Кэтрин явилась в Красный Дом словно во сне. Она оставила машину на пыльной дороге — живая изгородь полностью перекрывала проезд — и отправилась пешком через узкий проход между кустами боярышника и лещины туда, где виднелась островерхая крыша с красными кирпичными трубами и цветочными орнаментами на остром коньке.

Не по сезону теплый ветер прилетал с близлежащих лугов и стелился у ее ног по рассохшейся земле, принося с собой благоуханные ароматы неведомых цветов. Сонная, едва ощущая гудение, исходящее от желтых луговых цветов и полевых летних трав, высоких и буйных, Кэтрин к тосковала по времени, в котором, может быть, жила и не она, а кто-то другой, и представила себе, что переносится в другую эпоху.

Когда она, пройдя вдоль кирпичных стен английской кладки[2], окружавших сад и поросших плющом по всей ширине, вышла к черным воротам, прилив романтических чувств настолько сразил ее, что у нее закружилась голова. Но вот перед Кэтрин открылся вид на дом и полностью овладел ее вниманием.

Ей сразу же показалось, что дом в ярости от того, что его побеспокоили: он словно встал на дыбы, увидев незнакомку между стойками ворот. Трубы-близнецы — по одной на каждое крыло — походили на руки, воздетые к небу и царапающие воздух. Крыши, выложенные валлийской шиферной плиткой и увенчанные железными гребнями, ощетинились, точно шерсть на собачьем загривке.

Все линии дома устремлялись в небеса. Два крутых фронтона и арка каждого окна взывали к небу, громадное здание словно было маленьким собором, возмущенным своим изгнанием в хирфордширское захолустье. И, хотя оно более ста лет прозябало в глуши посреди невозделанных полей, его стены из аккрингтонского кирпича[3] сохранили свой гневно-красный цвет.

Но если приглядеться и представить себе, что многочисленные окна — от высоких порталов первых трех этажей до узких слуховых окошек чердака — это ряды глаз, то казалось, дом смотрит куда-то мимо нее.

Будто не замечая Кэтрин, множество глаз глядели на что-то, находящееся позади нее. Впечатление взора, устремленного вдаль, создавалось многоцветными каменными архитравами над окнами. Но то неведомое, на что они так долго и со страхом взирали, ввергало еще в больший трепет, чем само здание. И, может быть, та безмолвная ярость, которую Кэтрин усмотрела в облике Красного Дома, была на самом деле испугом.

Особняк выглядел явным чужаком в здешних краях. При его строительстве почти не использовались местные материалы. Этот дом возводил кто-то очень богатый, способный оплатить и привозные материалы, и профессионального архитектора ради того, чтобы воплотить в камне некое видение, вероятнее всего, задуманное по образу и подобию какой-нибудь усадьбы, восхитившей владельца в Европе, возможно во Фландрии. Почти наверняка здание относилось к так называемому «готическому Возрождению» времен долгого царствования королевы Виктории.

Красный Дом и ближайшую деревню под названием Магбар-Вуд разделяли две мили — холмы с редкими вкраплениями лугов, из чего Кэтрин сделала вывод, что поместье когда-то принадлежало крупному землевладельцу, заметно расширившему свои владения благодаря законам об огораживании[4] и явно любившему уединение.

До Красного Дома Кэтрин добиралась через Магбар-Вуд и теперь задалась вопросом: а возможно ли, что в приземистых деревенских домах некогда жили арендаторы хозяина этого необычного особняка? Но то, что деревня не расширилась до границ территории поместья, а близлежащие поля стояли заброшенными, было необычно. Когда ей доводилось выезжать по своим оценочно-аукционным делам в загородные особняки, настоящие луга ей почти не попадались. А вот Магбар-Вуд и Дом опоясывали, подобно крепостному рву, две квадратные мили дикой природы.

Труднее было признать то, что прежде она вообще не знала об этом месте. Она чувствовала себя как бывалый турист, внезапно обнаруживший новую гору в Озерном Крае[5]. Этот дом представлял собой настолько уникальное зрелище, что дорогу к нему следовало бы оснастить соответствующими указателями — или хотя бы нормальный подъезд сделать.

Кэтрин внимательно посмотрела себе под ноги. Это и дорогой-то назвать нельзя, так, полоска глины и щебня. Казалось, Красный Дом и семейство Мэйсонов хотели, чтобы никто их не обнаружил.

Приусадебная территория тоже знавала лучшие времена. Перед фасадом особняка был когда-то разбит палисадник, но теперь в нем хозяйничали крапива, плевел и колючие луговые цветы, и густые заросли кустарника теснились в тени здания и садовых стен.

Вокруг Кэтрин вилась стайка жирных черных мух, норовя усесться на неприкрытые руки, и она поспешила к крыльцу. Но вскоре, судорожно вдохнув, замерла; пройдя полпути по останкам центральной дорожки, она увидела в прямоугольном, с крестообразным переплетом окне второго этажа лицо: оно прижалось к стеклу в нижнем углу слева от вертикальной стойки. Маленькая ручка то ли помахала ей, то ли изготовилась постучать. А может быть, человечек в окне ухватился за вертикальную фрамугу, стараясь подтянуться повыше.

Она решила помахать в ответ, но не успела поднять руку, как человечек исчез.

Кэтрин не знала, что в доме живут дети. Согласно полученным указаниям, здесь проживали только Эдит Мэйсон, единственная оставшаяся в живых наследница М. Г. Мэйсона, и домоправительница, которая и должна была встретить Кэтрин. Но маленькое личико и ручка, сделавшая короткий взмах, определенно принадлежали ребенку — бледному, с чем-то вроде шляпы на голове.

Она не могла сказать, девочка это или мальчик, но краем глаза успела уловить на мелькнувшем лице широкую веселую ухмылку, словно ребенку было приятно наблюдать, как она пробирается сквозь заросли в палисаднике.

Ожидая услышать топот маленьких детских ножек, бегущих по входной лестнице ей навстречу, Кэтрин внимательно посмотрела на пустое окно, а потом — на дверь. Но ничто не шевельнулось за темным стеклом, и никто не спустился, чтобы встретить ее.

Она продолжила путь ко входу, более уместному для церкви, нежели для жилого дома, пока мрачная тень от старого дуба не накрыла ее подобно громадному капюшону.

Одна створка громадных передних дверей, сделанных из шести панелей — четыре дубовых, две верхних из витражных стекол, — была открыта, словно провоцируя Кэтрин войти без приглашения. Через щель она увидела неосвещенный холл с бордовыми стенами. Погруженный в полумрак, он напоминал глотку, уходящую в бесконечность.

Кэтрин оглянулась на заросшие лужайки, и ей почудилось, будто стебли золотарника и кукушкиных слезок повернули свои маленькие дрожащие головки и безмолвно крикнули, предупреждая об опасности. Она сдвинула темные очки повыше, к волосам, и на мгновение подумала, не вернуться ли к машине.

— Дорожка, по которой вы прошли, была здесь задолго до того, как построили этот дом, — послышался надтреснутый голос из глубины холла. Женщина заговорила тише, словно обращаясь сама к себе, и Кэтрин послышалось, — никто не знал, что придет сюда по этой дорожке…

Все крохотные лица были обращены к дверям комнаты, когда она вошла.

Все бусинки стеклянных глаз уставились на нее.

Бог ты мой.

Кэтрин изумило даже не количество кукол и продуманная композиция, а то странное чувство предвосхищения, что как будто переполняло их. Ей показалось, что куклы долго ждали ее в темноте, словно гости на празднике-сюрпризе, устроенном для какого-то ребенка сто лет назад.

Оставаясь единственным живым существом в этой комнате, она замерла, словно манекен, и на пристальные взгляды со всех сторон отвечала таким же стеклянным взглядом. Если бы что-то здесь шевельнулось, она, скорее всего, вскрикнула бы, испугавшись своего голоса.

Но вот сиюминутное оцепенение прошло, и она поняла, что более ценной коллекции антикварных игрушек ей не доводилось видеть за годы работы оценщицей, продюсером телевизионных передач об антиквариате и даже хранителем-стажером в Музее детства.

— Эм… Мистер Дор? Это Кэтрин. Кэтрин Говард.

Никто не ответил. А ей хотелось, чтобы ответили. Уже одно то, что она вошла в комнату без разрешения, было весьма неловко.

— Сэр? Это Кэтрин из аукционного дома Осборна. — Она сделала еще шаг. — Сэр? — она повторила совсем тихо, поскольку уже поняла, что больше никого здесь нет.

Дверь ванной была открыта. Там, в тесной желтой каморке, было пусто. В сильно поцарапанном шкафу из орехового дерева остались только вешалки. Стопка пожелтевшей бумаги и на скорую руку приготовленный холостяцкий завтрак занимали край журнального столика.

Жилое пространство комнаты, похоже, никто, кроме кукол, не занимал. Многие из них были выложены на кровать с медным каркасом, старую, как и все в этом доме, на первозданную белизну пухового одеяла ручной работы. Над изголовьем висела гравюра в рамке, изображавшая старинную церковь с ухоженным двориком.

Помимо кукол, единственным предметом, принадлежащим законному опекуну коллекции, был, надо полагать, чемодан. Кроме того, между кроватью и окном стоял большой кожаый сундук. На его крышке рядком восседали еще куклы, свесив ножки с бортика. Сундук был старый, добротный, филигранной выделки. Вычурные, давно уж потерявшие цвет тюлевые занавески на единственном окне приглушали тусклый дневной свет и создавали должный фон для кукольных фигурок, словно все это было лишь старой фотографией. Даже в мягком кресле по соседству со столом сидела кукла, самая роскошная из всех.

Кэтрин не стала закрывать дверь на случай, если вернется мистер Дор, адвокат семьи Мэйсонов, уполномоченный обсудить с ней проведение аукциона их «активов в виде антиквариата». В письме Эдит Мэйсон больше ничего не упоминалось.

Кэтрин решила, что мистер Дор куда-то ненадолго вышел, но что-то его задержало, хотя в Грин-Уиллоу она не заметила ни паба, ни какого-либо другого общественного заведения. Даже отыскать Грин-Уиллоу оказалось делом весьма и весьма непростым. Не считая крошечной гостиницы «Флинтшир», деревня состояла-то из группы каменных домов, закрытого почтового отделения да автобусной остановки, поросшей сорняком. Ни одной машины Кэтрин здесь не увидела. Она вновь посмотрела на часы — и тут из крошечного закутка внизу послышался голос мужчины, бывшего здесь за администратора; он велел ей идти наверх. Не отрывая глаз от каких-то записей, передал ей ключ. Вид у этого тощего старика был такой, словно он слишком устал от привычных ему толп гостей, что имеют наглость ломиться в его крохотное заведение на самом краешке границы между Монмутширом и Хирфордширом. Кэтрин, знакомая с любопытством местных старожилов по поводу ее разъездов по глухим уголкам, задержалась у миниатюрной стойки и спросила:

— Мистер Дор там, наверху?

Старый администратор за стойкой ничего не ответил, лишь раздраженно фыркнул и качнул облезлой головой, не отрываясь от чтения.

— Тогда я поднимусь.

Встреча с потенциальным клиентом в номере отеля была также первой в ее практике, но после непродолжительного опыта работы в качестве оценщика у Леонарда Осборна она обнаружила, что все чудаки и потомки чудаков от Шропшира до Хирфордшира, валлийской границы, Вустершира и Пюстершира, которые пользуются услугами фирмы для продажи на аукционах содержимого своих домов и чердаков, давно запечатанных от современного мира, стали для нее явлением не столь уж необычными. В списках у Леонарда было много публики с причудами. Она уже стала думать, что других у него и нет.

Ее начальство, похоже, притягивало к себе все странное. Или же о нем существовала какая-то давняя молва. С этим Кэтрин еще предстояло разобраться, потому что за год работы в его фирме Леонард ни разу не рекламировал их услуги. Офис занимал всего две комнаты здания в Литтл-Малверне. Узнать об их конторе можно было только по одной-единственной латунной табличке перед входом. Этот офис Леонард занимал с 60-х годов, и лишь благодаря Кэтрин в нем появились компьютер и интернет (тут снова следовало удивиться: откуда же Леонард получал так много заказов?). В любом случае семья Мэйсона и их поверенный, мистер Дор, похоже, намеревались сохранить эту тайну.

Усевшись в кресло перед столом, Кэтрин бережно прижала к себе куклу, место которой заняла. От соломенной шляпки исходил женский цветочный аромат не то духов, не то антимоли — смесь розы, жасмина и лаванды. С первого взгляда она предположила, что кукла — оригинал от Пьеротти, династии модельеров по воску, и находится в почти идеальном состоянии, хотя и была сделана примерно в 1870-м. Чудесным образом голова и конечности сохранили персиковый телесный оттенок. Кудрявые волосы в манере Тициана и брови над грустными глазами были сделаны из мохера. Под платьем, сшитым — она точно знала! — для настоящего младенца, Кэтрин усердно проверила другие признаки подлинности. Туловище было из ситца, набитого конским волосом, плечевая планка вшита в туловище, бедра соединялись швом. Кукла была подлинной.

Кэтрин еще пять минут подождала мистера Дора. В номере не было телефона, чтобы связаться с портье, и она подумала, не стоит ли спуститься по узкой лестнице и осведомиться, куда мог пропасть адвокат. В конце концов, не мог же профессионал своего дела оставить состояние в добрых триста тысяч фунтов стерлингов на попечение какой-то незнакомки!

Кэтрин усадила куклу обратно в кресло. Она знала двух коллекционеров и один музей, которые сразу достанут чековую книжку, как только увидят ее фотографию куклы Пьеротти. В ногах появилось такое ощущение, будто они и вправду дрожат от волнения. Но радость от находки омрачалась легким замешательством.

На просмотре настояла женщина по имени Эдит Мэйсон, потенциальный клиент. Кэтрин никогда о ней не слышала, но Леонард явно имел с ней дело в прошлом. А вот насчет М. Г. Мэйсона, дяди Эдит, Кэтрин была очень даже в курсе. Этот человек считался величайшим таксидермистом в Англии. Леонард утверждал, что Мэйсон был также искусным кукольником, однако Кэтрин, занимаясь антиквариатом, знала только о чучелах. Воочию она не видела ни одной из его легендарных работ, но фотографии того немногого, что пережило чистки 60-х, мимо нее не прошли. Примечательно, что в то же десятилетие оборвалась и долгая жизнь самого Мэйсона — он покончил с собой. И больше Кэтрин почти ничего не знала.

На этом просмотре она ожидала увидеть несколько полевых мышей, возможно горностая, вмонтированного в авторскую диораму М. Г. Мэйсона, но никак не куклу Пьеротти в идеальном состоянии и в окружении множества столь же безупречных старинных кукол. Кэтрин предположила, что они, должно быть, собственность племянницы и наследницы, которой сейчас уже под сто.

Кэтрин стала рассматривать четырех кукол на столе, похожих на кукол Брю с их фирменными большими стеклянными глазами и младенческими личиками. На раскрашенных бисквитных головках — никаких царапин, стеклянные глазищи в рабочем состоянии, а мохеровые парички идеально ухожены. У кукол были крошечные выпуклости сосков и суставы с боковой фальцовкой, позволяющие двигаться пухленьким набивным ножкам. Все одеты в костюмы своей эпохи, а тела под костюмами были замшевые. Так что, вне всяких сомнений, — детки Брю. Предплечья и ладошки изысканной формы, без повреждений и сколов на суставах. Комплект тянул на 50 тысяч, не меньше.

— Ну нет. Это уж слишком!

Затем она бережно осмотрела элегантную «мануэлиту» из серии мадам Жеслянд и пять французских кукол Жимо фасона 1870-х, сидящих на кровати. Немецкий фарфор их тщательно сконструированных головок был в первозданном состоянии. На сундуке рядком сидели «девчушки Готье» с вращающимися головками, в шелковых халатах и кожаных ботиночках с настоящими застежками, с сияющими стеклянными глазами, изготовленные немецкими мастерами, давно унесшими в мир иной секреты своего ремесла.

Чтобы успокоиться, Кэтрин отпила из своей бутылочки с водой. Леонард просто в обморок упадет, когда она покажет ему фотографии того, что само приплыло к ним в руки. А если верить письму Эдит Мэйсон, это все — лишь «образцы», «малая часть коллекции».

Вспышки камеры Кэтрин наполнили комнату ослепительно белым светом, мрачный гостевой домик будто поразила молния. Забыв о минутах и часах, она фотографировала каждую куклу во всевозможных ракурсах.

Мистер Дор по-прежнему блистал своим отсутствием.

Убедившись, что она ничего не упустила, Кэтрин собрала свои заметки и камеру, выключила свет и заперла на ключ дверь в это царство кукол. Внизу Кэтрин долго звонила в колокольчик в тщетных попытках вызвать старика, который, вероятно, и был владельцем гостевого дома. Пришлось оставить ключ на стойке. Уже на крыльце она увидела на входной двери табличку «ЗАКРЫТО». Старый хозяин, должно быть, забыл про свою гостью и Бог знает куда ушел.

Кэтрин задалась вопросом — есть ли у Эдит Мэйсон страховка, покрывающая стоимость коллекции старинных кукол (полмиллиона фунтов по оценке самой Кэтрин), оставленных без присмотра в номере жалкой лачуги, которую и в интернете-то не найти?

Прежде чем вернуться в Литтл-Малверн и рассказать Леонарду об уникальной находке, Кэтрин сделала крюк до места, когда-то хорошо ей знакомого — Эллил-Филдс, или Пекла, деревни между Грин-Уиллоу и Хирфордом, где она промучилась первые шесть лет своей жизни. С тех пор она там больше не появлялась — и всячески старалась забыть это место. В те годы в деревне похитили, возможно даже убили, ребенка, которого она хорошо знала. Это было лишь частью того мира, который она закрыла для себя на тридцать два года. Ей становилось дурно при одной мысли о возвращении туда. Когда выпадали рабочие визиты в Хирфордшир, она специально не замечала эту часть страницы в дорожном атласе.

Ей снова предстояло встретиться с давними переживаниями, о которых знали только ее психотерапевты и родители. Сегодня утром, просто проезжая вблизи Пекла на пути в Грин-Уиллоу, Кэтрин почувствовала, что попадает в ловушку или даже в капкан, уготовленный самой судьбой, который ей до сей поры удавалось миновать. Психотерапевты же внушали ей, что, вернувшись на место давних событий, она убедится, что ничего страшного там нет, как нет и почвы для ее детских страхов, мучительных и чересчур затянувшихся.

Один терапевт, величавший себя когнитивным бихевиористом, учил ее бороться со вспышками паранойи. В этот раз она могла опробовать его метод на практике. За совпадением редко скрывается заговор, так ведь? Кэтрин знала, что ее отношение к «родной земле» излишне подвластно сиюминутным чувствам. И еще одна деталь — теперь Пекло, затаившееся в дальнем уголке памяти, разгоралось в сознании лишь тогда, когда в новостях всплывали очередные трагические сюжеты о пропавших детях и жестоких издевательствах над ними.

Но сегодня, вопреки наставлениям, своим и чужим, впервые с тех пор, как она начала работать на Леонарда Осборна, ей захотелось, чтобы ее босс не был прикован к инвалидной коляске. Ведь тогда он смог бы лично осмотреть коллекцию Мэйсонов, а она — удержать Пекло на расстоянии.

К тому же Леонард был крайне воодушевлен перспективами новой сделки — таким она его прежде не видела.

— Какая же яркая звезда нам светит, — бормотал он. — Если у Эдит остались работы ее дяди, о нас даже в газетах напишут. И не в местных, заметь! Помнишь, я тебе славу сулил? В Лондоне бы ты такого не получила.

Бегство редко приносит радость или хотя бы удовлетворение, и, вспоминая свой отъезд из Лондона, Кэтрин все еще сгорала от стыда, а то и тряслась в паническом ознобе. Она вновь и вновь переживала в памяти тот инцидент, который разрушил ее профессиональную карьеру в столице, и эти воспоминания истощали ее душевные силы. И лишь полтора года назад, добравшись до родительского дома в Вустере, за восемнадцать месяцев до этого, она почувствовала, что ни лондонские недруги, ни прискорбная репутация, от которой она сбежала, ее больше не настигнут. Но день в Грин-Уиллоу и ее теперешняя поездка в Эллил-Филдс вынудили признать, что, покинув Лондон и вернувшись домой, она вновь приблизилась к местам, где прошел самый несчастный период ее жизни — детство. Как будто ее тянул сюда один из тех неосознанных порывов, которые психотерапевты столь мудро обозвали одним из базовых элементов ее жизни.

Кэтрин пыталась сосредоточиться на дороге, но вновь и вновь задавалась вопросом, было ли несчастное детство причиной того, что она отправилась учиться в Шотландию, а после окончания университета работала еще в трех отдаленных городах. Что она провела всю свою взрослую жизнь, спасаясь бегством из Пекла.

Но в нем-то ты в итоге и оказалась, девочка.

Она свернула на Трассу А1, ведущую в Эллил-Филдс, и тут же ее сознание, словно дымом, заполнилось неряшливым коллажем из воспоминаний, реальных и тех, что остались от фотографий в семейных альбомах. Из этого беспокойного водоворота вдруг всплыл страх такой силы, что у нее перехватило дыхание.

Но в то же время Кэтрин не могла отрицать, что в возвращении туда была и толика приятного волнения, совершенно безрассудного. В душе теплилось смутное желание вновь соприкоснуться с чем-то странным, но спасительным, что хоть немного облегчало ее жизнь в детские годы.

Кэтрин стояла на краю заправочной площадки, которой во времена ее детства не было. Она узнала только горбатый мостик через мелкий ручей с темной водой. Когда она была маленькой, это называлось рекой. С тех пор мост перестроили, сделав более пологим и широким, и теперь здесь часто проносились грузовики, дребезжа и поднимая клубы пыли.

Магазинчика, где бабуля покупала ей десятипенсовый набор конфет в белом бумажном пакетике, больше не было. Исчез и пластмассовый мальчик с коробкой для пожертвований в руках, стоявший перед магазином со своим не менее пластмассовым спаниелем. В любую погоду он был на своем посту рядом с тусклым рекламным щитом фруктового мороженого «Уолл», от которого у крохи Кэтрин слюнки текли. Иногда ей разрешали положить в эту коробку монетку в полпенни.

Кэтрин задумалась о том, что же сделалось со всеми теми игрушечными сборщиками подати, стоявшими со своими побитыми непогодой пластиковыми собаками у кондитерских. На месте магазинчика теперь была стоянка заправочной станции.

Рядом с газетным киоском раньше находились аптека и магазин одежды. Желтый целлофан за их витринами напоминал ей о шоколадных конфетах «Кволити-стрит», появлявшихся на Рождество. В аптеке она обзавелась своими первыми круглыми очками в черной оправе — малоимущие получали эту модель бесплатно по программе министерства здравоохранения. До того как такие очки начнут считаться стильными, оставалось три десятилетия. А вот когда ей действительно пришлось носить их, мода была не на ее стороне.

А в магазине одежды ей купили первую пару школьных ботинок. При одном воспоминании о них у нее дыхание сперло. Уже не в первый раз Кэтрин была в шоке от того, что хранилось в ее памяти.

Сандалии такого фасона носили немногие, а не нравились почти никому. Они были коричневые, работы фирмы Кларкс. Теперь, как и очки, такая обувь сделалась популярной. Уверенность взрослых в магазине, что сандалии — правильная покупка, придала ей такую же уверенность в момент приобретения. Но, притащив домой коробку с этими страхолюдинами, утопающими в оберточной бумаге, Кэтрин подумала о предстоящем учебном годе и о том, что ждет ее в школе, и от этих мыслей в желудке возникла давящая, холодная, гулкая пустота, и никакая еда не могла ее заполнить.

Предчувствия по поводу сандалий оказались правильными, в итоге она возненавидела их. Кэтрин пробовала разрезать их ножницами, но в итоге только явилась в школу в испорченной обуви. По выходным она гуляла в тех же сандалиях, и новость о том, что кое-кто, не стесняясь, носит школьную обувь по субботам, быстро облетела весь двор. Дети решили, что девочка ходит в таком виде, потому что она — приемная.

Где твои родители? Они отказались от тебя, потому что ты уродина?

В этом мрачном бетонно-гудронном коробе, где томилось в заточении ее детство, ей постоянно мерещились язвительные крики детворы, один за другим.

Нищая! Оборва! Нищая! Оборва!

Какое из прозвищ больше жгло стыдом и унижением, Кэтрин так и не решила, но эхо тех слов ранило до сих пор.

Редкое сочувствие, которое Кэтрин порой встречала у своих сверстников, вряд ли могло помочь ей. Например, однажды девочка на детской площадке по имени Алиса Гэлловэй спросила у Кэтрин: «Каково это, не иметь настоящих мамы и папы? Я бы такого врагу не пожелала». Алиса носила на одной ноге большой коричневый сапог для исправления ее странной развинченной походки. Этот сапог и пустая глазница, прикрытая марлевым тампоном, спасали Алису от физического насилия, но не от оскорблений. Возможно, поэтому девочка увидела в маленькой Кэтрин человека, с которым она может поговорить.

Кэтрин вспомнила, как во время семейного отпуска в Илфракуме, бросая монетки в фонтан и потом задувая свечи на именинном торте-мороженом, она загадала стать такой же инвалидкой, как Алиса. Ее приемная мать даже расплакалась, когда Кэтрин со всей искренностью поведала ей о таком желании на свой день рождения. А бедный отец и вовсе заперся в гараже на весь день. Так что Кэтрин больше никогда не говорила ничего подобного. Самое худшее, с чем Алисе пришлось столкнуться, — собачий кал, упакованный в фольгу и обертку от «Милки-Уэй» и врученный ей под видом шоколадки группой девчонок из соседней школы.

Бог ты мой. Кэтрин опустила голову, глядя на унылую дорогу. Проезжую часть расширили, но Кэтрин казалось, что все острые камни ее детства так и валяются, никем не убранные, вдоль обочин. Кто в те времена считал детскую травлю чем-то серьезным? Возможно, бабуля, которая убедила ее приемных родителей ради Кэтрин уехать из Эллил-Филдс после исчезновения Алисы Гэлловэй. Из-за переезда в Вустер Кэтрин пришлось расстаться с бабулей. Этот шаг разбил сердца обеим.

Эх, бабуля… Возле забитой транспортом дороги глаза Кэтрин защипало от слез. Она шмыгнула носом и огляделась, не смотрит ли на нее кто-нибудь в авторемонтной мастерской. Потом вернулась к своей машине на площадку заправочной станции.

За заправкой «Шелл» начинался новый жилой массив красного кирпича: он занял собой все пространство, которое прежде называлось Лощиной, простой пустырь, поросший кустарником. Там было много мусора и колючей ежевики, взрослые не столько выгуливали там собак, сколько отпускали побегать, из-за чего Лощина всегда была порядком изгажена, но местные дети все равно в охотку гоняли по узким тропкам на своих велосипедах и сиживали на двух виниловых автомобильных креслах, выброшенных кем-то через забор.

Сохранив в памяти этот мост как ориентир, она проехала через местность, где раньше была Лощина и маленькая молочная ферма за ней. Пока Кэтрин не было, на месте фермы тоже выросли новые жилые дома; вскоре она уже ехала по низине, где раньше был бесконечный заливной луг. Только самые отчаянные дети забирались туда — из-за огромных коров и страшилок про детишек, насаженных на бычьи рога. Однажды во время Серебряного юбилея луг даже сделали доступным для местного населения. Она видела фотографии самой себя — младенец в сидячей коляске, украшенной британскими флагами.

Новый жилой массив на месте Лощины и прилегающего к ней луга состоял из одинаковых четырехкомнатных домиков с тремя спальнями, расположенных «кармашками». Теперь возле них не играли дети. Слишком много окон в каждом доме смотрели на соседний дом. Когда Кэтрин съехала с дороги и остановилась на пустом тротуаре, окна по обеим сторонам дороги заставили ее почувствовать себя уязвимой и маленькой. Как ни странно, дорожное покрытие выглядело совершенно новым.

На западном краю жилой застройки она остановилась на парковочной площадке автомагистрали. Исчезли ряды бетонных зданий в потеках ржавчины вокруг сливных труб и пятнах сажи возле водостоков — те, где жила бабуля, стоявшие в зарослях травы, вечно продуваемой всеми ветрами. Теперь там высился супермаркет и еще одна заправочная станция, центр самообслуживания, большая парковочная площадка и три новые дороги, ведущие в иные, более привлекательные места.

Бабулина гостиная в коричневых тонах, с картиной, изображающей зеленоликую юную испанку, над газовым камином, похожим на передок старого автомобиля, ее пепельница на металлической подставке, темный велюровый диван, дверь с рифлеными стеклами, запах сигарет «Силк Кэт» и сосисок в тесте — всего этого больше нет.

Горло Кэтрин сжал болезненный спазм, и она решила не заправляться на этой станции. Ей нужен был бензин, чтобы добраться до Вустера, но она заправится где-нибудь еще, по пути.

Она припарковалась на северном краю жилого массива. Старая река теперь текла по бетонному акведуку вдоль обочины. Там, где был когда-то берег, торчали однотипные деревянные заборы, ограждающие частные садики. Что осталось здесь со времен детства Кэтрин? Только горбатый мост у заправки «Шелл».

Ее старая «берлога» находилась, кажется, по ту сторону садовых заборов. До шести лет «берлога» на самом дальнем краю поля при молочной ферме, которую она делила с Алисой Гэлловэй, была одним из немногих волшебных мест в ее жизни. Пока Алиса не пропала, а семья Кэтрин не переехала, «берлога» была единственным убежищем для нее и Алисы в Эллил-Филдс. И теперь оно так близко… Слезы сами собой наворачивались на глаза.

Они с Алисой узнали, как обойти луг с коровами и выйти к мелкой речке, что струилась между тенистых берегов, укрытых палой листвой и ветвями, нависавшими над водой. Такое вот убежище — вполне себе приемлемое для тех времен, когда дети носились где угодно и большую часть времени проводили на свежем воздухе.

Никто так и не узнал, куда летом восемьдесят первого пропала бедная Алиса, но Кэтрин одно время думала, что ее подруга нашла новое убежище в каком-то другом месте. Такую возможность, кстати, подсказала сама Алиса, но только спустя три месяца после своего исчезновения.

О, как они все взбесились от одной мысли о том, что она снова ее видела. Вспоминая истерику матери Алисы на родительской кухне, как та рвала на себе волосы, отчего сделалась похожей на Кэтвизла,[6]только краснолицего, Кэтрин до сих пор временами испытывала стыд. И эту сцену так и не забыла и до сих пор не простила себе.

К тому же она давно уже сама не верила, что действительно видела Алису после ее исчезновения. А в детстве верила — как и в то, что подруга в тот день пришла за ней. И почти все оставшееся детство Кэтрин даже жалела, что не воспользовалась возможностью уйти с ней, отправиться куда-то, где всяко лучше.

На берегу, противоположном от их «берлоги», раньше стоял забор с колючей проволокой, огораживающий территорию спецшколы. Школа специального образования Магнис-Берроу пустовала, когда Кэтрин жила в Эллил-Филдс тридцать лет назад, поэтому для нее не стало неожиданностью то, что здание вместе с пристройками снесли подчистую.

Прежде холмики, поросшие травой и усыпанные лютиками и одуванчиками, образовывали пологий склон, на котором стоял ряд домов из красного кирпича с окнами, забитыми фанерными досками. А теперь даже эти крошечные холмики сровняли с землей, чтобы проложить дорогу для акведука и еще одного шоссе. Всякий раз, когда маленькая Кэтрин спрашивала о пустой школе рядом с полем фермера, родители и бабуля отвечали ей по-разному, причем бабуля явно испытывала неловкость от этих ответов.

Там раньше был дом для детей-инвалидов. Даунов. Знаешь, это такие дети, которые сами стареют, а лица остаются детскими.

Те дети, что родились уродами из-за того, что их матери принимали талидомид. Их век очень короток, сама знаешь.

Дети в инвалидных колясках или ортопедических скобах.

Как тот пластиковый мальчик у кондитерской, который собирал монетки? Как Алиса? — спросила она тогда. А имела в виду как я?

Мамы родили их слишком поздно.

У них с головой немного не в порядке.

Кто-то из них пропал без вести, так что не ходи туда, сама чего доброго сгинешь.

Ныне воспоминания об этих словах поднимали в душе волну отвращения. Но, помимо веры в неожиданное возвращение Алисы в «берлогу», через три месяца после исчезновения маленькая Кэтрин считала, что и некоторых из особенных детей оставили в заброшенной школе.

Она часто видела их в покинутых зданиях и верила, что они реальны… Хотя в то же время немножечко не реальны, как, впрочем, и многое в ту пору. Когда Кэтрин была уже подростком, психологи и врачи убедили ее согласиться, что эти «галлюцинации» — всего лишь одно из проявлений несчастного, проблемного, детства.

Годы спустя она смирилась с тем, что дети были видениями, воображаемыми друзьями или хранителями. Почти так же образы и люди находят дорогу в наши сны откуда-то извне. Никто лучше Кэтрин не знал, насколько важно воображение для ребенка, особенно униженного и одинокого. Если твой единственный настоящий друг пропал без вести, ты просто придумываешь себе еще одного, нереального.

Ей, скорее всего, было шесть, когда она попыталась рассказать бабуле и родителям об особенных детях, брошенных в старой школе.

— Эти, кого ты видела, — просто шпана из Филд-Гроув, — сказал отец. — Окна они уже расколотили. Не надо тебе туда ходить. Держись оттуда подальше.

Дети из Филд-Гроув никогда не ходили пешком. Они разъезжали на велосипедах, а когда спешивались, как можно громче роняли их наземь. У них были сиплые голоса, рубашки навыпуск, красные рожи и недобрые глаза. Но к спецшколе можно было попасть только по периметру поля или же по длинному проходу до ворот, забранных колючей проволокой, причем ворота эти были всегда закрыты. Главный вход в заброшенную школу находился на шоссе, куда никаких детей на велосипедах не пускали.

Кэтрин ни разу не видела где-либо поблизости от спецшколы детей из Филд-Гроув, да и вообще кого-либо. Спецшкола и ее дети — это было только для нее и для Алисы. К тому же люди, которых она видела в покинутых зданиях, очень отличались от шпаны из Филд-Гроув. Откуда взялись дети в заброшенной школе, было одной из величайших загадок ее детства, но они, в отличие от большинства одноклассников, были добры к ней и Алисе.

Кэтрин сидела в машине, и память о той секции в школьном заборе, закрепленной между бетонными стойками, вернулась в сознание так ярко, что она физически ощутила, как сжимала пальцы в кулаки, наблюдая за тем, как Алиса карабкается по поросшему травой берегу к старым домам. Это был тот самый день, когда Алиса пропала.

Кэтрин сменила позу. Не поднимаясь с кресла, открыла окошко, стараясь ослабить неприятное ощущение; на девять десятых психологическую, на одну десятую — реальную сердечную боль. Старая рана, зажить которой не суждено.

Только когда Кэтрин сидела в «берлоге» одна, она была уверена, что видит детей по ту сторону проволочной ограды. Кэтрин смотрела сквозь нее, устроившись на скользком пне в окружении трех старых банок из-под краски, напоминающих барабаны, россыпи сухих цветов на опавшей листве (из них она собиралась сплести ковер) и пластмассового чайного сервиза, позеленевшего от слишком долгого пребывания на свежем воздухе. И только тогда, когда она переполнялась страданием настолько, что оно ощущалось физически, словно паротит, появлялись дети. Странно одетые дети, которых выпускали поиграть, когда стемнеет.

Она обычно чувствовала себя так в воскресенье днем, когда небо было серым, в воздухе висела морось и она промокала до костей. Затем шла домой на чай и тосты с бобами, которые не лезли в горло при мысли о том, что завтра в школу.

После бесед с полицией она больше не заговаривала об этих детях, кроме как в кабинете психотерапевта.

Но чем дольше она смотрела сквозь ветровое стекло на шоссе, на садовые заборы на границе жилого массива, на бетонную канаву, по которой теперь текла речка, и размышляла о преследовавших ее воспоминаниях, тем глупее и незначительней они выглядели. Она подумала: может быть, приезд сюда наконец-то избавил ее от их гнета? И, странное дело, казалось, что этот визит был и впрямь ей необходим.

Ее мысли перенеслись на сегодняшний вечер и на Майка, ее парня; перед глазами возник милый образ его чарующей улыбки. Хотя последние несколько недель с ним творилось что-то не то, она считала, что он и в самом деле с нетерпением ждет встречи с ней. И подумала о старом добром Леонарде за его громадным столом, о том, как он привык во всем полагаться на нее, считал чуть ли не любимой племянницей. Месяц назад за обедом, где было многовато спиртного, он даже пустил слезу и принялся втолковывать ей, насколько она важна для его дела и как он хотел бы, чтобы она «продолжила его работу» после того, как его самого «выкатят в небо с этого большого аукциона».

Кэтрин подумала о своей квартирке в Вустере, такой бело-кремовой, такой спокойной… О месте, где она всегда чувствовала себя в безопасности, И нет больше никакого Лондона, где надо выживать, стиснув зубы. К тому же теперь у нее роскошная стрижка, которую нельзя недооценивать. Она была счастлива. Наконец-то. Вот такое оно, счастье, и теперь — это ее жизнь. Карьера, бойфренд, собственное жилье, здоровье. Лучше не бывает. А то, что случилось столько лет назад, — прошло. Ну и выкинуть из головы! Прошлое исчезло даже физически, залито битумом, заложено кирпичом и бетоном. Оно ушло и больше не вернется.

Кэтрин провела кисточкой вокруг глаз, проверила макияж в зеркало заднего вида. Шмыгнув, улыбнулась и решительно повернула в замке ключ зажигания.

— Ну, похоже, им не терпится поработать с тобой, ибо ты любезно приглашена не куда-нибудь, а в дом Мэйсонов, он же Красный Дом. В пятницу, обсудить проведение оценки. Это недалеко от Магбар-Вуд. Сможешь?

