под крышу, в гнездо.

Тучка лошадь мирная. Она никогда не брыкается.

Возчик Агафон тоже добрый человек. Задумчиво глядит на лошадиный хвост.

Если б какая нахальная галка села ему на голову, он небось и глазом бы не моргнул.

Галки выстилают гнёзда разным мягким материалом, чтобы птенцам было тепло. Для этого они собирают сухую траву, пух. Лохматая лошадь Тучка – для них огромный ходячий источник густой шерсти. Поэтому они садятся на её спину и выщипывают шерсть для гнезда. Лошадь этому не сопротивляется: вместе с шерстью галки уносят насекомых-паразитов.

Рядом с нашим домом лежит старое, трухлявое бревно.

После обеда вышел я посидеть на бревне, а на нём – бабочка.

Я остановился в стороне, а бабочка вдруг перелетела на край – дескать, присаживайся, на нас-то двоих места хватит.

Я осторожно присел с нею рядом.

Бабочка взмахнула крыльями и снова распластала их, прижимаясь к бревну, нагретому солнцем.

– Тут неплохо, – ответил ей я, – тепло.

Бабочка помахала одним крылом, потом другим, потом и двумя сразу.

– Вдвоём веселей, – согласился я.

Говорить было вроде больше не о чем.

Был теплый осенний день. Я глядел на лес, в котором летали между сосен чужие бабочки, а моя глядела на небо своими огромными глазами, нарисованными на крыльях.

Так мы и сидели рядом до самого заката.

Поздней осенью, с первой порошей пришли к нам из северных лесов снегири.

Пухлые и румяные, уселись они на яблонях, как будто заместо упавших яблок.

А наши коты уж тут как тут. Тоже залезли на яблони и устроились на нижних ветвях. Дескать, присаживайтесь к нам, снегири, мы тоже вроде яблоки.

Снегири хоть целый год и не видели котов, а соображают. Всё-таки у котов хвост, а у яблок – хвостик.

До чего ж хороши снегири, а особенно – снегурки. Не такая у них огненная грудь, как у хозяина-снегиря, зато нежная – палевая.

Улетают снегири, улетают снегурки.

А коты остаются на яблоне.

Лежат на ветках и виляют своими яблочными будто хвостами.

У многих птиц самцы окрашены ярче самок. Учёные предполагают, что это вызвано так называемым «половым отбором»: самцы соперничают между собой в красоте оперения, чтобы его яркостью привлечь самок. Самки окрашены скромно, чтобы быть незаметными на гнёздах. Снегири относятся к числу таких птиц: у самца грудь ярко-красная, у самки буроватая. Поэтому самец-снегирь издалека виден на фоне белого снега.

Снегири, самец и самка

Мы были в саду, когда в рогатых васильках, что росли у забора, вдруг объявился заяц. Русачок. Увидевши нас, он напугался и спрятался в рогатых васильках. Да и мы все замерли и только глядели, как блестят из рогатых васильков заячьи глаза.

Этот русачок родился, как видно, совсем недавно. Таких зайцев и называют «травник» – родившийся в траве.

Русачок-Травник посидел в рогатых васильках и пошёл по саду. Шёл, шёл и дошёл до Николай Василича. А Николай-то наш Василич как раз в рогатых васильках лежал. Русачок-Травник подошёл поближе и стал глядеть на Николай Василича.

Николай Василич и виду не подал, что он Николай Василич. Он спокойно лежал, как может лежать в рогатых васильках поваленная берёза.

Русачок-Травник вспрыгнул на Николай Василича и, устроившись у него на спине, почистил лапой свои усы. Потом слез на землю и вдруг увидел пушистые малиновые цветы. Обнюхал каждый цветок, пролез через дырку в заборе и скрылся.

Тут уж Николай Василич зашевелился, потому что он был всё-таки не поваленная берёза, а живой человек. Но только, конечно, особый человек – по которому зайцы «пешком» ходят.

В средней полосе живут два вида зайцев – русак и беляк. Русак покрупнее, с более длинными лапами. Беляк помельче, его лапы покороче, зато более широкие, чтобы не проваливаться в рыхлом снегу. Русак любит открытые пространства, беляк предпочитает лесную чащу. Их называют так из-за разной окраски зимой: у русака спина и голова остаются тёмными – «русыми», беляк весь белеет, только кончики ушей чёрные.

Заяц-русак

Заяц-беляк

Пошла по воду Орехьевна, но тут же воротилась.

Грохнула в угол коромыслом, брякнула пустыми вёдрами.

– Ну, аньдел мой, сам иди!

– Что такое?

– Он опять сидит.

– Кто?

– Шатало чёрное.

– Ну и что? Сидит, никого не трогает.

– Ну да! Не трогает! Я только к колодцу, а он передо мной дорогу перебежал.

Я взял вёдра и пошёл к журавлю-колодцу.

В белой рубашоночке, которая сияла из-под чёрного костюма, Шатало и впрямь сидело на дороге.

Заприметив меня, Шатало выгнуло дугой спину, томительно потянулось и сказало: «Мррру я, мррру…»

– Врёшь – не умрёшь, – сказал я, – сиди спокойно, дай воды набрать.

«О, мррру я…» – ответило Шатало и, лениво поднявшись с места, пересекло дорогу перед моим носом.

Волей-неволей я остановился – переходить Шаталью тропу не хотелось. С другой стороны улицы Шатало внимательно глядело, что я буду делать.

– Плевать я на тебя хотел, – сказал я, – не верю в кошачьи приметы.

И я пересёк невидимый путь Шаталы и пошёл к журавлю-колодцу. А колодец у нас и вправду чистый журавель. Так всегда наклонится, что достанет носом в самую середину земли. И всегда принесёт воды чистой, сладкой, средиземной.

Повесил я на нос журавлю ведро, нырнул журавель в глубину земли, а вынырнул без ведра.

– Тьфу ты пропасть… провались. Ну, Шатало!..

Оглянулся я – а Шатало сладко потягивается.

«Мррру я, мррру…» – мрёт от удовольствия.

Сбегал я домой за «кошкой», привязал её к носу журавля. Шарил-шарил в глубине земли – нашарила «кошка» ведро. «Кошка»-то моя – это три стальных крюка.

Понёс я воду домой, да по дороге поскользнулся – воду расплескал, с полведра осталось.

А Шатало уж на крыльце встречает, к ногам моим ластится: «Ой, умррру я, умррру…»

Глаза у него сияют, усы торчат, рубашонка белая горит из-под пиджака. Веселится Шатало, молока хочет.

Орехьевна вынесет ему, бывало, молока – пей, Шатало бродячее!

Напьётся Шатало и сгинет, день не приходит, два, а после опять сидит у колодца, добрым людям дорогу перебегает.

Пойдёшь за водой, положишь ему нарочно окунька, чтоб не перебегал, так он, хитрый, вначале перебежит, а уж после к окуньку возвращается.

Как-то объявились у нас в деревне заезжие рыбаки. Покормили Шаталу и взяли с собой на лодку.

– Он нам счастье принесёт, – прощались они.

Не знаю уж, принёс он им счастье или нет. А мы теперь по воду легко ходим, без задержки. Да что-то вроде вода не та стала. Или чай не такой? Не заваристый, что ли?

Окраска шерсти у кошек определяется наличием и сочетанием двух основных типов пигментов в волосах. Один из пигментов отвечает за чёрный цвет, в зависимости от его количества окраска может быть чёрной, коричневой, дымчатой. Другой пигмент отвечает за рыжий цвет, его вариантом является кремовая окраска. Наличие этих пигментов определяется несколькими генами; другие гены отвечают за полосы и пятна. Если пигменты исчезают, окраска получается белой. Дворовые кошки часто бывают серые с тёмными полосами, как их дикие предки.

А правда, что кошки любят молоко?

Действительно, кошки любят молоко и сметану. Но это не означает, что молочные продукты для кошек полезны. Дело в том, что в природе звери питаются молоком только в детстве: у детёнышей есть особый фермент, который расщепляет содержащиеся в молоке белки. У взрослых животных эти ферменты исчезают, и они не могут усваивать молоко. Поэтому если кошку часто поить молоком, у неё будет понос.

Иногда бывает – загрустишь чего-то, запечалишься. Сидишь вялый и скучный – ничего не видишь, идёшь по лесу и, как глухой, ничего не слышишь.

И вот однажды – а дело было раннею зимой – вялый и скучный, грустный и печальный шёл я по лесу.

«Всё плохо, – думал я. – Жизнь моя никуда не годится. Прямо и не знаю, что делать?»

«Клей!» – услышал вдруг я.

– Чего ещё клеить?

«Клей! Клей!» – кричал кто-то за ёлками.

Вдруг я заметил под ёлкою снежный холмик. Я сразу понял, что это муравейник под снегом, но в муравейнике зияли отчего-то чёрные дыры. Кто-то нарыл в нём нор!

Я подошёл поближе, наклонился, и тут из норы высунулся серый длинный нос, чёрные усики и красная шапка и снова раздался крик:

«Клей! Клей! Клей!»

И, размахивая зелёными крыльями, вылетел из муравейника наружу Муравьиный царь.

От неожиданности я отпрянул, а царь Муравьиный полетел низом между деревьями и кричал:

«Клей! Клей! Клей!»

«Тьфу ты пропасть! – думал я, вытирая пот со лба. – Клей, говорит. А чего клеить-то? Чего к чему приклеивать? Ну и жизнь!»

Между тем Муравьиный царь отлетел недалеко, опустился на землю. Тут был другой муравейник, в котором тоже чернели норы. Царь нырнул в нору и пропал в глубине муравейника.

Тут только я понял, кто такой Муравьиный царь. Это был зелёный дятел.

Не всякий видывал зелёного дятла, не в каждом лесу живут они. Но в том лесу, где много муравейников, обязательно встретишь зелёного дятла.

Муравьи – любимое блюдо зелёных дятлов. Зелёные дятлы очень любят муравьев. А муравьи зелёных дятлов терпеть не могут.

«А мне-то как быть? – думал я. – Я люблю и тех и других. Как быть? Как в этом во всём разобраться?»

Пошёл я потихоньку домой, а вдогонку мне кричал Муравьиный царь:

«Клей! Клей! Клей!»

– Ладно, ладно, – бормотал я в ответ. – Буду клеить! Буду! Короче постараюсь.

Название этого дятла отражает зелёную окраску его спины; на голове у него красная «шапочка» и чёрная «маска». Он живёт в лиственных лесах, довольно редок. Сам зелёный дятел редко долбит деревья, для размножения занимает уже готовые дупла. Его громкий резкий крик действительно похож на многократно повторяющийся «клей-клей-клей…». Зелёный дятел обычно кормится на земле, его излюбленная пища – муравьи и их куколки. Он разрывает муравейник и достаёт насекомых длинным клейким языком; плотное оперение защищает птицу от муравьиных укусов.

Вороны вообще-то очень умные птицы.

Идёшь, к примеру, без ружья и всегда подойдёшь к вороне близко, а уж если идёшь с ружьём – до вороны никогда не дойдёшь.

А тут у нас вдруг одна глупая ворона объявилась. С чем угодно к ней подойдёшь – хоть с ружьём, хоть с пушкой.

Но вообще-то к ней особенно и подходить никто не собирался. Все люди заняты, у всех заботы – не до ворон.

И тогда эта глупая ворона сама надумала к людям подходить. Подойдёт к трактору и смотрит, как тракторист гайки крутит. Или подлетит к магазину, сядет на крылечко и глядит: кто чего в сумке несёт – кто хлеб, а кто постное масло.

И особенно ворона привязалась к одной нашей деревенской бабе, Кольки-механизатора жене. Куда она идёт – туда и ворона летит. И уж если увидишь – глупая ворона крутится, значит, здесь где-то рядом и Кольки-механизатора жена.

Ребятишки, конечно, веселятся, да и взрослые дразнятся:

– Эй, привет! Воронья невеста!

– Да не воронья я невеста, а Кольки-механизатора жена!

Вот однажды пошла жена Колькина на колодец. Набрала воды, оглянулась, а ворона рядом на снегу сидит, глядит на неё вороньим глазом. Тут жена эта схватила ведро и окатила ворону с головы до ног. Обиделась ворона. Сидит на снегу мокрёхонька, глядит вслед глупой бабе.

Тут все в деревне напугались: замёрзнет ворона. А ворона залетела в магазин, уселась там на прилавке, обсохла кое-как. А потом снова полетела Кольки-механизатора жену искать.

– Да что же это такое! – сказал я. – Чего она к ней привязалась? Ну, привязалась бы ко мне. Я бы её водой не обливал, я бы ей хлеба накрошил.

– И ничего особенного тут нет, – сказала Орехьевна. – У Кольки-то механизатора жены по две серьги в каждом ухе. Да и на шее побрякушки висят. Вороне нравится, как они блистают, летает за ней, побрякушку хочет. Вот и отдала бы вороне серьгу, небось не обедняла бы.

Не знаю уж, правильно сказала Орехьевна или нет. Но только если б за мной ворона летала, если б меня любила, я бы ей крошки хлебные сыпал и побрякушки дарил, а водой бы никогда не обливал. Но не меня полюбила ворона. Полюбила она жену Кольки-механизатора. Вот всё-таки какая глупая бывает на свете любовь!

Действительно, вороны и их близкие родичи – очень умные птицы. Они умеют использовать веточки, чтобы достать пищу, ловко обманывают собак, чтобы отнять пищу, играют между собой, выучивают слова, хорошо приручаются и ведут себя с человеком почти «на равных». Среди животных наиболее умными считаются дельфины и человекообразные обезьяны, затем идут слоны и хищники, осьминоги; вороны им уступают.

Знакомая всем городская ворона

Зачем вороне украшения? Почему вороны любят блестящие предметы? Ведь они им не нужны?

Вороны и их родичи сороки действительно любят разные яркие и блестящие предметы, подбирают их и приносят в гнездо. Это их пристрастие особенно проявляется в брачный период: самцы таким образом привлекают самок. Подобная склонность присуща и некоторым другим птицам: например, самцы австралийской шалашницы выкладывают вокруг гнезда настоящие «узоры» из осколков стекла, блестящих ракушек.

Да что это такое! Куда ни пойдёшь – всюду заячьи следы.

А в саду не то что следы – настоящие тропы натоптали беляки между груш и яблонь.

Стал я считать по следам, сколько зайцев приходило ночью в сад.

Получилось одиннадцать.

Обидно мне стало – всю ночь спал как убитый, а зайцы мне и не снились.

Надел я валенки и пошёл в лес.

А в лесу заячьи тропы превратились в дороги, прямо какие-то заячьи шоссе. Видно, ночью беляки да русаки табунами тут ходили, в темноте лбами сталкивались. А сейчас ни одного не видно – снег, следы, солнце.

Наконец заметил я одного беляка. Он спал в корнях поваленной осины, выставив из-под снега чёрное ухо.

Я подошёл поближе и говорю тихонько:

– Эй, вы!

Ухо чёрное высунулось ещё немного, а за ним и другое ухо – белое.

Это другое ухо – белое – слушало спокойно, а вот чёрное всё время шевелилось, недоверчиво склоняясь в разные стороны. Как видно, оно было главней.

Я шмыгнул носом – и ухо чёрное подпрыгнуло, и весь заяц вышел из-под снега.

Не глядя на меня, он боком-боком побежал в сторону, и только ухо чёрное беспокойно оглядывалось – что я там делаю? Спокойно ли стою? Или бегу следом?

Всё быстрей бежал заяц и уже нёсся стремглав, перепрыгивая сугробы.

Ухо его чёрное замелькало среди берёзовых стволов.

А я смеялся, глядя, как мелькает оно, хотя уже и не мог разобрать – ухо это заячье или чёрная полоска на берёзе.

Заяц-беляк на зиму меняет серый мех на белый, чтобы быть незаметным на снегу: поэтому его и называют «беляком». Но кончики ушей у него остаются чёрными, контрастно выделяясь на белом фоне. Учёные так и не смогли выяснить причины такой странной окраски. Разумеется, оба уха на заячьей голове окрашены одинаково, «разноухие» зайцы в природе не встречаются, тут автор нафантазировал.

Как только встал на реке крепкий лёд, я прорубил в нём пешнёю прорубь.

Круглое окно получилось во льду, а через окно, сквозь лёд, выглядывала чёрная живая вода.

Я ходил к проруби за водой – чай кипятить, баню топить – и следил, чтоб не зарастала прорубь, расколачивал ледок, выросший за ночь, открывал живую речную воду.

Соседка наша, Ксеня, часто ходила к проруби бельё полоскать, а Орехьевна ругалась на неё через стекло:

– Ну кто так полощет?! Тыр-пыр – и в таз! Нет, не умеют нынешние бабы бельё полоскать. Ты полощи подольше, не торопись. К телевизору-то поспеешь! Вот я, бывало, раньше полоскала. Личико у меня от мороза – красное, руки синие, а уж бельё-то – беленькое. А теперь всё к телевизору торопятся. Тыр-пыр – и в таз!

Как-то раз пошла вместе с Ксеней на речку дочка её маленькая Наташка.

Пока мать полоскала, Наташка стояла в сторонке, а к проруби подходить боялась.

– Подойди, не бойся, – говорила мать.

– Не… не пойду… там кто-то есть.

– Да нету никого… кто тут есть?

– Не знаю кто. А только вдруг выскочит да и утащит под лёд.

Отполоскали соседки свои простыни и рубашки, пошли домой, и Наташка всё оглядывалась на прорубь: не вылезет ли кто?

Я подошёл к проруби поглядеть, чего она там боялась, не сидит ли и вправду кто-нибудь подо льдом.

Заглянул в чёрную воду и увидел в воде два тусклых зелёных глаза.

Щука придонная подошла к проруби подышать зимним, звонким, свободным воздухом.

Всю зиму прожили вороны в грачиных гнёздах.

А весной вернулись грачи. Тут-то и начался на старых берёзах крик да грай.

– Прочь! – кричали грачи.

– Это мы строили! – врали вороны.

В одном месте, над старым кладбищем, случился настоящий бой. Вороны и грачи сталкивались в воздухе – перья прочь!

– Правы грачи, – ворчал дядя Пантелей. – Вороны – воры. Вон как она, жизнь, устроена. Один – строил, другой – живёт. Я – за грачей! Они любят свои старые гнёзда. Вот я, например. Дай мне новую шапку – ни за что не возьму. Я к своей старой шапке привык. Так и грачи: Подавай им старое гнездо.

– Верно говоришь, Пантелеюшко, верно, – согласилась Орехьевна. – Только у тебя шапка и вправду на воронье гнездо похожа. Пора бы уж сменить.

– Ни за что! – кричал дядя Пантелей. – У меня новых шапок два сундука! Дети и внуки из города привозят. А на кой мне новая шапка? Да мне моя шапка дороже, чем гнездо грачу! Я в этой шапке сорок лет торчу! Я её на голове сорок лет верчу!

Вороны днём в поисках пищи летают среди домов, на свалках. На ночь они стараются укрыться в чаще деревьев – в глубине леса или большого городского парка, где устраиваются на ночлег на вершинах высоких деревьев. Грачи же свои гнёзда строят на отдельно стоящих деревьях, часто вблизи человеческого жилья. Поэтому вороны едва ли ночуют зимой в пустующих грачиных гнёздах: места для них не самые подходящие.

Всю ночь держался мороз. За крыши держался, покрытые снегом, цеплялся за сосульки, да не удержался. Сорвался с крыши, укатился в северные овраги.

– Герасим Грачевник грачей пригнал! – закричали на улице соседские ребята, и я выскочил на крыльцо – поглядеть, в чём дело.

По дороге ходили грачи – прилетели наконец.

А никакого Герасима видно не было. У нас и в деревне-то нет ни одного Герасима.

Это день сегодняшний так назывался – Герасим Грачевник. Не какой-нибудь понедельник или четверг, а – Герасим. Весь день – и раннее утро, и будущий вечер, и небо, и лужи на дорогах, и подтаявший снег, – весь день был Герасим. А взошедшее солнце было его головой.

Грачи походили по дороге и полетели к берёзам, где остались у них прошлогодние гнёзда.

Не знаю: почему это грачи так любят берёзы? Наверное, тянет их, чёрных, светлая кора. И ведь не только грачей тянет к берёзам. А иволги-то? А чижи? Да и меня-то самого тоже тянет к берёзам.

Заведу-ка я себе ручного грача и назову его – Герасим.

Грач – близкий родич воро́ны. Его отличает целиком чёрное оперение, в этом грач сходен с во́роном. У взрослых грачей основание клюва голое и белёсое, у молодых оно покрыто короткими чёрными волосами: так их можно различать. В средней полосе грачи живут в тёплое время года, на зиму улетают на юг. Как и многих других перелётных птиц, грачей прогоняет из родных мест не холод, а голод: они питаются червями, улитками, личинками жуков, которые зимой недоступны. Весной грачи прилетают одними из первых, когда появляются проталины. Их часто можно увидеть на пашне: они ходят за трактором и подбирают червей.

Грачи, молодой (внизу) и взрослый (вверху)

Почему грачи любят старые гнёзда?

Грачи селятся большими колониями-«грачевнями» среди небольших групп берёз, часто рядом с человеком. Гнёзда они делают из веточек, иногда на одном дереве бывает до десятка гнёзд. Грачиная колония обычно существует многие годы: после прилёта птицы не строят новые гнёзда, а подправляют старые. Грачи постоянно «переговариваются» друг с другом громким карканьем, поэтому их колонию слышно издалека. В апреле в гнёздах появляются птенцы, они добавляют свои голоса в общий гомон.

В тумане ольховый лес.

Глухо в лесу, тихо.

А я бегу – боюсь опоздать на утренний клёв.

«Тии-вить, – слышится слева, – тии-вить».

«Почин! – думаю я на бегу. – Ну сейчас начнётся!»

«Пуль,

пуль,

пуль,

пуль,

пуль!»

Пулькает! Здорово пулькает!

«Клы,

клы,

клы,

клы,

клы!»

Клыкает! Во как клыкает!

«Плен,

плен,

плен,

плен,

плен!»

Пленкает! Неплохо пленкает! Умеет!

Некогда мне, некогда, я бегу – боюсь опоздать на утренний клёв.

Когда я пробегаю мимо певца, который спрятался в средине ольхи, он замолкает на миг, но тут же начинает разгоняться: «Тии-вить».

И летят мне вдогонку соловьиные колена и кольца:

пульканье,

клыканье,

пленьканье,

дробь,

раскат,

колокольца,

летний громок

и юлиная стукотня.

А я бегу, бегу – не опоздать бы на утренний клёв.

А впереди уж встречает новый соловей.

Быстро приближаюсь к нему и слышу затихающего певца сзади и нового, свежего, сочного, – впереди.

Да что же это – голова кругом!

Впереди – пульканье.

Сзади – клыканье!

Впереди – дробь.

Сзади – раскат!

А где-то там, совсем-совсем впереди, – третий соловей, до которого я ещё не добежал.

«Чулки! Чулки! – поёт он. – Где вы? Где вы?»

Пока доберусь до озера, соловьи передают меня из рук в руки.

А черёмуха-то цветёт, осыпается на чёрную дорогу, ворочаются в озере язи, бьют в прибрежной траве зеленовато-рябые щуки.

Вытаскиваю из кустов лодку и – быстро к шестам, вколоченным в дно озера. А новый певец, приозёрный уже

пулькает-булькает,

клыкает-клокает,

пленькает-плинькает

да вдруг как рассыплет по поверхности озера сразу с полтысячи бус! Так холодом и ошпарит.

А я-то леща тащу.

Боком-боком-боком, разинув розовый рот, выпучив придонный глаз, идёт лещище к лодке.