Леонард разворачивал письмо, настраивал настольную лампу, вынимал из футляра другие очки и делал это медленно и методично. Впрочем, таковы были все его административные телодвижения за рабочим столом. Та часть Кэтрин, которая по-прежнему функционировала по глубоко укоренившемуся лондонскому времени, и что-то намертво застрявшее в груди замерли и напряглись, поскольку эти долгие подготовительные ритуалы предшествовали простейшим задачам.

Но его тщательные ритуалы также вселяли уверенность. Потому что в конторе Леонарда Осборна в Литтл-Малверн жизнь текла без гонки, интриг и конкуренции. Никто тебя не подсиживает, никто не ходит в фаворитах. Перед встречами ей никогда не бывало дурно, а после них не случалось мучиться бессонницей, кипя от ярости. До того как она уехала из Лондона, она окрепла в убеждении, что сама человеческая природа не позволяет существовать таким местам, как фирма Леонарда Осборна. Ближайшим аналогом выговора у Леонарда были кроткие увещевания вроде «Не баламуть воду» или «Эй, там, попридержи коней». Самые острые суждения о чудаках, с которым им приходилось иметь дело, он высказывал тепло и незлобиво. Леонард был добр по-настоящему, а это свойство она никогда не стала бы принимать как нечто само собой разумеющееся. В иные дни они с Леонардом только ели бисквиты, пили чай и болтали о том о сем.

Кэтрин повесила пальто на спину стула.

— Конечно могу. Чутье мне подсказывает, что это наш счастливый шанс, Лео.

Леонард улыбнулся через стол.

— Такой аукцион случается раз в жизни — тут ты, душа моя, права. Вот поживешь с мое, а все равно будешь потом доставать своего помощника этой историей. — Он провел рукой по волосам, а Кэтрин постаралась не таращиться в открытую на эту бессмысленную попытку пригладить непокорную прядь волос. Единственное, что не нравилось ей в боссе — вот эта вот жуткая седая накладка. Хотя и к ней она привыкла. На это ушло примерно полгода — чертов парик так сильно выбивался из образа мужчины, следующего безупречному стилю!

Сидел он преотвратно — между тощим лицом Леонарда и передней кромкой фальшивой шевелюры виднелся зазор. Сегодня он опять напялил парик неправильно, будто специально выставлял себя на посмешище. Когда она пришла к Леонарду на собеседование, ей потребовалось несколько минут, чтобы собрать волю в кулак и перестать пялиться на его лже-волосы во время разговора.

— Знаешь, кукол даже приблизительно в таком состоянии я не видела со времен работы в Музее Детства. О, кстати, я должна им позвонить. Прощупать почву. У меня еще остались связи в Бетнал-Грин[7], возможно, они возьмут несколько штук. А в той комнате их было так много. У Мэйсонов есть даже Пьеротти в идеальной сохранности!

— Всему свое время. — Леонард пристально взглянул на нее: его водянистые глаза были обрамлены роговой оправой очков и густыми кустистыми бровями, на вид жесткими, что ерш для чистки бутылок, и мало сочетающимися с париком. — Мы еще не подписали контракт. В семидесятых я продал кое-какие работы ее дяди, и должен сказать, Эдит Мэйсон устроила мне тогда веселую жизнь. Причем еще до того, как я смог увидеть то, что она хотела продать. Одну из диорам М. Г. Мэйсона: крысы, все в белом, играют в крикет. Никогда ничего подобного не видел. Судьями были полевые мыши, а смотрителем поля — горностай. А видела бы ты павильон! Абсолютное великолепие. Хотя, насколько я понял со слов Эдит Мэйсон, ее дядя так и не оправился после войны. Ты знаешь, что он покончил с собой?

Кэтрин кивнула:

— Читала где-то.

— Перерезал себе горло опасной бритвой.

— Господи.

Леонард вздохнул и покачал головой:

— Да, ужасные дела. Из его наследия почти ничего не выставлялось на торги, так что я очень заинтригован, что еще, помимо кукол, Эдит припрятала в тех завалах, где она обитает. Хотя после странного отсутствия мистера Дора на просмотре рискну предположить, что Эдит Мэйсон ни на йоту не изменила тактику со времени нашей мимолетной сделки. Я удивлен, что она вообще помнит меня.

— В той комнате было полно всего интересного.

— Думаешь, ей стоит предложить нам еще что-нибудь?

— То, что я видела, попадет на телевидение, Леонард. Там на выставку хватит. И если к этому мы сможем заполучить работы Мэйсона, то… Наследство Поттера ушло за миллион.

— А Поттер Мэйсону в подметки не годился. Но мы справимся, Китти. Наша фирма как-то продала с молотка содержимое целого замка.

Кэтрин рассмеялась. Леонард тоже начал улыбаться и хихикать.

— А чайку не заваришь ли? Мне, видишь ли, сидеть больше нравится. — Леонард постучал по подлокотникам коляски.

— Прекрати! — ей не хотелось смеяться, когда он шутил на тему своей инвалидности, а когда она все же смеялась, потом чувствовала себя виноватой.

— Вот, — Леонард показал письмо от Эдит Мэйсон.

— Хорошая бумага.

— Я знаю. Она вообще-то могла бы выбрать писчебумажные принадлежности попроще. А эти передать нам для продажи. Это крейновская бумага с высоким содержанием льняного волокна. Ей восемьдесят лет как минимум. Я знаю одного коллекционера в Австрии, который взял бы ее только так. — Леонард щелкнул длинными пальцами у лба, рядом со своим ужасным париком. — А вот почерк у нее уже не тот. Смахивает, должно быть, на письма Ее Величества. Да и умом уж наверняка тронулась, как тот Шляпник. Но я уверен, ты с ней справишься. Тебе это под силу, Китти.

— По-моему, я обожаю свою работу.

Леонард одобрительно хрюкнул, потом нахмурился.

— Вообще Магбар-Вуд — весьма странный уголок мира сего. Я бывал там пару раз. — Он прошелся взглядом по стенам офиса. — Само собой, еще до того, как оказался здесь. Даже тогда это было Богом забытое место. Была там? Ты же, вроде бы, куда-то там заезжала?

— Только в Пекло. То есть, в Эллил-Филдс. Местечко из скорбного детства. — Кэтрин подумала об автозаправке и пустых серых шоссе. — Я съездила туда, где жила когда-то. После просмотра в Грин-Уиллоу. Там все очень изменилось. Все, что я помню, исчезло. С концами кануло. Откуда ты узнал, что я оттуда?

— Ты как-то об этом упомянула.

— Разве?

— Ну да. У этого места печальная история. Из тамошней школы пропали дети. Кажется, еще до твоего рождения.

Не совсем так. Кэтрин занялась чаем, чтобы Леонард не видел ее лица. Маргарет Рид, Анджела Прескотт и Хелен Тим — она даже имена помнит. В семидесятых всем в Эллил-Филдс были знакомы эти маленькие улыбающиеся лица с черно-белых фотографий. Для старшего поколения жителей Эллил-Филдс эти фото были почти как иконы. Хотя когда Кэтрин сравнялась возрастом с пропавшими девочками, эти иконы — фотографии на газетной бумаге — уже изрядно пожухли. Когда бабуля рассказала ей историю о пропавших девочках, которых так и не нашли, возможно, в качестве предупреждения о контактах с незнакомцами, она показала Кэтрин пожелтевшие вырезки, хранимые в жестяной коробке от печенья. К тому времени в Эллил-Филдс только старики и переживали об этом ужасном событии. Остальные, похоже, просто не хотели вспоминать дурное. И когда Кэтрин принесла домой свое любопытство по поводу трех пропавших девочек пополам с жуткой черной угрозой, которую она углядела за их зернистыми изображениями, отец дико разозлился на бабулю за то, что та «забивает ребенку голову всякими ужасами». Когда пропала Алиса Гэлловэй, Кэтрин уже не в первый раз подивилась великой мудрости бабули.

— Я почти ничего не помню. Мы переехали, когда мне было шесть. Я понятия не имела, что Грин-Уиллоу рядом с Эллил-Филдс. Я узнала об этом, когда посмотрела на карту в поисках того гостевого дома. И в Магбар-Вуд я прежде не была. Я вообще сомневаюсь, что когда-либо удалялась от дома больше чем на милю, не считая семейных каникул на побережье. Мы были без гроша за душой. Мама с папой никогда не говорят об этом периоде в их жизни. Не сомневаюсь, они тоже никогда не возвращались туда.

— Эллил-Филдс как раз между этими двумя местами. Они до сих пор зовутся Старым Городом, хотя новостройщики там всю округу испохабили, во всех смыслах. И этим они занимались еще до того, как ты на свет появилась, Китти. Знаешь, как только я взглянул на тебя, сразу понял — вот девчонка с валлийской границы.

— Да ну тебя.

— Эти огненные волосы, зеленые глаза, умопомрачительные веснушки. Даже после того как на карту всунули Монмут, в долинах всегда было полным-полно красоток вроде тебя. Так что хочешь или нет, ты — классический образец добуннской девы.

— Какой-какой девы?

— Я имею в виду племя, что жило в тех местах до римлян. Ох, и давали же они жару!

— Tы такой старый, что и об этом знаешь? А я-то думала, тебе семьдесят пять и ни днем больше.

— Думать-то думай, а то я вот как сейчас доберусь до тебя! К обеду уж точно доберусь, помяни мое слово, голубушка.

Смеясь, Кэтрин вышла из кухни с чайным подносом, чувствуя, как настроение поднимается прямо на ходу. Леонард умел видеть странную красоту в предметах старины, которые они оценивали и продавали, и точно так же он примечал что-то в ней — что-то, что сама она не могла углядеть за извечной оградой уничижительной самокритики. При нем она как-то само собой начинала чувствовать себя умницей-красавицей, чего никогда не случалось рядом с ее кавалерами. И не то чтобы Леонард был завзятым ловеласом, отнюдь. Она понимала, что он действительно восхищается ею и гордится. Даже пытается защитить ее. После случившегося в Лондоне его деликатное наставничество и доброта помогли ей гораздо больше, чем курс антидепрессантов или новый психотерапевт.

— Что ж, с нетерпением жду встречи с ужасной Эдит Мэйсон в пятницу.

— Если прорвешься через домоправительницу. В письме говорится, что она есть. — Леонард улыбнулся. — Не стоит недооценивать домоправительниц, Китти.

Кэтрин почувствовала, как та, чей голос она услышала из глубины Красного Дома, придирчиво изучает ее взглядом. Ей стало не по себе, и сдавленным голоском застенчивого ребенка она пролепетала:

— Здравствуйте…

Не прикасаясь к двери, она осмотрелась и пару раз зажмурилась, чтобы глаза привыкли к темноте. Ее взгляду явилась узкая, оклеенная бордовыми обоями с угловатым узором кишка коридора с высокими потолками.

— Кто-нибудь есть?

Все внутренние двери, которые она сумела разглядеть, были закрыты, — одна слева от нее, другая справа. Скорей всего, гардероб и кладовка для обуви. Верхние панели ближайших дверей были сделаны из красного витражного стекла, как и абажур над головой Кэтрин. Воистину — Красный Дом.

По стенам возле дверей висели картины в рамах, но она не могла разглядеть ничего, кроме бликов на защитных стеклах. Не успела она восхититься красно-черной напольной плиткой из обожженной керамики, старинной, но без трещин, как наверху, где-то внутри дома, что-то заскрипело — будто старое несмазанное колесо.

Покосившись в ту сторону, Кэтрин увидела, что в конце узкого вестибюля есть выход в более просторное помещение. Грохоча каблуками по плиткам, она вошла в Красный Дом, пересекла вестибюль и заглянула в холл, но не вошла туда. Она оглядела четыре стены, забранные в старинные панели темного дерева. Наконец ее блуждающий взгляд остановился на резной стойке крутой лестницы с левой стороны холла, чья восходящая балюстрада напоминала ребра.

Кости внутри багровых каверн тела.

— Меня… меня зовут Кэтрин! Кэтрин Говард. Я от Осборна. — В протянувшемся змеей коридоре ее голос звучал блекло, слабо, бессильно.

В бледно-алом отражении невидимого здесь дневного света Кэтрин разглядела темный силуэт на фоне еще одной двери, словно окутанный багряной аурой и восседавший на чем-то, напоминающем садовую тачку. Насколько Кэтрин смогла разглядеть, верхняя половина тощего тела и голова на длинной шее были наклонены вперед, разглядывая ее. Остальное было скрыто деревянными перилами.

— Если бы вы удосужились позвонить в дверной колокольчик, Мод бы вас встретила. Она где-то внизу. — Иссушенный старостью голос прозвучал настолько язвительно, что Кэтрин даже немного оробела. Неожиданный звон ручного колокольчика, донесшийся оттуда же, откуда и голос, заставил ее вздрогнуть.

— Ах, вот оно что. — Она старалась говорить как можно меньше: абсурдный голосок в голове велел ей не вдыхать чересчур много здешней среды. Воздух в Красном Доме ощутимо провонял какой-то химией, перекрывавшей соперничающие с ней ароматы мастики, лакового дерева и плесени. Вся эта палитра маскирующих запахов живо напомнила ей дышащие на ладан антикварные лавочки и провинциальные музеи, в которых ей доводилось бывать, а вот доминирующий резкий дух был ей незнаком.

Ее замешательство и накатывающая сонливость, вызванная жарой и цветочной пыльцой снаружи, лишь усилились в этом душном, темном помещении, мешаясь, сбивая с толку. Она протянула руку и дотронулась до стены.

Неясная фигура наверху рассматривала ее в молчании, наливавшемся напряжением и тяжестью, которые так угнетали Кэтрин, что она представила себя ребенком, трепещущим перед суровым учителем в каком-нибудь допотопном частном лицее для девиц.

— Мод сопроводит вас в гостиную. — Сказав это, женщина чуть отодвинулась от перил. Кэтрин сумела разглядеть пятно, слишком белое для лица, поверх той самой садовой тачки, скорей всего, на самом деле инвалидным креслом. Что же у нее такое было на голове? Неужто шляпка?

Фигура откатилась назад с пугающей внезапностью. Заскрипели колеса и половицы.

Кэтрин осталась одна в устье коридора — сбитая с толку, не понимающая, что чувствует: обычную свою неловкость в общении с незнакомцами или же страх, порождающий острое нежелание сделать еще хоть один шаг в глубь Красного Дома, который со всех сторон взирал на нее мрачно и пристально и… с плохо скрываемой враждебностью.

На резкий звон колокольчика что-то откликнулось — там, в глубине багрового тоннеля, начинавшегося у входной двери, пересекавшего обшитый деревом холл и уходящего куда-то в дальние залы просторного дома. Из далекой тьмы надвигались приглушенные шаги. Шаркающая походка наводила на мысль, что к ней сейчас шествовал кто-то старый, с трудом передвигающийся под гнетом лет. К уже полученным неприятным ощущениям добавилось острое нежелание оказаться лицом к лицу с этим кем-то. Надо полагать, это будет Мод. Домоправительница.

Через проем входной двери, а может быть, через световой люк над лестницей пробивалось немного дневного света, облаченного в багровую дымку. На этом размытом фоне вскоре проступил белый силуэт и принялся надвигаться на Кэтрин из коридора внизу. Силуэт этот, казалось, парил над полом, не имея конечностей, и продвигался к холлу толчками, словно медуза в воде.

Не успело замешательство Кэтрин перерасти в страх, как перед ней материализовалась дородная женщина в белоснежном фартуке — именно ее в полумгле она на мгновение приняла за привидение. Женщина с трудом ворочала свое грузное тело, ее белые кудряшки, похожие на чепец, болтались из стороны в сторону при каждом шаге. Домоправительница неотвратимо близилась, и, когда на нее упало чуть больше света, Кэтрин, не сводившая с нее глаз, невольно приоткрыла рот.

На круглом, изборожденном морщинами лице, явившемся пред ее очи, не осталось ни следа женственности. Кэтрин никогда еще, насколько могла припомнить, не видела столь мрачного лица, разве что на военных черно-белых фотографиях узников за колючей проволокой. Волосы женщины, белые, как шерсть ягненка, выглядели так, словно она сама обрезала их тупыми ножницами по кромке надетого на голову горшка. Под фартуком дыбились необъятные бедра, живот и грудь. Из-под накрахмаленного подола выглядывали мужские ботинки на шнуровке. Сверху одеяние домоправительницы дополнялось стоячим воротничком, едва заметным за массивным двойным подбородком. Не говоря ни слова, она сверлила Кэтрин тусклым взором выцветших глаз из-под косматых бровей. Выражение ее было совершенно мрачным, в нем явственно читалось раздражение и нечто вроде осуждения.

Кэтрин улыбнулась, откашлялась и, выступив вперед на шажок, протянула руку:

— Я Кэтрин. Кэтрин Говард.

Странное существо повернулось, заковыляло к лестнице и принялось подниматься, не ответив на предложенное рукопожатие и вовсе не сказав ни слова.

Кэтрин смотрела, как женщина, пыхтя, поднимается. Сзади то, что она приняла за фартук, на деле оказалось юбкой с высокой талией, доходящей до толстых лодыжек. Строгая одноцветная блузка, пересеченная лямками фартука, отделялась от юбки толстым кожаным поясом. И юбка, и блузка были сшиты из грубой серой ткани вроде парусины; манжеты на мешковатых рукавах были перепачканы. Так одевались фабричные работницы веке эдак в девятнадцатом, и Кэтрин подумала, что эксцентричность, издавна культивируемая в сельской глуши (а Красный Дом стоял в самом глухом уголке, который можно отыскать на границе с Уэльсом), в наши дни определенно утратила свой шарм. Картины упадка она видела много раз, но чтобы до такой степени… От немой домоправительницы тянуло тем едким запахом, который Кэтрин почувствовала в прихожей.

На полпути ко второму этажу домоправительница обратила к Кэтрин свой бледный лик и молча уставилась на нее, ожидая, когда та последует за ней. Кэтрин неуверенно ступила в деревянный колодец лестничного пролета и словно оказалась внутри необычной церковной башни с древними, обшитыми дубом стенами. В нем было два этажа, и, задрав голову, она увидела закругленные кромки перил. Огромное слуховое окно гневно взирало на лестничный колодец своим багровым оком.

— Вы Мод? — на всякий случай уточнила Кэтрин. Женщина не ответила и продолжила восхождение к высотам Красного Дома.

Они дошли до нижнего угла Г-образного коридора второго этажа, столь же тускло освещенного. Все внутренние двери были закрыты, отчего свет в коридор не поступал, а дом хранил молчание и словно застыл в напряжении, изрядно давившим на Кэтрин.

Сквозь дурман полированной древесины и неизбежной затхлости старой мебели как-то пробивались нотки жасмина, розы и лаванды — флер хозяйки дома, которую, видимо, только что провезли на каталке по этому коридору. Возможно, в одну из этих комнат ее провез тот ребенок, которого она увидела в окне. Кэтрин вспомнилась кукла, сидевшая у нее на коленях в гостевом домике во Флинтшире. Тот же аромат.

Стены второго этажа были деревянными, как и в холле внизу, что лишь добавляло тусклости, а все двери, которые она могла видеть, имели по шесть панелей, причем две верхних — всегда из красного стекла. Мод пошла к двери в углу коридора, прислушалась на мгновение и лишь потом постучала.

— Войдите, — откликнулся далекий голос.

С выражением угрюмого недовольства на морщинистом лице служанка отворила дверь перед Кэтрин. Следуя за габаритной домоправительницей, Кэтрин сумела разглядеть некоторые мелочи в комнате, освещенной куда лучше, чем холл, лестница и коридор. Вдоль стен и на стенах расположилась уйма всяческой интересности. Кэтрин не успела сделать и несколько шагов, как замерла в полном изумлении.

Ей показалось, что она попала в другой мир — на какую-нибудь лужайку зачарованного и жуткого искусственного викторианского леса. Такого, в котором на нее отовсюду смотрели десятки маленьких ярких глаз.

Лишившись дара речи, она стала озираться по сторонам. Рыжие белки во фраках застыли на крышке рояля — их лапки держали орешки в миллиметре от крошечных ртов. А в другой стороне ей ухмылялась лиса, крадущаяся прямо по журнальному столику. На каминной полке замер на задних лапках парадный строй крыс в военных нарядах. В стороне — за стеклянными дверьми высокого шкафчика — ей на глаза попалось семейство милых кошечек в красочных платьицах. Кто-то пил чай, кто-то застыл в застенчивом книксене.

Гостиная была забита животными. Все они замерли в молчании, словно застигнутые врасплох ее вторжением… и лихорадочно теперь раздумывающие, что предпринять дальше. От них в гостиной было яблоку негде упасть.

У огромного мраморного камина одиноко восседала в старинном инвалидном кресле Эдит Мэйсон. Похоже, реакция гостьи ей пришлась по душе. Рядом с хозяйкой растянулся длинный красный сеттер. Собака наблюдала за Кэтрин одним влажным коричневым глазом, приподняв бровь, рубиновая ее шерсть мерцала в солнечном свете, падавшем через арочные окна. Ну хотя бы собака явно настоящая.

— Даже теперь чудеса, сотворенные дядей, не утратили способности иной раз изумить меня, а я-то вижу их каждый день. Но вы, полагаю, совсем язык проглотили от изумления.

Женщина улыбнулась — сквозь узкую полоску губ блеснули маленькие желтые зубы.

— Садитесь, пожалуйста. Мод подаст нам чай. — Эдит Мэйсон говорила так, будто не замечала присутствия домоправительницы, чей уход из гостиной ознаменовался сердитым стуком захлопнутой двери.

Даже безупречно сохранившаяся викторианская гостиная, набитая чучелами, не могла затмить Эдит Мэйсон во плоти. На ее древнее костлявое лицо налипло так много пудры, что туго натянутая кожа походила на вымоченную в хлорке заготовку из папье-маше. Красные каемки век придавали ее крошечным глазам отталкивающий вид. Губы были настолько бесцветными, что практически отсутствовали, а переносица — настолько тонкой, что походила на лезвие: падавшие сбоку лучи солнца будто бы преспокойно проходили сквозь прозрачный хрящ, не встречая ни малейшего сопротивления среды. От такого лица трудно было не отвести взгляд с содроганием, но Кэтрин как-то совладала с собой. Участливым взором она принялась изучать замысловатую прическу, венчавшую сморщенную голову хозяйки этаким праздничным тортом. В седые пряди старухи было вплетено множество серебристых накладок. Внутри этой конструкции было явно не меньше килограмма ватина. Такой стиль Кэтрин видела только в исторических драмах или на женских фотографиях начала 1900-х годов. Ей захотелось думать, что хозяйка приняла такое обличье из-за нее, устроила своеобразный показ мод ради оценки специалиста. Она не знала, как реагировать, что делать, что говорить. Она просто смотрела не отрываясь.

— Мне девяносто три, дорогуша. И за все эти долгих девяносто три года ни разу у меня не возникало соблазна размалевать губы этой вашей кошмарной помадой. — Строгий взор Эдит Мэйсон впился в губы Кэтрин. — Трудно поверить, но были славные времена, когда помада считалась пошлостью. Меткой шлюхи. — Последнее слово разнеслось по комнате с такой силой, что Кэтрин моргнула. Наверное, это такая месть, подумала она, за то, что с таким явным ужасом пялюсь на этот взрыв на кондитерском заводе, что случился у нее на голове.

Отсюда надо уходить, пришло в голову следом. Несмотря на несметные богатства, явившиеся ее изумленному взору в одной-единственной комнате, безошибочный инстинкт подсказал Кэтрин, что если она останется, произойдет что-то очень нехорошее. По своему профессиональному опыту она знала, что величайшие сокровища очень часто охраняют самые хитрые и кровожадные драконы.

— Но что вы, девушки, можете поделать? Живете по чужим правилам. Да и мы, бабушки, тоже никогда ничего в этом мире особо не решали. — Старуха улыбнулась, но на этот раз и глазами тоже. Кэтрин пришлось улыбнуться в ответ. — Прошу. — Эдит Мэйсон взмахнула костлявой рукой. На черном шелке платья с высоким воротом пальцы были так мертвенно-бледны, что Кэтрин, как завороженная, проследила все движение руки до конца. Когда она поняла, что руку облегает перчатка, у нее отлегло от сердца. — Смотрите. Не сомневаюсь, вам не терпится поглазеть на наши вещички. Бьюсь об заклад, вы так и рветесь подобраться к ним. Назначить им цену.

— Я никуда не тороплюсь.

— Не нужно ложной скромности. Не люблю я ее. Давайте-ка сразу проясним: мы никого сюда не приглашали, чтобы расстаться с нашей собственностью. С вещами, которые сейчас ни одна душа в мире не способна создать, не говоря уже о том, чтобы понять их истинное значение и ценность. Нам нужен кто-то, способный уразуметь, что именно создавалось здесь когда-то. Да, раньше мы сотрудничали с вашей фирмой ко взаимному удовлетворению, но на аукцион дадим добро только тогда, когда сыщем человека, наделенного в должной мере проницательностью и тонкостью восприятия. Так что считайте это еще и собеседованием. — Старуха поморщилась — похоже, слово «аукцион» далось ей с большой болью. Если Кэтрин не привиделось, в глазах Эдит сверкнули слезы, прежде чем она отвернулась к окнам.

— Ваш дом… — Кэтрин не знала, что сказать, но чувствовала, что что-то сказать должна. — Он просто невероятный.

Выражение лица старухи мгновенно изменилось, и Кэтрин едва сдержалась, чтобы не отшатнуться с отвращением. Эдит Мэйсон улыбнулась еще шире, продемонстрировав еще больше зубов и ошметков десен, из которых они выпирали.

— Знали бы вы, до какой степени. Впрочем, может, и узнаете, — улыбка превратилась в хищный оскал, — если мы решим нанять вашу фирму.

— Мы очень рады такой возможности. Получить от вас приглашение и…

— Да, да. Замечательно, дорогуша. Вы начинаете мне нравиться. С того момента, как я увидела вас на той дорожке, я поняла, что в вас есть смирение. И что оно подлинное. Анам здесь нравятся хорошие манеры, мисс Говард. Нам нравится тишина. Нам нравится, когда никто не лезет в наши дела… А вот что нам не нравится, так это… — Мысль повисла в воздухе незавершенной, и Эдит вновь устремила взгляд в другой конец комнаты, словно там был кто-то невидимый, с чьим мнением тоже следовало считаться. Кусочек сажи стукнулся о решетку камина изнутри, и обе женщины вздрогнули. Эдит с опаской посмотрела в сторону камина, затем вновь обратила свой жуткий взгляд на Кэтрин.

— Что вам известно о моем дяде?

Кэтрин уставилась в пол, чтобы избежать этого пристального, невыносимого взгляда, и увидела палас ручной работы, местами прикрытый восточными ковриками. Она постаралась собраться с мыслями, но мысли тому противились и куда-то разбегались. Средневековый геометрический рисунок бордово-зеленого паласа мозолил глаза. Маленькие стекляшки таращились на Кэтрин из каждого утла, упиваясь ее затруднительным положением. Одна только собака вроде бы сочувствовала ей.

Она сомневалась, что здесь ей дадут много говорить, да и вряд ли что-нибудь из сказанного ею будет старухе интересно. Она решила, что если все же заговорит, каждое ее слово будет лишь поводом для отповедей и возражений. А к такому отношению она так и не привыкла, несмотря на практику длиною в жизнь.

Она заставила себя сосредоточиться.

— Мы знаем…

— Кто «мы»? Вы здесь одна.

— Я… Я, конечно, знаю о его непревзойденном гении таксидермиста. — Она подумала о каталоге, который мысленно составила на предыдущей неделе. — Судя по тому немногому, что когда-либо выставлялось, он был величайшим в своем деле. А мой коллега сказал мне, что ваш дядя был еще и легендарным кукольником.

Эдит на лесть не поддалась.

— Они не продаются. Они были ему как дети, и они — не для чужих рук.

— Само собой. Но того, что я вижу в одной этой комнате, вполне хватит на выставку.

Старуха обвела взглядом гостиную.

— Они мои. Он сделал их для меня, когда я была ребенком. И они, дорогуша, меня в гроб сопроводят. Так что советую не строить на них планы.

Ну и зачем я здесь тогда, назрел вопрос у Кэтрин.

— Они составляют мне компанию здесь, в моей комнате. Помогают скоротать время. А его здесь проведено очень много. Больше, чем вы можете себе представить.

Теперь голос хозяйки звучал грустно.

— Не так ли, милый мой?

Эдит Мэйсон протянула руку, похожую на птичью лапку, и дотронулась до головы собаки. Но, похоже, красного сеттера больше интересовала гостья — он продолжал поглядывать на Кэтрин с почти что человеческим участием, словно говоря: «Ну ты и влипла, подружка». Она ответила псу слабой благодарной улыбкой.

В ответ резкому неприятному смешку Эдит звякнули фарфор и хрусталь.

— Храбрец Горацио все так же морочит людям голову. Он был любимым псом моего дяди. Чемпион по ловле крыс. Но свою последнюю крысу бедный Горацио поймал в одна тысяча двадцать восьмом году, дай Бог памяти. Дядя вверил его моим заботам. А он все еще ждет возвращения хозяина. Днем и ночью. Как и все мы, правда, милый мой храбрец?

Кэтрин в полном изумлении смотрела на собаку. Пес — тоже чучело? Не может такого быть! Выражение морды, поза, глянцевый отлив шерсти, влажный нос, влажные глаза… Как? Она встала и подошла к белкам, глазевшим на нее с крышки рояля, бросила на них быстрый взгляд эксперта. Она не удивилась бы, если бы одна из них дернула носом, а другая метнулась бы рыжей пушистой молнией к занавескам и повисла на ламбрекене.

Белки эти не входили в то скорбное число обшарпанных и потрепанных уродцев из ста-рьевщицких лавок, не были подобны ужасным чучелам, что коротают свой век во тьме чердаков и видят свет лишь во время генеральных уборок. Мэйсон сотворил не менее пятидесяти волшебных подарков для своей маленькой племянницы — и это только в одной комнате. В детстве Эдит, должно быть, спала в спальне, полной мертвых котят в платьицах из тафты, шифона и муслина. Неудивительно, что она сошла с ума.

Но что еще, идеально сохраненное великим мастером, скакало, сидело, таилось в засаде, гарцевало в бесчисленных комнатах этого громадного особняка? Последняя оригинальная диорама Мэйсона была продана за восемьдесят тысяч фунтов на аукционе Бонэм в две тысячи седьмом — ныне же любой предмет такого качества, которое ее окружало, обошелся бы раз в десять дороже. Мэйсон был лучшим чучельником, а с семидесятых годов, когда на чучела было мало покупателей, рынок изголодался по новым работам. Она хорошо знала, что менее пяти процентов викторианских чучел дожило до следующего столетия, остальные развалились или были уничтожены. Но не здесь. Не в Красном Доме.

Что она вообще здесь делает? Если гостиная была лишь скромной демонстрационной витриной для того изобилия, что хранилось здесь, следовало уведомить одну из крупных лондонских фирм. Это была бы работа для ребят из «Сотбис», а не для мелких сошек вроде Кэтрин Говард из фирмы «Леонард Осборн, оценщик и аукционист». Она старалась скрыть волнение — показать его было бы ошибкой. Американские музеи хорошо платили за птиц, тех самых, которых викторианцы тут же изводили на чучела, едва открыв места их обитания.

— А птиц у вас тут нет?

Голова Эдит затряслась, как у паралитика, в коротком приступе ярости.

— Птиц? Мой дядя не был плюмажистом! Ему было не до перьев! Вот это, — она повела тонкой белой рукой в воздухе, — это все пустячки. В основном он работал с крысами. Животными, схожими с нами. Прозрение пришло к нему во время Первой мировой войны, на фронте. Помню, однажды он сказал моей матери, его любимой сестре, что все мы — не более чем паразиты под звездами.

— Хм, ясно. — Кэтрин вновь осмотрелась. — Он так много сделал, я и понятия не имела.

— Мой дядя брался за заказы лишь тогда, когда этого требовал дом. Кое-какие работы вы могли видеть, занимаясь своим нечистым промыслом. Это все, что когда-либо выходило за пределы дома. Его, в отличие от остальных, не интересовали эти ваши слава, конкуренция, выставки. Когда спрос на его работы иссяк, он продал землю, чтобы Красный Дом выстоял. Мы были бережливы, но надо же было держаться на плаву.

— Он создал все это… из любви к искусству?

Эдит улыбнулась.

— Кажется, вы начинаете кое-что понимать. Он создавал нечто великое только тогда, когда интерес к его ремеслу пропал. Таксидермия, дорогуша, была в немилости большую часть его профессиональной жизни. Мой дядя не был ученым и природу не боготворил. Он был художником. Волшебником! А теперь… теперь в наш дом валом валят письма. Люди желают знать, не осталось ли еще животных? Бог ты мой, неужто они такие ценные?

Кэтрин сдержала улыбку.

— Для коллекционеров — очень даже может быть. Это я и пришла узнать.

Со щелчком открылась дверь, и, шаркая, вошла Мод с подносом, заставленным посудой поистине антикварного вида.

— Вы узнаете, быть может. Всему свое время. Я покамест решила, что вы мне достаточно симпатичны, чтобы показать вам кое-что еще. Вы с уважением относитесь к его работам. Вижу это по вашим красивым глазкам. Но сначала надо выпить чаю. Выпечка домашняя. Не разольете ли? Руки у меня уже не те.

— Конечно, не вопрос. — Кэтрин, внезапно счастливая оттого, что все-таки не сбежала отсюда, улыбнулась собаке и как бы между прочим ввернула — Надо сказать, старик Горацио прекрасно воспитан. Даже носом не повел на кексы.

С лица Эдит тут же ушел хоть какой-то намек на теплоту, и оно застыло в недовольной гримасе:

— Если вы шутить изволите, то совершенно напрасно. Над творениями моего дяди смеяться недопустимо. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Я ясно выразилась?

— Ну же. Входите поскорее!

— Но…

— Внутрь. — Настойчивость Эдит явно граничила с гневом.

— А как же свет?

— Их надобно держать в темноте. Темнота не вредит им.

— Как же вы их видите тогда?

— А вы зайдите и все узнаете! Чего тут-то топтаться?

Застыв в дверях, Кэтрин стала всматриваться в непроницаемый мрак. Подножки инвалидной коляски Эдит Мэйсон попирали ее лодыжки сзади. Старуха, которую она сама сюда и прикатила, будто подталкивала ее, хотела насильно впихнуть внутрь.

— Верхний свет уже много лет как не работает. Придется раздернуть шторы. Или хотите, чтоб я сама это сделала, вот этими вот руками? — Эдит захихикала. — Вы что, дорогуша, темноты боитесь?

Кэтрин сделала маленький шажок внутрь — будто вступала на залитый льдом каток — бочком, расставив руки. Воздух в хранилище был спертый, влажный, пропитанный запахом полироли и еще какой-то химии. Она шла дальше и дальше в темноту, а запах становился сильнее, резче, от него даже пощипывало в глазах.

— Держитесь левее. Левее! — вела ее Эдит. Деланно строгий тон не скрывал веселья (если не злорадства) по поводу неудобного положения Кэтрин.

Низкие каблуки ее сандалий стучали и скребли по половицам, звук гулко разносился по помещению — чувствовалось, что оно довольно большое. И тут совершенно точно не было ничего мягкого, что могло бы приглушить звук или защитить Кэтрин от падения.

Кэтрин взглянула на бесформенно-уродливый силуэт Эдит Мэйсон, проступающий в слабом багровом свете из коридора. Старуха сидела неподвижно, выпрямив спину и высоко задрав голову, торчащую над иссохшими плечами.

Ей внезапно подумалось, что все эти хождения во мраке тайной комнаты в зловещем доме — своего рода испытание, нечто среднее между детским пари «на слабо» и жутким розыгрышем. Кэтрин принимала правила этой неравной игры единственно ради контракта — и ненавидела себя за это. Собственные действия вдруг стали казаться преступно абсурдными. Она позволяла старухе помыкать ею, она стала предметом манипуляций и издевательств ради каких-то эфемерных перспектив успешной карьеры. Разве отчасти не в попытке сбежать от такого обращения она уехала из Лондона? Она и час здесь не провела, а уже стоит испуганная в темноте, и Эдит Мэйсон ей всячески помыкает. Она состроила недовольную гримасу в сторону силуэта старухи, презирая себя за такую мелочность.

— Не дуйтесь, милая моя.

Кэтрин вздрогнула. Как она могла это увидеть?

— Вы хотели их посмотреть. Потому и приехали сюда. Свой хлеб нужно уметь зарабатывать.

Кэтрин вдруг захотелось расхохотаться — настолько абсурдной была ситуация. Как такое вообще возможно? Еще совсем недавно она сидела за рулем машины, проезжая через узнаваемый мир. Расскажи она о том, что здесь происходит — никто ей не поверит. Сюрреализм какой-то, безумие. Звучит заманчиво, но ничего заманчивого на деле в таких испытаниях не было. Равно как и в зловонии, переполнявшем здешний мрак.

Так, а это еще что?

— Это что, розыгрыш какой-то? — Кэтрин обернулась и посмотрела на черную пустоту напротив двери, через которую только что прокралась. До нее донесся какой-то звук один единственный раз она услышала его, где-то справа от себя, видимо, в дальней части комнаты. Шелест ткани по дереву. На уровне пола. Или кто-то соскользнул со стула? Ребенок.

— Прошу прощения? — бросила Эдит от дверей, почти не пряча недовольство в голосе.

— Здесь кто-то есть. Вы меня разыгрываете? Мне это все смешным не кажется.

— Вы там одни. — Теперь в голосе Эдит слышалась жестокая игривость. — Больше там ничего живого нет, хотя может показаться, что есть. — Если старуха хотела успокоить ее, то это ей не удалось. А вдруг ей сейчас вздумается взять и захлопнуть дверь? Тогда я угожу в западню.