А за спиною – снова разом по воде с полтысячи бус!

Ну и соловей!

Я зову его Хрустальный Горошек.

Соловьи – действительно лучшие певуны среди пернатых. Их красивая громкая песня очень сложная, состоит из чётко выделенных «колен», знатоки соловьиного пения дают им особые названия. Как и у других певчих птиц, у соловьёв поют только самцы в брачный период. Прилетев из южных краёв и найдя подходящее место для гнезда, самец начинает громким пением привлекать самку, чтобы составить семейную пару.

По влажной песчаной тропе ползёт Медведица кая.

Утром, ещё до дождя, здесь проходили лоси – сохатый о пяти отростках да лосиха с лосёнком.

Потом пересёк тропу одинокий и чёрный вепрь. И сейчас ещё слышно, как он ворочается в овраге, в сухих тростниках.

Не слушает вепря Медведица и не думает о лосях, которые прошли утром. Она ползёт медленно и упорно и только ёжится, если падает на неё с неба запоздалая капля дождя.

Медведица кая и не смотрит в небо. Потом, когда она станет бабочкой, ещё насмотрится, налетается. А сейчас ей надо ползти.

Тихо в лесу.

С веток падают тяжёлые капли.

Сладкий запах таволги вместе с туманом стелется над болотом.

По влажной песчаной тропе ползёт мохнатая гусеница Медведица кая.

Лось – отдалённый родственник оленей, очень крупный: самцы высотой до 2,3 м, весят до 650 кг. Самцы, украшены рогами особой формы: они уплощены, с короткими отростками по наружному краю. Такие рога отчасти напоминают соху, поэтому в народе лося зовут сохатым.

Вепрем называют самца дикого кабана. Самки-кабанихи с полосатыми детёнышами живут группами, а вепри держатся одиночно в лесной чаще.

– А ты видел когда-нибудь воздух? – спросил меня умный мальчик Юра.

Я подумал и сказал:

– Видел.

Юра засмеялся.

– Нет, – сказал он. – Ты не видел воздух. Ты видел небо. А воздуха нам видеть не дано.

А ведь, пожалуй, и вправду: мы видим воздух, только когда смотрим на бабочек, на парящих птиц, на пух одуванчика, летящий над дорогой. Бабочки показывают нам воздух.

Пух одуванчика – чистое воздухоплавание, всё остальное – полёт.

Самолёт в небе никак не даёт ощущения воздуха. Когда глядишь на него, только и думаешь, как бы не упал.

– А парашют? – спросил меня Юра.

– Мне даёт.

– И мне тоже. А бумажный самолёт?

– Конечно, даёт. А ещё лучше – голубь.

– Давай сделаем бабочку из бумаги. Капустницу или крапивницу?

– Давай махаона!

И мы сделали махаона. С огромными крыльями!

Ведь само слово «махаон» – с огромными крыльями.

И оно даёт ощущение воздуха.

Мы отпустили махаона с крыши и, затаив дыхание, долго смотрели, как летит он и показывает нам воздух, которого нам видеть не дано.

Разные бабочки называются по-разному в зависимости от их облика или от того, чем питаются их гусеницы. Бабочки-белянки – белые, лимонницы – жёлтые. У капустницы гусеницы питаются в основном капустой, у крапивницы – крапивой. Махаон – одна из самых крупных и красивых бабочек. Шведский натуралист Линней назвал её так в честь одного из персонажей древнегреческой мифологии – врача Махаона.

Крапивница

Капустница

Махаон

Когда в лесу кричит сойка – мне кажется, что огромная еловая шишка трётся о сосновую кору.

Но зачем шишке об кору тереться? Разве по глупости?

А сойка кричит для красоты. Она думает, что это она поёт. Вот ведь какое птичье заблуждение!

А на вид сойка хороша: головка палевая с хохолком, на крыльях – зеркала голубые, а уж голос, как у граблей – скрип да хрип.

Вот раз на рябине собрались три сойки и давай орать. Орали, орали, драли горло – надоели. Выскочил я из дому – сразу разлетелись.

Подошёл к рябине – ничего под рябиной не видно, и на ветках всё в порядке, непонятно, чего они кричали. Правда, рябина ещё не совсем созрела, не красная, не багряная, а ведь пора – сентябрь.

Ушёл я в дом, а сойки опять на рябину слетелись, орут, грабли дерут. Вслушался я и подумал, что они со смыслом трещат.

Одна кричит:

«Дозреет! Дозреет!»

Другая:

«Догреет! Догреет!»

А третья кричит:

«Тринтрябрь!»

Первую я сразу понял. Это она про рябину кричала – мол, рябина ещё дозреет, вторая – что солнце рябину догреет, а третью не мог понять.

Потом сообразил, что сойкин «тринтрябрь» – это наш сентябрь. Для её-то голоса сентябрь слишком нежное слово.

Между прочим, сойку я эту заприметил. Слушал её и в октябре, и в ноябре, и всё она кричала: «Тринтрябрь».

Вот ведь глупая: вся-то наша осень для неё – тринтрябрь.

Сойки – всеядные птицы. Летом они ловят червей, улиток, крупных насекомых, при случае также ящериц, даже птенцов мелких птиц. Осенью и зимой основу их рациона составляют жёлуди и различные ягоды, в том числе рябины. Жёлуди они не только едят, но и припрятывает во множестве в укромные места – запасают на зиму. Из несъеденных желудей вырастают новые дубки: так птицы способствуют их расселению.

Бывают в августе душные вечера.

Ждёшь восхода луны, но и луна не приносит прохлады – тусклая восходит и вроде тёплая.

В такие вечера приходит ко мне в избушку большой ночной павлиний глаз. Он мечется у свечки, задевая лицо сухими крыльями.

Пожалуй, он не видит меня и не понимает, откуда я взялся, что делаю тут и зачем зажигаю свечу.

Он летает над свечой, как хозяин, а я боюсь, что опалит крылья. Но поймать его никак не могу. Да и в руки его брать отчего-то боязно. Как это так – взять вдруг в руки жаркие, да ещё на крыльях, глаза!

Я задуваю свечу, и уходит в окно большой ночной павлиний глаз искать другие окна и свечи.

Из моей избушки далеко ему лететь до открытых окон, и не видно никаких огней – только душная луна над лесом.

Приехал на границу молодой боец по фамилии Кошкин. Был он парень румяный и весёлый. Командир спросил:

– Как фамилия?

– Ёлки-палки, фамилия-то моя Кошкин, – сказал Кошкин.

– А при чём здесь ёлки-палки? – спросил командир и потом добавил: – Отвечай ясно и толково, и никаких ёлок-палок. Вот что, Кошкин, – продолжал командир, – собак любишь?

– Товарищ капитан! – отвечал Кошкин. – Скажу ясно и толково: я собак люблю не очень. Они меня кусают.

– Любишь не любишь, а поедешь ты, Кошкин, учиться в школу собачьих инструкторов.

Приехал Кошкин в школу собачьих инструкторов. По-настоящему она называется так: школа инструкторов службы собак.

Старший инструктор сказал Кошкину:

– Вот тебе щенок. Из этого щенка нужно сделать настоящую собаку.

– Чтоб кусалась? – спросил Кошкин.

Старший инструктор строго посмотрел на Кошкина и сказал:

– Да.

Кошкин осмотрел щенка. Щенок был небольшой, уши его пока ещё не торчали. Они висели, переломившись пополам. Видно, щенок только ещё начал прислушиваться к тому, что происходит на белом свете.

– Придумай ему имя, – сказал старший инструктор. – В этом году мы всех собак называем на букву «А» – Абрек, Акбар, Артур, Аршин и так далее. Понял?

– Понял, – ответил Кошкин.

Но по правде говоря, он ничего не понял. Тогда ему объяснили, что пограничники каждый год называют собак с какой-то одной буквы. Поэтому стоит сказать, как зовут собаку, и ты узнаешь, сколько ей лет и в каком году она родилась.

«Ну и ну! – подумал Кошкин. – Здо́рово придумано!»

Кошкин взял щенка под мышку и понёс его в казарму. Там он опустил его на пол, и первым делом щенок устроил большую лужу.

– Ну и щенок на букву «А»! – сказал Кошкин. – С тобой не соскучишься.

Щенок, понятное дело, ничего на это не ответил. Но после того как Кошкин потыкал его носом в лужу, кое-что намотал на ус.

Вытерев нос щенку специальной тряпкой, Кошкин стал думать: «Как же назвать этого лоботряса? На букву «А», значит… Арбуз?.. Не годится. Агурец? Нет, постой, огурец – на букву «О»…»

– Ну и задал ты мне задачу! – сказал Кошкин щенку.

Кошкин долго перебирал в уме все слова, какие знал на букву «А».

Наконец он придумал ему имя и даже засмеялся от удовольствия. Имя получилось такое – Алый.

– Почему Алый? – удивлялись пограничники. – Он серый весь, даже чёрный.

– Погодите, погодите, – отвечал Кошкин. – Вот он высунет язык – сразу поймёте, почему он Алый.

Стал Кошкин учить Алого. А старший инструктор учил Кошкина, как учить Алого. Только ничего у них не выходило.

Бросит Кошкин палку и кричит:

– Апорт!

Это значит: принеси.

А Алый лежит и не думает бегать за палкой. Алый так рассуждает: «Стану я бегать за какой-то палкой! Если б ты мне бросил кость или хотя бы кусок колбасы – понятно, я бы побежал. А так, ёлки-палки, я лучше полежу».

Словом, Алый был лентяй.

Старший инструктор говорил Кошкину:

– Будьте упорней в достижении своих целей.

И Кошкин был упорен.

– Что ж ты лежишь, голубчик? – говорил он Алому. – Принеси палочку.

Алый ничего не отвечал, а про себя хитро думал: «Что я, балбес, что ли? За палочкой бегать! Ты мне кость брось».

Но кости у Кошкина не было. Он снова кидал палку и уговаривал Алого:

– Цветочек ты мой аленький, лоботрясик ты мой! Принесёшь, ёлки-палки, палку или нет?!

Но Алый тогда поднимался и бежал в другую сторону, а Кошкин бежал за ним.

– Смотри, Алый, – грозился Кошкин, – хвост отвинчу!

Но Алый бежал всё быстрее и быстрее, а Кошкин никак не мог его догнать. Он бежал сзади и грозил Алому кулаком. Но ни разу он не ударил Алого. Кошкин знал, что собак бить – дело последнее.

Прошло несколько месяцев, и Алый подрос. Он стал кое-что понимать. Он понимал, например, что Кошкин – это Кошкин, мужик хороший, который кулаком только грозится. Теперь уж, когда Кошкин бросал палку, Алый так рассуждал: «Хоть это и не кость, а просто палка, ладно уж – принесу».

Он бежал за палкой и приносил её Кошкину. И Кошкин радовался.

– Алый, – говорил он, – ты молодец. Вот получу из дому посылку – дам тебе кусок колбаски: пожуёшь.

А Алый ничего не говорил, но так думал: «Что-то твои посылки, товарищ Кошкин, долго идут. Пока они дойдут, можно с голодухи ноги протянуть».

Но всё же протягивать ноги Алый не собирался. Всех собак кормили хорошо, а Кошкин даже ходил на кухню клянчить кости. И будьте спокойны, Алый эти кости обгладывал моментально.

Вскоре Алый вырос и стал совсем хорошо слушаться Кошкина, потому что он полюбил Кошкина. И Кошкин Алого очень полюбил.

Когда Кошкин получал из дому посылку, он, конечно, делился, давал чего-нибудь и Алому пожевать.

Алый посылок ниоткуда не получал, но думал так: «Если б я получил посылку, я бы тебе, Кошкин, тоже отвалил бы чего-нибудь повкуснее».

В общем, жили они душа в душу и любили друг друга всё сильнее и сильнее. А это, что ни говорите, редко бывает.

Старший инструктор частенько говорил Кошкину:

«Кошкин! Ты должен воспитать такую собаку, чтоб и под воду и под воеводу!»