Продвигаясь к зашторенному окну, Кэтрин кляла себя на все лады. И зачем она только осталась здесь? Каким местом думала? Лицо в окне, одурачившее ее чучело пса, ужасные наряды, оскорбительное молчание Мод, еще и шлюхой за глаза назвали. Вывод из этого всего один, и напрашивается он прямо-таки сам собой. Ее жестоко и изощренно разыграли, словно простолюдинку, явившуюся сюда потрогать грязными ручонками семейное серебро.

Она принялась загребать руками пустоту в поисках опоры и кое-как, наощупь, добралась до шторы. Та была сработана из плотной, многослойной ткани, чего-то вроде очень плотного бархата, который никак не желал расходиться. Она шагнула в сторону, задыхаясь от тревоги.

— Ну вот. Вы почти на месте. Я слышу, где вы шуршите.

Кэтрин вновь взглянула на дверной проем и поняла, что силуэт Эдит больше не смотрит в ее направлении, но в ту часть неосвещенной комнаты, что расположена напротив двери. Откуда в этот момент донесся звук. Очень слабый звук металла, скребущего по каменной кладке. А потом — шорох ткани. Кэтрин завизжала бы, но воздух застыл в ее окаменевших легких.

Она вновь принялась трепать шторы, пока пальцы не нащупали место в центре, где они расходились. Но даже когда она раздернула завесы, свет не появился. Она была по-прежнему запечатана в темноте. Пальцы нашли еще один слой ткани, чуть тоньше. Она потянула за нее.

— Поаккуратней с моими занавесками!

Потихоньку закипая, Кэтрин обнаружила, что ее ладони по самые запястья запутались в мотках тюля. Где-то позади всех этих наслоений ткани ее ногти царапнули по дереву. На одно ужасное мгновение ее буквально парализовало — она поняла, что это и в самом деле ловушка. Ее направили к ложному окну. Сейчас дверь в комнату захлопнется, ключ повернется в большом латунном замке, которым она еще восхищалась, как последняя дура. Ей казалось, что она намертво застряла внутри сна, начавшегося в тот момент, когда она вышла из машины. Она моргнула невидящими глазами, и ей захотелось поглубже, до крови, всадить ногти в запястья. Разинув рот, Кэтрин глотнула темноты и крепко сжала зубы.

— Ставни раздвижные, — донесся до нее голос Эдит, теперь звучавший ровно — она не глумилась и не гневалась, просто отдавала распоряжения. — Посередине есть шпингалет. Отоприте его. Но будьте осторожны! Эти ставни защищают окно уже добрых полтора века. Раздвиньте их в стороны, да поскорее — чего мы тут время теряем?

Кэтрин нащупала маленький засов и отомкнула деревянные ставни. Поскрипывая, как старая парусная шлюпка, они разъехались по сторонам без особого сопротивления.

Кэтрин застыла, ошеломленная и опустошенная. Лицо ее было опалено белым светом, изливавшимся прямо с небес, из обители спасения.

Она обернулась к безобидной старушке в инвалидной коляске. Оковы напряжения спали с нее, пульс унял свой бег… А потом она увидела, что хранилось в темной комнате под замком.

Под люстрой, подвешенной на черной цепи, свисающей с алебастровой потолочной розетки, располагался громадный выставочный стол примерно шесть метров в длину, четыре в ширину и метр в ширину.

Стены вокруг композиции были обклеены теми же обоями со средневековым узором, что и во всем Красном Доме в тех местах, где не было деревянных панелей, — густого бордового цвета, поглощающего естественный свет. Периметр комнаты был забран высоким деревянным плинтусом снизу и длинным карнизом сверху. И никакой мебели, никакого декора — ничто не должно было отвлекать внимание зрителя, препятствовать восторгу, смешанному с ужасом при виде того, что создал и выставил в своем доме М. Г. Мейсон.

Кэтрин на время потеряла дар речи — пауза была достаточной, чтобы Эдит успела очевидно насладиться ее вытаращенными глазами и открытым ртом. Возможно, именно поэтому Мод не произнесла ни слова, а Эдит провела всю жизнь в безмолвной и невольной компании грызунов и лесного зверья. Все прочие персоны были не более чем помехами.

— Часто на завершение одной композиции у дяди уходили годы. Над этой он работал десять лет, плюс год планирования, прежде чем он освежевал первую крысу. — Кэтрин все еще не могла ответить. — Всего под стеклом шестьсот двадцать три объекта. Их всех поймали собаки, специально обученные не калечить добычу. И несколько десятков лет в Красном Доме нет крыс. Может быть, они еще помнят, — Эдит усмехнулась собственной шутке. — Дядя так наловчился, что мог полностью обработать крысу за шестнадцать часов. Но прежде чем сделать первый надрез, он планировал позу каждой из них до мельчайших подробностей. У крыс ужасно тонкие лапы, лапам животного вообще сложнее всего придать правильное положение, но дядя стал настоящим специалистом в этом деле. А моя мама снимала мерку с каждой из них для пошива униформы.

Кэтрин покатила кресло с Эдит вдоль выставочного стола. От нескольких беглых взглядов на композицию у нее закружилась голова, но она еще не могла воспринять всей сложности диорамы.

Через стекло открывался вид в ад.

— Не понимаю… Почему никто этого не видел?

Колеса кресла скрипнули, пол издал стон, и в этом пространстве звуки показались Кэтрин столь же нежелательными, как и ее собственный голос. Они как будто нарушали сон комнаты.

Эдит улыбнулась.

— О, видели… однажды. Но вам повезло, мисс Говард. Вы первая, не считая членов семьи, кто увидел «Славу» за последние семьдесят лет. Хотя стремились многие: услыхав о ней от тех немногих, которые действительно видели ее. Это было до того, как дядя осознал, что в качестве предупреждения его работа бесполезна. До Второй мировой войны она один раз выставлялась в Вустере, но ненадолго. Он-то надеялся, что она устрашит людей и тем самым остережет от еще одной великой бойни. Но он был недоволен реакцией на его работу. В газетах его порицали за жестокость и отсутствие патриотизма. Кто-то даже назвал его безумцем, милочка. Школьники были в восторге от «Славы», но совсем не за то, за что следовало бы. И дядя вернул ее домой. Она делится на десять секций. Согласно указаниям дяди, когда коллекция перешла в мое управление, я отказывала в любой просьбе взглянуть на эту работу, пока о ней не забыли. Теперь у меня нет выбора. Но дядя понимает…

— Он… — Но Кэтрин вскоре упустила направление мысли, к тому же так и не сумела спросить Эдит, кто же все-таки нарушил тишину в комнате, в которой она только что блуждала в темноте. С того момента как она открыла шторы, этот вопрос преследовал ее. Но стоя перед «Славой», ни о чем другом думать было нельзя.

— Вы должны понимать — дядя вернулся с фронта другим человеком. То, что он пережил в Великой Войне, опустошило его. И хотя он был добровольцем-некомбатантом, он отправился на передовую, чтобы быть рядом с солдатами. И дать им хотя бы малое утешение посреди ужасов, которые мы не в состоянии вообразить. Он видел такое… такие вещи. Он потерял веру. И не только в Бога. Но и в людей. В общество. В человечество. Его потеря веры была колоссальной. Можно сказать, полной. Какая тяжкая ноша для капеллана!

— Капеллана? Он был…

— Да, служителем Господа. Когда-то эта деревня была его приходом. Он стал капелланом в 38-м Валлийском батальоне. Частная инициатива. Тогда таких было много. Он пошел добровольцем в 1915-м, вслед за двумя младшими братьями. Он их очень любил и думал, что сумеет о них позаботиться.

Эдит вздохнула и подняла брови, аккуратно нарисованные на ее алебастровом лбу.

— Гарольд, самый младший, пал в Мамецком лесу. В 1916-м. Вскоре после прибытия. Это было одно из сражений на Сомме. Потом их батальон участвовал в третьей битве на Ипре, и Льюис погиб при Пилкеме через год после Гарольда. Бедняжку Льюиса отравили газами.

И эти крысы в грязи были исцелением Мейсона — или скрупулезным продолжением кошмара. Кэтрин вновь уставилась на то, что она поначалу приняла за маленьких человечков, настолько правдоподобны были их позы на задних лапах, настолько одушевленными и человеческими были гримасы ужаса, боли, страха и отчаяния, так убедительны их военные формы, оружие и страдания на земле, что в течение нескольких секунд она не сомневалась, что смотрит на толпу крохотных людей, завязших в одном из внутренних кругов ада.

Черный пейзаж сам по себе был настолько убедителен — сырой, вздыбленный и бесцветный, — что Кэтрин казалось, будто она чувствует его запах сквозь стекло. Стенки диорамы были окрашены с фотографической точностью, продолжая словно уходящую в бесконечность во всех направлениях картину окопов, рваной проволоки, взрывов снарядов, воронок от мин, густого дыма и разнесенных в щепки деревьев.

И еще — она не видела Эдит такой воодушевленной. Маска колючей враждебности, которую она донесла до порога этой комнаты, казалось, растворилась, как только появилась возможность порассуждать о ее дяде — человеке, нежно лелеемом ее долгой памятью.

— После того как убили Льюиса, дядю списали по инвалидности из-за брюшного тифа и дизентерии. Какое-то время он страдал от обоих недугов одновременно. Мама говорила, что в первый раз домой его привел не тиф, а разбитое сердце. И он мог бы пересидеть войну дома, но вернулся в свою роту и на передовую, едва немного оправился. Чтобы продолжить службу. Когда я достаточно выросла и смогла понять, мама сказала мне, что он был преисполнен решимости погибнуть на фронте, чтобы вновь оказаться рядом с братьями.

— Но, милочка, судьбе было угодно оставить его в живых. В 1918-м он опять вернулся домой, на сей раз с раной. В битве при Камбре. Когда его батальон захватил Вийер-Утре, дядя получил тяжелейшее ранение в голову шрапнелью. Рана изуродовала его. Но, возможно, спасла жизнь.

— Я не знала. — Кэтрин сглотнула комок эмоций, подкативший к горлу. — Это… — она не знала, что сказать. — Это страшная и печальная история. — Она чувствовала себя странно: здесь, в Красном Доме, рассказ Эдит воспринимался как свежие новости. — Мне так жаль.

— Разве такое можно забыть? Дядя считал, что нельзя. Он себе этого позволить не мог. После войны он жил здесь затворником со своей сестрой Виолеттой, моей матерью. Она вернула его в мир. Потому что им предстояла работа. Они все делали вместе. Я полагаю, вам нужно составить перечень всего этого?

— Да.

— Разделять диораму нельзя. Таково наше единственное условие. Она должна остаться целостной.

— Разумеется. Да и кто бы мог помыслить о таком?

Но Кэтрин знала, что многие вполне могли бы. Если не найдется покупателя, который сможет дать настоящую цену за всю работу, каждую из десяти секций придется продавать по отдельности. А то и более мелкими частями. Диорама была великолепна, но в то же время ужасна, и Кэтрин не могла представить себе кого-то, кто захотел бы подолгу любоваться ею. Возможно, заинтересуется какой-нибудь музей, а лучше бы — художественная галерея. Потому что это было именно искусство, настоящее искусство. Эдит права — М. Г. Мейсон был художником. И великим, он потряс ее до глубины души. Ей казалось, что она могла бы простоять в этой комнате весь день и все равно не разглядеть и половины деталей под стеклянным колпаком.

— Пора посмотреть еще одну. И на сегодня будет достаточно.

— А есть еще одна?

— Еще четыре.

«Нельзя это продавать! — захотелось крикнуть Кэтрин. — Это надо выставить на всеобщее обозрение». В противном случае, аукционный каталог останется единственным свидетельством существования полного собрания М. Г. Мейсона, а его работы могут расползтись по всему миру, так что никто и никогда не сможет собрать их снова. И это после того, как они более полувека простояли, никем не потревоженные, в Красном Доме.

— Я… Просто не верится.

В следующей комнате ее ждала газовая атака. Казалось, создатель диорамы вложил весь свой гнев, горе и терзания, связанные со смертью молодого Льюиса, в сотню крыс, одетых в перепачканное хаки. Крысы катались, задыхались, лягались, истекали кровью в соединительной траншее, а повсюду вокруг их позиции воздух, пропитанный зловонными парами, сверкал разрывами снарядов.

Пейзаж повторял предыдущий — тусклый, мрачный, бесконечный, взбаламученный мощными брызгами взрывов; недвижный и болотистый в омерзительных ямках и словно взболтанный в других местах, где с черных небес волнами падала грязь. А умирающие крысы с налитыми кровью глазами вязли, тонули, поглощались трясиной. Кэтрин пришлось отвернуться от двух слепых несчастных существ, вцепившихся друг в друга и задравших мохнатые шеи в надежде вдохнуть свежего воздуха среди рощицы побитых, голых деревьев. Выражения их морд были непостижимым образом абсолютно человеческими.

— Трудно поверить, что это не кусочек Западного фронта, перенесенного домой в коробке. Хотя это так и есть, в определенном смысле. В сознании дяди. Но декорации изготовила мама. Грязь, жидкая и сухая, — это гипс и мешковина. Для полноты иллюзии все натянуто на проволочный каркас и покрашено.

— Они были здесь. Все это время… — «В темноте», хотела добавить Кэтрин.

— С кончины дяди ничего в этом доме не менялось. Даже его кисточка для бритья, расческа и очки находятся на том же месте, где они были в его последний день. — Кэтрин с ужасом посмотрела на Эдит, та удовлетворенно кивнула. — И его бритва лежит там, где упала.

— Но вы…

— Следовали его указаниям? До последней буковки, милочка. Вас это удивляет. Сомневаюсь, что вы встречали такое чувство долга и преданность где-то там. — Эдит подняла руку, словно отмахиваясь от всего мира. — Но в Красном Доме такие качества ценят. Я хранитель его наследия, милочка. Это последняя миссия, которую он на меня возложил. Всю жизнь служить его гению — огромная честь для меня. Сомневаюсь, что вы способны это понять. Хотя я вас за это не виню.

— И, в соответствии с его распоряжениями, композиции должны находиться в жилых комнатах первого этажа. Если не считать служебных помещений, здесь в каждой комнате хранятся его ранние работы. Предстоит так много осмотреть. Составить опись. Надеюсь, у вас есть время, мисс Говард.

— Ранние работы?

— Он, милочка, переключился на другие темы. А эти работы стал считать пустяками. Полагаю, только мамина сила убеждения не дала ему уничтожить их все, когда Англия объявила войну Германии в 1939 году.

Кэтрин смотрела в потолок и вновь представляла себе несметные сокровища, таящиеся в каждой комнате, где сам воздух был пропитан нетронутой, идеально сохранной стариной.

— Неизменность, — пробормотала она. — Во всем доме ничего не изменилось.

— А с какой стати мы стали бы что-то менять? К тому же это запрещено.

— Запрещено?

Эдит не стала отвечать.

— Отвезите меня к лифту, пожалуйста. Мне пора отдыхать. Мод проводит вас к выходу.

— Да, конечно. Могу ли я… Могу ли я снова побывать здесь? Пожалуйста…

— Не знаю. — Выдержав дразнящую паузу, Эдит добавила — Возможно, с вами свяжутся.

— Хорошо. Я буду ждать. И спасибо вам. В смысле, за то, что показали. — Кэтрин никак не могла собраться с мыслями. Они вспыхивали в голове и тут же сходили на нет, исчезали, и она вновь смотрела на крысиную морду в грязи, с пастью, разинутой в крике. Но если Эдит говорит правду, весь дом — безупречно сохранившийся особняк в стиле готического возрождения времен середины царствования королевы Виктории, аутентичный до последнего винтика. Возможно, лучший образец такого дома во всей Англии. К тому же, он полон предметами старины в идеальном состоянии и творениями самого Мейсона ценой в миллион фунтов.

Она не могла себе представить, чтобы «Слава» ушла с молотка меньше чем за двести тысяч фунтов. Плюс сотня за «Газовую атаку». А на первом этаже дома заперты еще две диорамы, посвященные Великой войне. А еще были куклы. Куклы работы самого Мейсона, про которые она слышала. Да, они не продавались, но неплохо было бы хоть взглянуть на них и убедить Эдит устроить выставку — если, конечно, искусство ее дяди в их изготовлении могло хоть приблизительно сравниться с тем, что он проделывал с крысами.

Кэтрин вновь задалась вопросом: а почему, собственно, она здесь — словно произошла какая-то ошибка, и ее приняли за кого-то другого, и пока не поздно, ей нужно признаться, что она самозванка. Ее трясло, она не ощущала собственного веса то ли от возбуждения, то ли от нервной встряски, непонятно. Одежда липла к телу — такая жалкая, такая дешевая. Все в ней было здесь неуместным. Она была здесь не в своей стихии. Она не из шустрых девиц, не умеет цепляться за возможности… Кэтрин прикусила губу и прекратила самобичевание.

— Мисс Мейсон? — внезапно решилась спросить она, когда катила кресло по темному коридору к красноватому отсвету далекого холла. — А ребенок — это кто?

Эдит некоторое время молчала, будто не расслышала.

— Ребенок?

— Да. Возле окна. Я кого-то видела, прежде чем войти в дом.

— Что? — огромная напудренная голова повернулась. — Никакого ребенка нет, — добавила Эдит, словно Кэтрин сказала что-то донельзя глупое человеку пожилому и раздражительному, что, собственно, вполне могло быть именно так. Особенно если у окна была Эдит. «Но это же невозможно».

— Кажется, этот кто-то карабкался…

— Карабкался? Да о чем вы? Здесь только я. И Мод. И, как вы можете убедиться… — она разжала хрупкие, обтянутые перчатками ладони, словно указывая на кресло-каталку.

— Ав комнате…

— О чем вы говорите? В какой комнате?

Они добрались до холла.

— В комнате со «Славой». Там был шум. Звук. И я подумала…

— Птица? У нас птицы во всех дымоходах. Никак их выгнать не можем. — Эдит подняла свой маленький колокольчик и принялась им слабенько трясти.

Кэтрин наклонилась, желая помочь ей.

— Оставьте!

Где-то в глубине Красного Дома открылась дверь, и Кэтрин узнала шарканье старых, усталых ног Мод.

После того как Мод пристроила Эдит с ее креслом в лифт, что сопровождалось множеством замечаний и указаний, совершенно излишних, по мнению Кэтрин, и когда Эдит и ее кресло начали неспешный, но шумный подъем, хозяйка в последний раз взглянула на Кэтрин маленькими глазками в обводах красных век.

— Напомню вам, чтобы вы ни словом не обмолвились о том, что видели внутри этого дома. Это частная собственность, вещи пока еще принадлежат нам. Посетители нам не нужны.

Кэтрин не терпелось добраться домой и рассказать все Майку.

— Конечно. Визит сугубо конфиденциален.

Эдит продолжала смотреть на нее с неприятной напряженностью. Кэтрин перевела взгляд на Мод, но та смотрела сквозь гостью — взор экономки был направлен на вестибюль перед входной дверью.

— До свидания, — воззвала Кэтрин к удаляющейся фигуре Эдит Мейсон, трясущейся на дребезжащем подъемнике. Ответа не последовало. — И еще раз спасибо.

Мод молча проводила Кэтрин до выхода. Большую часть времени, что она провела в этом доме, ей хотелось бежать отсюда, теперь же прорезалось отчаянное желание остаться и увидеть больше. Да, здесь над ней поиздевались, но и раздразнили любопытство.

На пороге Красного Дома экономка бросила быстрый взгляд через плечо в сторону вестибюля, откуда доносились скрипучие звуки подъемника. И, не глядя на Кэтрин, Мод схватила ее руку и вдавила свои крепкие мужские пальцы в ладонь Кэтрин, оставив там клочок бумаги.

— Нет-нет, вовсе не обязательно… — обратилась Кэтрин к захлопывающейся двери, решив, что экономка подала ей на чай, как коммивояжеру. Она не удивилась бы, узнав, что два таких чудака, живущих вне общества и времени, по-прежнему блюдут такой обычай, но когда она наклонилась и подобрала бумажку, выпавшую из руки на плитку крыльца, она увидела, что это не деньги, а скомканный обрывок оберточной бумаги.

Из-за массивной двери донеслось приглушенное, но истеричное дребезжание колокольчика.

Кэтрин подняла бумажку, покрытую жирными пятнами, расправила, перевернула. Там корявыми большими буквами были нацарапаны три слова:

Она дважды влетала колесами в колдобины, будто заснула за рулем. Даже вечер не наступил, а ее поездка домой напоминала езду в темноте по знакомому маршруту. Ее сознание было переполнено тем, что она увидела в этом уникальном доме. Да и свое место в мире она осознавала как-то смутно, как будто возвращалась в прежние места, где ее больше не помнили.

Мир за пределами лугов Красного Дома предлагал ее воображению только пресное и временное. Город, в который она возвращалась, казался предсказуемым и не оправдывающим ожиданий. Аналогичные чувства вызывал когда-то Британский Музей, когда она проводила там воскресные дни, чтобы не торчать в убогих комнатушках, которые она снимала в Лондоне.

Чтобы приспособиться к виду автострад, заправочных станций и садоводческих магазинчиков возле Вустера, ей потребовалось сознательное усилие. Надо было срочно перестать воспринимать эту местность как нечто чужое и незнакомое — а то, что она увидела и пережила в Красном Доме, этому отнюдь не помогало.

Воздействие странного дома и ощущение собственной неуместности в его стенах самым неприятным образом смешивалось с воспоминаниями о ее детской отчужденности в Эллил-Филдс. Чувства, которые она не хотела пробуждать, снова терзали ее сердце. Приближаясь к Херефорду, она даже подумала вовсе не возвращаться в Магбар-Вуд и расположенный по соседству Красный Дом. Пыталась придумать, что скажет Леонарду в свое оправдание. В приступе тошнотворной паники, вызванной защитным инстинктом, подавлять который ее научили психотерапевты, она на мгновение подумала: а не убежать ли куда-нибудь в совсем новое место и не возвращаться. Но остались ли такие места?

Она припарковалась возле своей квартиры в Вустере, вышла из машины — все это напоминало пробуждение от глубокого сна, в котором осталась часть ее существа. Ей пришлось буквально собрать себя заново, прежде чем просто вылезти из машины. А оказавшись в квартире, она с большим трудом преодолела отвращение к собственной мебели и вещам.

На протяжении всего визита в дом Мейсонов ей было не по себе, она теряла дар речи то от ужаса, то от восхищения. Но уходила она преисполненная желания вернуться и увидеть больше. Пока Мод не передала ей записку. Записка запустила реакцию.

Кэтрин оставила ее в сумочке. Ей не хотелось вновь видеть этот почерк. Это был почерк шпаны. Корявый, грубый, призванный огорчить, вывести из себя, застрять в сознании надолго, когда виновные давно уже сбежали с места преступления. Она покажет записку Эдит. Или не надо?

Возможно, записка не означает ничего, кроме злобной неприязни к чужаку, вторгшемуся на заповедную территорию? Не исключено, что Кэтрин восприняли как некий вопиющий и кошмарный сигнал из «там, снаружи», как тварь, прокравшуюся в дом, чтобы одурачить старую даму. Или записка служила предупреждением об опасности? Но какой? Исходящей от девяностотрехлетней женщины?

«Некогда сейчас этим заниматься».

Умом Кэтрин понимала, откуда берется это навязчивое, саднящее ощущение воображаемой травли. Бывают дни, когда все что угодно становится спусковым крючком для паранойи. Она выскочила из иррационального потока мыслей, прежде чем он успел подхватить ее рассудок и потащить по камням и порогам со скоростью горной реки. Предстоял аукцион, чреватый напряжением сил, ожиданиями и необходимостью продемонстрировать такой высокий класс, до которого она может и не дотянуть. А еще придется вести дела с очень сложным персонажем. Этого не избежать. Записка Мод задачу явно не облегчала, да и посещение Красного Дома трудно назвать рядовым событием. Так что неудивительно, что она сама не своя, сбита с толку. «Только и всего. Расслабься. Не накручивай себя».

Майку тоже не нравились эти ее настроения. Он считал, что она ему «нервы мотает». Упражнения, рекомендованные последним терапевтом, помогали, однако требовалось приложить усилия. Но именно радостное волнение от предстоящей встречи с Майком помогло ей наконец акклиматизироваться в мире, из которого она полностью выпала, шагнув на дорожку перед единственным и неповторимым домом М. Г. Мейсона.

Джоан Баез на стерео, бокал охлажденного шардоне на туалетном столике. Юбка-дудочка и атласная блузка от Карен Миллен, новые чулки с шовчиком от «Ажан-Провокатер» — подарок Майка на день рождения. Стиль ретро, почти винтаж. И Кэтрин вдруг поняла, что, нарядившись таким образом, она, похоже, старается уцепиться за ту ниточку, что тянется за ней от Красного Дома.

Хотя загадочности и элегантности в доме было в избытке, он отнюдь не грел душу. А вот профессиональные перспективы, которые открывал аукцион, грели. Очень даже грели. Если все время держать эту мысль в голове, у нее все получится. И она со злорадством представила себе возмущенные лица бывших коллег, этих стерв из Сохо с канала «Не кантовать». Если Эдит наймет ее, об аукционе напишут в нескольких воскресных приложениях, в модных журналах, покажут на национальных новостных каналах. «Не кантовать» в полном составе приползет к ней на коленях, будут умолять сделать документальный фильм о сокровищах Мейсонов. Кэтрин Говард, отщепенка, которую шустрые девицы выжили с работы и из города, будет улыбаться им с разворотов глянцевых страниц и с экранов телевизоров, блистая на ток-шоу местных каналов. «Пропавшие сокровища М. Г. Мейсона, героя войны, выдающегося таксидермиста и кукольника, представляет оценщик и аукционист Кэтрин Говард из фирмы Осборна. Красный Дом. Сокровища…»

Для каталога она организует правильное освещение комнат Красного Дома, чтобы запечатлеть их наилучшим образом. Фотографировать мог бы Майк. Бог свидетель, работа ему нужна, да и взбодриться не помешало бы. Надо подумать об оформлении каталога, но первым делом — пресс-релиз. В субботу она встанет пораньше и приступит. Нет, сначала она составит проект контракта. Если получится это провернуть, в будущем ее ждет новая машина, и она сможет купить собственную квартиру в жилом комплексе для молодых специалистов, с видом на реку, а может быть, и домик в Хэллоу.

«Попридержи коней».

Она посмотрела на себя в ростовое зеркало у изножья кровати. Выглядела она хорошо. «Эта мушка — не перебор ли?» Эдит пришла бы в ужас при виде ее алой помады серии «Kiss mе», а Мод скривила бы физиономию на яркую крем-пудру поверх бледной кожи. «Фик-фок и сбоку бантик», — так дразнили девчонок с макияжем в ее средней школе в Вустере. Зато помада красная! Кэтрин распустила волосы — и сама себе напомнила куклу.

— Ты не поверишь. Если она даст нам разрешение все сфотографировать, комнату за комнатой, у тебя может получиться выставка. И книга, о которой ты всегда мечтал. А котята! Я тебе про котят говорила?

«Он вообще слушает?»

Майк был бледен, да и причесаться не удосужился, но она приказала себе молчать на эту тему. Даже пребывая в хорошем настроении, он не переносил критики в свой адрес. Возможно, он думал об их утрате. Возможно, пришла его очередь сидеть надутым и отрешенным. Безучастным ко всему, и ничто не могло сейчас высечь из него хоть искорку интереса. Теперь, когда она пробудилась к жизни, может быть, настала его очередь впасть в спячку.

— Милый, да что с тобой?

Он нашел ее глазами, потом отвел взгляд, уставившись на стол, в свою пивную кружку, которая на фоне ее наряда смотрелась весьма неэлегантно. А наряд он заметил сразу, как она вошла, и отчего-то внезапно напрягся. Впрочем, тут же отключил внимание.

Майк ждал ее, явившись раньше положенного, что было ему несвойственно, и от него несло пивом. Начал пить без нее.

— Устал, — проговорил он еле слышно.

Он выдохнул, нервно переплетая пальцы, потом спрятал их под столом. «Усталость» его тянулась больше месяца.

Ее глаза смотрели ему в лицо с немым вопросом. Он не глядел на нее. Что-то происходило. И она увидела его в первый раз за всю неделю. Он был «занят», но чем? Он же сидел без работы. Лишь выпалив на одном дыхании свой монолог о Красном Доме, прерываемый лишь судорожными глотками вина, она обратила внимание на выражение его лица. Ее начало заносить, и нужно было притормозить.

А выражение его лица было ей незнакомо. Вороватое какое-то. Он постоянно прикусывал нижнюю губу, отчего та покраснела. Он полуприкрыл веки, словно защищая ее от безумного напряжения, таившегося под ними. Она испытала легкое потрясение, когда осознала, что не видела Майка таким уже очень давно. Должно быть, опять весь день курил коноплю в своей задрипанной комнатенке. Но разве он не клялся ей, что прекратил, чтобы повысить шансы вновь зачать ребенка?

Официантка принесла горячее. Майк даже не взглянул на свою тарелку. Кэтрин была голодна как волк, но сдержалась.

— Что? В чем дело? — она потянулась через стол, стремясь коснуться его руки, которую он достал из-под стола, чтобы взять свою пинту, и увидела, что второй рукой, под столом, он вертит мобильный телефон. И когда она вошла, он отправлял сообщение. Кому? — Непросто все… — проговорил он и сглотнул.

— Что?

— Так, ничего.

— Черный перец? — спросила официантка с неловкой полуулыбкой, вызванной подозрением, что за столиком, который она обслуживает, имеет место размолвка влюбленной парочки.

Но между ней и Майком никаких проблем не было. Их связь была сильна как никогда, даже после того, что случилось прошлой зимой. Они обрели друг друга после семнадцатилетней разлуки, словно их воссоединение было предначертано судьбой. Когда-то они были парочкой робких старшеклассников, которые и поговорить друг с другом отважились лишь за три месяца до окончания школы, зато следующие два года любили друг друга со всепоглощающей, переменчивой страстью, будучи нежеланными и неприкаянными чужаками в своих университетах. Пока в один непрекрасный день он не порвал с ней и едва не разрушил ее жизнь. Но два года назад они воссоединились благодаря Фейсбуку, поскольку ту связь, что существовала между ними, не в силах ослабить даже время.

«Я часто думаю о тебе». Он оставил ей сообщение, как только решил разыскать ее и нашел. За первый вечер повторного обретения друг друга они обменялись пятьюдесятью тремя посланиями. Прочтя первое, она тут же снова влюбилась в него. Ключевую роль в этом сыграло слово «часто». Очень скоро Майк стал еще одной причиной уехать из Лондона — причем ключевой.

От предложенной перечницы Кэтрин отказалась, качнув головой. Из-за напряженной улыбки у нее свело мышцы. Официантка бесшумно удалилась в своих черных балетках.

— Что-то не так. Дело в?..

Он посмотрел на нее. Покачал головой.

— Нет. Не в этом. Не всегда дело в этом. — Потом Майк огляделся, как будто в первый раз видел этот ресторан при пабе и не понимал, как это он очутился здесь.

Его защитная реакция покоробила ее. Выкидыш стал горем для них обоих, хотя она подозревала, что он так и не смог выразить свое разочарование вслух, чтобы не расстроить ее. Но оно в конце концов выплеснулось наружу. «Потому что такое всегда становится явным». Ей тридцать восемь, а он хочет стать отцом. Должно быть, раздражение читалось на ее лице.

— Прости. Я не хотел быть жестоким. — Тон Майка не убедил ее в искренности извинений. — Слушай, зря мы сюда пришли. Давай отчалим.

— Но…

— Извини. — Он покачал головой. — Не могу я сейчас это есть. Нет аппетита.

«А интересно, смогу ли я когда-нибудь что-то съесть после того, как он скажет то, что должен сказать?» Она тут же изгнала эту мысль, красной молнией вспыхнувшую в голове. «Стоит раз запретить себе терзаться вопросами, как это войдет в привычку. На самом деле ничего сложного».

— Тогда… — но больше она не смогла произнести ничего. Сдавило горло. Внезапно ей стало плохо.

— Я не спал всю ночь. — В его улыбке не было ни крупицы тепла. — Я даже, блин, плакал. Не хотел, чтобы…

— М-м?

— Слушай, пойдем, а? Ко мне, побудем вдвоем.

Она следила за каждым его словом, будто видела, как они вылетают изо рта. Кровь в жилах остановилась.

Но это было совсем не то, чего она так боялась услышать. Сейчас они поедут к нему, и он выкурит косячок, и закончится все постелью. Он будет злиться на нее из-за застежек и каблуков. А утром… Утром он разделит все ее восторги по поводу Красного Дома.

— Это неподходящее место.

— Для чего? — вопрос вылетел у нее изо рта, прежде чем она успела запихнуть его обратно. Этими двумя словами она его попросту спровоцировала. Теперь ему будет проще высказаться начистоту.

Так и вышло.

— Я все думал… Ну, об этом… Ох, бля, тяжело… — Он неуверенно улыбнулся, словно ждал от нее поддержки и сочувствия в том, что намеревался сделать. — Ты сегодня роскошно выглядишь, но… Пора с этим кончать. Прости меня. Прости, прости. Меньше всего я хотел огорчить тебя после… Ну, ты знаешь. Но я так больше не могу. Мне так, блин, херово. Ну, нет у меня больше сил. Я про нас. Прости, если можешь.

А потом он встал и, опустив голову, быстрым шагом направился к выходу из зала. На мгновение он остановился, пропуская кого-то в заведение, а потом почти выпал наружу, стараясь побыстрее оказаться как можно дальше от нее.

Пока Майк говорил, Кэтрин казалось, что весь зал умолк, но теперь она слышала звон столовых приборов, да и музыкальный автомат наигрывал что-то знакомое — правда, она никак не могла понять, что именно. Кто-то вдалеке произнес: давайте-ка еще по кругу, но для нее это прозвучало будто бы над самым ухом.

Кэтрин задержала дыхание. Ей казалось, что ее вот-вот вырвет себе же на колени, на чулки с умопомрачительным узором.

— Да плюнь ты на него, найдешь кого получше, — произнес кто-то за соседним столиком, но лицо этого случайного доброхота расплывалось перед глазами, было каким-то нечетким и смазанным.

Зал раскачивался, подобно палубе корабля в шторм, но вскоре мир вокруг нее снова обрел устойчивость. Правда, выглядел он теперь иначе. Теперь ресторан был освещен до тошноты ярко, как какая-нибудь операционная. Кэтрин не могла и рукой пошевелить — все тело сковал паралич. На миг ей почудилось, что она сидит вплотную к дальней стене, вперив взор в ее оштукатуренную белизну. Потом точка обзора как-то резко сосредоточилась на том кресле, в котором она сидела. В горле стоял ком, челюсть отвисла.

Внутри нее бушевал шторм, от начала и до конца состоящий из паники, пока еще слабой, но грозившей затмить ее рассудок целиком и полностью. Изнутри по стенкам черепа будто лупили лапки белесых тараканов. Она услышала собственный всхлип и отстраненно подумала, что вот-вот сползет на пол.

Кэтрин лихорадочно вцепилась в стол. Она вспомнила, как у нее перехватило дыхание, когда Майк позвонил ей после стольких лет молчания. Вспомнила, как озарилась ее жизнь, когда Майк приехал в Лондон, чтобы повидать ее — ничто во всем мире более не имело значения. Перед ней чередой застывших кадров пронеслись те выходные, что они провели в Барселоне, как они напились на майнхедском пляже, как вырядились жокеем и цыганкой на рождественскую вечеринку, как занимались любовью в палатке, разбитой в Озерном краю, как побывали на «Просторе»[8], как, задержав дыхание, смотрели на полоски, проявляющиеся на тесте на беременность. А вот они сидят рядом на верхушке Вустерского маяка и принимают решение все же рискнуть. Вся ее совместная жизнь с Майком пронеслась перед глазами — и исчезла навсегда. И она поняла, сейчас, в тот самый миг, когда он ушел от нее, что любит его больше, чем когда-либо. Любит безоглядно. Он ушел от нее на самом пике ее чувств — даже если бы эта сцена произошла после десятка лет совместной жизни, рана, которую он только что ей нанес, была бы менее болезненной.

А эта уже никогда не заживет.

Официантка шепталась с молодым барменом. Они смотрели на нее. Все смотрели на нее. Она неловко размяла одеревеневшие пальцы. Слезы текли по подбородку, падали ей на руки. Больше сюда ни ногой. Накатывали и уходили какие-то дурацкие мысли, а ком все так же стоял поперек горла. Ее закупорило, как бутылку, — она застряла в самой себе и никак не могла выйти из ступора. Боль острым льдом полоснула по нутру. Удивительно, но жалость к себе на краткий миг вознесла ее над всем этим кошмаром, даруя мимолетную эйфорию.

Кэтрин бросила на стол две мятые двадцатки. Хорошо хоть, что наличные с собой. Одна мысль о расплате картой чуть не повергла ее в панический смех. Ага, конечно. Вот этими вот дрожащими руками — и давить на кнопочки на терминале? Увольте.

Она понимала, что не сможет пройти через зал к дверям на своих высоких каблуках. Как будто мало было унижений за столом. Вселенная хочет, чтобы она встала на четвереньки и рыдала. Какие-то любопытные незнакомцы ухмылялись, глядя на нее.

За что?

Потому что он нашел себе кого-то еще. Ты напрягаешь, ты утомляешь, ты пессимистка, ты вгоняешь его в депрессию, ты странная, никто не хочет с тобой водиться, стоит им узнать тебя поближе. Он встретил другую. Он последнее время был какой-то отрешенный. Надо было доверять инстинктам. А ты их подавляла, как болезненную паранойю, и к чему все пришло? Он встретил другую, чтобы завести с ней детей.

Потому что у тебя был выкидыш.

Она шла домой, прижимаясь к холодным кирпичным твердям города, растянувшегося, казалось, на тысячу миль, и смотрела на смутный, размытый мир, но ничего толком не видела.

Кое-как доковыляв до спальни, вцепившись в бутылку с мешаниной из лимонада и водки, Кэтрин рывком задернула шторы. Прямо под ее окном по улице прошла компашка из ржущих мужиков.

Она выпуталась из идиотской юбки — с самого ведь начала было ясно, что в этом невозможно ходить! — стянула с ног чулки, потом рухнула на кровать. Повернулась на бок, чувствуя, как рыдания сдавливают горло.

Внезапный порыв заставил ее взяться за телефон, и она стала прокручивать меню в яростном желании стереть ту папку, где хранились все его сообщения. Надо удалить их здесь и сейчас, чтобы потом не копаться месяцами, а то и годами, выискивая какую-нибудь воображаемую зацепку. Но она не могла справиться с этой чертовой сенсорной клавиатурой — пальцы не слушались. Одно неловкое движение, и телефон упал на пол.

За что он так с ней? У него что, появилась другая? Но кто? Не может такого быть! И так — до сводящей с ума головной боли, до тех пор, пока теории и домыслы попросту не иссякли.

Кэтрин провалялась в кровати дотемна, цедя водку из горла. Когда телефон свистнул, оповестив о новом сообщении, она безо всякой грациозности сползла на пол по куче верхней одежды и белья и подцепила его. Сообщение было от какой-то компании, призывающей ее затребовать компенсацию за неправильно оформленную страховку. Она послала компании в ответ короткое ПШЕЛНАХ, потом снова стиснула зубы, сама не своя от желания написать Майку.

Скажи ему, что снова беременна. Ага, двадцать раз. Молчи. Покажи, что тебе на него плевать.

Она стерла три строчки набранного текста. Даже пребывая в дикой тоске, ощутила отвращение к самой себе, перечитав этот жалкий сварливый бред. Отчаяние сдавило ее сердце — полновесное, тяжкое, беспощадное.

Суньте меня в ящик с котятами. Не хочу, чтоб было больно. Нарядите меня в красивое платьице и откройте мои большие милые глазки, а еще сделайте так, чтобы я никогда-никогда больше не вышла наружу. Во мне уже живой клеточки не осталось. Больше боли я не снесу, я просто исчезну.

Она попыталась встать и побежать на кухню — к ножницам с оранжевыми ручками из пластика. Но ноги ее не слушались, Кэтрин чуть не упала.

— Уродина жирная, — сказала она себе. Вот так вот, ее опять поставили на место. А место ее известно где. Пришла пора обкорнать себя до самой сути. По крайней мере он поймет, почему она так поступила с собой.

В следующий миг она осознала, что стоит босиком на холодном полу кухни и сжимает в руке ножницы, так и прыгнувшие из ящика у раковины. Острия коснулись кожи на животе. Она с ужасом уставилась на них. Ну нет, снова на это она не пойдет… Но отчаянное, мерзкое желание наказать себя было столь велико, что сомкнутые лезвия заходили ходуном вверх-вниз. Она вообразила, как металл входит в нее, глубоко-глубоко, а потом она проворачивает его внутри себя, рассекая все жизненно важные каналы и обрывая мучения собственной бесполезной туши. Желание становилось жгучим, почти что непреодолимым, рука дрожала. Но вторая рука изо всех сил, до белизны костяшек, старалась отвести ножницы в сторону. Инстинкт самосохранения нежданно-негаданно дал о себе знать, и Кэтрин чуть ли не зааплодировала самой себе: ну и ну, подруга, какие-то мозги у тебя еще остались. Она отшвырнула ножницы, и те глухо клацнули о микроволновую печь. В принципе достать их еще можно. Какое-то ужасное, разрушительное начало, живущее в ней, все еще желало самого плохого исхода. Пэтси Клайн, вруби на всю катушку Пэтси Клайн, стрельни в мозги из пушки ради Пэтси Клайн. Ой, да никто ни в кого стрелять не будет, у тебя даже пушки нет, дурочка. Рано сдаваться, надо стараться. Се ля ви — такова жизнь!

Она рассмеялась жутким смехом, потом сползла на пол и стала давиться рыданиями.

Часы на DVD-плеере показывали 6:49. Утро субботы. Она поднялась с пола и улеглась на софу, где и пролежала до вечера воскресенья.

Медленно, постепенно шок отступил, как тенистый прилив, оставив после себя островки грязного ила. Над ними висел серый горизонт. Буря в мозгу сменилась штилем. Было медленно, тошно, монотонно, как обычно бывает, когда принимаешь неизбежное и при этом не можешь заснуть: принимаешь, вымотавшись до предела. Но в принятии есть некоторое облегчение. С ним ты быстрее погружаешься на дно. А достигнув дна, начинаешь вдруг видеть все отчетливо таким, какое оно есть на самом деле.

В воскресенье утром она открыла свой внутренний сейф и извлекла каждую папочку для тщательного изучения. К утру понедельника дошла до последней. Вот сколько времени потребовалось для повторного расследования всех обстоятельств. С удивительной ясностью, в подробностях, достойных эксперта-криминалиста, память вернулась к ней — цветным, профессионально озвученным фильмом. Из отсмотренного Кэтрин сделала выводы и авансом отыграла полугодовой курс психотерапии, недавно оплаченный родителями.

Сначала она вернулась в лондонские годы, на вращающийся стул в кассе Музея детства, в прижившуюся тоску, которая стала физической болью, пока ее не сделали помощником куратора. Потом появилась квартира в Волтом-стоу с маниакально жизнерадостными девицами, трусившими в полшестого утра, потряхивая блондинистыми хвостиками (а по выходным — блондинистыми гривами до плеча) на пилатес и тренажеры. Знакомство с ними дальше вежливого обмена банальностями не зашло.

Она смотрела, как стерва из издательства, специализирующегося на антиквариате, поставила крест на ее надеждах, украв идеи для двух книг. Она вновь увидела жирного, похожего на грушу коллегу, который дважды безуспешно подкатывал к ней, пока она не ушла на должность младшего партнера в аукционный дом, сняв комнату в Килберне за пятьсот фунтов и решив во что бы то ни стало прожить на оставшиеся от зарплаты три сотни.

Потом были два пропащих года в аукционном доме и тяжелый разрыв с мужчиной значительно старше ее. Она не смогла полюбить его, а он попытался задушить ее, когда она порвала с ним.

Далее последовали два года на частном телеканале «Сокровища старины» и год в условиях изоляции и злобы, исходящей от сплоченной своры шустрых девок, одетых как фанатки Кейт Мосс. Она и сейчас желала им всем сдохнуть в муках.

Когда ее воспоминания дошли до инцидента с одной из них, предводительницей этой своры, она включила быструю перемотку, минуя последовавший за инцидентом кризис, из-за которого родителям пришлось приехать и забрать ее, хотя они были в отпуске в Португалии, и полго-да на антидепрессантах в своей же детской комнате, прямо тут, в добром старом Вустере. Не поручилось сладить с собой, пришлось родителям забратъ тебя домой, в тридцатъ-то шесть лет.

Зато был Майк. Когда она вернулась домой в Вустер, он был там, словно ждал именно ее. Он удержал ее, оттащил от края пропасти, к которому она шла семимильными шагами.

Она потихоньку мирилась с перспективой стать риэлтором, но тут случайно встретила Леонарда, специалиста по игрушкам, и обрела работу мечты, став оценщиком в Литтл-Малверн. К тому времени ей стукнуло тридцать семь, и дела, казалось, пошли на лад. Она нашла себе квартиру, у нее хватало сил там жить. Она никогда не была так счастлива. Никогда.

Выкидыш. Быструю перемотку, ради всего святого.

Она прижала руки к лицу и стала медленно, ритмично стонать. Тушь двухдневной давности окрашивала ее щеки черным.

Снова одинока. Бездетна.

Она вернулась в спальню и не выходила оттуда до утра среды. Время от времени она засыпала, но каждый раз просыпалась с отвращением. К полудню она снова решила умереть, но намерение быстро стухло.

После того как она сказалась больной, пришло восемь сообщений от Леонарда. При звуках его доброго голоса она разрыдалась пуще прежнего. Старик в инвалидном кресле, с плохо сидящим париком, был ее единственным утешением… Пусть и очень слабым.

В среду днем с ней произошел случай из тех, что в последний раз имели место еще на первом курсе университета: она впала в транс. В то состояние, что начало находить на нее со дня, как исчезла Алиса Гэлловэй.

Выйдя из транса, Кэтрин поняла, что лежит на софе — в той же позе, в какой, насколько она помнила, находилась, когда была в сознании. Рот и подбородок были липкими от крови.

На противоположной стене комнаты четко проступили экран телевизора и постер «Марионетки Ренессанса» из музея Виктории и Альберта. Солнце больше не светило сквозь тюлевые занавески. Снаружи сгустились сумерки, окрасившие ее неосвещенное жилище в сине-серые тона. Звуки машины, давшей задний ход, и дальний звон тележки с мороженым сменились тишиной.

Ее кожа, натертая о ткань софы, горела, трусы на бедрах были мятыми и влажными. Кэтрин лежала без движения, пока не утихли приступы тошноты. Если она сейчас попробует встать, как пить дать упадет.

Черное небо над лугом. Пластиковый сборщик милостыни перед кондитерской лавкой. Дети, рядком стоящие на холме, над ними быстро летящие облака. Мальчик с раскрашенным деревянным лицом. Ярко-красные розы в мерцающем золотистом воздухе.

Некоторые образы меркли, когда она силилась вспомнить последние фрагменты транса. Другие сияли так, словно прошлое было вчера, они восстали из укромнейших уголков ее памяти, из тех ее схронов, где то, что она считала воспоминаниями, превращалось в сны, а то, что считала снами, — в воспоминания.

Транс случился с ней в последний раз воскресным вечером в родительской оранжерее. 15 тот день она вернулась в реальность с поникшей головой и подбородком, мокрым от крови и слюней. Тогда были летние каникулы перед вторым курсом. Ей было девятнадцать, вроде как. Так что у нее был первый транс за девятнадцать лет.

Кэтрин сидела в полном шоке, парализованная самой мыслью о том, что не просто дремала и видела сон, а была насильно втянута в его омут. Все вернулось. Снова.

Проволока, обтянутая темно-зеленым пластиком. Забор высокий, не перемахнешь. Проволока натянута ромбами, и она просовывает в них пальцы. Можно и руку целиком — правда, когда будешь тянуть назад, большого пальца не досчитаешься. Однажды рука застряла, она изо всех сил тянула ее на себя и в итоге содрала кожу.

Она не заметила, как в поле зрения появились дети. Они, скорей всего, просто уже были там, в заброшенной школе, над их с Алисой берлогой. Затылком она запоздало ощутила, что за ней следят, и посмотрела на то место между двумя зданиями, где трава и сорняки были ей по колено.

Некоторые из детей были меньше нее, другим было по восемь-девять лет. Постарше. Стояли группой, впереди всех — мальчишка-оборванец, а рядом с ним девочка в старой шляпе. Такая шляпа была у одной из ее кукол, у Элли, и бабуля называла ее «капор». Шляпа была похожа на тоннель вокруг тряпичного личика Элли.

Вокруг детей из спецшколы — и выше, на травянистом склоне, — воздух шел легкими волнами, как это бывает в сильную жару, когда приходится весь день сидеть в тени.

Она не запомнила их облика. В памяти остались лишь самые примечательные детали — грязные волосы мальчишки, заплаты на его костюме, ортопедические скобы на ногах; платье и причудливая шляпка девочки.

Дети из спецшколы взирали на нее с опаской, и она не менее настороженно смотрела на их темные и неровные силуэты. Если бы это была шпана из Филд-Гроув, она, даже несмотря на защищающий ее забор, со всех ног бросилась бы домой, не дожидаясь, когда ей в голову со свистом полетят камни. Но те, другие, дети, никогда не бросали камней.

Только оборванный мальчишка подошел к забору. К той его части, где зеленая проволока провисала, а у одного бетонного столба и вовсе размоталась. Точнее, где она расплела ее, звено за звеном, своими маленькими ручками, от проржавевшего низа и доверху.

А Алиса сидела и смотрела, как Кэтрин расплетает проволоку. Лучше не надо, Киффи. У нас будут, неприятности. Нам нельзя. Но еще Алиса спросила, когда снова появятся дети из спецшколы.

Как только подруга услышала о детях из спецшколы, она поверила рассказам Кэтрин. Алиса не нуждалась в доказательствах, она желала того же: бежать отсюда. У них не было других отрад, кроме совместных приключений.

Кэтрин, видя, как разматывается проволока, решила не останавливаться, — и в конце концов ее стараниями в заборе появилась дыра, в которую вполне мог протиснуться ребенок.

После исчезновения Алисы она только один раз сходила к «берлоге». В самом конце летних каникул, прежде чем ее семья переехала. Их убежище было разрушено, а забор у реки отремонтирован. И в тот день она прибежала домой в слезах и сказала, что видела Алису, чем довела маму до слез, и Кэтрин выпороли, хоть она клялась и божилась, что видела Алису на холме, что это не выдумка.

И ведь так и было. Алиса была на холме, и она сказала: «Идешь в большой дом, Киффи? С нами, Киффи? Они зовут».

Она так и не узнала, что так сильно расстроило маму, рассказ об Алисе, или то, что она снова пошла в «берлогу». Пришла полиция и мама Алисы, и Кэтрин повторила свой рассказ, и мама Алисы расстроилась даже больше, чем ее собственная. Кухня была полна плачущих женщин, а одна даже не могла встать.

И еще она не заметила, как дети оставили пластиковый мешок. Как-то раз, когда она пошла в «берлогу» одна, мешок с монетками просто лежал там. Это было незадолго до исчезновения Алисы. Кэтрин тогда испытывала радостное облегчение — наконец-то закончился школьный день! — но была еще бледной и усталой от мучений этого дня.

Полуфунтовые и десятипенсовые монетки она оставила себе, но остальные были либо слишком старые, либо иностранные. Их забрал отец, когда обнаружил в своем сарае, где она спрятала монетки. Когда ее спросили о них, она соврала. Но, ведь найденные монетки были реальными — ведь папа их тоже видел.

С самого детства ни одной такой не видел. Папа внимательно рассмотрел монетки, которые, как она точно знала, не приняли бы в киоске.

В своем трансе она четко ощущала запахи сарая — скошенная трава, смазанный металл, свежая древесина, креозот. А отец снова разговаривал с ней, как если бы она действительно перенеслась туда, в 1981-й.

А потом она оставила печенье на пластиковом подносе от своего чайного сервиза для детей из спецшколы — по их сторону забора. Поднос и печенье они забрали, но оставили металлические ложки, на вид еще более старинные, чем те, что бабуля хранила в буфете рядом с графином хереса. Кэтрин завернула старые ложки в носовой платок.

Вонючка Кэти Говард, вонючка Кэти Говард. Где твои родители? Они умерли?

И это она тоже услышала в своем трансе. И увидела трех девчонок из начальной школы, что учились классом старше. Каждый день на протяжении трех недель они поджидали ее за школьными воротами, пока мама не пришла в школу и не поговорила с учительницей про клок волос, вырванный из головы дочери.

Оборванный мальчишка подошел к забору лишь через день после того, как она случайно услышала разговор родителей о переводе ее в новую школу. Из-за издевательств. Она видела размытые силуэты приемных родителей через матовое стекло прихожей. Мама плакала.

В воскресенье она просидела в «берлоге» весь день. Холодина была такая, что она перестала чувствовать стужу. Она дрожала, смотрела через забор на пустые кирпичные домики и молила, чтобы дети вернулись. В тот день она была одна, потому что Алиса поправлялась после операции на ноге.

Отчаявшись дождаться детей, она уставилась в землю между ботинок, раздумывая, как бы вообще не ходить ни в какую школу. Она подняла взгляд, лишь когда почувствовала, что больше не одна.

Их шаги по длинной мокрой траве по ту сторону забора были совершенно бесшумными, и даже краем глаза она не уловила никакого движения. Но она посмотрела вверх и увидела, что оборванный мальчишка стоит в траве ближе к забору, чем к зданиям спецшколы. В отдалении, выстроившись ломаной линией, застыли другие дети.

Прежде она не видела никого из них так близко. Лицо мальчишки было круглым и нарисованным — или он носил маску? Его маленькое тощее тело было облачено в темный неряшливый костюм, наподобие тех, что она видела в книжке детских стишков. Все лицо — как одна сплошная улыбка. Он махал ей тонкой белой ручкой, торчащей из тесного рукава.

Белая рука, белые зубы, белая рука, белые зубы, белые глаза… В такой близости от мальчишки V нее закружилась голова. Его волосы были как густая черная швабра, как девчоночий парик. Кэтрин встала. Вдалеке девочка в странной шляпе подняла обе тонкие ручки в идущий волнами воздух.

Воспоминания вернулись за ней, захлестнули волной. Она даже смогла почувствовать запах стоячей воды из речной ложбины. Как такое вообще возможно?

В первой половине жизни ей говорили, что она всегда возвращалась из транса в реальность с открытым ртом. При этом отмечали отсутствующее выражение лица и потерянный взгляд. Все это родители рассказывали врачам, а она в это время сидела на пластиковых стульях в поликлиниках, больницах, приемных. Тогда она впервые услышала описания своих эпизодов.

Учителя в новой школе только добавляли подробностей в то, как она выглядит, когда полностью отрешается от мира. Дети в новой школе подкрадывались к ней и стояли кружком под деревом в нижней части школьного поля, дожидаясь, тогда она проснется. Она очнулась, вся в листьях, ветках и мусоре, которыми они осыпали ее голову и тело. А однажды она проснулась с мертвой улиткой за резинкой трусов.

Соседи по квартире и друзья по университету не были столь жестокими. Они думали, что она эпилептичка и подавляли желание дразнить ее — она угадывала это искушение за их полуулыбками. Она сгорала от стыда, когда они рассказывали ей, как она выглядит во время отключки.

В таком состоянии она могла просидеть на школьном собрании, кинофильме, в междугородней поездке и не помнить, что происходило, пока она гостила у фей.

Иногда у нее шла носом кровь, и люди пытались ее добудиться. Однажды вызвали скорую, и она пришла в себя возле автобуса, на носилках, завернутая в красное одеяло. В средней школе учителя все время отправляли ее домой.

Врачи пытались дать какое-то точное определение ее болезни. Врачи, которым ее показывали девочкой, утверждали, что тут всего намешано, к такому же мнению склонялись и два специалиста, к которым врачи ее направили. По их мнению, она страдала нарколепсией, кататонией и гипнотическими состояниями одновременно. Она проходила томографии, врачи с пахнущими мылом руками просвечивали ее глазное дно фонариками.

Никто даже не спросил, что, собственно, она видит, когда в отключке. Казалось, другим было куда важнее, как она выглядит.

Отключиться по команде она не могла, хотя в детстве очень хотела. После плохого дня в школе она охотно вернулась бы в любое место, куда попадала в трансе. Если бы у нее был выбор! В своих трансах она испытывала такую сильную радость, что кровь шла из носа, а тело становилось легким, опустошенным.

Трансы случались, когда она уставала, — напоминали сон с открытыми глазами. Иногда они происходили, когда она глубоко задумывалась, но только в состоянии покоя. А всего покойнее она себя чувствовала, уносясь глубоко в себя, прочь от мира.

Ближе к двадцати годам эпизоды почти прекратились. Тогда она погрязла в быту, и никакого убежища у нее не было. Беспокойство, напряжение, отчаяние — этого в изобилии, но очень мало покоя. Отчасти ее радовало, что она либо исцелилась от трансов, либо просто выросла из них. Где бы она ни оказывалась, ей было достаточно сложно вписаться и без обмороков и слюней из открытого рта. Но часть ее существа втайне сожалела, что трансы прекратились. Это было последнее, что связывало ее с Алисой. В вечном белом шуме лондонской суеты эпизоды ни разу не приходили ей на помощь. Помогало лишь одно — напиться до состояния, когда все по барабану.

Но теперь они вернулись.

Кэтрин вытерла кровь с верхней губы тыльной стороной ладони. Скоро вместе с тошнотой ушло и головокружение. Память лишь ненадолго притупила резкие приступы боли в желудке, которые ей оставил Майк. Должно быть, Майк спровоцировал рецидив, еще в такой-то близости от места, где все началось.

В четверг кто-то доставил в ее квартиру письмо не через почту. Пока она возилась со щеколдой на входной двери, этот кто-то ушел, и она безрезультатно всматривалась в улицу, на которую не выходила с прошлой пятницы. Письмо было адресовано ей, через фирму Осборна. Должно быть, его переслал ей Леонард.

На конверте из плотной льняной бумаги красовалась красная восковая печать, словно на судебной повестке XIX века.

Чувствуя свинцовую тяжесть и тупую боль, как если бы, проплакав неделю, она растянула все мышцы живота, Кэтрин открыла конверт на кухонной стойке.

Письмо было от Эдит Мэйсон. Неряшливо написанное от руки на старинной писчей бумаге, оно скорее напоминало резкое требование, нежели приглашение приступить к оценке содержимого Красного Дома завтра же, то есть в пятницу.

Ее не было в Красном Доме всего неделю, а жизнь ее порвалась в лоскуты. Она сомневалась, что даже М. Г. Мэйсон, гроза крысиного племени, сможет сшить ее заново.

Леонард держал ее за руки и внимательно слушал. Кэтрин ощущала его ладони, сухие ладони старика, как что-то очень легкое, почти невесомое, и ей самой становилось легче. Когда она наконец прекратила плакать и подняла взгляд на Леонарда, его серые глаза, наблюдавшие за ней, тоже были влажными.

— Вот негодяй! Нет, каков гусь. Сказал бы я ему в лицо пару ласковых! Не будь у меня этой дрянной каталки, не только бы сказал.

Кэтрин представила, как этот тощий старик в инвалидной коляске вершит ради нее некий акт благородной мести — это было бы нелепо. Она даже тихонько усмехнулась, но от собственного смеха ей стало стыдно.

— Взгляни на меня — на кого я похожа? Просто ходячее недоразумение. И еще тебя этим донимаю. Прости, Лео.

За окном офиса темнело. Кэтрин не было здесь утром, она пришла на работу позже, и за все это время рассказывала Леонарду о случившемся.

— Чушь. Не за что тебе извиняться. Я польщен и очень рад, что ты мне доверилась. Хотя я не понимаю. Он что, слепой? Врожденный идиот? Я в смысле — отвергнуть тебя? Он круглый дурак, и я хотел бы видеть, как он получит по заслугам. И я бы с превеликой радостью в этом поучаствовал! Так где он живет, говоришь, в Вустере?

— Леонард, прошу тебя. Даже не думай. Я не могу сказать, как много для меня значит, что ты просто готов выслушать меня. Я полное убожество. Но, пожалуйста, не вмешивайся в это.

— Ты не убожество. И мы не можем это так оставить. Он просто наглец! Как он повел себя? Просто омерзительно. И после этого от него ни слова?

Когда Кэтрин говорила о случившимся, Леонард не сказал ни слова, только хмурился и вздыхал. Он был на самом деле расстроен, словно так обошлись с его родной дочерью. Кэтрин видела это и очень ценила.

— Он не знает, чего хочет. А думает, что знает. Или знал. Он такой бесцельный, вялый, но при этом злится на всех. Словно все ему должны. Ведет себя как ребенок. А я влюбилась в него, как последняя дура.

— Тебе будет лучше без него, поверь мне. А он без тебя совсем загнется. Кого бы он себе не нашел, для него это дорога в никуда. Я поражаюсь твоему усердию, как ты старалась вытащить его из этой трясины. Ты сильная, а он слабый человек. И наверняка нашел себе такую же, как он, безвольную. Ты ее знаешь?

— Нет, даже не видела.

— Уверен, там не на что смотреть. Она с тобой не сравнится. Ему будет мучительно больно от того, что он сделал, но будет уже поздно.

Кэтрин кивнула.

— Похоже, я побуждаю это в людях…

Она вздрогнула. Сокровенные мысли, высказаные вслух, обернулись подлинным стыдом.

— Возможно, это и должно было произойти.

— Не говори ерунды. Ты красивая и одаренная молодая женщина. Успешная. Знаешь, за долгие годы своей практики я безошибочно научился отличать по-настоящему ценное от дешевки. В тебе есть качества, которые редко сыщешь, просто некоторым до тебя очень далеко.

Кэтрин посмотрела на него. Взгляд Леонарда затуманился, он смотрел мимо нее, куда-то вдаль.

— Мы оба этого натерпелись. Обиды, издевательства… С такими, как мы, это было и будет во все времена. — Леонард прокашлялся.

Теперь Кэтрин чувствовала себя не только дурой, но еще и эгоисткой. Ведь перед ней человек в инвалидном кресле, он прикован к нему с рождения. При этом он добился успехов, конечно, ему не могло быть легко. Возможно, именно поэтому он работает в сегменте «не для всех», среди чудаков и изгоев, порой неприятных, но все же чем-то близких ему. И… знал ли он когда-нибудь любовь?

— Единственное, что может нам помочь, — тихо, почти шепотом проговорил он, — это найти других. Тех, кто отличается от обычных людей. Ведь мы с тобой не от мира сего, правда же? Поэтому нам нужны другие. — Он повернулся к ней с улыбкой. — Такие же, как мы, девочка моя. Хочешь не хочешь, но мы прикованы друг другу. И никуда нам друг от друга не деться.

— Парочка фриков.

— Пусть так. Ну и ладно. Давай лучше поговорим об ужине, который я тебе задолжал.

— О чем ты, Лео? Я угощаю. Это меньшее, чем я могу отплатить за твое терпение.

— Да брось ты. И еще я думаю, что лучше отложить твою поездку в Красный Дом. Я не уверен, что общение с Эдит пойдет тебе на пользу после всего, что случилось.

— Нет. Я хочу поехать. Ради нас. Ради нашего дела. Это уникальный шанс. Я не позволю ему сделать меня слабой.

— Вы выглядите очень бледной. На вас лица I ют. Что с вами произошло? — спокойно и властно спрашивала Эдит. Кэтрин медленно катила кресло по служебному коридору. Сегодня хозяйка дома выглядела эффектнее, чем в прошлый раз, на ней были твидовая юбка и жакет, отделанный кожей. Сама по себе одежда выглядела удивительно стильно, но на пожилой даме производила впечатление запущенного секонд-хенда. Тощие руки Эдит сегодня были сокрыты в пушистой муфте.

— Все в порядке, не стоит…

— Если ваши проблемы не имеют отношения к Красному Дому, держите их при себе, проявите уважение к этому месту. Вы сами хотели сюда вернуться, я только проявляю гостеприимство, не более. Если бы вы в прошлый раз покинули это место в таком же настроении, в каком пребываете сегодня, я бы начала сомневаться насчет вас.

Кэтрин поняла, что лучше молча проглотить это. Да и что она могла сказать этой женщине, столь непреклонной и самолюбивой? Рядом с ней Кэтрин чувствовала себя ребенком, который уже успел провиниться и теперь эгоистично пользуется расположением этой пожилой дамы. Такую гостью можно приглашать, тут же оскорблять и, наверное, выгонять. И не дай Бог она попробует заявить о себе.

Зачем я сюда пришла? Сегодня утром, чтобы просто привести себя в порядок и покинуть свой дом, Кэтрин потребовались огромные усилия, и ради чего? Она задавалась этим вопросом снова и снова. Чтобы доказать Майку, что он не способен выбить ее из колеи? А может, ей просто некуда больше идти? Она знает свои должностные обязанности и выполняет их, она все та же прежняя Кэтрин.

Почему бы просто не сидеть на каминной полке тихо и спокойно, стать как это чучело крысы?

Кэтрин старалась взять себя в руки — все эти дурацкие мысли придавали ее лицу, и без того горестному, то самое выражение. Она прекрасно понимала, что Эдит не нужно видеть ее такой. А еще в этом доме нельзя носить макияж, но Кэтрин про это не забыла.

— Остановитесь здесь. — Эдит повернулась в коляске и посмотрела на стену холла. — Это было сделано в саду.

Кэтрин пришлось встать на цыпочки и внимательно приглядеться, свет здесь был приглушен. Она увидела старинную фотографию жен-щины в длинном платье.

— Семья, мисс Говард. Семья — это самое главное. Никакая карьера не сможет заменить, никто в мире не даст вам больше, чем родные. Я уверена, что вы понимаете, о чем я.

— Простите?

— Моя мать, Виолетта Мэйсон, она своего рода гений. Знаете почему? Могу пояснить. У нее хватило дальновидности и веры в свою семью, чтобы отдать ей все свои силы и помочь брату воплотить его видения. Виолетта Мэйсон создала все фоны и передние планы его диорамам. Она также была его швеей, костюмером и декоратором. И так было на протяжении всей жизни ее брата. Знайте, мисс Говард, что не может быть ничего постыдного в беззаветном служении чему-то великому. Это честь для человека, который сам по себе не способен на такие свершения.

Женщина на фотографии выглядела не слишком привлекательно, это бросалось в глаза даже в полумраке холла. Ее лицо, прикрытое узорной вуалью и широкими полями шляпки Ватто, выражало какие-то затаенные недоверие и неприязнь. Шляпка, украшенная темными розами, и прическа в стиле «помпадур» акцентировали внимание на мрачном лице Виолетты Мэйсон; трудно было представить, как эта женщина могла улыбаться. Тонкие губы и глубоко посаженные глаза не делали ее некрасивой, но добавляли какой-то мрачной непривлекательности. Смореть на женщину было неприятно, даже при таком плохом освещении. Блуза с высоким вырезом словно окаймляла это очень характерное и выразительное лицо, казалось, оно было отмечено печатью тьмы. На заднем плане виднелись густая листва деревьев и далекое поле, но все это было несущественно рядом с Виолеттой Мэйсон.

— Фамильное сходство, без всякого сомнения, мисс Мэйсон.

— Взгляните еще, здесь она с моим дядей.

Кэтрин повела коляску вперед. Матовый эффект для проявки фотографий и мрачные тона постановочного официального портрета не смогли скрыть чудовищной травмы головы М. Г. Мэйсона, полученной на фронте. Лицо было обращено от объектива, но этим не удалось утаить отсутствие целого участка лба. Не было ничего удивительного, что этот человек старался скрыться ото всех. Другая половина его лица осталась целой и позволяла представить, как выглядел М. Г. Мэйсон до того, как получил это страшное увечье. Это был, без сомнения, красивый человек, он имел лицо настоящего хозяина, гордое, с густыми бровями и усами.

На фотографии он восседал на внушительном деревянном кресле с высокой спинкой и декоративно отделанными подлокотниками. Рядом с ним стояла его сестра. На ней снова были пятнистая вуаль и немного вычурная широкополая шляпка. Взгляд ее, который на прошлой фотографии смотрелся неодобрительно, сейчас казался просто злобным. И причиной такого вида не могли быть естественная мрачность фотографии и освещения. Кэтрин подумала, что вуаль была своего рода защитой от того, что мог увидеть человек, взглянув в глаза Виолетты Мэйсон напрямую. Талия этой женщины, очевидно стянутая корсетом, поражала тонкостью. Складки белого атласа образовывали корсаж блузки и заканчивались на талии, стянутой поясом. Длинная юбка с расшитым подолом доходила до крошечных ступней, обутых в остроносые туфли. Интересно, что брат и сестра были в белых лайковых перчатках.

Рисованный фон за двумя фигурами клубился, как грозовые облака, и казалось, что все материальное и осязаемое растворилось в этом бурлении. Кэтрин никогда не видела ничего подобного на фотографиях периода 1920-х или даже 1930-х годов, хотя здесь присутствовали элементы поздне-викторианского стиля. Как правило, семейные портреты того времени, которые ей встречались, были сделаны на фоне писанных английских садов или итальянских пейзажей. Чем можно было объяснить выбор фона на этой фотографии, Кэтрин не знала и не хотела думать об этом. Но она заметила, что на заднике есть крошечные яркие точки, похожие на звезды. А может быть, это просто пятна на фотобумаге.

Перед тем как проследовать в неосвещенный коридор первого этажа, ведущий в комнаты с диорамами Мэйсона, они прошли мимо других фотографий. Эдит не стала привлекать к ним внимание. Но Кэтрин успела мельком взглянуть на них. На одной из них она приметила две высокие фигуры в черном на светлом фоне, окруженные… Группой детей?

— Остановитесь здесь! — скомандовала Эдит со своего кресла в едва освещенном проходе. — По-моему, нам сюда. Да, именно сюда, я абсолютно уверена. Теперь, будьте любезны. Не заперто.

Тонкая чайная чашка постукивала о блюдце, которое Кэтрин оставила прямо на коленях. Они пили чай в гостиной, и Эдит со своего кресла то ни с гордостью, то ли с удовольствием наблюдала за тем, как нервничает Кэтрин — ее руки дрожали.

— Скажите мне, мисс Говард, вы ведь специалист, какой смысл может быть в искусстве, если оно не трогает и не тревожит зрителя? — спросила Эдит, неприятно улыбаясь.

Верный старик Горацио, как и раньше, смотрел на Кэтрин влажным, сочувствующим взглядом. Другие обитатели этого могильно тихого зверинца бесстрастно ждали на своих местах, что скажет гостья обо всем этом.

— Это… это нечто фантастическое.

Эдит медленно кивнула.

— Все так.

И, безусловно, это слово точно описывало то, что Кэтрин наблюдала сейчас в двух комнатах на первом этаже, отведенных для хранения ранних работ М. Г. Мэйсона. Кэтрин полагала, что она сейчас увидела по меньшей мере тысячу «очеловеченных» набитых крыс, наделенных людскими чертами и одеждой вплоть до мельчайших деталей военной формы, мимики и поз. Одна из диорам представляла собой настоящий триумф смерти. Ничья земля, усеянная кратерами взрывов, разрушенными траншеями, почерневшими пнями и крысами. «Дважды» мертвыми крысами, умерщвленными, а затем погибшими на этом поле боя. Зверьки были так похожи на маленьких мертвых людей в грязном хаки, что Кэтрин наклонилась над самым стеклом витрины, чтобы убедиться, что это и в самом деле крысы. Хвостов у них не было. Некоторые представляли собой лишь кости, покрытые безволосой серой кожей.

Вторая диорама настолько сильно впечатлила Кэтрин, что ей на мгновение показалось, будто она слышит треск винтовок, грохот артиллерии и приглушенные шлепки снарядов, взрывающихся в мокрой грязи. Здесь зритель видел длинную шеренгу усталых людей — да нет же, крыс! — уходящих из траншеи в пятнистый горизонт, окутанный белым дымом. Она называлась «Десять солдат, вставших по сигналу побудки». Эдит дала всего один комментарий, сказав, что ее дядя видел, как менее чем за шесть минут из трехсот солдат в строю осталось десять живых.

Кэтрин едва могла пить чай, она терзалась вопросом: а хватит ли у нее сил часами сидеть одной в этих темных комнатах, описывая содержимое каждого квадратного дюйма в каждой витрине и при этом не сойти с ума. Неудивительно, что их прячут в темноте.

В то утро еще до прихода Кэтрин двери в нужные комнаты на первом этаже были отперты, а ставни на окнах открыты. Должно быть, Мод побеспокоилась. А ведь с самого приезда Кэтрин Мод лишь раз взглянула на нее, и в этом взгляде не было ни проблеска тревоги или удивления при виде возвращения нежеланной гостьи. Несмотря на записку, домоправительница осталась такой же молчаливой и недружелюбной, как всегда. Потому что она сумасшедшая. И Эдит сумасшедшая. Мэйсон и его жуткая сестра тоже были сумасшедшими. Они все психи. Живут с тысячами мертвых крыс.

Кажется, Мод травмировала ногу. Надо думать, это случилось уже после первого визита Кэтрин. Теперь она носила только один ботинок, и ее хромота стала еще заметнее, поскольку вторая нога была вся замотана эластичным бинтом. Не стоит ей много работать по дому в таком состоянии. Естественно, спрашивать саму Мод о случившемся не стоило, кто знает, как забота и человеческое участие воспринимаются в Красном Доме. Эдит, казалось, вообще не заметила, что Мод повредила ногу, и повелевала домоправительницей, как рабыней.

— Вам необходимо понимать, мисс Говард, что мои мать и дядя были приверженцами Викторианских традиций. Они верили, что у животных есть души, а это значит, что звери могут быть добрыми и злыми. Викторианцы были очень увлечены изучением истинной природы животных. Именно поэтому они старались изображать животных за человеческими занятиями, подверженными человеческим радостям, горестям и страстям. — Эдит посмотрела на рыжих белок, замерших в веселой игре на крышке рояля, и улыбнулась.

А ведь крысы очень похожи на людей. Такие же вредители, разносчики заразы. Они готовы на все, чтобы выжить в любых условиях, они будут прогрызать свой путь и съедать сородичей, если придется.

— Думаю, вы все понимаете правильно, мисс Говард. Так, как бы мне хотелось. — Эдит улыбнулась, как будто соглашаясь с мыслями Кэтрин, прозвучавшими столь же реально, как колокольчик в руках старухи. — Но сейчас мне пора отдыхать. А значит, и прощаться с вами. Когда будете покидать свой дом в понедельник, не берите слишком много вещей. В этом доме не должно быть много чужих вещей, все здесь обустроено в особом порядке. Просто возьмите гигиенические принадлежности. Все прочее, что может вам пригодиться, у нас имеется.

— Прошу прощения?

— Пока вы трудитесь, готовясь явить миру наши сокровища, вы будете жить наверху, со мной.

У Кэтрин перехватило дыхание и она едва не вскрикнула от ужаса при мысли, что ей придется провести здесь ночь. Все трудности общения, которые она испытывает в Красном Доме, возрастут до невыносимых размеров, если она останется здесь надолго, и кто знает, к чему это может привести.

— Это слишком большая честь для меня…

— Чушь! — Эдит еще не выражалась так резко, и Кэтрин вздрогнула от неожиданности. Ее чай немного пролился на юбку.

— Глупо тратить время на дорогу. Это не предложение. Мод подготовила вам комнату.

Кэтрин прокашлялась.

— Что ж, я могу только поблагодарить…

— Но и вам следует проявить к нам снисхождение. Мы, знаете ли, мисс Говард, совсем не привыкли к гостям.