Кошкин плохо представлял себе, как Алый будет подлезать под воеводу, но у старшего инструктора была такая пословица, и с ней приходилось считаться.

Целыми днями, с утра и до вечера, Кошкин учил Алого. Конечно, Алый быстро понял, что значит «сидеть», «лежать», «к ноге» и «вперёд».

Как-то Кошкин дал ему понюхать драную тряпку. Тряпка как тряпка. Ничего особенного.

Но Кошкин настойчиво совал её Алому под нос. Делать было вроде особенно нечего, поэтому Алый нюхал тряпку и нанюхался до одурения. Потом Кошкин тряпку убрал, а сам куда-то ушёл и вернулся только часа через два.

– Пошли, – сказал он Алому, и они вышли во двор.

Там, во дворе, стояли какие-то люди, закутанные в толстые балахоны. Они стояли спокойно, руками не махали и только смотрели на Алого во все глаза. И вдруг волной хлестнул запах от одного из них – Алый зарычал и бросился к этому человеку, потому что так точно пахла тряпка, какую давал ему Кошкин.

– Ну что ж, – сказал старший инструктор, который стоял неподалёку, – с чутьём у Алого всё в порядке, но это ещё не самое главное.

…Однажды Кошкин посадил Алого в пограничную машину «ГАЗ-69». В машине их уже ожидал старший инструктор. Алый сразу же хотел укусить старшего инструктора, но Кошкин сказал ему:

– Сидеть!

«Я, конечно, могу укусить и сидя, – подумал Алый, – но вижу, ёлки-палки, что этого делать не следует».

Машина немного потряслась на просёлочной дороге и остановилась у леса.

Кошкин и Алый выпрыгнули из кабины, а следом – старший инструктор. Он сказал:

– Товарищ Кошкин! Нарушена государственная граница СССР. Ваша задача: задержать нарушителя!

– Есть задержать нарушителя! – ответил Кошкин как полагается. Потом он погладил Алого и сказал: – Ищи!

Кого искать, Алый сразу не понял. Он просто побежал по опушке леса, а Кошкин – за ним, а старший инструктор – за Кошкиным. Одной рукой Кошкин держал Алого на поводке, другой – придерживал автомат.

Алый пробежал немного вправо, потом немного влево и тут почувствовал запах – чужой и неприятный. Ого! Здесь прошёл человек! Трава, примятая его ногами, успела распрямиться. Но запах-то остался, и Алый рванулся вперёд. Он взял след.

Теперь они бежали по лесу, и ветки сильно хлестали Кошкина по лицу. Так всегда бывает, когда бежишь по лесу, не разбирая дороги.

Тот, кто прошёл здесь несколько часов назад, хитрил, запутывал след, посыпал его табаком, чтобы отбить у собаки охоту бежать за ним. Но Алый след не бросал.

Наконец они прибежали к небольшому ручью, и здесь Алый забеспокоился. Тот человек прошёл давно, и вода, которая имела его запах, утекла куда-то далеко вниз.

Теперь она пахла водорослями, камешками, проплывающим пескарём. И Алому захотелось поймать этого пескаря. Но пескарь спрятался под камень. Алый тронул камень, но оттуда выскочили сразу три пескаря.

Тут Кошкин увидел, что Алый ловит пескаря, и сказал:

– Фу!

Они перебрались на другой берег, и снова Алый почувствовал чужой запах.

Скоро они выскочили на открытую поляну и увидели того, за кем гнались.

Тот бежал, и оглядывался, и махал от страха руками, и рукава его одежды были ужасно длинными.

Кошкин бросил поводок, и Алый огромными прыжками стал нагонять нарушителя. Потом он прыгнул последний раз, пролетел по воздуху, ударил бегущего в спину и сшиб его с ног. Тот упал ничком и даже пошевелиться не мог, потому что Алый придавил его к земле.

Кошкин еле оттащил Алого за ошейник.

Тогда лежащий приподнялся и сказал:

– Ну и собачка у вас, товарищ Кошкин! Обалдеть можно!

Человек, за которым они гнались, был не кто иной, как Володька Есаулов, приятель Кошкина и тоже пограничник. И всё это была пока учёба.

Старший инструктор сказал:

– Собака работала хорошо. За такую работу ставлю ей отметку четыре.

– За что же четыре? – спросил Кошкин. – Надо бы пять.

– За пескаря, – ответил старший инструктор.

«Проклятый пескарь!» – подумал Кошкин. Он хорошо знал, что пограничная собака не должна отвлекаться, когда идёт по следу.

Все сели в машину, чтобы ехать назад, а Кошкин достал из кармана отличный сухарик и сунул его Алому в пасть.

И Алый, хрустя сухарём, подумал про старшего инструктора и про Володьку Есаулова: «Вам небось после такой беготни тоже хочется погрызть сухарика, да товарищ Кошкин не даёт».

Наконец настал день, когда Кошкин и собака Алый попрощались со школой собачьих инструкторов. Они поехали служить на границу.

Начальник заставы сказал:

– А, ёлки-палки, Кошкин!

– Так точно! – гаркнул Кошкин, да так громко, что у начальника заставы чуть револьвер не выстрелил.

– Вижу, вижу, – сказал начальник, – вижу, что ты научился отвечать как следует. Только попрошу так сильно не орать, а то у меня чуть револьвер не выстрелил.

Потом командир спросил:

– Как же зовут собаку?

– Алый, товарищ капитан.

– Алый? – удивился начальник заставы. – Почему Алый?

– А вы погодите, товарищ капитан, – ответил Кошкин, – вот он высунет язык, и вы сразу поймёте, почему он Алый.

А застава, куда приехали Кошкин и Алый, была в горах. Кругом-кругом, куда ни погляди, всё горы, горы… Все они лесом заросли: ёлками, дикими яблонями. Взбираются деревья вверх, налезают на скалы. А из-под корней вываливаются круглые камни да острые камешки.

– Видишь, Алый, – говорил Кошкин, – вот они, горы. Это тебе не школа собачьих инструкторов.

Алый глядел на горы и думал: «Просто странно, отчего это земля так вздыбилась, к небу колесом пошла?.. Быть бы ей ровной…»

Трудное дело – охранять границу. Днём и ночью ходили Кошкин и Алый по инструкторской тропе. Тропа эта – особая. Никому по ней нельзя ходить, кроме инструктора с собакой, чтобы не было постороннего запаха.

Рядом с инструкторской тропой идёт широкая вспаханная полоса. Кто бы ни пошёл через границу, обязательно оставит след на вспаханной полосе.

Вот Кошкин и Алый ходили по инструкторской тропе и смотрели на вспаханную полосу – нет ли каких следов?

Дни шли за днями, и ничего особенного не происходило. А на вспаханной полосе были только шакальи да заячьи следы.

– Дни идут за днями, – говорил Кошкин, – а ничего особенного не происходит.

«Беда невелика, – думал Алый, – не происходит, не происходит, да вдруг и произойдёт».

И действительно.

Как-то вернулся Кошкин с ночного дежурства и только хотел лечь спать – тревога!

Тревога!

Кто-то перешёл границу!

Тревога!

В ружьё!

Через две минуты на заставе остались только дежурные. Словно ветер сдул пограничников, да так ловко сдул, что они оказались там, где надо…

Кошкин и Алый очутились у горного озера. Там, в озере, плавали форели – тёмные рыбы с коричневыми звёздами на боках.

На берегу Кошкин увидел знакомого старика, который вообще-то жил неподалёку, а сейчас удил форель. Этот старик нередко помогал пограничникам.

– Здравствуй, Александр, – сказал Кошкин.

Старик кивнул.

– Никого не видел? – спросил Кошкин.

– Видел.

– Кого?

– Босого мужика.

– Тю! – сказал Кошкин. – Какого босого мужика?

– Тю, – сказал теперь старик Александр. – Косолапого.

Кошкин плюнул с досады: он вспомнил, что босым называют медведя.

– А больше никого не видел?

– Видел.

– Кого?

– Обутого мужика.

– Ох, – рассердился Кошкин, – дело говори!

Но старик Александр дело говорить не стал. Он любил говорить странно и шутливо, поэтому сейчас он просто ткнул пальцем в сторону лысой горы. Но Кошкину и этого было достаточно. Он сделал Алому знак, и они побежали в ту сторону.

Было тихо, тихо, тихо. Но вдруг откуда-то сорвался ветер, закрутился колесом и донёс до Алого запах, странный, недобрый. Тронул ветер верхушки ёлок и тревожно затих и так притаился, как будто ветра и не было на свете…

Алый взял след. И теперь Кошкин продирался за ним через густые терновники, скатывался в овраги, поросшие ежевикой. Алый шёл по следу возбуждённо – острый, чужой запах бил прямо в нос.

Алый зло залаял, и сразу Кошкин увидел человека – на дереве.

Он сидел на дереве, на дикой яблоне: словно пантера, прижался к чёрному корявому суку.

– Вниз!

И человек спрыгнул с ветки и, отряхиваясь, заговорил:

– Да я так просто, яблочков хотел пожевать, яблочков.

– Оружие – на землю!

– Да нет у меня никакого оружия, – сказал человек. – А я так просто, яблочков хотел было пожевать, кисленьких.

И вдруг он прыгнул на Кошкина и в ту же секунду оказался на земле, потому что Алый сшиб его с ног и прокусил руку, сжимавшую нож.

– О-о-о! – закричал человек, а потом замолчал – так страшно было увидеть над собой раскрытую собачью пасть…

Когда Кошкин вёл его на заставу, он всё бубнил:

– А я-то яблочков хотел было пожевать… – А потом оглядывался на Алого и говорил: – У-у-у! Дьявол проклятый!

Алый бежал сбоку, и что он думал в этот момент, сказать трудно.

Так и служили Кошкин и Алый на границе.

Командир заставы часто посылал их в секрет. Они прятались в кустах и следили, чтоб никто не перешёл границу.

Они так прятались, что их нельзя было увидеть, а они видели всё. Словом, секрет.

Пробегал мимо заяц – они даже и не шевелились. Если пробегал шакал, тогда Алый думал: «Беги, шакал, беги. Жаль, что я пограничная собака, а то бы я тебе ушито пооборвал».

Кошкин, конечно, не знал, о чём думает Алый, но сам глядел на шакала и думал: «Жалко, что Алый – пограничная собака, а то бы он от этого шакала камня на камне не оставил».

Вот так и служили Кошкин и Алый на границе. Время шло и медленно и быстро.

«Медленно-то как идёт время», – думал Кошкин иной раз.

«Быстро-то как время бежит», – думал он в другой раз.

…Уже наступила весна. С гор текли ручьи из растаявшего снега и льда. На некоторых тёплых местах даже пошевеливались змеи и ящерицы. Было полно подснежников и горных фиалок.

Кошкин и Алый шли по инструкторской тропе.

От ручьёв и тающего снега, мокрых камней и свежей земли, от цветов и от ящериц стоял такой могучий и нежный запах, что у Кошкина кружилась голова и он был ужасно чему-то рад.

Алый фыркал, водил по сторонам мокрым носом и тоже был странно возбуждён.

«Ёлкины палки, – думал Алый. – Что это со мной творится?» Он как-то не понимал, что просто его охватило весеннее собачье веселье.

Чоп-чоп-чоп-чоп! – Алый бежал по оттаявшей вязкой земле.

Фру-фру-фру-фру! – теперь, он ломал ледяную корку.

Они спустились в ущелье, и Алый зло ощетинился. И Кошкин сразу увидел следы.

Огромные, чёрные, они ясно отпечатались на вспаханной полосе. Это были совсем свежие следы медведя.

«Может быть, человек?» – подумал Кошкин. Он знал, что есть люди, которые надевают на ноги подобия медвежьих лап, чтобы перейти границу.

Кошкин внимательно оглядел след. Сомнений не было – медведь. Но надо было проверить.

Алый чуть дрожал, скалил зубы, чувствовал зверя. Ясно было – медведь. Только надо было проверить.