Перспектива пробыть в Красном Доме дольше нескольких часов повергла Кэтрин в шок. Она никак не могла собраться с мыслями, в голове стоял настоящий гул ужаса. Кэтрин почувствовала себя куклой, полностью зависимой от жестокой и капризной воли гадкой маленькой девчонки.

Кэтрин пришлось три часа прождать в отцовской машине, чтобы увидеть их вместе.

Майк открыл низкие железные ворота, за которыми начиналась дорожка к частному дому. Он снимал его вместе с двумя вустерскими учителями-стажерами. Майк остановился и окинул взглядом улицу, украдкой, чтобы женщина, стоящая рядом с ним, не заметила этого. Он боится хоть немного встревожить ее. Так заботится о ней, о той, на которую он меня променял. Как будто Майк предчувствовал, что Кэтрин будет шпионить за ним, хоть это и нелепо. Конечно, он ожидал от нее такого, ведь он знал, до чего Кэтрин могла быть упорна. И даже фанатична.

Кэтрин припарковалась вплотную к обочине, но подальше от дома, чтобы Майк не смог увидеть ее, возвращаясь домой, или же, напротив, выходя. Вообще он обычно подходил к дому со стороны магазинов на Сент-Джонс-Вуд. На ее памяти он делал так всегда, поэтому Кэтрин не боялась, что Майк ее заметит, когда вернется домой. Если он не останется ночевать у нее. Для лучшей конспирации она даже взяла на время машину у отца. Ведь ее красный «Мини» Майк заметил бы издалека и сразу бы понял, в каком жалком и постыдном состоянии оказалась перед ним его бывшая.

Да, она здесь и шпионит за ним. Почему? Катрин не давало покоя только одно — с самого момента их публичного разрыва отношений в ресторане, Майк так и не попытался связаться с ней. Ни одним из доступных способов. Это могло быть простое сообщение на телефон или длинное проникновенное письмо на электронную почту, а может, и бумажное в конверте. Были бы там неискренние извинения или какая-то оскорбительная банальность в виде объяснения причин или пожелания «остаться друзьями», а может, только пару слов ни о чем — не важно. Важно, что ничего, призванного хоть как-то облегчить страдания, Кэтрин не получила.

Сама-то она легко могла бы придумать множество причин, почему ее бросили. Даже слишком легко. А ведь Майк был с ней довольно долго, и за это время между ними было нечто по-настоящему прекрасное и романтическое. Неужели воспоминания об этом ничего не стоят, раз он так жестоко обходится с ней? А может, никогда не случалось в их отношениях ничего волшебного и Кэтрин всегда была невыносима? Прежде чем уехать на несколько дней в Красный Дом, она должна была точно узнать правду, истинную причину, по которой он ее бросил. И вот Кэтрин увидела ее.

Она поняла, почему Майк ушел именно так, ничего не раскрыв и не вдаваясь в объяснения. Причина была, но, назвав ее, пришлось бы объяснить, как он встретил эту женщину, а главное, чем она лучше Кэтрин. Но вряд ли его молчание можно счесть за благородство.

Скорее Майк просто испугался этих объяснений, струсил и убежал, подобрав хвост. Теперь Кэтрин осознала это. Он боялся ее как чумы. И, конечно же, он в такой момент хотел увидеть именно ту, другую, женщину, он ощущал настоящую потребность в ней.

Кэтрин никогда бы не подумала, что Майк способен на такую жестокость. Но оказалось, что способен.

Кэтрин сразу же вспомнила об инциденте на телевидении. Между прочим, это событие было одним из очень немногих в ее профессиональной жизни, которые дали ей реальное удовлетворение. Хотя то, что она сделала, противоречило ее природе, ведь она всегда направляла агрессию на саму себя, а не на других. Но у каждого есть свой предел.

События, чувства и мысли, которые привели ее к инциденту, она снова и снова обсуждала в течение полугодового курса психотерапии. Это событие являлось первым актом насилия, совершенным Кэтрин по отношению к другому человеку. Она не раз признавала, что сразу после инцидента испытала глубочайшее спокойствие. Пусть лишь на несколько часов, но она смогла вырваться из бесконечной череды страхов и озлобленности. Ей просто стало на нее плевать. Тогда прошлое, будущее, возможные последствия ее поступка, и то, как она сейчас выглядит в глазах окружающих, больше не имели для Кэтрин никакого значения. Когда она в тот момент впервые в жизни пролила чужую кровь и спустя некоторое время отошла от шока, то почувствовала огромное облегчение. Кэтрин благодарила судьбу, что нет пути назад, она совершила что-то настолько необратимое и из ряда вон выходящее, что этим подвела черту целого этапа своей жизни в Лондоне, ведь теперь и сам город был закрыт для нее навсегда. Кэтрин обрела свободу.

Ей никогда не хотелось повторить то, что она сделала с ней. Дело было не в том, что она нашла новый способ бороться со своими тревогами, ничего подобного. Кэтрин определила для себя, что самой главной причиной инцидент стало ее воспитание, а именно убеждение в том, что справедливость должна быть главным руководящим принципом для нее и для всех. И в тот момент она ощутила, что справедливость восторжествовала, пусть и совсем ненадолго. Вероятно, это чувство и стало причиной ее душевного удовлетворения.

Единственный человек, которому она призналась в этом, был ее последний психотерапевт. Она спрашивала его: как часто в жизни кто-то из нас может испытать счастье, но не мгновенное, а длительное, которое было бы явным, как убеждение в чем-то или вера во что-то?

Она и сейчас не испытывала ни раскаянья, ни чувства вины по поводу произошедшего. Единственное, что по-прежнему беспокоило Кэтрин — иногда в ее сердце закрадывалось сожаление, что она не смогла довести дело до конца и убить ее. Это пугало Кэтрин, ведь рассудком она понимала, насколько это неправильно.

Ее. У этой женщины было имя. Имя, которое Кэтрин не произносила вслух, хотя оно часто звучало в ее голове, причиняя боль. Поэтому Кэтрин и ее психотерапевт договорились, что будут использовать местоимение. Но в реальности она была женщиной по имени Тара Вудвард.

Оказалось, что Кэтрин недооценила Тару.

Кэтрин всегда считала, что Тара не стала выдвигать обвинения, поскольку не хотела, чтобы ее имя связывали с такими неизящными вещами, как полицейские протоколы, явки в суд и позиция потерпевшей. Все это могло бы сильно повлиять на ее статус и репутацию в обществе, но не так, как ей бы хотелось. Она просто дискредитировала бы себя этим.

Допустим, Тара потащила бы Кэтрин в суд. В таком случае Кэтрин имела бы право на свою защиту и на рассмотрение ее действий в качестве самообороны. А это значит, что суд присяжных начал бы подробно изучать поведение Тары на работе с учетом мнений ее коллег и подчиненных. И все это перед лицом ее работодателей, семьи и прессы. Безусловно, инцидент попал бы в заголовки: безгрешная сотрудница, ранее не судимая, была вынуждена прибегнуть к насилию, чтобы защититься от злобствующей начальницы. Угнетательница является исполительным продюсером телеканала «Сокровища старины».

Если бы суд признал Кэтрин виновной (так, вероятно, и случилось бы), то в жизни самой Тары все равно необратимо появилась бы черная метка. И в ее характеристиках от работодателей читалось бы некоторое сомнение, некоторое «но». Косые взгляды и подозрения начали бы приследовать Тару на всех ступеньках ее карьерной лестницы. Тихие слухи ползли бы по офисам, лестничным клеткам и медиа-пабам всякий раз, когда Тара пробовала бы заявить о себе, учитывая, что она славилась своевольностью и даже наглостью. Эта черта присуща всем людям ее типа, какую бы должность они ни занимали.

Судя по всему, у Тары просто не было выбора. Стремление добиться своего, даже если придется наступить кому-то на горло, унизить, оскорбить — все это характеризовало Тару в той же степени, как и облегающие джинсы в сочетании с туфлями на шпильках, асимметричный пошив дизайнерских костюмов, «Мальборо-лайт», деланый манерный голосок «девушки из высшего общества» и длинная челка, из-под которой выглядывали маленькие глаза. И эти холодные голубые глазки все время выискивали слабость, сомнения, нерешительность главных своих жертв. Это стремление было присуще Таре задолго до того, как ей попалась Кэтрин. Возможно, оно сформировалось в частной школе или еще раньше. Таре всегда нужна была подходящая жертва, и однажды ею стала Кэтрин.

Уже через несколько минут после инцидента Кэтрин уволили и силой выдворили из помещения, где располагалась телестудия, а Тара взяла на себя все проекты, которые вела Кэтрин, а заодно ее контакты и идеи. Точнее, те, которые не присвоила раньше. В общем, стратегия Тары в конечном итоге принесла желанные плоды, хоть и несколько неожиданным для нее образом.

После их столкновения в женском туалете Тара умудрилась минимизировать ущерб почти моментально. Для любой другой женщины оправиться от подобного было бы нелегко, как мегаполису от смертоносного наводнения. Тара откинула мокрые волосы и вытерла со лба кровь вперемешку с мыльной водой. Кровь была точь в точь как цвет ее ногтей. Она секунду посмотрела на свои руки, затем на плещущийся в воде освежитель, слетевший с ободка. Видимо, в тот момент она осознала, что, помимо всего прочего, Кэтрин хорошенько смыла ей макияж. Нетрудно представить, что чувствовала Тара, когда воздух начал снова поступать в ее легкие. Кровь била в виски, грудь мощно вздымалась, но она оставалась сконцентрированной, и в ее рептильном мозгу шла бешеная работа: как надо реагировать, точнее, как извлечь из инцидента максимальную выгоду.

Мокрая, как мышь, от пота и воды, она сидела на полу возле унитаза в одной туфле — вторая слетела с ее длинной ноги — и звонила боссу со своего айфона. Его кабинет располагался всего в двадцати футах от офисных туалетов. И тогда Тара негромко, почти интимно проговорила: Джереми, тебе надо подойти к женскому туалету НЕМЕДЛЕННО, произошел ИНЦИДЕНТ.

Кэтрин следовало бы понимать, что Тара еще появится в ее жизни. Никакой полиции не было. Бывшей сотруднице просто сунули в разбитую руку полиэтиленовый пакет с ее офисными пожитками, когда та уже стояла перед дверями «Сокровищ старины». Кэтрин не поняла в тот момент и даже позже, что то, что ее не арестовали, было знаком. Сигналом, что это дело стало по-настоящему личным для Тары Вудвард, и их отношения вышли на новый уровень. На тот, который Кэтрин увидела сейчас.

И вот старая знакомая вернулась в ее жизнь. Без малого два года Тара ждала этой возможности. Какое колоссальное терпение. Должно быть, Тара отследила ее, когда Кэтрин вернулась и антикварный бизнес.

Но как она узнала про Майка? Как? Фейсбук! Кэтрин Говард «встречается» с Майком Тернером. Тара, должно быть, втерлась к ней в друзья под псевдонимом или подружилась с Майком, или Фейсбук, как всегда, не сохранил настройки конфиденциальности, и тогда Тара нашла Майка. Или Тара знала кого-то в Вустере и распустила щупальца. В общем, как бы то ни было, Тара нашла способ встретиться с Майком и соблазнить его. Высокая, уверенная в себе, горячая цыпа из Западного Лондона — такая разит наповал. Майк был легкой мишенью.

Кэтрин стало совсем холодно, отчасти от страха и изумления. Ты думала, что сошла с ума, но по сравнению с этой сучкой…

И Тара не боялась Кэтрин. Она пошла по этой узкой тропинке и буквально вторглась в жизнь Майка. Она была готова забраться в провинциальную трущобу к неудачнику, несостоявшемуся фотографу, ради утоления жажды мести. Пара недель в Вустере и Патни-Бридж, а потом Тара навсегда исчезнет для Майка. И Кэтрин тоже, потому что такой обман не прощают. Майк не имел значения, он был лишь пешкой, которую сшибает в мстительном ходе жестокая королева.

Теперь пришел черед Кэтрин сидеть на полу туалета с разбитой и вымоченной физиономией. В метафорическом смысле, конечно.

Взволнованный Майк, с едой навынос, вином и DVD-плеером в руках прошмыгнул за ней в дом, как крыса, учуявшая падаль. Домашняя вечеринка на двоих.

Вонючка Кэти Говард! Уродина! Ты нашла своих маму и папу?

Дети в новой школе, видимо, могли читать ее мысли. Так они узнали, как дразнили Кэтрин в прежней школе.

В тот день на игровой площадке от непрекращающегося унижения ей затуманило глаза. Она отвернулась, пряча лицо от толпы, но дети лезли к ней отовсюду, куда бы она ни посмотрела. У детей были красные дикие глаза. И у всех открыты рты. Такими бешеными она их никогда не видела.

Но тут же она увидела вдалеке кое-что еще. За раскрашенным металлическим забором, огораживающим площадку, стоял тот самый мальчик-инвалид в оборванной одежде. Когда маленькая Кэтрин заметила его, он поднял руку в волнистый воздух над головой.

Скакалка хлестнула ей по ляжкам, и от жгучей боли у маленькой Кэтрин искры из глаз посыпались. Скакалка обвилась вокруг ног и ударила под коленку. Она вскрикнула и упала на шершавый асфальт. Ей казалось, что натужный смех детей высосал весь воздух, и она больше не сможет дышать.

Воспаленными, полными слез глазами она видела размытые силуэты нападавших на нее девочек. Одна из них подняла руку, словно собиралась огреть хлыстом лошадь. Кэтрин испугалась деревянной ручки скакалки, прикрыла руками голову и плотно закрыла глаза. Но удара она не почувствовала.

Вдруг на площадке наступила полная тишина. Оставаясь в темноте своих ладоней, Кэтрин не слышала ни голосов, ни топота маленьких ног. Замолкли птицы, а ведь они были далеко отсюда, в лесополосе за бетонными оградами, куда Кэтрин однажды выгнали дети — она чуть не потеряла сознание от ужаса.

Когда она открыла глаза, то увидела спины детей, стоящих рядом с ней, их мятые синие пиджачки и клетчатые платья. Все они — даже те, кто стояли дальше, смотрели перед собой, не шелохнувшись, словно сама директриса только что вошла на площадку. Кэтрин вдруг увидела, что у многих детей пошла кровь из носа, но они не замечали этого.

Вдали, возле окон учительской, единственная среди общего остолбенения двигалась мисс Кван. Но шла она так странно, Кэтрин не могла понять, почему никто из детей даже не взглянет на учительницу, когда она дергает головой вверх-вниз, хватает воздух, как рыба, и выдирает заколки из волос костлявыми пальцами. Железный колокольчик, возвещающий конец обеденного перерыва, прерывисто бренчал в ее дерганой руке.

Вдруг Кэтрин услышала музыку. Это, без сомнения, были «Зеленые рукава»[9]. Звуки доносились из фургончика с мороженым, ржавый динамик приглушал мелодию, делая ее более низкой. Вместе с музыкой, едва касаясь детских ног, закружилась палая листва.

Никто из детей не обратил внимания ни на неблагозвучную мелодию, ни на этот фургончик, который припарковался прямо за главными воротами. Кэтрин поднялась с грязного асфальта и осмотрелась. За забором уже не было ни мальчика, ни фургона — как будто она все пропустила. Но, присмотревшись, она увидела, что ребенок теперь стоит прямо здесь, на площадке, на отчерченном мелом поле для игры в классики.

Теперь все дети уставились на оборванца. Он стоял слишком близко к ним, слышно было, как ветер треплет лохмотья его одежды. Широко раскрыв молочно-белые глаза, он скалился на них своими маленькими серыми зубами, за которыми чернел угольный рот. У него было ненастоящее лицо — просто нарисованное на круглой деревянной голове. Эту голову накрывал неряшливый черный парик, съехавший набок.

Вокруг поднялась настоящая паника. Перед глазами Кэтрин бешено мелькали белые носки, серые шорты, пиджачки, плиссированные юбки, коричневые ботинки. Она не чувствовала страха, но от громких детских воплей она зажала уши и зажмурилась. Когда Кэтрин все-таки открыла глаза, кукольный мальчишка уже исчез. В воздухе носились листья и пыль, детские крики слились в единый звон ужаса.

Переполох прекратился также внезапно, как начался. Прекратился в тот момент, когда Кэтрин снова поднялась на ноги. Она ощущала, что вся промокла насквозь, до трусиков, и очень замерзла. Ноги ее все еще горели от хлестких ударов скакалки.

Она увидела детей вдалеке, они бежали на другую площадку. Кэтрин не понимала, почему они убегают, ведь мальчишка и фургончик уже исчезли. Дети кричали, как стая голодных чаек, их тоненькие визгливые голоса эхом отражались от кирпича и бетона. Возможно, кукольный мальчик был среди них. Кэтрин представила, как он бежит, перебирая тощими ножками в шерстяных брюках, слишком коротких для него, ножками, поддерживаемыми черными металлическими скобами, привинченными к высоким ботинкам. А может быть, он все еще пугал их, выпучив мутно-белые глаза, горящие каким-то злобным восторгом.

Из школы вышла группка учителей с сигаретами и кофейными кружками в руках. Две женщины опустились на колени возле мисс Кван, лежавшей на боку. Другие учителя смотрели через площадку на Кэтрин, но тут одна из них взяла колокольчик и принялась звонить, быстро и громко, при этом направляясь к Кэтрин.

Когда Кэтрин очнулась от транса, она увидела, что лежит на полу в собственной гостиной. Рядом с ней валялась бутылка водки с лимонадом, пролившаяся на ковер. Кэтрин почувствовала, что ее лицо приклеилось к ламинату на пошедшую носом кровь. Ее вот-вот могло стошнить, она со страхом понимала, что до ванны может просто не дойти. Глаза опухли от сухости и саднили, словно в них залили морской воды. Щеки были перемазаны слюной, во рту горело. Она вся вспотела, даже белье было мокрым.

Привстав на четвереньки, она ждала, когда сфокусируется зрение. С ужасом пришло воспоминание о том, что она видела Майка с Тарой ранним вечером, до того, как транс поглотил ее. А ведь еще ей предстоит погостить в Красном Доме. От мыслей об этом Кэтрин почувствовала себя полностью раздавленной.

На улице уже стемнело, шторы в гостиной были раздернуты. Кэтрин не слышала шелеста машин по асфальту, только где-то открылась металлическая дверь грузовика. А еще собака простучала когтями мимо ее окна и звякнула цепочка поводка. Вдали прокатилась и тут же стихла мелодия фургончика с мороженым.

Уже минут двадцать прошло с того, как Мод закрыла дверь спальни и ее шаги в коридоре стихли, а Кэтрин все еще не могла отойти от изумления. Комната, в которую она попала, ничуть не изменилась с самого начала XX века, и здесь было на что посмотреть.

Ее кровать, односпальная, с латунным каркасом, была застелена кружевным покрывалом и декоративными подушками, явно сделанными вручную, притом лет сто назад. В нише рядом с окном и туалетным столиком стоял огромный умывальник, украшенный сложным орнаментом. Там же находились расшитое полотенце, мыльница и кувшин с водой. Что-то похожее Кэтрин доводилось видеть только в старых каталогах изделий художественной ковки, которые она листала в музейных архивах.

Помимо этого, в комнате был узкий гардероб красного дерева с декоративными перламутровыми вставками по обе стороны длинного вертикального зеркала. Письменный стол и стул, выполненные очень элегантно, располагались справа от туалетного столика. Каминная решетка вычищена, пыли или следов грязи Кэтрин не смогла обнаружить. Лакированный пол почти полностью был закрыт красно-зелеными коврами ручной работы. Под каймой стеганого покрывала обнаружился настоящий ночной горшок, что заставило Кэтрин засомневаться, есть ли в этом доме привычные для современного человека туалеты. Все это даже показалось ей немного смешным. Красный Дом — золотая жила.

Она сделала несколько фотографий на телефон, и ей ужасно захотелось отправить их Леонарду. Но уровень сигнала на телефоне отображался красным крестиком — связь пропала еще на подъезде к Магбар-Вуд. А значит, в Интернет отсюда не выйти. Ощутив себя отрезанной от мира, Кэтрин начала испытывать тревогу, ведь именно сейчас ей как никогда необходима была возможность позвонить близким людям в случае чего. Она словно вышла в открытое море на маленькой озерной яхте — а небо пророчит ей бурю.

Ее комната находилась на третьем этаже в задней части дома. Это полностью соответствовало известным ей порядкам, принятым у зажиточных викторианцев. Хозяева и гости спали на третьем этаже Красного Дома, второй предназначался для всяческих увеселений, а первый использовался для хозяйственных нужд.

Такое следование традициям старины ничуть не показалось Кэтрин очаровательным. Ведь оно означает, что в доме существует система строгих правил, с которыми она вполне может попасть впросак. Возможно, что любая ситуация, которая возникнет между Кэтрин и хозяевами, будет опутана бесконечно сложной паутиной процедур, традиций и норм поведения. Повсюду, словно капканы, таились прегрешения и унизительные оплошности. Несоблюдение малейших нюансов неписаных — и неведомых Кэтрин — правил поведения гостя было чревато вспышками гнева или долгим молчанием. И где-то там, на этом же этаже, в длинных, темных коридорах, среди обшитых деревом стен, бордовых штор и запертых дубовых дверей находилась комната Эдит Мэйсон. Сама мысль о том, что хозяйка дома так близко, вынуждала Кэтрин чувствовать себя под пристальным наблюдением. Теперь, когда она оказалась в своей комнате, не было ни малейшего желания выходить наружу.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, она начала разбирать дорожную сумку, установила на столе цифровую камеру и ноутбук. Начать опись и составление каталога можно было прямо здесь, атмосфера этого места располагает к такой работе. В какой-то момент ей нужно будет пригласить профессионального фотографа, чтобы тот смог представить дом во всей красе. Пусть люди будут ошарашены тем, что увидят в аукционном буклете. Комнаты, не тронутые с момента смерти М. Г. Мэйсона, их обстановка и мебель, изысканные детали того времени, экспонаты… Это будет выглядеть как программа большой международной выставки. Красному Дому не нужен оценщик, ему нужен музейный хранитель. Как такое вообщe возможно? Как возможен такой дом?

А ведь еще были марионетки М. Г. Мэйсона, которые Эдит хотела показать ей во второй половине дня, или, как она выразилась, «представить им вас». Если Мэйсон сумел обмануть ее чучелом собаки, трудно представить, с каким мастерством он изготовил своих марионеток. По словам Эдит, в этих работах его видение обрело свое окончательное воплощение. Они создавались не для публики и, похоже, никогда не становились объектом наблюдения случайного зрителя. Ее внимания ждали так же и куклы — она успела увидеть только малую их часть.

Все дело в том, что Эдит была разорена. Потому Кэтрин и оказалась здесь. Может быть, Мод некоторое время не платили, и появление оценщика стало для нее неприятным напоминанием об их плачевном материальном положении. Это объясняло, почему с ними было так трудно, так что Кэтрин должна все время помнить, что сложившаяся ситуация очень некомфортна для хозяев Красного Дома. На их поведение нужно закрыть глаза и молча вытерпеть все выкрутасы.

Расставив вещи по местам, Кэтрин стала рассматривать искусно выполненные гравюры на стенах комнаты. Пять оригиналов в рамках на фоне темно-красных обоев. Она не распознала подпись художника, но навскидку отнесла их к середине восемнадцатого века.

Под потолком горела лампочка, но освещение было тусклым и красноватым, так что ей пришлось подойти поближе. Две гравюры над изголовьем кровати представляли собой сценки из стародавней сельской жизни. Возможно, сатирические, поскольку лица персонажей были карикатурно искажены — большие носы, выступающие подбородки. Эти лица излучали цинизм, даже жестокость. Персонажи вертелись возле тележки, на которую был водружен помост или сцена.

На третьей гравюре изображалась опять-таки сцена с занавешенными кулисами и задником, перед которым кривлялись разнообразные фигуры. Их поношенная одежда относилась к эпохе Тюдоров, но она не могла определить, были то бродячие артисты в масках или марионетки. На нечетких лицах резко выделялись лишь белые глаза и неприятные ухмылки. Зрители представали грубыми, неотесанными, звероподобными существами с огромными разинутыми ртами и дикими глазами.

На двух оставшихся гравюрах она увидела рыночную площадь со множеством детей. Это, без сомнения, были беспризорники, маленькие оборванцы. Тощие, как скелеты, с огромными глазами. Некоторые опирались на костыли. Одного из них тащила по ухабистой земле в деревянной тележке девочка постарше в замызганном платье. Театр, к которому тянулись дети, располагался на заднем плане, и что за действо там происходило, было не разобрать.

Кэтрин подошла к окну, намереваясь открыть его и пустить в комнату больше света, а заодно и посмотреть на сад, расположенный за домом. Как и на фасаде, окно было трехчастным, готическим, навешенным внутри створного переплета.

Снаружи несколько мух бились в витражные стекла. Мух она уже видела утром, когда шла в дом. А ведь близилась зима. Лето, конечно, подзадержалось, но обилие мух было столь же несезонным, как и теплая погода. Их рой буквально окружил дом.

От наблюдения за мухами Кэтрин отвлекло что-то белое, промелькнувшее внизу. Она оперлась о подоконник и выглянула.

В дальнем конце заросшего сада, между рядами неухоженных яблонь, она заметила движение. Фигура в белом двигалась туда-сюда по небольшому кусочку пространства, словно выполняя какую-то работу.

Кэтрин подумала, что это может быть Мод, но фигура была слишком худая и длинная. Может, садовник? Нет, этим садом явно никто не занимался много лет. Деревянная беседка практически развалилась, стены сада заросли ежевикой и плющом. Несколько предметов, по-видимому садовые украшения или мебель, превратились в заросшие холмы. Сквозь неподвижную сень ветвей проглядывал каменный краешек не то песочных часов, не то кормушки для птиц.

Снующая туда-сюда фигура была облачена в белые одежды. Она то исчезала на мгновение, то появлялась вновь среди густой зелени, поглотившей сад, но вот, похоже, зацепилась и принялась за что-то дергать, пытаясь высвободиться. Присмотревшись, Кэтрин убедилась, что это мужчина. Высокий мужчина.

На мгновение он появился в просвете густой листвы и повернулся в сторону дома. Он заметил Кэтрин в окне. Но она не видела ни его лица, ни даже головы: что-то скрывало его внешность.

Поняв, что этот странный убор — всего лишь сетчатая защитная маска пасечника, она расслабилась. Человек медленно поднял вверх обе руки. Большие ладони в защитных перчатках помахали ей. Или, может быть, поманили, приглашая спуститься к нему. Нет — потом человек показал в направлении луга и энергично повторил жест, словно указывая, что ей нужно уйти. Убраться отсюда.

Ее словно поймали за подглядыванием — Кэтрин отшатнулась от окна и вернулась в полумрак. Затем почувствовала, что нужен какой-то ответный знак внимания, надо по-дружески помахать рукой. В доме где-то внизу хлопнула дверь. А когда она снова выглянула в окно, мужчина в белом исчез. Исчезли и мухи.

Прошло минут десять, и, когда в ее дверь резко постучали, Кэтрин вздрогнула от неожиданности. Она обернулась, пригладила волосы, одернула юбку. Это, должно быть, Мод пришла проводить ее. Но ей не хотелось оказаться один на один с домоправительницей, которая еще и словом с ней не обмолвилась и не объяснилась насчет записки.

Предупреждения.

— Да? — пискнула она и прокашлялась. — Входите.

Раздался повторный стук. А потом — тишина.

Мод не стала входить, но было ясно, что Кэтрин вызывают.

В коридоре было темно. Слабый свет едва просачивался из арочного витражного окна в дальнем конце. Дальше по коридору, на некотором расстоянии от двери в свою комнату, Кэтрин увидела приземистый, громоздкий силуэт Мод, но не могла определить, куда он развернут и смотрит ли домоправительница на нее.

Определив, что Мод движется прочь от ее комнаты, Кэтрин последовала за ней, цокая каблуками по деревянным половицам. Этот цокот гулко отдавался от стенных панелей. Любые звуки, исходящие от Кэтрин, были здесь нежелательны и неуместны. Весь остальной Красный Дом молчал, словно в знак скорби по кончине некоего великого человека, тогда как она, бесцеремонная и нежеланная гостья, этот траур грубо нарушала. Движения Мод сопровождались лишь отчетливым шарканьем. Кэтрин зареклась поменять эту обувь на туфли с мягкой подошвой.

Снизу, с лестницы, овивавшей холл, донесся трезвон колокольчика Эдит.

На вторую встречу старуха явилась в твидовом костюме — практичном и совсем не похожем на вычурное черное шелковое платье, в котором Эдит щеголяла в первый день. Видимо, тогда она пускала пыль в глаза — одна из тактик, о которой Леонард предупреждал ее. Но прическа Эдит была снова сооружена из шиньонов и накладок, уложенных в конструкцию, казавшуюся слишком тяжелой для маленькой старушечьей головки. Лицо под огромным париком выглядело более изможденным, чем когда-либо, если такое вообще было возможно. Пронзительное напряжение во взгляде Эдит ослабло, будто бы ее накачали седативными средствами. Ее глаза были затуманены, рот приоткрыт, что придавало старухе туповатый вид. А зубы — или протезы оных, — остро нуждались в починке.

Эдит подобралась и сверкнула глазами, чем положила конец осмотру ее внешности.

— Надеюсь, комната вас устраивает?

— Да. Очень славная.

— Вот и славно, что славная. Прежде, когда особняк пребывал в более добром здравии, она пользовалась большой популярностью у гостей. Но те времена уж прошли. Кстати, а кто пользовался ею в последний раз? — она посмотрела на Кэтрин слезящимися глазами, словно ожидая от гостьи ответа, потом обратилась к Мод — Нам не пора, дорогая?

Взгляд домоправительницы прошил Кэтрин насквозь, как будто та была недостойна ее внимания или вообще не существовала. Мод покатила кресло Эдит в соседний коридор третьего этажа. Кэтрин предполагала, что театр марионеток располагается на первом этаже, рядом с диорамами.

— Вы же собирались показать мне марионеток вашего дяди, — робко окликнула она.

Ее не удостоили ответа.

Между двумя коридорами третьего этажа пролегало около дюжины комнат. Все они были закрыты и погружены во тьму, на их двери едва падал красный свет, просачивавшийся через арочные окна в дальних концах обоих проходов. Кэтрин подавила желание попросить включить свет, дивясь при этом, как глаза старух могут вообще что-то разглядеть в такой темнотище.

Мод остановила коляску у второй двери погруженного в полумрак коридора, рядом с комнатой Эдит и, не дожидаясь разрешения уйти, заковыляла прочь, даже не взглянув на дверь, у которой оставила хозяйку. Похоже, ее резкий уход был вызван какой-то внутренней обидой.

— У вас все комнаты меблированы? — спросила Кэтрин, все еще играя роль прилежной оценщицы.

— Разумеется. Все осталось на своем месте.

— Полагаю, вас удивит сумма, которую вы можете выручить за ваши… вещи.

— Разве недостаточно того, что мы вынуждены расстаться с шедеврами моего дяди? Вы хотите выдернуть из-под нас всю мебель до последней дощечки?

— Нет, я просто имела в виду… Я хотела сказать…

— Не стоит. Чем больше времени я провожу в вашем обществе, тем больше убеждаюсь, что ничего толкового вы сказать не можете.

Сначала Кэтрин застыла, сраженная этой эскападой, потом вспыхнула от гнева и сжала кулаки. Почему она должна мириться с этим? Что бы она ни сказала, какое бы мнение ни отважилась высказать — все получалось невовремя и некстати. Ей начало казаться, что все ее пребывание в Красном Доме подчинено какому-то тайному регламенту, все разыгрывается по сценарию, из которого она не знает ни строчки.

Она не знала, сколько еще сможет продержаться, зато понимала, что после разрыва с Майком и рецидива трансов визит в Красный Дом окажется ей не по силам. Стоило Кэтрин вспомнить о Майке и эпизодах, ей сделалось совсем тошно и паршиво. А ее надежды, что она сможет здесь как-то отвлечься, представлялись теперь совершенно несбыточными.

— Прошу прощения. Я не думаю, что…

— Тихо! Дверь. Вон там. Сюда, дорогуша.

Кэтрин взялась за латунную ручку в овальной металлической оправке.

— Не трогайте ручку! Если я не буду сопровождать вас, они вообще не поймут, кто вы и что вы.

— Простите, я не уверена, что правильно понима…

— Они совсем отвыкли от зрителей. От чужих. Надо проявлять такт и уважение. Всегда. Дядя объяснил мне их сущность.

Кэтрин не могла взять в толк, о ком или о чем толкует Эдит. Она застряла в бредовом сне. Реальность Красного Дома все время ускользала от понимания, постоянно оборачиваясь чем-то нереальным, гротескным даже.

Эдит понизила голос до благоговейного шепота:

— Они робкие и ранимые существа. Когда-то они давали представления. Но это было очень давно. Они хрупки, как люди, и невинны, как дети, и могут быть столь же жестоки. Они безгрешны и кажутся безучастными, когда спят, но это лишь видимость. Они ждут. Как ждали моего дядю. Как и все дети, дорогуша, они вырастают и идут своим путем.

Кэтрин закрыла глаза и пожалела, что не может закрыть и уши, чтобы не слышать чушь, которую несла Эдит. Визит, судя по всему, провален. Никакой нормальной описи сделать не выйдет, аукциона не будет — потому что Эдит Мэйсон сбрендила. Здесь вообще ничего не получится, сколько ни выворачивай мозги, сколько ни мучайся — ей все равно не пересилить того, что время и изоляция сделали с этими жалкими старушенциями.

Во взгляде Эдит сверкнул заговорщический огонек:

— Однажды они нас зачаровали, но они не игрушки. Они слишком могущественны, чтобы с ними играли. Как говорил мой дядя, познать их по-настоящему — значит познать страдание и подлинный ужас. Ибо они трагичны. Рядом с ними надлежит вести себя с осторожностью, страхом и почтительностью. — Эта околесица в устах Эдит звучала упреком. Или, по меньшей мере, предупреждением.

Кэтрин сочла нужным смолчать. После такой «вводной» ей как-то расхотелось смотреть на марионеток. Ее также не вдохновляла перспектива притворяться, будто она видит в марионетках живых существ, — а в присутствии Эдит это было обязательным, судя по всему, условием. Именно так старуха относилась к чучелам и, скорее всего, к куклам. Но пока она не закончит с описью имущества, придется играть по таким вот извращенным правилам. И, похоже, это маразматическое отношение к беличьим чучелам и старинным немецким куклам предстоит выказать всем участникам аукциона. М-да, та еще ситуация.

Возможно, все это было каким-то изощренным розыгрышем старухи. Эксцентричной шуточкой, о которой пыталась предупредить ее бессловесная прислуга.

Эдит смерила дверь взглядом уважающим, но каким-то испуганно-забитым, после чего чинно кивула, будто бы довольная собственной мини-репризой.

— А теперь, если вы готовы отнестись к ним так, как хотели бы, чтобы относились к вам, давайте зайдем, — сказала она.

Кэтрин повернула ручку. Внутри царил мрак. Скрип петель был единственным звуком.

— Включатель там, на стене. Во-о-от там, — прошептала Эдит отчего-то зловеще.

Из лампочки в тяжелом стеклянном абажуре брызнул неяркий желтый свет.

Комната оказалась довольно-таки просторной. Стены здесь не были красными, как во всем остальном доме, а белыми, с ручной росписью масляной краской. На пасторальных лугах не менее пасторального вида зверюшки занимались обычными человеческими делами: пили чай, играли в гольф — таков был непреходящий лейтмотив картин. Но Кэтрин не успела толком оценить декор — ее вниманием завладело скопище маленьких белых кроваток со стальными рамами, детских на вид… Да, собственно, это и была детская.

Ее чуть не пробило на смех. Дети-марионетки. Ну-ну.

— Пойдемте же к ним, — прошептала Эдит. Кэтрин закатила инвалидное кресло в комнату, приметив, что на каждой кровати — маленькая головка на подушечке. Хорошо хоть, что не лицом к двери.

— Так, остановитесь здесь. Достаточно. — Эдит подняла руку в перчатке.

И вот она вновь в комнате, в существование которой не поверила бы, не окажись в ней сама. Десяток детских деревянных стульчиков выстроился в два ровных ряда. Стульчики белые, расписаны животными, стоящими на задних лапах и одетыми совсем как люди.

Кэтрин сидела на одном из двух мягких стульев для взрослых, стоящих по обе стороны проектора, словно позаимствованного из музея кино. Должно быть, на них когда-то сидели мать и дядя Эдит в окружении своей неживой труппы и смотрели записи представлений, которые сама Эдит называла мистериями жестокости. Мод ждала, пока Кэтрин устроится в детской, чтобы начать показ.

Экраном служила белая простыня, заменившая задник идеально сохранившегося кукольного театра Мэйсонов — гигантской сборной конструкции, что занимала всю ширину комнаты и была сделана из разъемных блоков, чтобы можно было ее переносить из комнаты на задний двор и обратно. Каркас, плунжер и просцениум были сделаны из дерева и покрыты золотой и алой краской. Наличие темно-фиолетового раздвижного занавеса указывало на возможность менять декорации на сцене.

Театр сам по себе был произведением искусства, заслуживавшим отдельной выставки. Он был значительно больше немецких и итальянских передвижных подмостков — работая в Музее Детства в Бетнал-Грин, Кэтрин видела подобные штуки ежедневно.

Кэтрин задалась вопросом, существуют ли какие-то распоряжения касательно этой части наследия М. Г. Мэйсона — не будет же Эдит владеть этим всем вечно. Ни о каких наследниках речи не шло, а на продажу театр не выставлялся. Так что же станет с последним плодом странных фантазий дядюшки Эдит?