– Вперёд! – шепнул Кошкин.

Алый туго потянул поводок и пошёл по следу.

Солнце поднялось выше, и ручьи заурчали погромче. Послышались новые, самые разнообразные звуки: какие-то потрескиванья, позвякиванья, потряхиванья.

«Оррк! Оррк!» – орал в небе огромный ворон, утомлённый солнечной весной.

След привёл к большим камням, которые громоздились в устье ущелья. Камни были покрыты ледяной коркой, а на ней мелкой россыпью бродили ручейки, разрезали узорными желобками лёд. От камней поднимался пар.

Они вбежали в облако пара, и тотчас закружились белые струйки, как будто все бесчисленные весенние ручейки вдруг рванулись вверх, к небу.

«Ax! Ax! – залаял Алый, и залаял он не так, как обычно, а странно: – Ах! Ах!»

Огромный зверь встал перед ними. И так близко, что видны были весенние капли в блестящей шерсти.

Медведь!

Кошкин изо всей силы рванул поводок и отбросил Алого назад.

Но медведь был по-весеннему зол. Он вздыбил шерсть и замигал глазками, красными и разъярёнными. Прыгнул вперёд, подцепил Алого лапой.

Алый увернулся бы, да камень помешал – камень, окутанный паром. От страшного удара Алый взлетел в воздух, разбрызгивая капли крови.

«Алый!» – хотел крикнуть Кошкин, но крикнул только:

– А-а-а… – и поднял автомат, и выстрелил несколько раз.

Мёртвый медведь лежал, вцепившись зубами в камень. Он крепко обнял его мохнатыми лапами, и светлый ручей из расселины хлестал через его голову.

Кошкин перевязал Алого и понёс его на заставу. Все мысли Кошкина запутались, сбились в клубок. Он прижимался ухом к спине Алого и слышал, как невероятно быстро, не по-человечески колотится его сердце.

На заставе фельдшер промыл рану Алого и долго-долго зашивал её. Было ужасно больно. Алому всё время хотелось зря укусить фельдшера, но Кошкин стоял рядом, гладил Алого и нарочно грубо говорил:

– Подумаешь, медведь! Барахло какое!

«Зашивайте, зашивайте поскорее, – думал Алый. – Больно же…»

Когда фельдшер зашил рану, Алый сразу хотел вскочить, но сил-то не было. И Кошкин понёс его в сарайчик, где жили собаки. На руках у Кошкина Алый уснул…

Потом побежали день за днём. Солнце перекатывалось над горами, облака сталкивались в небе с тучами, падал на землю дождь, и навстречу ему выползали из земли толстые стебли, налитые зелёным соком.

Алый всё время чувствовал, как заживает, затягивается его рана, и торопился её лизать. Ему казалось, что он может слизнуть языком тупую, тягучую боль.

Когда рана поджила, Кошкин стал выводить его во двор заставы. Кошкин садился на лавочку и играл на гитаре, а Алый лежал у его ног, мигая на солнце.

Алому было странно слушать, как тянутся звуки со струн, плывут над его головой и закруживают её. Он поднимал голову – и утомительный вой вылетал из его горла. И Алый закрывал глаза и хватал зубами воздух, будто хотел укусить собственную песню.

Подходили пограничники, слушали Алого и смеялись, расспрашивали про медведя.

– Вообще-то я медведей побаиваюсь, – говорил Кошкин, отставив гитару. – Кусаются.

Алый, конечно, ничего не говорил, но думал:

«С медведями держи ухо востро».

Весна прошла, а потом прошло и лето, а потом и осень кончилась. Выпал снег. От него выровнялись кривые горы, и даже в ущельях, под нависшими камнями, сделалось ясно.

Хоть и неглубок был первый снег, на нём хорошо был виден след нарушителя. Снег был пробит, продавлен подкованным сапогом до самой земли, до осеннего листа.

– Тяжёлый человек прошёл, – сказал рядовой Снегирёв про того, кто натоптал след.

– Да, – отозвался Кошкин, – тяжеловат.

Алый нервничал, тянул Кошкина по следу, но Кошкин сдерживал его, раздумывал.

– Ну? – спросил Снегирёв.

– Будем преследовать, – отозвался Кошкин и кивнул Алому.

Быстро пошёл Алый по следу. Бежит за ним Кошкин, старается так поспевать, чтобы ошейником не резало ему шею. Снегирёв бежит чуть сзади.

След – в крутую гору. Видно, что «тяжёлому» трудновато подниматься. Вот он споткнулся… Стоп!

Разглядел Кошкин след, и стало ему понятно, что впереди двое, что «тяжёлый» тащит на себе «лёгкого».

Поднялись в гору – след под гору пошёл. Трудно бежать под гору – пороша все камни покрыла. Оступишься – и выскользнет камешек из-под ноги, да так выскользнет, что тебя перекувырнёт в воздухе да об этот камешек затылком трахнет.

След привёл к дороге, и там Кошкин понял вот какую штуку: «тяжёлый» отпустил «лёгкого». Тот вперёд побежал, а «тяжёлый» его следы затаптывал.

Ух, горные дороги! Справа – скала, слева – обрыв, а на дне его – бешеный зелёный ручей. Крутит, вертит дорога вокруг горы – за скалу, за корявую кручу.

Выбежали Кошкин и Алый за поворот – выстрел навстречу. Пуля взвизгнула об камень, ударилась о другой, забилась яростно между камнями, пока не утонула в мягком стволе дерева.

Кошкин и Алый за валуном схоронились, за другим – Снегирёв. Выстрел – заныли каменные осколки, пуля дугой улетела в небо.

Кошкин выглянул осторожно и увидел, как темнеет за камнем рука с пистолетом, покачивается в воздухе… Ударил Кошкин из автомата и разбил её.

Прыжок – Алый взмахнул на спину «тяжёлого», режет когтями его одежду, страшными зубами шею сдавил.

Подбежали Кошкин и Снегирёв, обезоружили нарушителя, связали. Скорчившись, сидел нарушитель на земле, дрожал, и вокруг него таял снег. Он плевал себе под ноги, и Кошкин Алого в сторону отвёл, будто боялся, что плевки злого человека ядовитые.

Кошкин и Алый побежали дальше по следу, а Снегирёв остался пойманного сторожить.

Дорога здесь была уже нахожена-наезжена, и следы «лёгкого» поэтому часто терялись, затаивались среди следов других людей.

Впереди у дороги стоял дом. Тут жил старик Александр. Кошкин оглядел дом, укрывшись за скалой. В узких окошках ничего не было видно, а на диких яблонях, растущих вокруг, сидели куры.

Алый тянул по следу мимо дома, но Кошкин решил зайти, расспросить Александра.

Старик сидел в комнате, завешанной вязками красного перца и косицами, наплетёнными из лука. Он курил трубку.

– Здравствуй, Александр, – сказал Кошкин, придерживая Алого.

Александр выпустил колесо дыма.

– Здравствуй, Кошкин.

– Никого не видел?

– Видел, – сказал Александр и, косясь на Алого, снова выпустил колесо дыма. Оно неторопливо догнало первое, ещё висящее в воздухе.

– Скорее! – сказал Кошкин. – Скорее говори: где он?

Александр подмигнул Кошкину и выпустил третье колесо.

– Не спеши, не спеши, Кошкин, – сказал Александр и, выпустив четвёртое колесо дыма, встал.

Он подошёл к окну и поглядел в него, а потом поманил Кошкина пальцем.

Кошкин выглянул в окно и увидел врага. С крутого откоса тот спускался вниз, к ручью.

Вода раскалывается о камни, грохочет, разлетается пеной, брызгами.

Прозрачные космы закручиваются, свистят, и медленно-медленно под напором воды сползают камни, подталкивают друг друга скользкими плечами и с внезапным рёвом поворачиваются лениво и грозно набок.

Осторожно спускается Кошкин, прячется за кустами с красными ягодами, за валунами, припорошёнными снегом.

За звоном воды, за каменным гулом не слышно шага, треска колючего сучка под ногой. И не слышно, как орёт в небе ворон, а только разевает рот, пролетая за гору.

Алый медленно ведёт, извивается напряжённо, как живая пружина. Он весь наполнен запахом врага, он видит его.

Тот уже у самого ручья. Остановился, думает, где ручей перейти.

Алый сжался в комок.

Вот Кошкин отпустит его.

Вот отпустил…

Алый расстелился по земле – и прыгнул, будто взмахнул всем телом. Остановился, застыл в воздухе на секунду – и рухнул на врага. Ударил его в спину. Рванул.

Тот упал, но вывернул назад руку и выстрелил в Алого – раз, другой, третий.

Алый вырвал пистолет, и металл будто треснул в его зубах, как чёрная кость.

Кошкин ударил врага, скрутил ему руки…

Зелёные дуги сшибаются в ручье, захлёстывают друг друга, звон выбивают и пену.

Кошкин глянул на Алого и схватился за голову. Без движения лежал Алый на снегу.

Кошкин поднял его, и тепло-тепло стало его рукам, будто он опустил их внутрь абрикоса, нагретого солнцем.

Тепло струилось между пальцев, утекало, лилось в снег. Руки его стали алыми.

Алый был жив, когда Кошкин принёс его на заставу. Пули не задержались в его теле – вылетели вон.

Алый тяжело дышал, и глаза его то просветлялись, то становились мутными. Кошкин глядел в них и не знал, видит ли его Алый.

Но Алый видел Кошкина и понимал, что это Кошкин – мужик хороший.

– Умрёт он, – сказал фельдшер.

Но Кошкин не поверил. Он сидел рядом с Алым и гладил его по голове. Он рассказывал Алому, что скоро получит из дому посылку. А там, в этой посылке, чего только не будет: и колбаса, и сало, и коржики.

– То-то пожуём, – говорил Кошкин.

Алому было приятно слушать голос Кошкина. Но только над головой его поплыли длинные мягкие птицы, закружили её, заворожили. Голова его стала такая тяжёлая, что он не смог её больше держать и уронил на передние лапы.

«Жалко мне тебя, Кошкин…» – подумал было Алый, но не сумел додумать, почему он жалеет Кошкина. Алый вздрогнул два раза и умер.

А Кошкин никак не мог понять, что Алый умер. Он гладил его и говорил:

– И колбаса там будет, и сало, и коржики…

Что это за школа?

В школах служебного собаководства воспитывают молодых собак, которые будут служить в полиции, на границе и таможне, в службе спасения. Их приучают выполнять определённые команды и обучают необходимым навыкам. Будущих полицейских и пограничных собак учат отыскивать по следу, задерживать преступников, а ищеек отыскивать наркотики, взрывчатку.

Почему уши пока не торчали?

У немецкой овчарки щенки рождаются с мягкими свисающими ушами. В два месяца ушные хрящи начинают затвердевать и уши постепенно встают. Стоячие или свисающие уши у собак – это породный признак: например, стоячие уши у лайки, свисающие – у лабрадора, спаниеля.

Зачем Кошкин потыкал собаку в лужицу?

Обычно хозяин следит за поведением своего питомца и когда тот начинает крутиться на месте, выводит его на улицу для туалета. А если щенок всё-таки не удерживается, хозяин в наказание тычет его носом в лужу и слегка шлёпает по попе, чтобы щенок понял, что так делать нельзя.

Зачем собаке имя?

Собака должна слушаться своего хозяина, выполнять его команды, прибегать на его зов. Поэтому каждой собаке дают имя (кличку) и приучают узнавать его, реагировать на него надлежащим образом. Отдавая команду собаке, хозяин сначала произносит её имя: собака понимает, что человек обращается к ней и что за именем последует команда.

Неужели собаки могут так быстро бегать?

Охотничьи и служебные собаки, выведенные для преследования добычи или врага, способны развивать скорость 50–60 к/ч. С такой предельной скоростью они могут бежать недолго – несколько десятков минут, но этого времени бывает достаточно, чтобы выполнить задачу.

Когда щенок становится взрослой собакой?

Собаки вырастают к годовалому возрасту: с этого времени они считаются взрослыми. Служебные собаки в этом возрасте завершают обучение и начинают полноценно работать. По степени «взрослости» годовалая овчарка – как 16-летний человек.

Почему собаки любят кости?

Собаки унаследовали потребность грызть кости от своих предков – волков. Эти хищники охотятся на копытных: убив жертву, они сначала съедают мясо, потом добираются до костей. Трубчатые кости содержат питательный костный мозг, а сама костная ткань богата кальцием: всё это идёт на пользу животным. Кроме того, грызение костей доставляет хищнику удовольствие, напоминая о некогда съеденной добыче.

А все собаки хорошо плавают?

Да, почти все собаки умеют хорошо плавать. Некоторые породы специально выведены для того, чтобы проплывать большие расстояния и доставать вещи из воды. У них между пальцами даже есть небольшие плавательные перепонки. Наиболее известные пловцы среди служебных собак – ньюфаундленд и лабрадор, а среди охотничьих – спаниели.

Что такое чутьё? Зачем оно собаке?

Чутьё, или обоняние, – способность улавливать и распознавать запахи. Некоторые наиболее «чутьистые» животные способны улавливать тончайшие запахи на расстоянии нескольких километров. Пограничным собакам и собакам-ищейкам хорошее чутьё необходимо для того, чтобы отыскать преступника по предмету или следу, сохранившему его запах.

А как приучают собак не кусаться?

Все собаки от рождения склонны кусаться: такова их природа, унаследованная от диких предков. Чтобы избавить щенка от этой вредной манеры, нужно прежде всего заставить его признать в человеке «высшее существо» и при всякой попытке укусить легонько наказывать.

Собака понимает, что должна перейти ручей и искать дальше? Или она останавливается?

Собаки и вообще сухопутные животные не умеют улавливать запахи в воде (хотя чуют запах самой воды). Этим пользуется человек, убегающий от преследующей его собаки: если на пути попадётся ручей, нужно пройти по нему несколько десятков метров и выйти на другой берег – собака потеряет след. Важно отметить, что многие водные обитатели обладают отличным нюхом и по запаху находят в воде еду.

Спаниель

Какие породы обычно становятся пограничными собаками?

На государственной границе служат крупные сильные чутьистые собаки. Для такой службы лучше всего подходят немецкие и восточноевропейские овчарки. Их задача – обнаружить след нарушителя, преследовать и задержать его. На таможне (это часть границы) служат собаки поменьше – обычно лабрадоры и спаниели. Они натренированы отыскивать по запаху наркотики, боеприпасы.

Кто такие шакалы? Они живут в горах?

Шакал – близкий дикий родственник волка, похож на него, но вдвое–втрое меньше его. Шакалы населяют засушливые районы Азии и Африки, в том числе горные. Они живут небольшими стаями, их присутствие ночью выдаёт характерный визгливый вой. Шакалы питаются разнообразной пищей: ловят грызунов и зайцев, мелких копытных, ящериц; в конце лета совершают набеги на бахчи, во фруктовые сады и виноградники.

Шакалы достаточно «разговорчивы»

Что за рыба форель?

Форель – это не особый вид рыб: так называют тех представителей лососёвых рыб, которые живут в реках; остальные лососёвые живут в морях, а в реки заходят только на нерест. Тело форели покрыто мелкой серебристой чешуёй, на боках крупные тёмные пятна. Они питаются разной водной живностью. Форель очень вкусна; сейчас её разводят на фермах.

Из-за чего медведя называют косолапым?

Медведя так называют за то, что при ходьбе он ставит ступни когтями внутрь, пятками наружу. Когда медведь медленно идёт по лесу, он кажется неуклюжим. Однако когда он бросается в атаку или удирает от опасности, развивает скорость до 50 к/ч.

Чем так страшна собачья пасть? Зубами?

Действительно, у крупной собаки, как и у её предка волка, очень мощный укус. У неё длинные челюсти, в которых впереди торчат длинные клыки, а посредине крупные хищнические зубы. Челюсти приводятся в движение сильными мышцами. Когда мышцы сокращаются, челюсти сжимаются: клыки хватают жертву, а хищнические зубы разрывают мясо и дробят кости. Овчарка или другая служебная собака ослабит хватку только по команде хозяина.

Почему змеи и ящерицы зашевелились весной?

Змеи и ящерицы – теплолюбивые и не переносят холода. Поэтому в средней полосе и в горах они активны только летом, когда тепло. Ящериц в эту пору нередко можно увидеть на камнях, греющихся в лучах солнца. На зиму они заползают в норы грызунов, под коряги и погружаются до весны в спячку.

Почему земля весной пахнет?

Весной, когда сходит снег, всё начинает оживать, появляются особые весенние запахи. Прежде всего начинает пахнуть прелая листва, оставшаяся на земле с осени. Пахнет и сама земля, смоченная талой водой: в почве много химических веществ, каждый со своим запахом. Потом начинают пахнуть молодая прорастающая трава, лопающиеся почки на деревьях.

Кто такие во́роны? Почему во́рон орал в небе?

Во́рон – не самец воро́ны, а особый вид врановых птиц. Он родственник воро́ны и грача, крупнее них, совершенно чёрный. Во́роны населяют самые разные ландшафты Северного полушария, но увидеть их удаётся нечасто. Они живут семейными парами, которые сохраняются всю жизнь.

А какие медведи живут в горах?

Всех медведей, которые населяют горы и равнины северной части Евразии и Северной Америки, относят к одному виду – бурый медведь. Однако они различаются размерами и окраской. Самые крупные медведи живут на Камчатке и на Аляске: самцы весят до 500–600 кг, их окраска тёмно-бурая. В горах Центральной Азии медведи более мелкие (вес 100–150 кг), их окраска светло-рыжая и золотистая.

Почему у собак быстрее бьется сердце?

Частота биения сердца в норме зависит от размеров животного: чем оно меньше, тем быстрее бьётся сердце. У землеройки (вес 5 г) сердце делает 830 ударов в минуту, у человека (вес 60 кг) – 70 ударов, у овчарки на 10 ударов больше, у слона (вес 4 т) – около 30 ударов в минуту. У Алого частота сердцебиения повышена из-за того, что он поранен: его организм так борется за выживание.

Землеройка

Почему собака выла, слушая музыку?

Собаки, как и их предки волки, живут стаями. Вой – важная форма их общения: стоит завыть одному животному его подхватывают другие. Музыкальные звуки напоминают собаке вой, поэтому она откликается на него собственным воем – «подпевает» инструменту.

Почему собаки зализывают раны?

Заживающая рана обычно чешется, собака успокаивает этот зуд, вылизывая раненое место языком. Кроме того, в слюне есть особый фермент, убивающий бактерий. Поэтому собака, вылизывая языком небольшие ранки, быстро залечивает их. Но такой способ не годится для «лечения» свежей большой раны: собака заносит туда не только фермент, но и микробов.

А чем дикая яблоня отличается от домашней?

Дикие яблони – деревья высотой 5–10 м. От них произошли многочисленные сорта культурной яблони. Эти яблони растут в нижнем поясе гор на юге Европы, в Юго-Западной и Средней Азии. Заросли диких яблонь и груш образуют природные «фруктарники». Их плоды мелкие, кислые. Тем не менее, когда плоды созревают, сюда приходят кабаны, медведи, барсуки и с удовольствием едят их.

Почему красный перец жгучий? Зачем лук сплетают и вешают на зиму?

Красному перцу жгучесть придаёт особое вещество капсаицин. У некоторых сортов перца оно бывает настолько едким, что может вызвать химический ожог. У сладкого перца капсаицина нет, поэтому он не жгучий. Лук сплетают в «косы» вместе с ботвой и подвешивают их для сушки и дозревания. С холодами лук переносят в дом и так хранят всю зиму.

Что это за кусты с красными ягодами?

Вероятно, это дикий барбарис – колючий кустарник с мелкими листьями и мелкими красными ягодами. Его ягоды кислые на вкус, богаты разными витаминами. Листья барбариса добавляют в маринады. В Средней Азии ягоды традиционно кладут в плов, в Европе из них варят варенье.

Как собака прыгает?

Когда собака бросается в погоню или в атаку, она стремительно несётся галопом, не совершая высоких прыжков, – словно «стелется» над землёй. Благодаря этому энергия мышц «толкает» собаку вперёд, придавая ей наибольшее ускорение. Максимальную силу пёс вкладывает в завершающий прыжок, длина которого достигает 3–4 м, а скорость наибольшая.

Служебные собаки всегда такие боевые?

Служебные собаки играли и играют очень важную роль не только в охране государственной границе, но и в боевых действиях. Огромные боевые молосские собаки участвовали в сражениях уже в Античное время. В Средние века для собак-воинов изготавливали особые доспехи. В войнах ХХ века роль служебных собак стала очень разнообразной: собаки работали в качестве санитаров, связистов, минёров, подрывников, пожарных, ходили в разведку. Всего в боевых действиях участвовало несколько сотен тысяч собак; для их обучения были организованы десятки специальных школ. Многие из этих собак погибли, выполняя свою задачу: но они спасли жизни тысячам людей. Чтобы отметить их заслуги, в некоторых странах воздвигнуты памятники военным собакам-героям. Один из них стоит на Поклонной горе в Москве.

На одной заставе жил пёс, которого звали Елец. Это был уже старый пёс. Настоящую службу он нести не мог.

– Что поделать, – говорил сержант Кошкин, – собаки быстро стареют, не то что человек.

Но конечно, дело было не только в этом. Чуть не десять лет охранял Елец границу. И за это время побывал в разных переделках. В таких, из которых человек-то не всегда целым выходил.

Но Елец всё-таки вышел из этих переделок и теперь жил как бы на пенсии. Горшок борща с хорошей костью – вот это и была его пенсия.

А застава, где жил Елец, находилась на вершине горы, и дороги туда не было. Вместо дороги в гранитной скале были выбиты ступеньки – ровно четыре тысячи. По этим ступенькам каждое утро вниз, в долину, спускался Кошкин и ещё два бойца. Они шли вниз, на базу, а с ними бежал Елец.

Холодно было на вершине.

С заставы бойцы выходили в полушубках, но, пройдя три тысячи ступенек, полушубки снимали и прятали в расселину – с каждым шагом становилось теплей.

Пока они хлопотали на продовольственной базе, Елец лежал на тёплых камнях и сонно хлебал борщ из алюминиевой миски. К полудню Кошкин оканчивал свои дела.

– Ну, – говорил он, подмигивая Ельцу, – теперь бы окрошечки погонять.

Как-то они возвращались на заставу и тащили на себе большие мешки, а Кошкин нёс ещё и бидон с молоком.

Бидон сверкал, и издалека казалось – три горбуна ползут по лестнице в облака и несут с собою зеркало.

Издали на пограничников смотрел человек.

А они обливались потом и старались не считать про себя ступеньки. Но ступеньки считались сами собой: сто одна, сто две, сто три, сто четыре…

У тысячной ступеньки Кошкин поставил бидон, достал из расселины полушубок и вытряхнул ящериц, которые грелись в рукавах.

– Катитесь! – сказал он ящерицам.

С вершины дунул ветер, поднял со ступенек горсть гранитной пыли. Елец зарычал.

К запаху ветра, пришедшего с вершины, подмешался запах человека.

– Чужой, – сказал Кошкин.

– Да нет, это Елец так волнуется, от старости.

«Неужто заметили?» – подумал человек, укрывшийся в камнях, и поднял пистолет.

– Чужой! – повторил Кошкин.

И тут же белый сноп ударил его в лицо. Пуля пробила бидон – молочная струя хлестнула по ступенькам.

Нарушителю показалось, что выстрел сшиб всех трёх пограничников. Только пёс крутился на ступенях. А они отползли со ступенек и повисли над обрывом. Мешки заслонили их.