Прежде чем оставить Кэтрин наедине с театром, Эдит рассказала ей, что после войны Красный Дом посетили люди из «Би-Би-Си», чему дядя поначалу сильно обрадовался, но потом он столь же сильно огорчился. По словам Эдит, во время Второй Мировой войны М. Г. Мэйсон, посещая кинотеатр в Хирфорде, решил, что кино — отличный способ ознакомить широкую публику со своим мало кому известным творчеством. Да, его мольбы о мире, воплощенные в жутких образах крыс, дали результат, обратный желаемому, но впоследствии он перешел к задумкам еще более масштабным. Или так ему тогда казалось. Похоже, его племянница и хранительница наследия не вполне понимала эти его задумки. Но съемочная группа из «Би-Би-Си», приглашенная снимать его кукольные драмы, так и не вернулась после первого посещения и не стала транслировать те кадры, что были засняты в Красном Доме.

Рассказывая об этом, Эдит использовала несколько иные формулировки, но, исходя из фактов, Кэтрин предположила, что одного визита в Красный Дом было для «Би-Би-Си» более чем достаточно. И теперь, сидя перед экраном и чувствуя, как внутри нарастает неприятное напряжение, предвестник грядущих мерзопакостных ощущений, она вполне понимала такое решение съемочной группы.

Когда Мод выкатывала Эдит из комнаты, та бросила напоследок:

— У нас осталась единственная копия. Они сочли, что фильм будет слишком вредить детской психике. — Одно воспоминание об этом страшно рассердило старуху. — А дядя и не говорил, что это для детей! Они, как и все прочие идиоты, решили, что его театр — всего-навсего развлечение для младенцев. Сами они такие же недоумки, как и те, кому якобы адресованы дядины пьесы!

Слушая эту гневную тираду, Кэтрин подумала: вдруг в недрах «Би-Би-Си» сохранились исходники фильма? Одна копия осталась здесь, и в связи с прибытием бобины с пленкой в пятидесятых-незнамо-каких годах в Доме возник такой ажиотаж, что Мэйсон купил по сходной цене проектор. В ту пору обитатели Красного Дома еще не были так стеснены в средствах. Проектор по-прежнему работал.

Просмотр планировался сугубо приватный. Ни Эдит, ни Мод, исполнявшая обязанности киномеханика, остаться с ней не пожелали, быстренько покинув комнату. Может быть, фильм им надоел, ведь он служил одним из весьма немногих развлечений в Красном Доме, и его обитатели, возможно, уже насмотрелись до тошноты. Но раздумья Кэтрин о том, а знает ли вообще Эдит, что в мире существуют телевидение, радио, музыка, резко оборвались — ее вниманием всецело овладело происходящее на экране.

Если первый кадр представлял собой некое заявление о намерениях, то Кэтрин с удовольствием воздержалась бы от просмотра всего, что последует за этим вступительным изображением, заполнившим экран на всю длину и ширину — оскалом, намалеванном на черно-белом гипсовом лице.

Судя по участкам стершейся записи, мерцанию и плохому качеству пленки и отсутствию звука, кадры были сняты задолго до заявленных пятидесятых. По изначальному замыслу глаза на лице, заполнившем экран, должны были излучать восторг или радостный задор, но выражение их потускнело. Округлые младенческие черты, в том числе и нарумяненные щечки, покрывала паутина черных трещин. Нос отсутствовал. На его месте зияла уродливая дыра. В застывшей тусклой ухмылке читалось звериное наслаждение тем шоком, что испытывал зритель.

Прическа куклы походила на нелепый парик, современный клоунский атрибут, налакированный или смазанный бриолином по обе стороны от прямого пробора. Голова была старая, скорее всего, изготовленная еще в домэйсоновские времена. Однако Кэтрин уже видела нечто подобное в своих снах. Вид этой головы резко пробудил в памяти что-то из ее трансов, что-то касающееся детей из спецшколы. И не скрывалась ли эта марионетка в детской под одеялом сегодня утром вместе с другими? Кэтрин вздрогнула, вспомнив копну курчавых черных волос на подушке. Ну нет, никакой связи с ее личными проблемами кукла иметь не могла. Одно время у всех манекенов-чревовещателей и марионеток, изображавших мужчин, были похожие головы, да и подобные прически встречались нередко. Да, она видела чепчик в спальне, но куклы-девочки из 1880-х тоже носили чепчики. Однако она так и не могла понять, откуда такие образы могли возникнуть в ее детском воображении.

На какое-то время Кэтрин оставили одну. В ожидании она рассматривала маленькие белые стульчики и гадала, организовали ли съемку Мэйсон с сестрой, или детишкам здесь однажды взаправду явили все это безумие. Ни один из этих вариантов не облегчал ей душу, и желание поскорее убежать из этого обиталища чуть не воплотилось в реальный побег.

Она могла понять крыс. В диораму с крысами чувствительная душа творца вложила всю горечь потери младших братьев, весь ужас, пережитый на войне. Но явленное ей зрелище склонялось к некоему болезненному гротеску, преступному примитивизму, взывающему к кровожадному и бесчеловечному пониманию воздаяния, к чему-то из Средних Веков в духе Тюдора и династии Стюартов. Быть может, даже к чему-то еще более древнему и темному. Ее все никак не оставлял вопрос, каким же Мэйсон вернулся сюда с войны.

Преследуемая голосом откуда-то из-за спины и назойливым колокольчиком Эдит, Кэтрин миновала садовую калитку. Она старалась идти непринужденно, вот только попытки шагать как можно тише превратили ее походку в какое-то нервное гарцевание. Покидая дом без спроса, она чувствовала себя неуютно, но, в конце концов, разве должна она, взрослая женщина, отпрашиваться, чтобы позвонить?

После показа Эдит укатилась в свою комнату немного поспать перед обедом, а Мод отправилась этот самый обед готовить. Так как владения обоих дам располагались в глубинах дома, Кэтрин осознала, что лучшего шанса отлучиться, никому при этом не попавшись на глаза, не будет. На просьбу позволить ей начать опись, Мод, провожавшая ее до дверей комнаты, ответила одним только тягостным молчанием. Неужели придется прождать до самого вечера, пока не наступит ужин?

Опасения Кэтрин насчет церемонного ужина в Красном Доме оправдались целиком и полностью. Ей было вновь не по себе, она чувствовала себя хрупкой, как фарфоровая чашка в собственной руке. Кресло казалось ей жутко неудобным, и она сидела в нем напряженная, как струна. В этой гнетущей комнатушке я трапезничаю последний раз, поклялась Кэтрин себе. Слишком уж давит вся эта тишина, и никуда не скрыться от взгляда старухи. Ни Эдит, ни Мод еда будто бы не требовалась — в случае с Эдит было вообще сомнительно, что она сможет ложку поднести ко рту, не расплескав. Видимо, ужин тоже был своего рода представлением — ну сколько можно-то!

Горели настенные лампы, на столе горели свечи в подсвечниках в виде вставших на дыбы серебряных змей, но комната все равно казалась темной. Кэтрин желала завязать хоть какой-нибудь разговор, но давящая тишина и угрюмые лица Эдит и Мод нагнали на нее подспудную тоску и вселили опасение сказать что-нибудь не то, что-то сплошь неуместное и идиотское.

Судя по той малой части обстановки, что худо-бедно выступала из полумрака, комната была оформлена под вкус мужчины: перемежающиеся рубиново-красные и хвойно-зеленые полосы обоев, минимализм и сохранение общего лейтмотива дома правили здесь бал. Рельсы подъемника с лестницы заползали внутрь комнаты и тянулись вдоль стен. Латунные навесы держали рамы писанных маслом картин чуть ли не под самым потолком. Сюжетами этих потемневших от времени полотен неизменно были композиции из пшеницы, винограда, яблок и запеченных птичьих или рыбьих тушек; огромный натюрморт на несущей стене изображал вазу, ломящуюся от фруктов.

Что ж, по крайней мере, Кэтрин додумалась надеть парадное платье — одно из тех, что захватила с собой. Как она и подозревала, сама Эдит пышно вырядилась к ужину. Ее платье из шелка цвета слоновой кости, богато украшенное расшивкой, укрывало тело подобно тканному футляру. Казалось, только голова и торчала наружу — даже на руках старухи были перчатки.

— Ваш наряд прекрасно сохранился, миссис Мэйсон. Так необычно видеть, когда что-то подобное доживает до наших дней… И даже остается пригодным для выходов, — с того самого момента, как она вошла сюда, в комнате царила мертвецкая тишина, и она нарушила ее первой. Собственный голос звучал глупо, неуместно, гулко отдаваясь в здешних пустотах.

— Его носила еще моя мать. — Тень улыбки скользнула по бледным, неразличимым губам Эдит. Она выглядела человеком, медленно погружающимся в сон: затуманенный взор, вялые движения рук. Казалось, еще чуть-чуть, и она начнет клевать носом в свою тарелку с супом.

По крайней мере от старухи можно было отвлечься на еду. Суп домашней готовки был неподдельно вкусным. В лужице сырного соуса плавал отварной картофель за компанию с двумя тушками карликовых фазанов. На десерт Мод подала сливовый пудинг со свежими взбитыми сливками, а также по бокалу белого сладкого и красного бургундского вин.

Все это изобилие, похоже, уготовано было в первую очередь гостье, потому как Эдит зачерпнула от супа лишь пару ложек, да и в своем фазане ковырялась вилкой с видимой неохотой. Один раз Кэтрин даже показалось, что хозяйка зачем-то положила ломоть хлеба на язык, но так и не откусила ни кусочка. Тонкие руки Эдит едва справлялись с весом столовых приборов, и выглядело все так, будто она и вовсе забыла, как ими пользоваться. Видимо, при отсутствии посторонних глаз ее кормила с ложечки Мод.

Покончив с этим спектаклем, Эдит с демонстративным энтузиазмом обтерла губы салфеткой и закрыла глаза — будто бы отключилась. Она спала беззвучно, склонив голову, и Кэтрин настороженно наблюдала за ней, тщательно пережевывая еду и стараясь не задевать вилкой тарелку, дабы случайный звук не разбудил хозяйку.

Вид вычурно уложенного парика Эдит почему-то испортил Кэтрин аппетит еще до того, как пришла очередь десерта. Ей казалось, что от этих витков из серых волос исходит какой-то тошнотворно-цветочный аромат, оттененный прелью старой ткани, не один век пролежавшей где-нибудь на сыром чердаке. Интересно, не поэтому ли открыто окно — чтобы выгнать этот смутно-могильный дух, от которого в голову лезут мысли о распаде, о сырой земле? Хотя, погодите-ка… Все окна закрыты. Хорошо, что тогда может так пахнуть?

Ее взгляд остановился на огромных часах над камином из черного мрамора. Часы не пахли, но оглушительно, механически-бездушно тикали. Одного взгляда хватило Кэтрин, чтобы определить, что вещица сделана еще в начале девятнадцатого века. Часы окружали четыре статуи в греко-римском стиле. Одна — бюст мужчины неприятно-высокомерного вида, должно быть, какого-нибудь римского императора. Другая — фигурка мужчины с рельефной мускулатурой, обвитого змеей. Последние две — пара тоненьких статуэток девушек, что возлежали на каменных скамьях, лицами обращенных к обоим концам залы.

Мэйсон и Виолетта, быть может, завтракали, обедали и ужинали исключительно здесь — день за днем, год за годом. Сидели по разные стороны стола — совсем как Эдит сейчас напротив Кэтрин. Интересно, проходили ли эти трапезы в такой же тишине, когда всем участникам церемонии будто бы и нечего сказать друг другу?

Пока Кэтрин ела, Мод терпеливо ждала у тележки с подносами. Едва тарелки опустели, она, все так же не издавая ни звука, убрала со стола. Выражение сдерживаемой изо всех сил ярости, запечатленное в ее чертах, ясно говорило о том, что расспрашивать о содержании загадочной записки у нее всяко не стоит.

Быть может, Леонард прав, и манеры Эдит — просто способ привлечь к себе внимание? Этим вечером все выглядело так, будто присутствие Кэтрин старуха еле-еле переносит. Но, пожалуй, все дело лишь в том, что трудно быть строгой и всевидящей в столь поздний час, особенно если тебе от роду почти сотня лет.

Возвращаться сюда было ужасной ошибкой. Стоило просто уехать. Кэтрин были нужны дружелюбие, теплота, поддержка, а тут их днем с огнем не сыщешь. Она ухватилась за этот ужасный дом единственно из-за страха, что очередной последний шанс уйдет у нее из-под носа. Господи, надо хоть что-нибудь сказать, хоть чем-то разбавить эту давящую тишину — вдруг старухи выйдут из транса? Если ближайшие два дня пройдут в таком же духе, Кэтрин просто сойдет с ума.

— Миссис Мэйсон?

Эдит подняла взгляд не сразу.

— Мой дядя никогда не одобрял застольную болтовню. — Последнее слово она едва ли не выплюнула — ее потемневшие десны и источившиеся зубы на миг обнажились гримасой.

— Прошу прощения.

— Но раз уж вы сказали «А», надо сказать и «Б». В чем дело?

Кэтрин сглотнула слюну.

— Те куклы, что я видела в Грин-Уиллоу…

— Ну?

— Они, эм… Никогда не видела более впечатляющую частную коллекцию.

Некая искорка теплоты проскочила в покрасневших глазах Эдит.

— Благодарю. Они все — подарки моей матери и дяди. Они-то меня и испортили.

— Вас любили, баловали. Что в этом плохого?

— О, эти куклы не предназначались для игр. — В голосе Эдит вдруг прорезалась какая-то неземная тоска, и Кэтрин мигом простила старухе всю ершистость. В мгновение ока Кэтрин осознала, сколь тоскливым и исполненным страха протекало бытие хозяйки дома, одинокой и покинутой души. Ничто не могло возместить тот ущерб, что нанесли ей в детстве безумные мать и дядюшка, — Леонард был кругом прав. Стыд за собственную нетерпимость к старухе ударил по Кэтрин с неожиданной силой.

— У вас доброе сердце, мисс Говард.

— Просто Кэтрин.

— Я буду обращаться к вам так, как сочту нужным. Но вы все поняли верно. Я просто ждала — здесь, в одиночестве.

— Я… — неужто она озвучила свои мысли? Или из выражения ее лица эта непривычная к общению отшельница извлекла куда больше, чем из любых возможных слов?

— Но больше мне ждать не придется. — Эдит устремила взгляд на столешницу.

Стремление Кэтрин к дальнейшему разговору как-то сразу стушевалось.

— Вам следует делать скидку на мои года. На весь мой опыт и вклад. Мое время на этой земле подходит к концу. Мой вклад в этот дом был велик, но это все в прошлом. Забирайте их. Вряд ли что-то сильно изменится от того, что не я буду отныне чтить их сохранность. Настало время другим детям отходить ко сну под их чуткими взглядами. Лишь невинность может вдохнуть в них жизнь. Пожалуйста, проследите за тем, чтобы они попали в хорошие руки.

Кэтрин, краснея, кивнула, чувствуя, что разговор стоит побыстрее закруглить, пока помрачение Эдит не дало новых ростков. Речь старухи медленно уплывала в бессмыслицу, и понять ее Кэтрин даже не пыталась — без толку.

— Если вы насчет кукол, я думаю, музей или частный коллекционер был бы счастлив…

— Нет, в этом я не заинтересована. В других местах.

— Но я могу начать составление каталога с них? Куклы — моя специальность.

— Потому что для вас они тоже живые. Я это сразу поняла. Вы далеки от того идеала, что требует присутствие здесь, но, по крайней мере, вульгарность и жажда наживы, проявленные всеми вашими предшественниками, в вас по большей части отсутствуют.

Кэтрин почти смутилась, но оговорка Эдит — по большей части, — смазала впечатление.

— Так что берите все. Не знаю, чему я противлюсь. Сам дом, похоже, желает, чтобы все его содержимое перешло к вам.

Все содержимое. Эти слова загорелись красным в голове Кэтрин.

— Но прежде чем вы приступите, я хотела бы продемонстрировать вам мастерскую дяди. Это важно. Я решила отвести вас туда завтра. — Улыбка исчезла с лица старухи, на мгновение показавшегося мертвым в равномерном свечном сиянии. — Я знаю, вам самой не терпится гуда попасть. Я слишком стара и умудрена, чтобы что-то от меня прятать.

Кэтрин попыталась сменить тему:

— Я бы хотела узнать, что именно можно включить в каталог. Видит Бог, я принесла вам много хлопот и так, и поэтому, если вы настаиваете начать осмотр именно с той части дома…

— Не будьте столь нетерпеливы. Ничто так не раздражает меня, как нетерпение. Мы, мисс Говард, никуда не торопимся. И под этим «мы» я подразумеваю все, что находится в Красном Доме. Это прелюбопытнейшее жилище знавало не одну эпоху, не одну судьбу. Но все эти времена и жизни неразделимы, будучи неотъемлемо связанными воедино — здесь, под этими сводами. Вы должны осознать все в нужном контексте, и начать необходимо с тех мест, где дядя работал. Можно сказать, мы отправимся в самое сердце Красного Дома, что поддерживало в нем эту причудливую жизнь. Ничто не имеет цены, покуда не воспринято должным образом, верно?

— Верно, — бездумно ответила Кэтрин, не вполне понимая, о чем Эдит ее спрашивает. Она глянула на Мод, но тут же отвела глаза — столько звериной злобы, еле сдерживаемой, плескалось во взгляде домоправительницы, обращенном к старухе во главе стола. Похоже, отношения этих двоих — плод сокрытой туманом тайны, в которую Кэтрин предпочитали не посвящать. Меж Эдит и Мод не чувствовалось тепла. Они держались особняком друг от друга, как совершенные незнакомцы. Что же связывало их, что заставляло Мод продолжать нести абсурдную повинность перед прикованной к креслу инвалидкой? Тайна.

Но если завтра ей не разрешат начать работу над каталогом и увлекут в очередную экскурсию по гротескным увлечениям М. Г. Мэйсона, ей придется надавить на Эдит. А там — будь что будет. Она готова уйти отсюда с пустыми руками, зато с целым чемоданом историй, в которые никто во внешнем мире не поверит. И тогда пусть Леонард попробует одержать победу на этом поле. И да, никаких больше трапез — отговорки она приготовит заранее. Да, старостью вполне можно было оправдать поведение Эдит, но Кэтрин твердо знала — тот ужас, который опутал ее собственную душу, делал пребывание в среде Красного Дома занятием в высшей степени нездоровым.

— У вас будет время, дорогая моя. Вам предстоит многое понять. — Голос Эдит стал тише и мягче, обходительнее. Она даже улыбалась, будто на нее снизошел подлинный, но при том совершенно неочевидный Кэтрин триумф. — Теперь, когда вы с нами, вас ничто не отвлекает от нашего уникального предложения. Здесь, в стенах этого дома, есть нечто большее, то, что вы не сыщите там, по другую их сторону. Вы, как мне кажется, часто находили во внешнем мире лишь разочарование… — Эдит сделала аккуратный кивок в сторону окна.

Это что, получается, Эдит намекает на ее разрыв с Майком? Неужели Леонард что-то рассказал ей перед тем, как Кэтрин сюда приехала? Ну нет, он написал ей одно-единственное письмо, и то до того, как Майк ее бросил. Кроме Леонарда, она никому об этом не говорила — ну, еще родителям. Может, Эдит намекает на ее отлет из Лондона, на тот некрасивый случай, на обстоятельства ее детства, на… все. Сама идея поразила Кэтрин, погрузив в долгое молчание.

Ну нет, это уже форменная паранойя. Подробности ее частной жизни никак не могут быть известны Эдит.

— Вот как? — парировала она. — И почему вы так считаете?

— Мы производим впечатление замкнутых, но отнюдь не слепы. В ваших глазах — мука разбитого сердца.

Откуда она знает? Неужели это и впрямь ТАК уж видно?

— Я никогда не обращалась к этой стороне жизни. Моя мать — да, однажды. Иначе бы на свет не родилась я… Но мы не обсуждали с ней подробности. Я никогда не знала отца, но у меня был дядюшка. И он познакомил меня с миром куда более многообещающим. — Желтые зубы Эдит блеснули в свечном свете, когда она улыбнулась. — Не только мужчинам можно дарить любовь. Есть те, кто нуждаются в ней не меньше. Возможно, в несколько иной любви, но все равно — любви. Более длительной и надежной… Возможно, вечной.

Глаза Эдит снова закрылись. Мод убрала из-под ее носа тарелку.

— Спасибо тебе, Мод… Ужин был превосходный, — полусонно пробубнила старуха, но домоправительница на нее даже не взглянула.

— Сегодня, — подала голос Кэтрин, — этим утром, в саду… Я кого-то видела.

Мод бросила кухонную утварь на тележку. Перезвон, казалось, встряхнул ауру комнаты.

Эдит резко выпрямилась.

— Вы, наверное, ошиблись! — абсурдно-бодрым голосом выдала она.

— Нет, там был мужчина в белом костюме. Он точно был в саду, я не ошиблась.

Вот тут-то и случилось неожиданное: Мод и Эдит обменялись взглядами. Быстро, почти что украдкой, но от внимания Кэтрин этот ход не ускользнул. И был в этом взгляде скорее страх за некий секрет, чем удивление.

— Мне показалось, это был пасечник. Он хотел, чтобы я его увидела.

Мод отвернулась к тележке и завозилась с тарелками. Пришел черед Эдит разглядывать спину сожительницы с ненавистью.

— Да, у Мод есть друг, что возится с пчелами. Но ему запрещено ходить в сад.

Тележка заскрипела и покатилась через комнату прочь, увлекая Мод следом.

Эдит скривила горькую мину:

— Как же крутит живот. Этот суп, что она мне дает, непереносим. Определенно она что-то туда подсыпает. Вы не отвезете меня в комнату? Мод поможет мне раздеться.

— Конечно. — Кэтрин встала, втайне радуясь тому, что внимание хозяйки перешло на экономку. — Если вы не против, завтра я начну описывать кукол с утра пораньше.

Эдит проигнорировала ее выпад, откинув голову на спинку инвалидного кресла.

Только когда Эдит упокоилась среди подушек, все еще полностью одетая, Кэтрин смогла выдохнуть и расслабиться. Ее голова больше не тянулась вжаться в плечи. На то, чтобы докатить молчаливую хозяйку сквозь весь дом до спальни на втором этаже, ушли все ее силы и внимание. Возясь с подъемником, Кэтрин впервые обратила внимание на то, как мало в доме света — кресло как будто уходило в колодец из тьмы, где вполне могла таиться некая опасность. И только в тот момент, когда Кэтрин уже собралась развернуться и выйти из спальни (не забыв одарить рядок кукол в изголовье кровати долгим взглядом), Эдит вдруг заговорила.

Ее пальцы, неожиданно холодные — холод просачивался даже сквозь шелк перчатки, — обвили запястье Кэтрин. От неожиданности женщина вздрогнула и резко оглянулась. Рука Эдит в мгновение ока белым пауком заползла обратно под одеяло.

— Я могла бы отвести вас в библиотеку, в игровую залу. Но, боюсь, в этот вечер из меня будет плохая компаньонка… Наверное, лучше вам идти к себе.

— Конечно, я…

— Там и оставайтесь. — Эдит закрыла глаза, будто выключаясь, и погрузилась в тихий сон.

Ночь окутала Красный Дом.

Из-под его ставен не просачивался ни один лучик света, не горели ни фонари, ни окна домов по соседству. Пустота за распахнутыми ставнями ее комнаты была абсолютной, не дающей ни намека на просвет. Даже когда она потушила верхнюю лампу, ничто из того, что было видно днем — садовая ограда, деревья, луга вдалеке, — не проступило из тьмы. С неба на нее молча взирали звезды, и было их будто бы даже чересчур много. Она-то думала, что ее волнения и тревоги хуже уже не станут, но вот, пожалуйста, стали. Приобрели ту зловещую космическую перспективу, о существовании которой она успела позабыть.

Глядя в небо, она вспомнила, что прижата ужасной силой под названием «гравитация» к парящему в огромном Ничто каменному шару, к громадине, несущейся из ниоткуда в никуда посреди холодной Вселенной, которую никто не в силах понять. Внезапный испуг, прошитый золотистыми нитями восхищения, охватил Кэтрин. А потом темные ноты страха и золотые аккорды благоговения смешались в одно како фоническое прозрение — и она уже не отличала одно от другого. Где начало, где конец? А что есть начало? А что есть конец?

Она снова почувствовала себя ребенком. Интересно, а другие взрослые люди, пусть даже здесь, в этом городе, чувствуют нечто подобное, задумываются о том же, о чем она сейчас? Или такие мысли их вовсе не посещают? Неужели всякое слово и всякое дело дается им легко, и они не думают ни о чем, не взвешивают и не подбирают — или же напротив, страх неверного шага и их порой заставляет забиться в уголок?

Ее первый день здесь ни в коей мере не поспособствовал тому, чтобы забыть Майка — вечер в ресторане все еще давал о себе знать горечью и болью. Кэтрин требовалось нечто большее, несоразмерно большее, чем один удачный рабочий день, а этот удачным всяко не назовешь, в сухом остатке — одни лишь смущение, непонимание да конфуз. И еще ей жутко не хотелось продолжать завтра знакомство с детищами упаднической фантазии М. Г. Мэйсона. Вряд ли она выдержит очередной показ дольше минуты. Лицо Маэстро-Обличителя и десять кроваток в детской затмили все образы сокровищ Красного Дома.

Отойдя от окна, Кэтрин пошла на свет лампы на прикроватной тумбочке.

Она попыталась вспомнить, где находится. На секунду ей показалось, что и вовсе под землей: ноздри щекотали запахи стылых почв и отсыревшего дерева. Остатки сна все еще стояли перед глазами — в нем Белый Кролик носился взад-вперед по узкому темному туннелю и безумно, в неком нечестивом ликовании, тряс своей огромной головой. Белки в красных охотничьих костюмчиках обещали ей показать выход из этой подземной кишки, но вместо этого привели ее к чайному столику, за которым сидели красноглазые детишки, принявшиеся уверять ее на разные лады, что придется остаться здесь, с ними, потому что «в небе что-то есть». Больше Кэтрин ничего не запомнила.

И теперь она лежала без сна, вытянув руки вдоль тела и боясь шелохнуться. Ее волосы разметались по подушке. Откуда-то издалека доносился стук, и она принялась гадать, что же может производить его. «Быть может, Мод двигает мебель ночью», — пришла в голову шальная мыслишка, и Кэтрин чуть не хихикнула. А ведь вполне возможно, что уже наступило утро и плотные шторы просто не пропускают свет. Она глянула на телефон. Три часа ночи.

Просто звуки старого деревянного дома, ничего больше. Незнакомым звукам в местах равноценно незнакомых всегда находится рациональное объяснение. Но перестук вдруг обрел ритм — по двери будто стучали маленькие твердые костяшки. Не по ее двери, но по одной из дальних. И еще что-то будто бы двигалось в коридоре — по тому промежутку, что разделял ее дверь с той, в которую стучались. Что-то посвистывало и стукало, посвистывало и стукало. А вот и легкий топоток — вверх и вниз по далекой лестнице. Неужто Мод?

Шум разделился и вновь слился воедино. И вновь распался на два разных источника где-то вдалеке. Шаловливые детишки бегают по дому.

Но в этом доме нет никаких детишек.

Что-то прошелестело под самым порогом ее двери и замерло.

— Мод? — спросила Кэтрин, но звук собственного голоса показался неразличимым, слабым и сдавленным. Она громко прокашлялась и повернулась на другой бок, заставив кровать скрипнуть.

Шелест повторился. Будто бы какое-то животное замерло перед дверью, вслушиваясь.

Кэтрин села на кровати, гадая, что предпринять. Сбросив тяжелый ворох одеял с колен, она уставилась на дверь. Ключ торчал в замке. Она не стала его проворачивать — все-таки и эта комната, и весь дом были чужими. Но теперь о своей робости оставалось лишь жалеть.

Стараясь не производить скрипа, она опустила пятки на пол и на цыпочках прошла к двери. Приложила ухо к деревянной перегородке.

Постукивание, шорохи… и голоса? Низкие, тихие голоса. Все это удалялось, как если бы те, от кого шел шум, поднимались по лестнице. За ее дверью что-то застучало в том же направлении. По звуку казалось, что это нечто было маленьким, пребывало где-то у самого пола, как собака. Воображение подсунуло Кэтрин свинью в образе Эдит Мэйсон — бледной как смерть, с красными каемками век, желтыми зубами, — бегающей по дому на четвереньках. Все в порядке, дорогуша, я просто заблудилась и ищу свою комнату.

Кэтрин вернулась к кровати. Вздохнула. В доме только трое, больше никого.

Когда ей хватило духу вернуться к двери в спальню, она приоткрыла ее — вышло чуть громче, чем ей хотелось бы, — и выглянула в темноту. Прохода к лестнице, идущей вниз, и к угловой лестничной клетке не было видно, и она рискнула выступить в коридор. Откуда-то снизу шел слабый свет. Будто где-то там, куда ее взгляд не доставал, была чуть приоткрыта дверь — быть может, в том же коридоре, к которому примыкала спальня Эдит.

Старики плохо спят ночью, верно? Может, Эдит позвала Мод, и та потом стучалась к ней. Шаги экономки по лестнице и разбудили ее. Но что тогда было прямо за дверью? Кошка, собака, крыса… В принципе, любое животное могло попасть в дом через оставленное чуть приоткрытым окно. Одному Богу известно, что завелось на неухоженных лугах и в заросшем саду. Все-таки сельская местность. Животным в доме, даже непрошенным, было бы неразумно удивляться.

По бледному ореолу света, вычерчивающему из темноты призрак коридора и перил лестницы, что-то метнулось, какая-то тень. И правда, будто бы животное. Размером где-то со среднюю собаку. На четвереньках… или нет? Сложно было сказать — все произошло в мгновение ока.

Помнишь то лицо, что ты увидела в окне в самый первый день?

Неужели тут живет ребенок, сам факт существования которого от нее зачем-то скрыли? Неужели этот гипотетический ребенок зачем-то подполз к ее двери? Жуть-то какая. Нет, все-таки это просто какой-то зверь, забравшийся в дом.

Кэтрин включила в комнате верхний свет, поглотивший вязкое сияние лампы на тумбочке. Темные деревянные панели и красные драпировки делали освещение каким-то тускловатым, но важнее было то, что свет просачивался в коридор — куда она и вышла, дрожа от холода.

По пути у нее в голове родилась очередная догадка похуже первых двух. Никада болше не возвращайся сюда. Может, Мод пытается напутать ее с помощью марионеток — тех, что распиханы по кроваткам в детской? Ну да, ведь Кэтрин пришла разграбить единственное обиталище, которое у нее было. Она представила, как Эдит произносит своим скрипучим старушечьим голосом: «Мои мама и дядюшка часто выгуливали труппу по ночам, дабы меня развлечь… Скажите мне, многие ли юные леди в наше время могут похвастаться тем же?»

Ну конечно же, Красный Дом навряд ли оскудеет на традиции, церемонии или обычаи, передаваемые от психопатов умалишенным, лишь бы ужаснуть незваного гостя. Леонард же сказал ей об этом. Страх, росший внутри нее, вдруг сменился злостью. Кэтрин ненавидела все эти гнусные сюрпризы. В детстве ее накормили подобной дрянью сполна. Все эти розыгрыши и подставы, и тех, кому они нравятся, — как же она их ненавидела.

Главное — не растеряться. Не подпрыгнуть и не завизжать, когда что-то будет двигаться в темноте. Кэтрин спустилась по лестнице, замирая и морщась от древесных поскрипываний. Прошла мимо одной двери — ее она помнила, — и попыталась нашарить выключатели. Кое-как нащупала дверную ручку — все-таки заперто.

Но здесь, на лестничной клетке, источник беловатого сияния стал очевиден — как она и предполагала, он шел из коридора, где была комната Эдит.

Перегнувшись через перила и застыв на краю темного колодца лестничного пролета, Кэтрин вся обратилась в слух. Если бы над самым ее ухом вдруг раздался чей-нибудь голос, ее сердце бы точно остановилось и она полетела бы головой вниз, отдав Богу душу еще где-то межу этажами. Голос не раздался, но ощущение, что внизу, где-то в цоколе, что-то все-таки движется, насторожило ее. Что это могло быть? Звук распространялся будто бы во всех направлениях. Ей представился целый круг детишек, собирающихся там, внизу, и вот они разом задирают свои бледные, кукольные личики… Таращатся на нее во все бельма глаз.

Тряхнув головой, Кэтрин боязливо отступила от перил. Опять воображение буянит.

Крысы. Самая обыденная живность, какую можно встретить в старых домах.

Держась спиной к стене, она прошлась по лестничной клетке и выглянула в проход. Дверь, источавшая свет, была не на виду. Скорее всего, приоткрыта лишь немного, на дюйм-другой. Спальня Эдит была ближе всех к лестнице — и заперта. А вот следующей за ней шла детская, и именно из-за ее косяка исходил свет.

Развернувшись, Кэтрин шмыгнула назад, хватая воздух ртом, как рыба. У самой стены, шаря, как слепая, по недружелюбному мраку, она снова услышала разбегающийся по сторонам перестук — двумя этажами ниже. Только тогда ей вспомнились последние слова, сказанные Эдит этим вечером: «Лучше вам будет пойти к себе… Там и оставайтесь».

— Этот запах… — Тот странный дурман, учуянный ею еще в первый визит и все это время неотступно напоминавший о себе, волнами исходил от прохода в мастерскую Мэйсона.

— Я к нему привыкла. Почти не замечаю, пока не спущусь сюда. — Эдит улыбнулась. — Вам, наверное, сложно в это поверить, но мне он дарует покой.

Вонь навалилась на Кэтрин подобно жаре после кондиционеров. Глаза сами собой стали слезиться. Она прокашлялась.

— Это… химикаты?

— Мыло и дробленый мел в растворе мышьяка. Формалин. Остатки дядиных формул.

Да тут не остатки, тут кое-что похуже, захотелось сказать Кэтрин. Если комната уже много лет не используется как лаборатория и так пахнет, скорее всего, сам воздух в ней смертельно ядовит.

Иссиня-черные небеса давили на землю гневным грузом, как будто грядущая ночь прильнула к полотну дневного летнего неба и местами уже прорывалась наружу. Вот оно, истинное затишье перед бурей. В случайных просветах в живой изгороди Кэтрин мельком видела луга и мерцавшее над их розовато-желтым цветением густое марево.

Но чем дальше от нее оставался Красный Дом, тем сильнее прояснялись ее рассудок и чувства. Измождение и тошнота, что переполняли ее в мастерской Мэйсона, рассеялись. Она вобрала в себя ароматный воздух и поняла, что хочет пить.

Красному «мини» она обрадовалась, как родному, после долгих лет жизни в среде враждебно настроенных чужаков. Через окошко автомобиля она углядела на приборной доске карту, солнцезащитные очки, жевательную резинку и ключ в замке зажигания. Какое все было современное и милое сердцу! Кэтрин еле-еле сдержала порыв запрыгнуть в машину и вернуться в привычный ей мир.

Ужасная химическая вонь напомнила о себе. Запах гнили запутался в волосах, осел на ее коже, забился в складки одежды. Даже здесь, на улице, Кэтрин воняла Красным Домом и его безумием. Мысль о том, что этот запах никогда больше не покинет ее, повергла ее в панику. Вот бы ветер унес эту мерзость прочь. Но нет же, как назло воздух здесь едва двигался — она почти всегда заставала здесь полнейшее безветрие. Тяжелый, вовлеченный в вечный сон Красного Дома ветерок будто ждал, когда навек оставившие его силы вернутся вновь, прозябая вяло и безнадежно.

Чем дольше она вглядывалась в необъятное индиго небес и луговой простор трав, что доставали ей до самого пояса, тем сильнее чувствовала себя слишком заметной, притом столь незначительной, чуждой и беззащитной, что хотелось плакать. Физическая свобода от Красного Дома заставила ее вновь задуматься о том, стоит ли возвращаться под его мрачные своды. Там ею попросту манипулировали. Совали под нос какие-то ужасы и богохульства. За пределами этого скопления острых шпилей и нагромождения убийственно-красных стен вся великая наука Мэйсона и его полубезумной старухи-хранительницы не имела ни смысла, ни толка, ни применения.

Кэтрин вдруг воспылала ненавистью к старухам. Они ведь стращали ее совершенно умышленно! Все, что она пережила, было умным образом подстроено, сомневаться тут не в чем. Даже Эдит, извечно-чопорная и неуживчивая, отреагировала предельно спокойно — ну разве это не выдает обманщицу с головой? Как можно быть настолько подлыми в таких-то почтенных летах?

Опорожняя завтрак в цинковую ванну в той ужасной комнатке с окном, облепленным мухами, она думала о том, сколь несчастлива ее судьба. Старые обиды и разочарования шли к ней огромной чередой, но за что ей все это? Все происходящее с ней задевало ее на личном уровне и выглядело предписанным, если не неизбежным. Либо мир был жесток, либо она как-то навлекла на себя его гнев. В том, какой из двух этих вариантов верен, Кэтрин никогда не была уверена.

А может быть, Мод и Эдит попросту утратили способность вести себя как-то иначе и тем самым насылали на нее без умысла паранойю и беспокойство. Трудно было сказать что-то наверняка. Здесь безумец погонял безумца.

Эдит не хотела отпускать ее наружу. Просила, чтобы Кэтрин осталась в доме и, как она выразилась, «сопровождала» ее в душную гостиную, забитую резвящимися чучелами. Эдит просто-напросто хотела запечатать ее внутри, как еще одну куклу, угодившую в коллекцию. Нам нужно сделать примерку, дорогая моя. Нет времени для прогулок. О чем это она вообще говорила — «сделать примерку»? Борясь с дурнотой, Кэтрин так и не удосужилась спросить.

В деревне, как выяснилось, негде было даже глотком воды разжиться, не говоря уже о всяческих белых винах и накрытых обедах. Все было предельно заброшенным. Магбар-Вуд на поверку оказался всего-навсего двумя улочками старых, похожих на заброшенные домов с террасами, выстроившихся по обе стороны от узкой прогулочной дороги.

Кэтрин до этого раза четыре проезжала по главной улице, но никогда особо не обращала внимания на обстановку вокруг. Раньше она даже не замечала одинокий проулок, ведущий к маленькой церкви. Видя огромные запущенные поля вокруг, она боялась заблудиться, к тому же постоянно смотрела на телефон, ожидая, когда появится сигнал, а потому у нее просто не хватило сил разглядывать окрестности.