Нарушитель ещё раз выстрелил в Ельца, и пуля – надо же! – снова ударила в бидон. Он прыгнул от удара и со звоном покатился вниз, разбрызгивая остатки молока.

Бидон сорвался в пропасть, и ветер подхватил его, засвистел в дырках от пуль. Бидон падал в пропасть, словно огромный сверкающий свисток.

Кошкин увидел человека, прижавшегося к камню, и выстрелил. Пуля попала в камень – осколки резанули нарушителя по щеке. Он побежал.

Кошкин ещё раз выстрелил – нарушитель оступился и сорвался в пропасть, где прыгал ещё и бился на дне измятый простреленный бидон.

Как-то сержант Кошкин увидел во дворе продовольственной базы ушастого ишака.

– Это ещё что? – спросил он.

– Ишак, – ответили солдаты с продовольственной базы, – мы на нём продукты возим.

– Дела! – сказал Кошкин. – А как его зовут?

– А никак. Ишак, и всё.

– Вот что, ребята, отдайте его мне.

– Ну нет, – сказали солдаты, – это наш ишак, а не твой.

– Ладно вам, – уговаривал их Кошкин и объяснял, как трудно таскать на гору продукты.

Пока сержант разговаривал с солдатами, Елец подошёл к ишаку и ткнул его носом в бок. Ишак качнул головой.

– Да не пойдёт он по ступенькам, – говорили солдаты с продовольственной базы, – этот ишак привык ходить по ровному месту.

– Моя будет забота, – ответил Кошкин.

Он привязал на спину ишаку мешки с продуктами и бидон. Потом хлопнул его ладонью и сказал: «Валяй!»

Ишак потихоньку пошёл, покачивая головой. У скалы, где начинались ступеньки, ишак остановился.

– Так и есть, – говорили солдаты с продовольственной базы (они глядели снизу в бинокль), – этот ишак привык ходить по ровному месту.

– Давай, давай! – подталкивал ишака Кошкин, – валяй!

Ишак не хотел идти наверх. Не то чтобы он упирался или брыкался, а просто стоял, и всё.

– Ишак-то наш, – сказал Кошкин, – видно, глуповат.

Тогда Елец подошёл к ишаку и ткнул его носом.

То ли нос был у Ельца холодный, то ли, наоборот, тёплый – только ишак качнул головой и пошёл по ступенькам.

«Да что он? Укусил его, что ли?» – думали солдаты с продовольственной базы.

Ишак медленно поднимался в гору, ступенька за ступенькой. Елец бежал рядом и поглядывал, как бы ишак не свалился в пропасть. Так они и добрались до заставы: впереди ишак, за ним Елец, а следом, налегке, Кошкин.

Прошла неделя, другая, и Кошкин перестал спускаться вниз.

Он навьючивал на ишака порожние мешки, хлопал его ладонью и говорил: «Валяй!» Ишак спускался по ступенькам, а следом бежал Елец. На базе солдаты нагружали ишака, тоже хлопали его по спине и тоже говорили: «Валяй!» Ишак отправлялся обратно.

Издали странно было видеть, как поднимается по ступеням в облака маленький ушастый ишак, тащит на себе мешки и бидон, сверкающий, как зеркало, а следом бежит старый пёс Елец.

Что значит «старый пёс»? Сколько ему лет?

Собаки обычно живут 12–20 лет, причём у собак мелких пород продолжительность жизни в среднем больше, чем у крупных. В возрасте 6–7 лет овчарка уже «пожилая», это соответствует возрасту человека 50–60 лет, её активная работа заканчивается. «Старой» считается овчарка, если ей больше 8–9 лет.

Почему на вершине горы холодно, а внизу тепло?

Температура воздуха на Земле закономерно меняется с высотой над уровнем моря: на 1 км подъёма температура снижается в среднем на 6 °C. Причина в том, что солнечные лучи нагревают не сам воздух, а земную поверхность, которая отдаёт тепло в атмосферу.

Неужели даже такой слабый запах, который донёсся с ветром, чувствует собака?

Чутьё животного определяется наличием особых обонятельных клеток в органе обоняния и обонятельного центра в мозгу. Чем больше таких клеток, чем они чувствительнее и чем сложнее устроен центр, тем меньше вещества нужно для улавливания его запаха, тем больше запахов может различать и запоминать животное. Человек может улавливать несколько тысяч запахов на расстоянии сотен метров, собака – до миллиона запахов на расстоянии километра. С этим связано также умение определять «свежесть» запаха: чем больше прошло времени, тем меньше концентрация «пахнущих» молекул. Такое умение важно для собак и вообще для хищников, которые различают старые и свежие следы. Собак-ищеек специально обучают узнавать и запоминать запахи определённых веществ – например, наркотиков или взрывчатки.

Кто такой ишак? Почему у него такие большие уши?

Ишак, он же осёл, – близкий родственник лошади. Он вдвое меньше лошади, обычно с серыми боками, спиной и головой, вдоль хребта тёмная полоса, грива короткая и стоячая. Уши у осла заметно длиннее, чем у лошади: причина в том, что дикие ослы жили в пустынях, где длинные уши нужны, чтобы лучше слышать. Ослы были одомашнены в Древнем Египте в основном для перевозки грузов.

Почему говорят упрям, как ишак?

Поговорка про «упрямого осла» отчасти связана с тем, что это животное довольно осторожно и, если ему что-то не нравится, предпочитает остаться на месте, а не двигаться дальше. Между тем в древности осла считали умным и уважаемым животным.

Почему ишак и собака сами справлялись с этой работой?

Умные животные, приученные к определённой работе, со временем начинают сами её выполнять. На этом основано использование собак: пастушеские собаки способны самостоятельно управлять отарой овец, а собаки-спасатели разыскивать людей.

Высоко в горах – пограничная застава. Там совсем не растут деревья. Даже ни одного кустика нигде не видно – всё серые скалы и красные камни.

Круглый год над заставой дует ветер. Летом он несёт мелкие камешки и пыль, весной и осенью – пыль, смешанную с дождём и снегом, а зимой – снег, снег, снег…

В тот год зима пришла рано. Горный тугой ветер наметал огромные сугробы, разрушал их и взамен выдувал новые, ещё более огромные и причудливые. Начальником заставы был лейтенант по фамилии Генералов.

– С такой фамилией быть тебе генералом, – говорили ему друзья.

А лейтенант Генералов отвечал:

– Мне и так неплохо.

Рано утром 31 декабря, то есть под самый Новый год, лейтенант вышел на крыльцо и удивился: тихо вокруг и даже солнце светит. Он уже хотел закурить, как вдруг увидел на склоне горы какую-то штуку.

«Это ещё что? – подумал лейтенант. – Неужто козырёк?»

На склоне горы, над обрывом, висел большой тяжёлый сугроб, нахлобученный ветром на камни.

В горах ветер выделывает со снегом всякие чудеса. Вот он смёл его на край обрыва – и получился сугроб-козырёк. Висит он в воздухе и на чём держится непонятно. А сорваться может в любую минуту.

Было очень солнечно, и козырёк светился оранжевым и красным. Под ним лежала ясная изумрудная тень, и в тени этой медленно двигались кривые солнечные зайчики.

Самый край козырька был зазубренный, будто хребет какого-то древнего зверя. Он припал к скале, прижался к камню холодным радужным телом – вот прыгнет вниз и накроет человека широким крылом.

– Да, – сказал старшина Кошкин, подходя к лейтенанту, – противная штуковина.

Они ещё поглядели на козырёк и решили его разрушить.

– А то ведь что может быть, – сказал старшина, – снегу поднавалит, рухнет козырёк и, того гляди, кого-нибудь из наших ребят зацепит.

Лейтенант и старшина надели лыжи и пошли в гору.

Такие козырьки часто обваливаются от громкого звука, поэтому, когда они подошли совсем близко, лейтенант хотел стрельнуть.

– Погодите, – сказал старшина, – чего зря патрон тратить.

Он набрал полную грудь воздуха и вдруг крикнул:

– Полундра-а!

Никакого толку – козырёк не дрогнул.

– П-р-ропади ты пропадом! – крикнул старшина.

Козырёк опять не дрогнул. Тогда лейтенант достал пистолет и выстрелил. От выстрела зазвенело в ушах и что-то где-то ухнуло в ущелье, но козырёк так и не шелохнулся.

– Не созрел, – сказал старшина, когда они шли обратно на заставу.

Солнце быстро пробежало по небу, и день кончился.

А вечером поднялся буран.

Ветер выл, разбрасывал снежинки, крепкие, как пули.

На заставе устроили новогодний ужин. Солдаты пили компот из кружек, потому что вина им нельзя – граница за горами. А горы – вот они. Поиграв на баяне и поглядев новогоднюю ёлку, солдаты легли спать. А лейтенант Генералов подозвал старшину и сказал:

– Тревожит меня этот проклятый козырёк. Как бы не рухнул.

– Буранище крепкий, – ответил старшина, – но будем надеяться, всё обойдётся.

Ветер ещё усилился, всё больше наметал снегу.

Козырёк вырос, распух и уже еле держался над обрывом. Вот он медленно наклонился – кррр! – что-то скрипнуло у него внутри. Он прополз немного и вдруг рухнул с горы.

Страшная снежная волна помчалась вниз, сметая и расшибая сугробы.

Лейтенант Генералов хотел лечь спать, когда услышал какой-то шум. Вот стена дрогнула перед его глазами. Дёрнулся пол. Он кинулся к двери, но дверь сама вылетела ему навстречу. В грудь ударило чёрной волной. И эта чёрная волна – был снег.

Лавина рухнула на заставу. Снег вышиб окна, ворвался в комнату, где спали солдаты, и забил её до потолка. Новая волна сшибла дом с места, опрокинула набок и совсем завалила его.

Лейтенант Генералов пробовал шевельнуться и не мог. Его сдавило так плотно, будто не снегом, а студёной жёсткой землёй. Он забился в снегу, расталкивая его локтями, но холодная тяжесть давила на плечи, и не было сил с ней справиться.

«Ну, всё, – подумал лейтенант, – не выберусь…»

Он задыхался. Широко раскрыв рот, он пытался вздохнуть и втягивал в себя снежную труху. Она таяла на губах, на щеках. Он ударил в снег кулаком, и рука его встретила пустоту – окно, выбитое снежной волной.

Лейтенанту Генералову повезло. Он протиснулся через окно, попал в полосу рыхлого снега и выбрался на гребень сугроба.

В предутреннем свете глянул вокруг и не увидел заставы. Ни крыши, ни стен, ни дверей – снег…

Он крикнул, но никто не услышал его.

Он один выбрался из-под обвала.

Ветер выл, затягивал сугроб узлами, нёс льдинки, которые со звоном впивались в лицо.

Лейтенант пробрался обратно через то же окно, и уткнулся в снежную стену, и стал её разгребать. Руки сразу застыли, сделались вроде деревянные, выструганные из еловой доски, и он разгребал снег, словно двумя лопатками.

Он полз и что-то кричал в темноте, но что это были за слова и какой в них заключался смысл, разобрать было невозможно.

Прошёл, наверно, час. Лейтенант пробил в снегу узкую щель и добрался до койки, на которой всегда спал солдат Игорь Соколов. Койка была пуста.

Стало страшно. Показалось, что нету уже никого под снегом, что все люди умерли, рассыпались и превратились в снег.

Вдруг он почувствовал: шерсть какого-то зверя трогает руками! Будто бы зверь этот спит здесь, в снегу. Это была ветка новогодней ёлки.

– У-у-у-у-у-у-у-у! – послышалось, и он не мог понять: ветер ли воет, человек ли зовёт. И понял, что рядом живой, что это он кричит, а слов не разберёшь и слышен только глухой жуткий звук:

– У-У-У-У-У-У-У-У…

Старшина Кошкин пробирался навстречу лейтенанту, и они столкнулись лицом к лицу в темноте.

Теперь они копали вдвоём и помогли выбраться ещё двум солдатам.

Они нашли фонарь и нашли автоматы и вчетвером уже крушили снег.

Через два часа они откопали всех. Только солдата Соколова нигде не было. Они копали ещё час и нашли Соколова.

А к утру буран поутих. Выбравшись наружу, пограничники увидели, что все постройки на заставе занесены снегом, только радиоантенна торчит, будто метёлочка.

Увязая в снегу, они стали спускаться с горы на соседнюю заставу и поочерёдно несли на руках Игоря Соколова.

Когда наступила весна и снег начал таять, старшина отправился на заставу. С ним пошёл Игорь Соколов. Они долго бродили, разбрасывали снег, разыскивая вещи, заваленные лавиной. Вдруг старшина услыхал какой-то странный звук.

– Слышишь что-нибудь, Соколов?

– Слышу, кто-то слабо хрюкает!

– Слабо хрюкает?

– Слабовато!

– А ну давай лопату!

Они копнули два раза и выкопали… живую свинью!

Три месяца прожила она под снегом – и хоть бы что. Тощая была – смотреть жалко. Всю землю под заставой разрыла, корешки искала, этим и жива была.

Когда об этом узнали на соседних заставах, стали в гости ходить, на свинью глядеть. А пограничники её вы́ходили, давали ей по картошине и прозвали Снежной королевой.

Почему такой козырёк опасен?

Зимой в горах сильные снегопады и ветра образуют огромные плотные снежные наносы глубиной несколько метров; на краю пропасти они нависают наподобие козырька на фуражке. Эти многотонные скопления снега кажутся прочными и неподвижными, но такой их вид обманчив. На самом деле такой «козырёк» может в любой момент обрушиться и вызвать сход снежной лавины, которая погребает под снегом или сметает всё на своём пути. Опасность схода лавин особенно велика после сильного снегопада или при оттепели: снега становится слишком много или он становится слишком тяжёлым для того, чтобы удержаться на горном склоне. Лавины представляют собой большую опасность для горных селений, альпинистов, горнолыжников.

Почему звук вызывает обвал снега?

Большая снежная масса на крутом склоне или над обрывом очень неустойчива и может сорваться вниз по малейшей причине – даже из-за сотрясения воздуха. Громкий крик вряд ли обрушит снежный «козырёк», а вот выстрел сможет. Поэтому в районах повышенной опасности действуют противолавинные пушки: холостые выстрелы вызывают сход небольших лавин и предотвращают накопление снега.

Разве бывают такие снежинки?

Снег состоит из множества снежинок. Каждая снежинка – это ледяной кристалл, образующийся из насыщающего воздух пара. Снежинки бывают разной формы – звёздчатые, игольчатые, пластинчатые, округлые. Снежинки-шарики, гонимые ураганным ветром, превращаются в миниатюрные «пули». Они больно секут лицо, не дают нормально дышать.

Что такое лавина?

Снежная лавина – это быстрое неконтролируемое движение больших масс снега по крутому горному склону. Лавина начинается с небольшой подвижки снега в верхней части склона, по мере движения вниз ускоряется и увеличивается в размерах. Внизу склона скорость лавины может достигать 200–300 км/ч, а её общий вес – несколько десятков или даже сотен тонн.

Почему без воздуха человек не может? Почему в снегу человек задыхается?

Для многих биохимических и физиологических процессов в организме животных (в том числе людей) необходим кислород. У наземных животных он поступает в организм из воздуха через лёгкие в процессе дыхания. Для этого лёгкие должны быть чистыми, а дыхание ничем не затруднено. Плотный снег, попадая в лёгкие, сильно затрудняет дыхание, человек задыхается от недостатка кислорода.

Почему человек не выносит холода и мороза?

Нормальная жизнедеятельность организма требует не только кислорода, но и определённой температуры. Если температура ниже или выше требуемой, организм погибает. Теплокровные животные (к которым относится человек) выработали особые механизмы поддержания постоянной температуры тела в пределах 30–40 °C (у человека 36,6). Человек вдобавок для этой же цели изобрёл одежду, сохраняющую тепло тела. Люди приспособились к холоду. Они живут даже в местах с экстремально низкими температурами, до -70 °C.

Как свинья смогла прожить под снегом три месяца?

Наверное, свинья не погибла под лавиной из-за того, что в свинарнике остались не забитые снегом полости. Скорее всего, такие полости остались и кое-где в складских помещениях, где хранились продукты. Свинья со временем прорыла ходы под снегом и добралась до продуктов – и благодаря этому выжила. А вот одни только «корешки» под землёй её вряд ли спасли бы: они малопитательны.

Прошла ночь.

Бледный рассвет поднялся над горой и осветил кругом горы, камни, скатившиеся со склонов, землю. Нашу и чужую.

Плавная тень выскользнула из ущелья и высоко в небе превратилась в слабую точку – неподвижного орла.

Чужая земля – вот она, близко. Такая же земля, как наша: коричневая, потому что наступила уже осень, завяла трава и стебли её высохли.

На самой вершине горы – пограничная вышка. Оттуда далеко видно: и чужую землю видно и нашу.

Видно, как горы стекают со своих вершин, переходят одна в другую.

Камни вокруг и камни, вялая трава, полосатые пограничные столбы… Пустынно.

Высоко стоит орёл в утреннем небе.

Серо и коричнево по горам. Только в одном месте, на пологом склоне, – зелёная полоса. Там бьёт из земли подкаменный ключ, и трава у ключа ещё не умерла от осенних ночных заморозков, держится, зеленеет до первого снега.

Ключ разливается по земле ручьём, и у ручья, в зелёном квадрате, медленно движется светлое пятно – белая лошадь.

Где-то внизу, в долине, она вырвалась из табуна и помчалась в горы. Вдоль самой границы бредёт лошадь, пасётся.

– Всё тихо, – докладывает пограничник с вышки по телефону, – всё тихо, товарищ капитан. Только возле ручья бродит белая лошадь.

– Белая лошадь?

– Белая лошадь.

– Продолжайте наблюдение.

Вправо, влево, по склону, по ущелью, по нашей земле, по чужой ползут толстые стёкла бинокля. В них плывут каменные россыпи, крутобокий валун искривляется в гранях стекла. Близко перед глазами бродит лошадь.

Солнце приплыло к полудню.

Орёл переместился ниже, и видно теперь, что он совершает медленные круги над землёй.

В ущелье, из которого он поднялся утром, что-то мелькнуло.

Медленно-медленно чуть заметные пятна ползут краем расселины, хоронятся за гребнями камней.

В круглых стёклах бинокля они увеличились – волки.

– Волки! – докладывает пограничник с вышки по телефону. – Идут по следу лошади.

Светлое пятно неподвижно в зелёном квадрате. Лошадь стоит у ручья, охваченная внезапным теплом осеннего солнца. Она покачивает головой, мерно покачивает головой в стёклах бинокля.

Волки приближаются к валуну. Он лежит на их пути к лошади.

Видно в бинокль, как первый волк дрогнул и подскочил вверх. Потом упал, ударил головой в землю. Метнулись в сторону два других волка, и скоро донёсся до пограничника на вышке слабый щелчок – выстрел.

– Старшина Кошкин убил волка, – докладывает пограничник с вышки по телефону, – два других идут по следу лошади.

Светлое пятно выскользнуло из зелёного квадрата – лошадь мчится по высохшей земле.

Бьёт пена из её ноздрей, комья и камешки рвутся из-под копыт.

Волки ныряют в низинки, выносятся на бугры – чуть заметные точки, сплющенные пространством.

Мельтешат копыта, бешено мечется грива, и крутые колени, напряжённо согнутые в беге, дрожат в круглых стёклах бинокля. Видно, как вздулись тяжёлые жилы на шее лошади.

Наша земля легко спустилась с горы, пролегла под полосатым столбом и поднялась вдали уже чужой горою.

Пограничник на вышке видит, что лошадь пересекла границу. Волки бегут чуть ли не вровень с лошадью, но теперь стрелять нельзя – чужая земля.

Это так незаметно. Только пограничный столб, повёрнутый к нам иностранным гербом, отмечает, что уже и шагнуть дальше нельзя.

Вдали, за столбом, видно селение. Прибитые к земле, сложенные из тёмных камней домики – каменные шалаши. Низкие крыши наплывают одна на другую. Это кочёвка. Летом здесь живут пастухи, а сейчас осень – пусто. Вспыхивает под солнцем у крайнего дома то ли осколок стекла, то ли след слюды на камне…

Голова лошади запрокинута. В ярости и страхе она уже не видит, как прыгнул волк, и не чувствует скользящего удара. Тонкой нитью пересекла бок лошади кровавая полоса. Второй волк прыгнул и сам отлетел, закувыркался под откос.

Пограничник на вышке ведёт бинокль: то в наклон, то вбок пересекаются склоны гор, то вперёд, то назад ломаной линией проходит по ним граница.

То входит чужая земля клином в нашу, то наша – в чужую клином.

Белая лошадь бежит по прямой.

Вот она снова уже на нашей земле.

Видно в бинокль, как растёкся кровавый ручей на её боку.

Из щели между скал блеснуло холодом – волк покатился через голову, а второй закрутился на месте и пополз, пополз в сторону.

Автоматная очередь донеслась до наблюдателя на вышке, легко прошелестела и рассыпалась по склонам гор.

– Наряд Молоканова уничтожил волков, – докладывает пограничник по телефону.

Вскинув голову, мчится лошадь и долго ещё перекатывается мелкой точкой среди гор. Только у ручья в зелёном квадрате останавливается.

Видно в бинокль, как она катается по траве, поворачивается на спину…

Пограничник на вышке поводит бинокль вдоль воображаемой линии, тяжело лежащей на земле, – границы…

Круглые стёкла минуют каменные россыпи, натыкаются на полосатые столбы. В них вплывает чужое селение, пустые горы вокруг.

Солнце доплыло до заката.

Орёл отлетел далеко, и уже только в бинокль видно, как стоит в небе неподвижная точка.

– Всё тихо, – докладывает пограничник с вышки по телефону, – всё тихо, товарищ капитан. Только возле ручья бродит белая лошадь.

– Белая лошадь?

– Белая лошадь.

– Продолжайте наблюдение.

От чего зависит масть лошади?

Масть лошади определяется разным сочетанием окраски тела, хвоста и гривы. Основные варианты масти у лошадей: вороная (чёрная), гнедая (коричневая), соловая (рыжая с белой гривой), серая (бывает с белыми пятнами – «яблоками»), пегая (сочетание больших рыжих и белых пятен), саврасая или буланая (светло-рыжая с тёмной гривой) и другие.

Почему лошадь одна в горах?

Обычно лошади пасутся группой, но когда табун слишком разрастается, подросшие кобылы переходят в другие группы, а жеребцы образуют новые. Эта лошадь-одиночка явно искала такую новую группу.

Почему в горах волки?

Волки распространены повсюду в Северном полушарии – от пустынь и тундр до густых лесов, от равнин до высокогорий. Они живут семейными парами или стаями, охотятся в основном на крупных копытных. Разные расы волков сильно различаются размерами: самые мелкие пустынные весят до 20 кг, самые крупные тундровые – до 80 кг. Лесные волки серо-бурые, пустынные – серовато-рыжие, тундровые почти белые.

Может ли лошадь убежать от волков?

Обычная (не скаковая) лошадь в галопе может развивать скорость до 40 км/ч. Скорость волков, когда они гонятся за добычей, до 50 км/ч. Но у лошади есть одно преимущество: она может бежать с такой скоростью около часа, а волки – не более 10–20 минут. Поэтому если волки не смогли сразу догнать и завалить лошадь, она отбивается задними ногами и устраивает «бег наперегонки».

Зачем волк прыгает на лошадь?

Основной способ охоты волков на крупных копытных – групповой загон. Волчья стая преследует жертву (обычно старое или больное животное), стараясь утомить её. Когда обессилевшее животное останавливается, волки окружают его: одни хватают жертву за ноги, другие прыгают на бока или на спину. Всё это волки делают для того, чтобы повалить жертву на землю.