Кэтрин шла по улице, а из домов не доносилось ни звука. За главной улицей маячили одни только неухоженные луга и поля, подпертые где-то у самого горизонта холмами с черной порослью деревьев. Кэтрин будто бы угодила в двухмерную ловушку какого-то старого пейзажа на пасторальную тему, изображавшего вымерший городок.

Так, хватит.

Она развернулась и прошла между многоквартирными домиками, сделанными из мутно-красного кирпича. Шифер крыш был стерт, водостоки проржавели до дыр. Все окна, выходящие на улицу, были темными и пыльными. Может, конечно, во всем было повинно слепящее солнце в зените.

Первый магазин, на который упал взгляд Кэтрин, некогда был бутиком одежды. В окнах желтели целлофановые завесы, защищающие «предметы высокой уличной моды для мужчин, женщин, мальчиков и девочек», как гласили растяжки. Из-за занавесей витрины казались чем-то вроде стеклышек в дешевых солнечных очках, что раздают на детских праздниках. Кэтрин прижала лицо и руки к стеклу, но сразу отшатнулась. В глубине зала стояли какие-то одетые фигуры.

Они не двигались. Кэтрин облегченно вздохнула, почувствовав себя глупо. Манекены. Она снова подошла к окну и присмотрелась внимательнее. Старые манекены с нейлоновыми париками и раскрашенными пластиковыми лицами. Мужчина, одетый в нечто похожее на шорты и рубашку хаки, одинаковые носки подтянуты аж до колен. Женская фигура была обнажена. Внутри оказалось слишком тускло, было непонятно, во что одели мальчика и девочку, их то ли прислонили к пустым полкам, то ли они упали. Судя по позам, дети держались за руки. За манекенами все пространство магазина скрывала тьма.

Вышагивая вдоль улицы, Кэтрин набрела на еще один магазин — небольшой и точно так же закрытый. Вроде бы даже не такой уж и старый. Витрины были проложены искусственной травой, на подстилке валялись опустевшие белые лотки — когда-то, видимо, там лежало мясо. Полдюжины ленивых синих мух ползали внутри, видимо выказывая дань уважения старым привычкам.

Выцветшая наклейка на панорамном окне обещала СВЕЖИЙ ХЛЕБ — ЕЖЕДНЕВНО. Под ней были приклеены на стекло вырезки из местных газет, о которых Кэтрин никогда не слышала, и выцветшая на солнце реклама мороженого. Ну и ну! Это изображение она помнила еще по детским годам — мальчик и девочка на плакате сидели спиной к спине на фоне эскимо с ванилью размером с небоскреб. В помещении за окном свет ожидаемо не горел, но можно было углядеть вращающийся стенд с открытками, холодильник и у стены — стеллаж с консервами.

Отвернувшись, она собралась уже идти дальше — и вдруг замерла. Аккуратно присела у входной двери. Из-под нижней ее половины, лицом к изобилию стекольных наклеек, одиноко выглядывала пластиковая фигура маленького мальчика в шортах, с ногами, закованными в опорки. В руках у него был ящик для сбора пожертвований с узкой прорезью на крышке. Погода, от превратностей которой он ныне был защищен, стерла большую часть его лица вместе с названием благотворительной организации. Рядом с одной из ног в массивном коричневом ботинке примостился побитый дождем щенок спаниеля и взирал снизу вверх чересчур большими умоляющими глазами.

Подобных «сборщиков» она не видела с детства. Столько лет о них не думала — и вот, уже второй попался за каких-то несколько недель. Совпадение нагнало на Кэтрин легкую печаль, чуть подкрашенную тревогой. Само наличие здесь пластикового мальчика и запустение магазинов говорили о том, что в деревне жизнь прекратилась в восьмидесятые, если даже не раньше… И было в этом что-то очень неправильное. Даже отдаленный звук автомобиля вернул бы сейчас Кэтрин уверенность — она отчаянно нуждалась в каких-нибудь признаках жизни.

Перед одним из коттеджей она встала на цыпочки и посмотрела через одиночное окно, прорезанное прямо рядом с грязной входной дверью. Чистые занавески пожелтели, словно глазурь на старом рождественском торте. Разрыв в сетке над подоконником позволил ей прижаться носом к стеклу, и она прищурилась, разглядывая мрак.

Комната напоминала старинную фотографию, сделанную при плохом освещении, — загромождена тяжелой мебелью, с голыми стенами и высоким светлым потолком. Ни намека на дверь в поле зрения — сама мысль о том, что может существовать такая комната, из которой выхода попросту нет, напрягла ее. А хуже этой идеи было только подспудное легкое ощущение, что там, в комнате, все-таки кто-то есть. Кто-то брошенный посреди беспорядка, замурованный, но все еще живой и ждущий. Кто-то, смотрящий на нее.

Кэтрин продолжила свой путь по наклонной тропке. Обочины здесь были крутые — надо думать, деревенька была привычна к переполохам, которые устраивают ливни и паводки. Ее взгляд вдруг привлекло какое-то мельтешение, там, в конце дороги. А еще Кэтрин показалось — впрочем, полной уверенности у нее не было, — что желтая занавеска в окне коттеджа, от которого она успела отойти, только что отодвинулась в сторону.

Она быстро подняла глаза прямо перед собой, и ей пришлось схватиться за стену, чтобы удержать равновесие. Возможно, она снова ошиблась, но за край ее глаза что-то зацепилось — некий темный контур позади занавески — в глубине окна, в темноте спальни.

Кажется, деревня была не так пуста, как показалось на первый взгляд. В спешке повернув за угол, Кэтрин обнаружила глухой тупик.

Ее присутствие пробудило некую тайную деятельность — теперь Кэтрин была на все сто уверена, что видела еще одно лицо, бледное пятно в окне коттеджа в считаных футах от себя. Незнакомец не производил впечатления наблюдателя — скорее, ждал, когда она пройдет мимо его жилища, ждал ее приближения. А это было еще хуже, чем простое любопытство.

Отвернувшись, Кэтрин сделала вид, что роется в сумочке, сама исподтишка бросая взгляды на окно. На этом сетки не было. Дома в тупичке были еще более убогими и заброшенными, чем те, что окружали главную площадь.

Да, кто-то там, в той комнате за окном, определенно был. Человек стоял близко к раме, но спиной к улице. Какая-то маленькая женщина, подумалось Кэтрин, одетая во что-то вроде длинного темного платья. Не то смотрит в невидимый с позиций Кэтрин телевизор, не то просто таращится в стену. Волосы определенно черные, но кажутся неухоженными — этакое гнездо на голове. Что-то еще разглядеть было трудно — а задерживаясь, Кэтрин рисковала привлечь к себе нежелательное внимание. Но зачем эта женщина просто стоит, не двигаясь, в запыленном квадрате оконного света, опустив руку на спинку стула? Рука была настолько бледной, что иначе чем надетой перчаткой такой цвет объяснить было сложно. Кэтрин быстро-быстро зашагала дальше.

Дойдя до конца улицы, упиравшейся во владения церквушки, она нашла еще один магазин и перешла через дорогу, чтобы заглянуть внутрь. И этот пуст. На окне ни завеси, ни защитной гофры. Чем магазин когда-то торговал, догадаться не выходило. Деревянный навес был окрашен густой коричневой эмульсией цвета креозота. Забавно, но табличка на двери возвещала, что магазин открыт — даром что свет был выключен и витрины пустовали. В углу широкого деревянного лотка в окне трепыхалась крупная моль, за стойкой у стены Кэтрин разглядела архаичную швейную машину и несколько отрезов ткани. Часть стойки была отгорожена панелью из матового стекла — мутные контуры конторской меблировки так и манили подойти и убедиться, что движение где-то в глубине магазина — лишь иллюзия. Вот только стоило Кэтрин отвернуться от пыльной витрины, как это самое движение стало вполне очевидным.

Кэтрин пригнулась, опустилась на корточки в дорожную грязь. Кто-то вставал, видимо, с кресла, но так медленно, что это выглядело очень странно. Человек за стойкой не то не собирался, не то не мог распрямиться до конца. Его фигура так и замерла где-то там, в полутьме конторки, со склоненной головой, укрытой метелкой нездоровых тонких волос. И что он там делает? Разглядывает пол — или ее?

По шее Кэтрин пробежал холодок. Она оглянулась и окинула улицу взглядом, ища тех, кто мог бы сейчас подглядывать за ней. Лица в окнах.

Никого. Обветшалые фасады, окна со старыми москитными сетками или занавесками, иные даже без них. И все.

Кэтрин снова перевела взгляд на магазин. Кого бы она там, внутри, не потревожила, тот уже явно куда-то скрылся. Почему-то не желая сталкиваться с этим странным человеком нос к носу, она поспешила к церкви. Та была маленькой, исконно англосаксонской. Когда-то в ее стенах проповедовал Мэйсон. Все окна в церквушке были заколочены разбухшими от влаги досками, да и кладбище при ней заросло высокими сорняками. Главные высокие двери кто-то и вовсе перегородил крест-накрест, доска с расписанием церковных служб над резной скамеечкой была девственно чиста. Как и сам городок, здешняя конгрегация вымерла. Кэтрин подумала о том, не потеряли ли деревенские веру как раз тогда, когда М. Г. Мэйсон отвернулся от Бога.

Позади церкви, занимая последний островок ухоженной земли перед низкой каменной оградой кладбища, стояло единственное свидетельство того, что люди вообще имели какой-то интерес оставаться в Магбар-Вуд — вытянутое дощатое бунгало с проржавевшей до цвета рябины крышей. На двойных дверях висела цепь с замком, трепещущая на ветру растяжка над ними сообщала: П ДСТА ЕНИЯ.

У самого входа стояло нечто вроде будки билетера, к коей на расползшуюся в хлопья ржавчины кнопку был пришпилен пожелтевший лист бумаги — афиша «представлений», что бы они собой не являли. Правда, никаких дат и указаний на то, в каком году было дело, афиша не предоставляла. Одни названия, никаких уточнений.

Когда первая холодная дождевая капля ударила ее по щеке, Кэтрин решила вернуться в Красный Дом. Черт с ним, лучше уж там, чем здесь. И еще надо обогнуть тот жуткий коттедж с комнатой без дверей. Пробегая мимо, она увидела, что дверь дома открыта — и, более того, оттуда доносится чей-то голос. Старческий, ослабленный годами, но все еще густовато-грубый, отмеченный печатью местного диалекта:

— Ты фидель йо? Пршу прщения. Фиделя?

Кэтрин сбавила шаг против своего желания пройти мимо — голос явно не сулил продуктивной беседы, на которую она рассчитывала бы. В какой-то миг, все еще немного сбитая с толку и напуганная этим внезапным явлением, она сначала подумала, что ее по какой-то причине перепутали с Фиделем Кастро. Только потом до нее дошло, что у нее спрашивают, видела ли она кого-то, а загадочное «йо» — на самом деле «ее».

Она осторожно подошла к двери, готовая в любой момент рвануть назад.

— Извините, вы ко мне обращаетесь?

— Ти их рашбудила, ти иди ушпакаивай. Рано ишшо.

— Простите?..

Из темной щелки между дверью и косяком доносился какой-то приглушенный шум. Дверь скребли ногтями с той стороны. Казалось, что странный обитатель дома не то напуган присутствием Кэтрин, не то, судя по тихому смешку, напротив, радуется — что было бы, конечно же, хуже. Она решила не подходить ближе.

Даже когда впереди замаячили башенки Красного Дома, Кэтрин так и не отделалась от упадочного духа деревеньки, окрашивающего все ее мысли в цвета старой фотографии, пожелтевшей от времени, испещренной пятнами.

Кто знает, может быть, именно этот огромный особняк, этот мавзолей, чтивший утрату и безумие, вытянул все жизненные соки из деревни. Возможно, вся ее энергия утекла в эту вампирскую постройку. Возможно, дом работал подобно машине времени, возвращая эту землю с лугами, полями и вересковыми пустошами уже даже не в минувший век, а в те времена, когда здесь вообще не было никаких оград, никаких лачуг, никаких стен вообще. Мир вокруг Красного Дома запустел и одичал, в то время как сам Дом старость не тронула ни капельки.

Кэтрин оправила подол платья, вымокшего и липнущего теперь к телу. Дождь прошел быстро, но она все равно умудрилась вымокнуть до нитки. Миновав заросли боярышника, она снопа попала в солнечное пятно — может, хоть что-то да успеет высохнуть.

Дверь в дом была открыта точно так, как она ее оставила. Крутом царила тишина, и лишь лужицы дождевой воды посверкивали, впитываясь в землю. Кэтрин глянула на часы. Эдит, надо думать, спит. Мод моет посуду после ланча, который Кэтрин, слава Богу, пропустила.

Но перед тем как войти, она решила осмотреть сад и найти хотя бы следы того загадочного пасечника, невесть что вытворявшего под ее окном. Ей жутко хотелось, чтобы хоть что-то из происходящего вокруг обрело смысл. Хотелось поддаться диковатому порыву и хорошенько засветить самой себе кулаком в глаз, чтобы смысл вернулся и больше никуда не уходил.

Даже у гостей, в конце концов, есть права. Кэтрин устала блуждать во мраке, устала поддаваться на провокации и манипуляции. Майк, Тара, Эдит, Мод — все только и делают, что что-то от нее скрывают. Даже не будучи с ней в прямом контакте, все они хорошенько потоптались в ее душе, и эти следы остались с ней. Может, в выходках старух и не было ничего, кроме желания подшутить над выскочкой из двадцать первого века, вот только волю ее притеснять не следует. Она попробовала ослабить хватку, съездив в деревню, но и там на нее набросили хомут из запустения и чужого сумасшествия.

Какие все-таки абсурдные мысли. И почему она только позволяет людям влиять на нее так сильно?

— Послушайте, вот эта вот обмерка головы… Так уж ли это нужно?

Кэтрин зевнула еще раз. Сонливость одолевала ее. Жесткие руки Мод поддерживали ее все время в вертикальном положении, но Кэтрин чувствовала, что неумолимо клонится то вперед, то назад. Она уже даже не извинялась — бесконечные «извините» и «простите» утомили ее; она только покачивалась да прикрывала рот, чтобы задушить очередной зевок.

Усталость от четырехмильной пешей прогулки, деревенский воздух, горячая ванна и тарелка бараньего бульона вместе с порцией домашнего хлеба сделали свое дело. Голова, да и все тело отяжелели, отчаянно хотелось спать. Может, дело было еще и в той настойке, что дала ей Мод с ложечки: сначала вкус был горьким, но потом но всему ее существу разлилось приятное тепло. Мысли куда-то уплывали, Кэтрин вымоталась и ни на что сейчас не годилась, но сама мысль о вопиющем пропуске ужина и раннем отходе ко сну грозила определенными рисками.

— Мне очень жаль, но… Я так устала. Мне нужно…

— Не сейчас, дорогая. — Эдит повернулась к Мод, суетившейся за спиной у Кэтрин, и, хмуря брови, жестом повелела ей поторопиться. — Потом мы уложим вас спать. Вам нужно будет отдохнуть после этой глупой утренней выходки. — Голос Эдит смягчился, чуть ли не умиротворился, будто вид Кэтрин, стоящей перед высоким овальным зеркалом и обряженной в нечто свадебно-белое, одарил покоем ее дряхлую душу.

Кэтрин была почти готова поблагодарить хозяйку за оказанное великодушие. Значит, ей все-таки дадут нормально поспать. Поспит она, а потом продолжит… То есть начнет опись… Нет, все-таки надо отсюда уехать уже сегодня, сегодня ночью… Мысли расплывались и куда-то пропадали без следа.

Сначала ее проводили из столовой в персональную ванную комнату на втором этаже, затем снова помогли одеться и спустили вниз. Она чувствовала себя пациентом какой-нибудь старой больницы. Так много лестниц, так много незапертых дверей, ведущих в комнаты-палаты, посвистывают длинные юбки с фартуками, поскрипывают колеса инвалидного кресла…

Платье, что было сейчас на ней, было снято с деревянной заготовки, что стояла в «швейной мастерской» Виолетты Мэйсон. Находилась та неподалеку от таксидермического кабинета Мэйсона. Плетеные корзины со сложенными в стопки костюмами выстроились у дальней стены мастерской, под полками, уставленными красками и швейной утварью. Похоже, плотницкие работы тоже были не чужды Виолетте — небычно для женщины ее времени, но тот факт, что одна из скамеек перед столиком со старинными инструментами была завалена шпагатом и деревянными брусками помимо привычных пуговиц и обрезов тканей, однозначно указывал на то, что ради причуд своего братца она освоила и это дело.

Перед глазами Кэтрин все опять поплыло, и она решила сосредоточиться на платье. Она склонила голову и оглядела себя. Фасон годов эдак двадцатых прошлого века, рукава по локоть, без талии.

— Ничто другое вам не пойдет, — заявила Эдит. — Моя мать была маленькой женщиной. Вот это платье она носила, будучи беременной мной.

Кэтрин чувствовала себя слишком усталой, чтобы обижаться, хотя шпилька старухи немного оживила ее и помогла распознать идущий от ткани запах: старые тяжелые духи и затхлость деревянного шкафа, где одежда хранилась века напролет. Никаких бирок на платье, само собой, не было. У самых швов и по кружевным краям ткань приобрела желтоватый оттенок.

То, что Кэтрин видела в зеркале, ей не нравилось. Платье как-то неприятно преобразило ее. В пятне тусклого медного света от лампы над зеркалом стояла босая женщина со взъерошенными волосами, высохшими без укладки, обряженная в какой-то белый балахон, она столь мало напоминала ту Кэтрин, что обычно отражалась в зеркалах. Эта Кэтрин существовала будто бы на старой-престарой фотографии, что обычно хранятся в коробках на чердаке по соседству со снимками усатых мужчин в костюмах и маленьких девочек в рюшах, подъюбниках и шляпках на ленточках. Ей подобное столкновение с прошлым почему-то всегда внушало чувство собственной ничтожности — столько людей жило и столько умерло до нее, кто она в этом огромном потоке времени?

За ее отражением в зеркале парило призрачно-бесцветное лицо Эдит, будто бы отдельно от тела, ибо хозяйка была облачена в платье с высоким горлом из черного шелка. Должно быть, Мод переодела ее, пока Кэтрин нежилась в чугунной ванне, наполненной дымящейся зеленоватой водой и ароматной солью, окутывавшей ее запахом каких-то трав, но каких именно, Кэтрин определить не могла. Лежать в ванной после тарелки теплого супа было самым настоящим блаженством. Вот бы можно было прямо там, в пряно пахнущей воде, и заснуть…

Глаза Кэтрин снова закрылись сами собой. Она попыталась вспомнить интерьер. Ванна была сделана не позднее 1880-х годов. У нее были львиные «ножки». За ней стоял массивный титан с водой, из бока титана торчали два огромных вентиля, поверх которых был наброшен душевой шланг с насадкой старого образца. Ничего подобного Кэтрин раньше не видела. По стенам были развешаны резные шкафчики красного дерева. Плитка была расписана вручную узором из полевых цветов… В которые, наверное, так приятно упасть…

Мод чуть встряхнула ее.

— Извините.

Стало ломить спину, да и кожа вдруг стала какой-то чересчур чувствительной. Кажется, она попала в тепло слишком поздно — ее колотил озноб. Кэтрин вечно простывала под дождем. Постоянные стрессы и жизнь в Лондоне окончательно подорвали её иммунитет. Может быть, свою лепту внесли и ужасная вонь мастерской и ульев. Может, она надышалась трупных газов. Но температуры будто бы не было. Желудок тоже не давал о себе знать. Хотя почему-то было трудно глотать. Ее горло было сухим, как пустыня, и таким же горячим.

Нужно вернуться домой. Лечь в свою постель, предварительно закинувшись аспирином. Ей до зубовного скрежета хотелось позвонить матери. Интересно, получится повести машину? Выспавшись, отдохнув несколько часов, она сможет оставить записку и тихо ускользнуть. А там уже — дом, милый дом.

Бежать, пока еще не поздно.

Откуда пришла эта мысль? Она не должна позволять себе так думать. Ей так сказали. Она знала, что делать, когда у нее начинались подобные мысли.

Платье сняли через голову. На плечи набросили стеганый халат.

Ты пойдешь с нами в большой дом, Киффи?

Кэтрин стояла посреди отсыревшей «берлоги» и плакала.

Там, на пригорке перед спецшколой, мальчик с раскрашенным деревянным лицом держал за руку ее лучшую подругу Алису, что пропала без вести три месяца назад. Одна линза очков Алисы засияла сероватым отраженным светом позднего вечера.

Кэтрин было запрещено приходить сюда. Она вернулась, чтобы вспомнить Алису.

В последний раз, когда она была в «берлоге», в то далекое, светлое время, когда каждый солнечный день возвещал, что близится конец ненавистного учебного года, Алиса прошла через отверстие, сделанное Кэтрин в зеленом заборе в июле. Теперь сентябрь, еще целых четыре месяца до Рождества.

Алиса пошла по склону к новой ограде, которую поставил городской совет.

Когда она проснулась, спальня все еще была освещена маленькой лампой.

Кэтрин медленно села и сжала голову руками. Мироощущение мало-помалу пришло в порядок. Голова резко заболела, мурашки побежали по ее чувствительной коже. Похоже, во сне горло опять пересохло — хотелось выпить добрый литр холодной воды, причем одним махом.

Воспоминания о ее гонках по дому к кровати померкли, будто бы отделенные прошедшими временами и преодоленными пространствами. Прошлая ночь стала всего лишь фантомом. Ум Кэтрин был как никогда ясен, но она все еще силилась отличить явь от безумной грезы. Бедная Эдит, лысая и испещренная шрамами — это было по-настоящему. Впрочем, было ли? А дети в костюмчиках — это, надо думать, сон? А манекен с головой?.. Нет, не может этого быть. Просто кусок кошмара.

Сегодня она преобразилась в Женщину-в-Белом. В привидение родом из другой эры, в актрису в бессмысленном драматическом спектакле — здесь, в Красном Доме, самые простые действия так или иначе превращались в драму.

Она была желанным гостем на смотре, но против своего желания. Поэтому ей ничего не стоит пронестись через заброшенную деревню хоть на полной скорости и оставить весь этот ужас позади, оставить все и всех — даже, если потребуется, Леонарда, что впутал ее в это дельце и сызнова превратил ее жизнь в копошение в клубке ядовитых змей. Если будет нужно, она пропадет со всех радаров. В подростковые годы она часто фантазировала о том, как исчезнет, растворится в неизвестности — такие отчаянные меры виделись ей ключом к спасительным переменам, отнюдь не какой-нибудь там трагедией отрыва от корней. Пришло время импровизировать. Порвать уготованный ей мерзкий сценарий в мелкие кусочки.

Но она не уйдет, покуда не исследует этот проклятый старый дом, покуда не поймет его и не сдернет завесу тайны. Может, в речах Эдит и была доля правды, но Кэтрин нужно было убедиться самой. Только поняв, что подпитывает сумасшествие живущих в этом доме, она смогла бы сама не сойти с ума, не оставить рассудок навсегда под этими сводами.

Да и потом, Кэтрин, вне сомнения, все еще манила загадка дома — то, сколь вопиюще он нарушал правила существования в современном мире. Ей необходимо было выяснить, как вышло так, что Красный Дом был вообще возможен. Каким бы небывалым он не казался, он все-таки был. И Эдит с Мод тоже были — эти два человеческих фасада для чего-то большего, чего-то потаенного.

Чего?

Кэтрин пообещала себе, что зайдет в каждую незапертую дверь, что встретится на ее пути.

Шагая по Красному Дому, она зажигала весь свет. Я ничего здесь не боюсь, твердила она себе. Я такая же последовательная, как мои враги, я всегда начеку. Пришло время все расставить по своим местам. Обозначить все позиции.

Голова все еще болела, ноги все так же подкашивались, холодный пот все так же прошибал ее, но она не сдавалась. Зловещий красный свет бликами играл на дубовых стенных панелях и паркете, но больше не путал ее.

Прежде чем Кэтрин отошла от своей машины, она попыталась определить источник тускло-медного уличного освещения в деревне Магбар-Вуд. Свет, казалось, исходил изнутри домов, теперь больше напоминающих силуэты и стоящих на двух улицах, из которых и состоял поселок — будто где-то там, за ситцевыми занавесками и пыльными стеклами, горели тусклые лампы. Собравшиеся на смотр превратились в собрание теней, метавшихся туда-сюда в суматохе, но не было слышно ни шума толпы, ни просто даже отдельных голосов. И откуда они здесь только взялись? Не могли же то быть здешние — все дома в деревне стояли заброшенными! Если нашлись те, кто приехал сегодня откуда-то еще единственно с целью почтить память М. Г. Мэйсона, то это самые настоящие безумцы, посвященные якобы в тайную традицию фанатики.

Узкую дорогу, ведущую в деревню, преградил полосатый металлический столб. Дальше на машине было не проехать — Кэтрин здесь будто бы ждали. Чему, впрочем, удивляться — даже туфли у нее украли. Ни Мод, ни Эдит не настроены были отпускать ее просто так.

Острые камешки впивались в босые пятки и заставляли ее то и дело оступаться. Теперь Кэтрин понимала, что шансов добраться до ближайшей трассы практически нет — она едва ли видела собственные ноги, не говоря уже о каких-либо дорожных знаках.

Безоблачная темная подложка небес была испещрена серебристой шрапнелью звезд, и, взглянув вверх, Кэтрин на миг почувствовала себя повисшей в какой-то пустоте — быть может, высоко в горах, на вершине, открытой всем ветрам. Похожее небо она когда-то видела на севере Испании. Незнакомое и безграничное настолько, что немного страшно. И еще — напоминающее о собственной ничтожности и беспомощности. Ведь наверху одни только вакуум, мрак и неизвестность на многие-многие парсеки.

Как и в ту первую ночь в спальне Красного Дома, Кэтрин отвела взгляд от небес, от греха подальше. Она уселась подле машины, нервно наблюдая издалека за деревней. Ледяные щупальца ветра забирались ей под тонкое белое платье. Лихорадочно пытаясь придумать план побега, она то и дело содрогалась. Именно это ей оставалось — побег. Иначе начавшийся в гостевом доме в Грин-Уиллоу кукольный кошмар никогда не закончится.

Не имея другой альтернативы, Кэтрин обогнула столб и пошла в деревню.

Вскоре впереди замаячили большие шляпы на головах неизвестных. Людей было не так уж много. Гости застывали на некоторое время в квадратах света от окон домов — и затем возобновляли движение. Было в их движениях нечто жеманно-танцевальное — и, быть может, всему виной были лишь ночная тьма и нервное напряжение, но Кэтрин казалось, что рост идущих как-то подозрительно мал для взрослых. Неужели — дети? Шаловливые ребятишки, выбежавшие из домов поиграть на свежем воздухе…

Кэтрин шла, проклиная свое слишком выделяющееся белое одеяние. Замирая у окон, гости явно рассматривали ее. Где Эдит, Мод, Майк, Тара — все те, кого можно считать уже изведанной напастью? Желание выбраться отсюда было сильным, но Майка все-таки нужно было найти и предупредить, на случай, если все жуткие подозрения о наследии Мэйсонов и похищении детей не беспочвенны. А вот Тара пусть горит в аду.

Интересно, сможет ли она преодолеть боль и гнев при встрече с ним? Придется. Майк ведь прибыл сюда на машине. На машине Тары, так как у него прав не было. Чтобы отсюда выбраться, ей придется найти Майка и ту тварь, что приволоклась за ним. Машина Тары наверняка припаркована на той дороге, что подпирала Магбар-Вуд с другого конца главной деревенской улицы.

Кэтрин напомнила себе, что физической угрозы от Мод и Эдит никакой — коварные старухи подпоили ее, но на большее способны явно не были. Но кто знает, вдруг у них были союзники?

Шум аплодисментов стих во мраке.

Кэтрин была уверена, что какое-то время назад зрители топали ногами по дощатому полу. Но все эти звуки были какими-то полумертвыми, и она даже не чувствовала вибрации. Значит, это все — просто звуковое сопровождение. Деревянные руки и ноги не могут ни аплодировать, ни бить по полу, если ими никто не понукает. Никто живой. Такую идею ее паранойя приняла с радостью.

Теперь, когда представление завершилось, огни рампы стали неспешно алеть. Когда опустился занавес, она почувствовала облегчение. Представление вымотало ее. Попробовать подняться — так ноги не удержат.

Реальность, изношенная и ветхая, вернулась к ней, но ее утратившие последний шарм развалины ничто не могли противопоставить насыщенным краскам спектакля. Он длился намеренно коротко — потому что большего зрители бы просто не вынесли. А ей было много даже того, что она различила сквозь щелочки меж пальцев. Чтобы не слышать запись голосов М. Г. Мэйсона и его сестры Виолетты, она заткнула уши влажными салфетками.

На чем было основано явленное ей действо, она даже догадываться не хотела. То немногое от речей рассказчиков, что она разобрала, в совокупности с выходками марионеток рисовало картину несомненно необычную, но в той же мере совершенно безумную, не менее безумную, чем все наследие Мэйсона, запертое в его кабинете.

Казнь Мученика Барнаби Петтигрю на виселице, сожжение Мученика Уэсли Спеттила — от увиденного ей было едва ли не дурно. Зрители рыдали и стонали, будто плакальщики на похоронах.

На протяжении всех расправ большая часть марионеток изображала детей. Оборванных, трясущихся от ужаса детишек, на глазах у которых их учителей посылали на смерть то суд, то толпа. Жуткие обвинения в некромантии и колдовстве зачитывались хрипящим голосом рассказчика откуда-то из-за сцены — нечто подобное могло выйти из под пера драматурга-якобинца с чрезвычайно воспаленным воображением, склонным к смакованию жутких подробностей.

Перед началом каждой новой сценки Маэстро-Обличитель выступал на своих собачьих ногах в самый центр сцены, расплывался в жуткой безносой сардонической гримасе и что-то втолковывал зрителям на неразборчивом английском с кучей идиом тюдоровской эпохи. Ей однажды довелось послушать запись стихотворных чтений самого Теннисона, сделанную на нескольких чудом уцелевших восковых валиках[17]. Качество здесь было примерно таким же — сплошь трески и хрипы. Кэтрин претила сама идея того, что пьеска могла быть куда древнее безумных измышлений Мэйсона, что он добыл ее откуда-то из прошлого. И ничего не было удивительного в том, что люди из «Би-Би-Си» собрались и быстренько смылись отсюда в пятидесятых.

Основой постановки выступала история в духе «их нравы». Кукла-заяц и девушка в чепце с длинными каштановыми волосами председательствовали на вынесении приговоров Петтигрю и Спеттилу в суде. Те же роли они исполняли в истории о колесовании Генри Стрейдера на «би-би-сишной» записи.

Но в ответ на приговоры кукловодам, обвиняемым в колдовстве, актеры-марионетки вломились в дома судей ночью, уволокли их из уютных постелей в какие-то нарисованные на задниках чащи — и принялись судить уже их.

Что было самым тревожным в бессистемных фрагментах драмы, которую она видела, так это эпизоды, в которых судьи отрывались от сцены и возносились в темноту, беспомощно дрыгая ножками. Звуковым сопровождением этому действу служили явно звериные вопли и свист торжествующих марионеток. Тонкий визг судей, постепенно затихающий, указывал на то, что наверху ждала их не смерть, а участь похуже. Возможно, некие пытки, выступавшие платой за расправу над Мучениками.

В конце спектакля куклы предстали в образах калек и нищих, один за другим канувших в отверстия в матерчатых боках сцены. Напрягая глаза изо всех сил, Кэтрин так и не смогла разглядеть кукольные струны. Деревянного мальчика с фотографий Мэйсона, проследовавшего ее детские трансы, тоже вроде бы не было. Все марионетки носили разные костюмы в каждой новой сцене, но когда выступала массовка, какой-то сухопарый призрак с черными кудрями нет-нет да и проглядывал то тут, то там — призрак, явно не намеренный являть свое лицо зрителям. Та крайняя отметка, на коей застыл градус нынешней паранойи Кэтрин, вполне допускала, что незримые кукловоды были осведомлены о ее присутствии в зале и намеренно скрывали деревянного мальчишку от ее глаз.

Когда представление наконец завершилось, Кэтрин поняла, что сидит одна и тяжело дышит, закрыв лицо руками. Выход из пристройки был свободен — запечатанную в стекло мумию унесли. Толпа, утомленно рокоча, покинула зал. Почти все гости уже нашли в полумраке путь наружу, а она все еще ждала в окаменелой тишине чего-то, ждала и молилась, чтобы никто не потребовал выступления на бис.

Вырезки из газет, заправленные в пластиковые кармашки альбома, все либо пожелтели, либо истрепались. Кожный жир с его пальцев и крошки с его стола всякий раз приводили бумагу в еще более плачевное состояние всякий раз, когда он доставал их полюбоваться.

Леонард отодвинул железный колпак настольной лампы подальше от альбома. Будучи экспертом по сбережению и хранению антиквариата, он всякий раз раздумывал над своей беспечностью в обращении с вырезками. Быть может, тут играло роль осознание того, что стоит полиции какой-нибудь окольной тропой выйти на него, и ему по весьма конкретным причинам придется избавиться от своей коллекции.

Быть может, оригиналы статей пылились в каком-нибудь архиве. Или — как там сказала Кэтрин — были оцифрованы. Впрочем, «оцифрованы» ли? Он не мог вспомнить. Все равно, возможно, когда-нибудь он сможет подновить свои вырезки, пусть даже выказанный им интерес к материалам тоже отчасти грозил риском.

Леонард бросил быстрый взгляд на задернутые шторы. Мир за пределами его конторы пребывал в тишине. Уже минут двадцать как он не слышал ни одной проезжающей машины.

Несмотря на то, что любимые цитаты из каждой статьи были заучены наизусть, он все равно продолжил чтение. Открыл альбом в самом начале — там, где были первые странные истории о Крысолове и смутные слухи о «зеленом фургоне». Слухи эти зародились в 1959-м и курсировали до 1965-го.

Леонард невольно смахнул слезу с глаз, увидев фотографии Маргарет Райд и Анджелы Прескотт. Девочки улыбались ему. Снимки были сделаны в детском доме, где они обе жили до самого отбытия в 1959-м и 1962-м. Вечность назад их лица были знакомы читателям каждой выходящей в стране газеты.

У Маргарет имелся порок развития позвоночника — spirta bifida, незаращение дужки позвонка. Бедняжка Анджела была слепа от рождения. Семьи отказались от них довольно-таки рано. Спецшкола Магнис-Берроу заменяла им дом. Именно там они смогли найти дружбу, что проложила себе дорогу в вечность, именно в ее стенах обрели последнее спасение.

По подозрению в похищении Маргарет Райд так никого и не арестовали. Но двое мужчин — сотрудников школы, оказавшихся тайными любовниками, были допрошены после исчезновения Анджелы Прескотт и позже освобождены.

— Его религия не понимала. Его наука не давала объяснений. Но мой дядя нашел кое-что. И оно проделало столь долгий путь к нему, что ты даже не можешь себе представить. Разумеется, был некий ориентир… путеводная звезда… Как и у тебя, дитя мое.

Пока Кэтрин бежала, оскальзываясь, по отполированному полу коридора, голос Эдит, сухой и властный, снисходил к ней откуда-то сверху, из этого склепного пространства над лестницей, заглушая ее отчаянные, лишенные последнего дыхания призывы к Майку.

Хозяйка дома вещала со своего инвалидного кресла, закрепленного в подъемнике на балюстраде первого этажа, — кресла, что, казалось, вбирает в себя без остатка старушечье чахлое тело. Вот только теперь оно, это тело, выглядело чем-то большим, чем просто скелетик, закутанный в черную ночнушку. Маленькое бледное лицо Эдит, подсвеченное снизу красными сполохами отраженного от коридорных стен света, обрело поистине дьявольские черты.

Майк не был снаружи Красного Дома, этого великого и ставшего уже нестерпимым монолита о множестве башен, крыш, дымоходов и флеронов, царствующего в безграничной и непостижимой ночи. Кэтрин звала его, кричала, мчась по улице, стылой и неосвещенной, к черным воротам. Ответа ей не было.

Главная дверь дома была распахнута, изнутри сочился неуютный красноватый свет. В эту ночь все арочные проходы дома распахнулись, будто бы в надежде завлечь не одного гостя, а целую группу любопытных посетителей.

Откуда-то издалека все еще несся усиленный динамиками хрип «Зеленых рукавов», словно возвещая прибытие кошмарного маньяка, который в час полночный раскатывает на фургоне мороженщика и ловит легковерных детишек. Надтреснутый звук наконец-то ворвался и дом сквозь распахнутые двери, загоняя в барабанные перепонки Кэт иглы.

Был ли там Майк? Если да, то дела еще хуже, чем показалось сначала. И о чем таком говорила Эдит? Внезапный звук ее голоса, донесшийся сверху, заставил сердце уйти в пятки. И, как всегда, смысл слов, сказанных старухой, был запрятан куда-то в туман.

— Что вы такое говорите? — крикнула Кэтрин, задрав лицо к маленькой фигурке наверху. — О чем вы вообще? Нет у меня никакой путеводной звезды!

Эдит сделала вид, что не слышит ее. Судя по наклону ее головы, она разглядывала небо.

— Мой дядя нашел те места, где они обретаются. Где они похоронены вместе с тем, что осталось от прочих убитых мастеров. В потаенных уголках схоронились они, там и ждали. Ждали новых выступлений. Вы знаете, что стало с Генри Стрейдером. Теперь вам известна судьба остальных Мучеников, чьи имена на слуху. Благой Спеттил. Благой Петтигрю. Они тоже слышали тот могильный зов.

— Мне до этого нет никакого дела! Где моя чертова машина? Вы не имеете права!..

Эдит, игнорируя ее мольбы, продолжала говорить, как если бы ее истинная аудитория пребывала где-то там, в вышине.

— Мой дядя провел годы в поисках того, что осталось от них. Того, что возвратилось в землю после того, как Последний Мученик пал. Но в итоге это они нашли его. Он стал избранным. Возможно, в иные эпохи так было и с прочими Мучениками. Кто теперь скажет наверняка?

— Эдит, с меня довольно. Я не хочу…

— Но что воззвало к Мученикам… То было жизнью наиболее ценной и священной. Той жизнью, что не всякий опознает, в какую не всякий уверует, если только он не юн. Эта жизнь наполняет собою определенные вещи, моя дорогая, в определенных местах. Эти вещи всегда можно починить. И было пришествие — новое, священное рождение для них и для тех, кто уверовал в них.

— Хватит! Майк. Мой друг, Майк. Он здесь? Моя машина пропала! Моя сумка…

— Умолкни, прошу! Ты в истерике. Я не стану общаться с тобой через лестницу. Это в конце концов некрасиво. Поднимись.

Кресло Эдит откатилось назад, за пределы досягаемости винно-красного освещения. Но как она двигалась, что именно вращало колеса, Кэтрин не могла понять. Поскрипывание удалилось куда-то в направлении залы — как и в тот, самый первый, визит, который ныне воспринимался как какой-нибудь давний, причудливый сон. Сон, о котором хотелось забыть.

Или она здесь окончательно сошла с ума, или ей нужно как можно скорее выйти из зоны влияния Красного Дома, дабы вновь обрести контроль над своим рассудком, памятью, снами и воображением. Сама эта постройка, сам этот ядовитый яоздух, зажатый между стен, действовали на нее как сильный психотропный наркотик, сбивающий с толку и делающий из мыслей хаос.

Кэтрин поднялась по лестнице. Испарина, выступившая под тонким платьем, быстро остыла и теперь повергала ее в дрожь. Обе ноги были разбиты в кровь.

Никогда еще она не чувствовала себя настолько больной, больной именно душевно, не физически. Конечно, если ухватить Эдит за цыплячью шею и как следует потрясти, какие-нибудь ответы на свои вопросы она да получит. Старуха не столько пригласила ее на это безумное представление, сколько намеренно подослала сюда. Эдит в нем никак не могла быть замешана — Кэтрин своими глазами видела. Как та вкатилась в полуразрушенный холл. Но кто же тогда управлял марионетками? Мод?

Пожалуйста, Господи, пусть это будет Мод.

Когда Кэтрин застыла в проходе в гостиную, сотни стеклянных глаз заблестели в окружавшем Эдит тусклом свете. Старуха, чье лицо было укрыто невесомой вуалью, ухмыльнулась. Будто старый экспонат, возвращенный на причитающееся ему место, ее инвалидное кресло встало, как раньше, у камина, и Горацио свернулся у самых подставок под ноги, сделанных из нержавеющей стали.

— Я просто хочу вернуть свою машину, свои вещи… И я уеду, обещаю.

— Уедешь? Куда, дорогая моя? Туда, откуда пришла? Какие глупости. Кому в голову придет возвращаться туда? Уверяю тебя, это та еще задачка — просто даже терпеть то место снова после жизни где-то еще.

Кэтрин решительно шагнула навстречу старухе.

— Вот именно, у меня есть своя жизнь…

— Своя жизнь? Ох, как интересно!

— Семья…

— Не твоя настоящая семья, дорогуша.

Кэтрин занесла руку… и остановилась. Ее мысли вконец перепутались. Она угодила в самую настоящую сеть интриг, в какой-то жестокий, бессмысленный заговор. Или она спит и это все — дурной сон, в котором ловушки снова и сновна поджидают ее на каждом шагу?

— Что вы знаете обо мне?

Эдит улыбнулась. Ее голос стал помягче — таким тоном обычно разговаривают со сбитыми с толку детьми.

— Тебя отдали, дорогая моя. Потом снова забрали. Очень щедрый жест. Но ты не смогла уйти далеко, потому что была рождена в Магбар-Вуд. Последнее дитя, выросшее, без преувеличений, в тени гробницы Первого из Мучеников. Потому-то ты нигде не могла найти себе место — разве я не права? Ни у кого из наших людей не получается. На многое, конечно, тут рассчитывать нечего, зато остаются те, для кого ты всегда была особенной. И с тех пор как волшебство, благодаря стараниям моего дяди, возвратилось в наш укромный уголок, открылись некие возможности, изначально доступные немногим. От некоторых шансов отказываться глупо — ты согласная со мной, милая? Твоя маленькая подружка Алиса познала много чудес с той поры, как присоединилась к нам.

Кэтрин опустилась на колени. Ей хотелось быть как можно ближе к полу — чтобы падать было не так высоко. Она смертельно устала, ее дыхание стало сбивчивым и хриплым, ноги дрожали. Как только она соберется с силами, она сможет убраться отсюда — не важно, с Майком ли, без него. Сквозь садовую калитку — и прочь, через поля. Когда-нибудь она непременно выбредет на дорогу, а там поймает попутку. За рулем будет какой-нибудь обычный-преобычный человек — кто-то из мира, который ей знаком и понятен. Она вдруг поняла, что уже довольно долго разглядывает подол длинного, старомодного платья Эдит.

— Попробуй понять, милая. Все, что хотел мой дядя — пробудить нас. Открыть нам глаза на те чудеса, что ждут впереди жизни. После жизни. Мы все стали частью того, что избрало нас в качестве наблюдателей. Нашему взору доступны явления, что не наблюдались в этой части мира вот уже много лет.

— Прошу вас, я не хочу об этом слышать. Вы спятили! Ваш дядя был безумцем…

— Да, возможно, в конце концов он сбился с пути. Его нервы сдали, милая. Он был старым и уставшим. Но не забывай — когда-то он был служителем Бога. И нет в том ничего непредвиденного, что его старая вера вернулась к нему, когда было уже слишком поздно. Ты должна понять — мы все это со временем поняли — то, что было пробуждено ото сна в этих холмах и приглашено в святилище, не так-то просто погрузить в сон снова. Слишком поздно.

— Я вас совершенно не понимаю, Эдит! Моя машина… Мой друг Майк…

Взгляд Эдит устремлялся куда-то вдаль.

— Когда дядюшка наложил на себя руки, его связь со всем этим лишь усилилась. Можно сказать, его смерть окончательно утвердила наш союз. Он был первым спасенным. Потом спаслась моя мать. Я даже не помню, когда это произошло. И вот приходит мой черед. — Эдит растянула в улыбке пожелтевшие губы. — И мы потратили много сил на то, чтобы пригласить и тебя. Но теперь мы устали. Теперь задержка на этом свете, пусть даже кратковременная, сулит нам одни страдания.

— Прошу вас… Что тут произошло?

— Многим ли маленьким девочкам достался подобный дар? Имей это в виду…

Кэтрин вцепилась в ободки инвалидного кресла, будто близость к старухе могла придать вес ее словам:

— Дар? Я тут страдаю, Эдит. Пожалуйста. Помогите мне.

— Ты не страдала бы, хвати у тебя ума уйти вместе с Алисой. Но ты не была готова. Ты все еще хотела найти себе место где-то еще, за пределами города, в мире, который презирал и отвергал тебя. Всего этого можно было бы избежать, не будь ты такой упрямой! Они всегда готовы принять в свои объятия убогих и позабытых. Конечно, все это будет казаться тебе странным поначачалу. Все мы через это прошли. Юным душам проще принять все как есть.

Кэтрин плакала, и за завесой слез фигура Эдит расплывалась, сливалась с темной каминной полкой и самим камином. Колеса инвалидного кресла поскрипывали. Что-то щелкнуло прямо у нее над макушкой. Ей мигом пришли на ум вязальные спицы, зажатые в маленьких пальчиках, фарфорово-холодных, ныряющих в копну ее спутанных волос и касающихся кожи головы.

— Я хочу уйти. Где Майк?

— Тихо. — Голос Эдит упал до шепота. — Однажды я попыталась уйти. Когда мне было двенадцать лет, я сбежала. Но далеко убежать не вышло. Как и у моего бедного отца — как все-таки жаль, что у меня никогда не было шанса узнать его. Когда мать догнала меня, она заметила, что я пошла по его стопам — к лугу, у которого никогда не сыщешь конца. А потом она на целый день заперла меня в одной комнате с Клушей Гризель, и больше я не сбегала, уж поверь мне.

Кэтрин подняла на старуху глаза. Уголки ее глаз щипало от слез. Кое-как она встала на ноги, стараясь проглотить сухостой, забивший горло и лишивший ее дара речи.

— Что вы… Что вы хотите сделать со мной?

— Хватит моих старческих сказок. Твой джентльмен, твой избранник — он ждет тебя.

— Майк?

— Он явился с той девушкой, что была слишком самоуверенной. Когда-то и Мод была такой же. В отличие от твоего друга, я бы сказала, Мод легко отделалась, но не думаю, что она сама согласится с подобным суждением. — Эдит хихикнула.

Голосу Кэтрин придавал силу скорее дух, чем звук:

— Майк здесь? А Тара?

— Посторонних здесь никогда не жаловали. Они ведь совсем нас не понимают, Кэтрин! Но мы, повторю, приложили много усилий к тому, чтобы ты явилась сюда, и с пониманием отнеслись к твоим нуждам.

— Нуждам? Я не…

— Всем должно знать, что за всякое желаемое следует заплатить свою цену.

Плоть влюбленных была бледна.

Кожа Майка тускло поблескивала. Его спину украшал длинный продольный шрам, напоминающий огромный дополнительный рот.

Перед ним сидела женщина, чье лицо Кэтрин не нужно было даже видеть, чтобы узнать. То, что это именно женщина, она поняла, увидев в проеме между локтем и ребрами Майка большую обвисшую грудь, белую, как рыбье брюхо, с соском, напоминающим по цвету синяк.

Их головы с влажными волосами были склонены друг к другу, лоб ко лбу, как будто они шептались о чем-то, как парень и девушка, обменивающиеся секретиками в полной до краев душистой ванне. От темной жидкости, в которой они оба плавали, исходил пар.

Кэтрин, застыв, созерцала их некоторое время, ощущая бессмысленный стыд — будто бы вторглась, будучи непрошенной, в некое глубоко интимное действо. Холодный гнев от измены Майка мешался в ее душе с отвращением к смерти. Ужасно простой факт был осознан ею в полной мере: можно быть живым, пойти куда-то, куда не следует, и там с жизнью расстаться, распрощаться на веки вечные.

Прошло некоторое время, прежде чем она поняла, что незнакомый звук в комнате — ее собственное сипло-ритмичное дыхание. Такой чужой, насквозь неуместный звук.

Оставив влюбленных в покое, Кэтрин прошествовала к задней двери дома. Собственное дыхание, слышимое и ощутимое, дарило абсурдную надежду на то, что она все еще жива, на то, что все происходящее — реально.

Задняя дверь была заперта. Само собой, ничего удивительного. Сквозь стеклянную панель в верхней половине двери она узрела звезды. Впрочем, звезды ли то были — или вот так вот искажался волнистым стеклом свет? Какой, собственно, свет? Мысль о том, что там, снаружи, уже совсем ничего нет: ни земли, ни деревьев, ни неба — не очень-то и удивляла. В самом деле, Кэтрин ничегошеньки не знала об этом месте. Уверена она была лишь в одном — вся эта беготня утомила ее. Ни к чему ее крысиная возня не привела. Она чувствовала себя так, будто одним махом переплыла Ла-Манш, не сняв одежды. Силы подошли к концу. Дело шло к тому, что она сама подходила к концу. Окончательно иссякала как личность. А место-то какое подходящее…

В правой руке Кэтрин крепко сжимала палисандровую ручку скальпеля, взятого со стола в мастерской. Если кто-то нападет на нее или просто помешает уйти из дома — она не станет медлить. Или, может быть, стоило порезать себя, чтобы припугнуть старух. Так ведь намного проще. Она швыряла очки в стенку или била себя по голове, когда училась в школе, чтобы учитель явился побыстрее. Одна из тихих девчушек в белых гольфах, что так и не стала ее подругой, всегда бежала за учительницей, когда Кэтрин выкидывала нечто такое вот, безумное. В самом нежном возрасте Кэтрин уже знала, что безумие — хороший способ добиться от окружающих равнодушия. Желанного одиночества. Красный Дом, если подумать, разыгрывал ту же карту.

Откуда-то сверху донесся сухой треск. Старая запись. Великий М. Г. Мэйсон, ради чудес коего она прибыла в это проклятое место, продолжал вещать в своем личном изящном аду, пахнущем тленом и смертью. Для потомков он записал свое апокрифическое безумие. Надо же как-то вдохновлять других.

Их безжизненность — иллюзия, уловка.

Пускай оба они были не в состоянии делать что-либо, кроме как болтаться из стороны в сторону, подобно манекенам, на своих местах, Кэтрин решила — если хоть кто-нибудь из обитателей чердака начнет двигаться, она упадет в обморок.

Она будто очутилась в мансарде кукольного домика с двумя жильцами, заполненной шумом плохо настроенного радио. Под крышей шорох статики и металлический голос обрели такую мощь, что она даже подняла глаза, дабы убедиться, что где-то там, над ней, не нависла огромная одышливая пасть с микрофоном, приставленным к губам.

Кэтрин вцепилась покрепче в скальпель — рука дрожала. Вторую, свободную длань она прижала ко рту, чтобы подавить рвущиеся наружу жуткие всхлипы.

Раскрашенные стены. Старые деревянные сундуки. Чайный сервиз, комплект стульев под чехлами, деревянная лошадка. Все эти вещи промелькнули у нее перед глазами, пока она осматривала чердак в поисках кого-нибудь живого. Но живых здесь не было, а к мертвым она, как выяснилось, не была готова.

Выводимые страшным голосом раскатистые питании смешивались со стрекотом вроде того, что могла бы производить заводная игрушка. Оказалось, стрекотало устройство, всем своим видом напоминавшее френофон в идеальном состоянии. Однажды она видела похожий в музее, но тот, музейный, не был таким блестящим и новеньким на вид, как этот, установленный на маленьком складном столике. Устройство выглядело как граммофон, но не проигрывало пластинки. Оно было разработано, чтобы улавливать слабые радиосигналы. И еще оно запускалось вручную — сбоку деревянного корпуса торчала черная ручка.

Но кто ее повернул?

Она осторожно взглянула на парочку мумий. Конечно, сухая фигура, ссутулившаяся на придвинутом к столику табурете, не могла включить френофон. С головы до пят сокрытая белизной защитного костюма, в перчатках и фартуке, мумия подозрительно напоминала того странного пасечника, что орудовал в заросшем саду.

Выставив скальпель перед собой, Кэтрин подошла поближе, готовая, если фигура дернется, нанести удар. Сквозь прозрачный колпак просматривались очертания головы мумии, довольно-таки расплывчатые.

Сдернув маску, Кэтрин уставилась на то, что осталось от пожелтевшего, сухого, как пергамент, лица, частично изуродованного старой военной травмой. Безжизненно отвисшая челюсть демонстрировала всему миру сухой язык и желтые зубы. В пустые глазницы были вставлены два стеклянных протеза. Ошметки горловых сухожилий были аккуратно сведены вместе и сшиты грубой нитью. Перед ней был М. Г. Мэйсон собственной персоной.

Защитный костюм плотно сидел на старых мощах. Не похоже было, что его когда-либо снимали. Кэтрин видела, как некто в этом костюме расхаживал по саду. Как такое возможно? Вспомнив белый призрак пасечника, сновавший меж деревьев у подножия сада, Кэтрин быстро-быстро отошла от столика.

Она напомнила себе, что человек, увиденный в саду, всяко был живым — не какой-то там ожившей мумией, вышедшей прогуляться по саду и проверить такие же тухлые, как и она сама, ульи. Бред Эдит — всего лишь бред, и Кэтрин не должна принимать его на веру.

Таким образом, в Красный Дом вхож кто-то еще. Он и щеголял в дурацком прикиде пчеловода в тот первый день. Мод, Эдит, кто же еще? Возможно, этот третий был убийцей Майка, Тары и малютки Алисы. Наверное, тот самый ребенок-инвалид со старых фотографий в кабинете Мэйсона. Каким-то образом этого человека поставили на ноги. Возможно, то был сын Эдит. Тоже уже, наверное, старая калоша, лет за семьдесят.

Под чутким руководством матери он создал чучела бабушки и двоюродного дедушки. Быт Красного Дома на поверку оказался столь безумным, что теперь все казалось возможным. С той же вероятностью повинным во всех смертях мог оказаться какой-то другой здешний житель. Тот самый, чью возню она слышала по ночам. Некто, выползающий с наступлением темноты из своей комнаты.

Кэтрин воззрилась на вторую чердачную мумию, этакую пародию на Мадонну. Ее-то и таскали в стеклянном гробу во время смотра. Вне всяких сомнений, перед ней была Виолетта Мэйсон, мать Эдит. Женщина, почитаемая местными пережитками за святую.

При ближайшем рассмотрении кожа лица Виолетты Мэйсон оказалась морщинистой, как влажная хлопчатобумажная простыня, нездорового личиночного оттенка. Голова под большой черной шляпой, отгороженная от мира узорчатой вуалью, столь сильно усохла, что напоминала голову ребенка… или куклы. Глаза мумии были распахнуты — яркие и тоже почти наверняка стеклянные. Платье из тонко вышитого черного шелка оставляло на виду одни только кисти — бесцветные, как шпаклевка, с тонкими, как карандаши, пальцами без следов окостенения. Венки в ногах Виолетты выглядели новыми, будто их сплели из цветов, собранных сегодня же с окрестных лугов.

Кто-то сделал из Виолетты чучело и поставил здесь, рядом с братом. Ужасно, конечно, но Кэтрин понимала: нужно придерживаться разумных доводов, иначе ей здесь крышка. Перед ней — забальзамированные трупы. Не живые люди.

Когда Кэтрин вздрогнула и очнулась, оказалось, что она все еще сидит на кровати, откинувшись на сложенную за спиной стопку подушечек. Она чувствовала себя больной, застывшей, глаза щипало. Все мышцы в ногах нестерпимо пыли. Похоже, утомление сделало свое черное дело, и она отключилась. Пробудило же ее некое внутреннее чутье.

Свет горел с непреходящей яркостью, дом по-прежнему пах розами. Но в комнате что-то изменилось. Что-то в самом воздухе, потому как размеры и обустройство спальни были точно такие же, как и до того, как Кэтрин провалилась в сон.

Изменение, возможно, прошло бы незаметным, не будь ситуация столь отчаянной, но она сразу обратила внимание на метаморфозу в атмосфере спальни. Духота в ней больше не ощущалась, воздух стал мягче, холоднее. Возможно, виновато было воображение, но Кэтрин, несмотря на все физические неудобства, больше не чувствовала себя будто бы за ногу к гире привязанной. Вернулась некая легкость.

Кэтрин слезла с кровати и подошла к двери. Глянула на кукол — и сразу отвернулась: их крохотные гримаски казались теперь куда счастливее. Под дверью, у самого порога, залегла полоса дневного света. Стараясь производить как можно меньше шума, Кэтрин повернула ключ в замке и приоткрыла дверь. По глазам сразу ударило солнце, и она обескураженно заморгала.

На лестничной площадке и в конце коридора были открыты и занавески, и ставни, коридор был затоплен ослепительным не по сезону солнечным светом.

На первом этаже у нее создалось впечатление, что тяжелые входные двери распахнули настежь, пока она спала, что каждое арочное окно на первом этаже открыли, приветствуя свет солнца, свежий теплый ветерок и гонимые им ароматы — букет свежескошенной травы, сладковатую пыльцу расцветающих клумб.

Алый блеск витража сменился розоватым флером, казавшимся Кэтрин чарующим. Она не чувствовала себя так, будто проспала долго, но при этом, похоже, проспала до самого дня.

Особняк, огромный и благоухающий, был словно рад ее пробуждению… И, более того, стремился щегольнуть перед ней роскошью и уютом. Оказать тот самый прием, на который Кэтрин надеялась в самом начале, явить мирное великолепие, хранящее красоту и мастерство ушедшей эпохи, которую она изучала, которой восхищалась всю сознательную жизнь, Дом перестал быть пристанищем кукольных теней и мрака. Зловоние смерти оставило его. Теперь отсюда взаправду не хотелось уходить. Теперь в Красный Дом хотелось возвращаться.

Она представила себе пыльную дорогу, ведущую к свободе. Сдерживая порыв, твердо диктующий ей рвануться со всех ног к парадным дверям, Кэтрин медленно спустилась по лестнице, оглядываясь по сторонам в поисках незваных маленьких визитеров. Ни одного кукольного личика. Да и Мод, страшная седовласая карга, не поджидала ее за углом с чем-нибудь острым и смертоносным в скрюченной руке.

Она остановилась в коридоре — нервы не позволяли ей больше медлить — и поспешила к парадным дверям, чтобы выскользнуть отсюда, прежде чем они захлопнутся и запрутся сами собой… Ну или кто-нибудь ее здесь запрет, как накануне.

Свет снаружи Красного Дома слепил. Первый ясный безоблачный день — солнце сияло так, как никогда на ее памяти, и его лучи оживляли ее, дарили позабытые чувства надежды и красоты. Неотразимый денек… Детский азарт переполнял каждую клеточку ее тела. Чувство чего-то близкого, некого расплывчатого откровения, заставляло ее сердце биться чаще. Ее ум сопротивлялся тому, что маячило будто бы прямо перед самым носом, но лишь из-за того, что Кэтрин желала сначала понять, а уж потом принять.

Прикрыв глаза, она сделала несколько шагов ко выходу. Сквозь слепящий ореол ей явился ухоженный палисадник. За садовой стеной простирался огромный океан таволги до самых далеких холмов, чьи очертания подрагивали в жарком мареве.

Ты можешь топать вечно в этом направлении, но ноги все равно приведут тебя сюда.

Она остановилась на пороге. Мир снаружи был освещен большим белым солнцем, как-то расширявшим перспективу и превращающим все вокруг в сочный и живой фотокадр с мягким наложением фильтров. Как будто Кэтрин была в том же здании, что и вчера, но при этом где-то еще. Как будто, вздумай она пойти вниз по переулку, она наткнулась бы на другие, неузнаваемые, деревню и церковь, а уж о том, что простиралось дальше, оставалось бы лишь гадать. Она чувствовала, что так и будет — при этом не понимала, откуда берется сама уверенность.

Кэтрин глянула через плечо. Красный Дом просматривался насквозь, от коридора до самого черного хода, где двери тоже были распахнуты. Сквозь дальний проем в недра дома прорывался еще более яркий свет. Чей-то силуэт проскользнул на его фоне, где-то легонько звякнул фарфор. Поверх аромата цветов угадывались другие — запах свежеиспеченного хлеба и печенья, пар, что вьется над чашками сладкого чая, освежающая цедра прохладных летних вин. Рот Кэтрин наполнился слюной. Она глубоко вдохнула, ощущая освежающее дыхание бриза на своем лице, словно бы погружаясь в прозрачную морскую воду в разгар душного дня.

Из ее глаз катились слезы.

Кэтрин вскочила на кровати в комнате Эдит — и проснулась. Подушки за ее спиной все еще хранили следы метаний во сне.

Только когда жжение в глазах дало о себе знать, Кэтрин поняла, что не закрывала их вообще. Подбородок оказался мокрым, язык высох. И как долго она провалялась так? Свет дня больше не выбивался из-под двери. Снова мрак ночи.

Дверь в комнату все еще была заперта. Скальпель лежал на простынях — там, где она его уронила.

Снова в трансе. Такого еще не было. Кэтрин схватилась за лицо и чуть не заплакала при мысли о том, что была выброшена из довольно-таки сносного видения в ловушку реальности.

Но то, что она только что увидела, было слишком ярким, чтобы быть порожденным трансом. Запахи, тепло — все было чересчур реальным. Она покинула бы забытье полностью счастливой, если бы не тот последний, немного пугающий образ.

Да, то был Красный Дом. Да, там была Алиса и деревянный мальчик из детства. Похоже было, что особняк — или нечто, заточенное в его стенах, — пытается раскрыть свою связь с ее детством, невидимую нить, что всегда их соединяла. Ее чутье указывало именно на это — и эта мысль не пугала ее так сильно, как раньше, как раз-таки из-за Алисы и странного мальца с деревянным лицом. Ведь когда-то она считала его настоящим… Даже спасителем. Его возвращение словно окрасило атмосферу Красного Дома в иные тона.

В ее видении царил разгар дня: яркое солнце, красота природы, спасительный манящий свет. Свет ее детских трансов. Снова и снова она ощущала радость ухода от самой себя, от того мира, что только мучил ее.

На нее больше не охотились во сне, она больше не испытывала страха. По ту сторону сознания Кэтрин оказали радушный прием. Мэйсоны были там — живые и вполне реальные, посреди великолепия сада, который в реальности был преисполнен мух, сорняков и распада. Она пробудилась, чувствуя, что сон одарил ее столь желанной надеждой на освобождение.

Поскольку отход от транса часто сподвигал ее к этому, Кэтрин попыталась снова вступить в контакт с физическим миром — тем единственным, пусть и непривлекательным, что у нее был. После прибытия сюда много связующих с ним мостов сгорело. Спотыкаясь, Кэтрин побрела к двери. Оказалось, что смелости повернуть ручку ей не хватало. Медля, дрожа и переступая с ноги на ногу, она отчаянно старалась не расплакаться.

Где во всем происходящем логика? Зачем Мод и кому-то еще, кто, несомненно, живет в доме, но себя не кажет, убивать Эдит и прятать труп старухи в сундуке на чердаке, запускать френофон, чтобы напугать Кэтрин? Или старуха умерла сама? Или попросту разыграла собственную смерть в угоду извращенной затянувшейся шутке? А эти игры со светом, что делался то ярче, то снова, как сейчас, тусклее — надо думать, где-то на распределительном щитке установлен реостат?

Запах? Аромат роз мог быть создан каким-то настоем.

Майк и Тара? Как их-то сюда приплести? Возможно, они стали жертвами деревенского клана — людей темных и недалеких, всерьез считающих, что у Эдит и Мод были какие-то страшные секреты, требующие ревностного охранения. Если Эдит узнала о возвращении Кэтрин в Вустер, разыскала ее и пригласила сюда, то Майк и Тара легко могли оказаться случайно втянутыми в некий ритуал, имеющий смысл лишь для парочки отрешенных от мира невменяемых пожилых женщин и для всех тех, кто служил им.

В сухом остатке Кэтрин ничего не знала. Ничегошеньки. Ей хотелось знать, она желала, чтобы все как-то просто и понятно объяснилось. Она отдала бы все за то, чтобы у кошмара, в котором она очутилась, была логика — и наплевать, насколько мерзкой окажется правда.

Отчаянные объяснения Кэтрин все еще казались несущественными, как будто она выдавала желаемое за действительное, чтобы поверить в то, что, как она знала, было ложью.

Эдит нелепо утверждала, что она и ее биологическая мать родом из деревни. Она ничего не знала о своих истинных родителях — только то, что родная мать была бедна и не могла справиться с ее содержанием.

Неужели она взаправду родом из Магбар-Вуд? Из деревни, над которой довлело жуткое влияние Мэйсонов? Судя по возрасту и состоянию закрытых лавочек, рождение ее совпало с той порой, когда поселок перестал нормально функционировать. Может быть, мать пыталась спасти ее от ужасов Магбар-Вуд, отдав на удочерение?

Если в любом из ее предположений была доля правды, то все, что случилось с ней с тех пор, как она впервые поехала в Грин-Уиллоу, казалось неизбежным, своего рода судьбой; даже частью чего-то мистического. М. Г. Мэйсон пожелал вернуть ее сюда. Разве не это Эдит пыталась преподнести Кэтрин в качестве правды?

Нет. Слухи о том, что Мэйсон что-то там нашел на раскопках в холмах и принес в этот дом — полная чушь. Древние куклы-чудовища, преобразившие Мэйсонов, завладевшие жизнью и семьи, и жителей целой окрестной деревни? Безумие. Небывальщина в последней инстанции. Абсурд, мистификация, легенда.

Когда она проснулась, ее пальцы оказались чуть ли не вплетенными в холодный металл по обе стороны от ее бедер. Старые пружины стенали в унисон с ней самой.

— Господи…

Солнечный свет пробивался через щели в досках, прибитых поперек оконной рамы. Сквозняк доносил до нее терпкие ароматы земли и росы.

Кэтрин вспомнилось, как она стояла перед окном и смотрела на детей в саду. А потом она вернулась в спальню Эдит и упала на кровать, где, должно быть, потеряла сознание… Вот только не на эту кровать.

То, что произошло после ее возвращения в комнату, было расплывчато или частично забылось, и на все попытки выудить картину событий из мутного омута память отвечала отказом. Может, оно и к лучшему. Потому как творилось что-то неладное. Мелкие ножки, перестукивая на бегу, спешили к двери ее комнаты, кто-то врывался и плясал перед ней, у самого лица, кто-то, воняющий старой одеждой, запустением, свежей землей, зимними стужами… Кэтрин помнила звуки, помнила запахи. Но видела ли она чье-то деревянное лицо, льнущее к ее собственному чуть ли не вплотную? А еще…

Ничего.

Еще один плохой сон-во-сне. Ей, наверное, привиделись те странные дети в саду и как она смотрела на них из коридорного окна. До этого была еще одна греза — о Красном Доме, залитом солнечным светом, наполненном благоуханием цветов. В саду ее ждали…

Все это должно быть частью транса. Игрой воображения. Получается, трансов было два. Или три? Или один, но настолько глубокий, что казалось, будто их несколько? Она не знала — переход из одного места в другое, а теперь еще и сюда, менее всего напоминал пробуждение от глубокого сна, исполненного ярких, живых образов, и более всего — перемещение в новый день с поспешно теряющими четкость воспоминаниями о последних часах в сознании.

Все это нереально. На сей счет не стоит обманывать себя…

Испуг сделал Кэтрин похожей на куклу, не способную чувствовать что-либо. Замерзши, будто она пробыла всю ночь или даже дольше на холоде, она почему-то не ощущала какого-либо дискомфорта. Шок лишил ее дара речи.

Зеленый фургон давно уж умчался прочь, и Кэтрин наконец-то поднялась с пола, с того места, где ноги подвели ее. Пройдя мимо собственного тела, покоящегося на кровати, она вышла в коридор и спустилась вниз по главной лестнице Красного Дома.

В коридоре Тара все еще торчала у стены, нервно подергивая грязной босой ногой. Под платьем все тело экономки ходило ходуном. Кэтрин знала — стоит развернуть свою старую противницу лицом к стене и сорвать эту тряпку, как откроется длинный уродливый шрам через всю спину.

Руки новой домработницы взмыли в воздух. Никакого смысла в этом жесте не было. Что ж, по крайней мере, Тара смолкла — не смирившись со своей участью, но, быть может, войдя в некую стадию, что предшествовала смирению.

Когда Кэтрин прошла мимо Тары, бывшую продюсершу тряхнуло, как от удара током.

Описаниями отделки и меблировки Красного Дома я всецело обязан монументальному труду «Викторианские особняки от А до Я» за авторством Тревора Йорка, а так же «Энциклопедии викторианского стиля» Линды Осбенд (под редакцией Пола Оттербери). Факты биографии М. Г. Мэйсона я почерпнул из книг «Застывший образ: история таксидермии» Мелиссы Милгрэм, «Уолтер Поттер и его музей чучельных диковин» П.А. Морриса, «Аннотированная библиография для подготовки таксидермиста-птичника» Роджерса, Шмидта и Потбира, «Пошаговая таксидермия» У. Ф. Макфолла, «Капеллан в Галлиполи: дневники Кеннета Беста о Великой Войне» под редакцией Гэвина Ройнона.

Экстравагантные образы обитателей стали еще краше благодаря следующим книгам: «Иллюстрированная история кукольного театра» Понтера Бемера, «Английская кукольная традиция» Джорджа Спайта, «Энциклопедия марионеточного искусства» Джорджа Летшоу, «Справочник по английским костюмам двадцатого столетия» Алана Мэнсфилда и Филлис Каннингтон, «Книга кукол» Кэролайн Гудфеллоу, «Райские сокровища: святые и блаженные в средневековой Европе» (редакторы Баньоли, Кляйн, Манн, Робинсон). И, перво-наперво, не будь я столь преданным фанатом творчества Томаса Лиготти, я, возможно, никогда бы не написал эту книгу. Из рассказа Реджи Оливера «Дети Монте-Розы» я узнал о самом факте существования огромных диорам с чучелами животных — и также он вдохновил меня на то, чтобы обратиться к этим причудливым штуковинам в своем литературном творчестве.

Рискуя показаться тем еще впечатлительным малым, я признаю влияние на этот роман старых кукольных телешоу вроде «Пипкинов» (гвоздем программы, разумеется, лично для меня всегда был Заяц-Добряец) и «Приключений медвежонка Руперта». Более того, скажу, что первая треть «Трилогии Ужаса» (1975) и эпизод с четвертым Доктором Кто «Когти Венг-Чанга» — пожалуй, два самых страшных зрелища первой половины моей жизни. Когда-то давным-давно именно «кукольная» составляющая этих фильмов привлекала и вместе с тем пугала меня. И вот подвернулся случай оживить впечатления, смахнуть пыль с сундуков памяти. Уверен, не будь «Дома малых теней», я все равно рано или поздно обратился бы к этой теме.

Охапка благодарностей моим читателям — Хью Симмонсу, Клайву Невиллу, Энн Перри, покойному Джеймсу Мариотту, моим редакторам Белле Пэгэн, Джулии Крисп, Луизе Бакли и Софии Портес, а также, само собой, моему литературному агенту Джону Джерролду.

Было бы чрезвычайно грубо не поблагодарить писателей и критиков, а также статьи и вебсайты, что поддерживали меня и мои книги самыми теплыми словами, о которых практикующий литератор только может помыслить. Так что салютую своими костлявыми ручонками Гэри Макмэхону, Элинор Виксен, Саймону Бествику, Рэмси Кэмпбеллу, Марку Моррису, Тиму Леббону, Стивену Волку, Джонни Мэйнсу, Саре Пинборо, Реджи Оливеру, Джозефу Д`Лэйси, Мэтту Райли, Биллу Хасси, Стивену Дизу, Питеру Марку Мэю, Шону Гамильтону, Майклу Уилсону, Саймону Маршаллу Джонсу, проектам «Ginger Nuts of Horror» и «Black Abyss», Джонатану Оливеру, профессору Дэниелу Олсону, «Rue Morgue», «SFX», «Wormwood», «Black Static», Эрику Брауну из «Guardian», «Forbidden Planet London and Birmingham», «Альтернативе» и Британской Ассоциации Фэнтези. А еще спасибо «Фэйсбуку» за создание среды для взаимодействия писателей и читателей, а также фанатов хоррора по всему миру. Никогда еще самые дальние уголки нашей планеты не были столь доступны — ведь теперь, чтобы связаться с ними, даже из дома выходить не нужно.

Ну и наконец, мои дорогие читатели, благодарю вас за уделенное мне время и за поддержку.

Английский писатель. Уроженец Йоркшира, окончил художественное училище, работал книжным дизайнером и иллюстратором. Автор около сорока детективных, исторических и мистических произведений, из которых наиболее известна повесть «Манящая свой красотой» (1911), считающаяся едва ли не самой лучшей англоязычной «историей о привидениях».

Вид кирпичной кладки, при котором на лицевой поверхности каждые два тычковых ряда разделяются двумя или более ложковыми.

Имеется в виду красный твердый кирпич из аккрингтонской глины, содержащий окись железа.

«Законами об огораживании» называют издававшиеся в Англии в конце XV–XVI вв. законы, направленные против бедняков и малоимущих крестьян. Согласно им, земли последних могли быть отчуждены в пользу богатого землевладельца, а самих крестьян определяли в «рабочие дома», где те становились фактически рабами, работающими за паек.

Имеется в виду озерный заповедник в Северно-Западной Англии, основанный в 1951 году.

Кэтвизл — персонаж британского комедийного телешоу для детей, злой волшебник, сыгранный Джеффри Бэйлдом, умевший превращаться в воду и путешествовать во времени.

Музей Детства Бетнал-Грин, филиал Музея Виктории и Альберта в Лондоне.

«Простор» — ежегодный музыкальный фестиваль, проходящий в английском Гингем-Парке.

Зеленые рукава — английская фольклорная песня, первые упоминания о которой в английской истории датируются XVI веком. На русском известна в несколько вольном переводе С.Маршака. Впрочем, у него все переводы такие.

Имеются в виду соответственно второй и пятый императоры Римского принципата из династии Юлиев-Клавдиев.

Популярный исторический журнал, издающийся в Англии с 2006 года.

Каролинской называют эпоху в английской и шотландской истории в период Стюарта (1603–1714), которая совпала по временным рамкам с царствованием Карла I (1625–1642) от лат. Carolus (Карл).

Стиль истлейк — название, данное реформаторскому движению в архитиектурном и бытовом дизайне в Америке девятнадцатого века, начатому архитектором и писателем Чарльзом Истлейком (1836–1906). Стиль, как правило, относят к поздневикторианскому периоду с точки зрения общих обозначений антикварной мебели.

S.R.I.A. - аббревиатура Societas Rosicruciana in Anglia, Английского общества розенкрейцеров, масонского эзотерического ордена христианской направленности, основанного в 1865–1866 гг. Сэмюел Мэзерс (1854–1918) — реальная историческая личность, британский оккультист, один из основателей Общества Золотой Зари.

Ж. А. Ватто (1684–1721) — французский живописец первой трети XVIII века, чье творчество послужило предтечей общеевропейского стиля рококо.

Имеются в виду две узкие длинные фалды сзади фрака — декоративный элемент дизайна.

Такой способ звукозаписи был предложен для фонографа Эдисона Чарльзом Тейнтером в 1876 году. По сути, восковые валики — старейшие аудионосители в истории человечества.

«Остин-принцесса» — крупногабаритная машина класса люкс, популярная в 1947–1968 годах.