Страшнее великого и страшного — так на Украине называли 1919 год.

И причины для этого были. Екатеринославский журналист З. Ю. Арбатов сообщил нам о происходившем в губернии в те дни такое: «Развил деятельность Махно; собрав свыше трех тысяч крестьян, он останавливал и грабил поезда; расстреливал всех носивших офицерские погоны; у нижних чинов забирал оружие и обмундирование; пассажиров сортировал и грабил по внешнему виду, и вся дорога от Александровска{1} до Екатеринослава была фактически в руках Махно… При всемерной поддержке крестьян Махно всегда и везде мог твердо рассчитывать на укрывательство, на провиант, на лошадей и даже на помощь боеспособными людьми».

Ну, отметим по ходу повествования, что помощь бандитам Махно со стороны крестьян была вынужденной, ибо те оказывали ее из страха смерти.

Дальше тот же журналист продолжает: «А губернатор екатеринославщины Сергей Сергеевич Щетинин объявил войну и открыл в своей губернии фронт военных действий против Махно, имея две-три пушки и около сотни конных стражников».

Таковы были обстановка и расклад сил в том регионе, где довелось в это время родиться Борису Павловичу, нашему герою.

Напуганные последними страшными событиями славгородцы боялись ночей. В пору разгула махновщины жизнь человеческая ничего не стоила и ни от кого не было ей защиты. Чуть ли не каждое утро приходили известия о грабежах. Налетая черной тучей, бандиты врывались в дома и забирали у людей все до последней нитки. А то и хуже случалось — ни за что убивали зажиточных мужиков. Конечно, не нарочно, просто те погибали при допросах с пристрастиями, где от них пытались выведать правду о «спрятанных сокровищах». Какие сокровища? Все давно уже было и найдено и отобрано. Но сдуревшим от алчности махновцам этого не докажешь!

Еще помнился славгородцам пожар на усадьбе Миргородского, безбожно сожженного в августе прошлого года, в день его рождения, самим бесноватым Нестором, которого не зря недавно объявили вне закона. Думалось нормальным людям, что лиходей после этого хоть на время присмиреет. А там, даст Бог, что-то на фронте переменится: укрепятся белые в своих позициях или красные придут и введут твердую власть. Какая разница, кто будет править? Власть — это погода, ни больше ни меньше. Лишь бы она установилась наконец да была надежной. А люди при любой погоде приспособятся жить. А вот без власти никак нельзя — без власти тут же нечисть заводится, “батьки” разные бесчинные появляются, самозванцы возникают — алчба пасть зубастую разевает. И все не на жизнь это. Так как же без власти?

Опасные это дорожки, если божественную данность ставить под сомнение. Чего только теперь ни говорят пустобрехи, каких глупостей от них ни наслушаешься! И речь не о митингах, на которых глотку дерут те, кому это велено за страх или за монету звонкую. Речь об обывателях. Далеко ходить не надо, размышляла Александра Сергеевна, работая иглой, взять Цетку баламутную, ее заказчицу и постоянную клиентку, а заодно и шлендру этого проклятого выродка — не дура, казалось бы... Так она считает, будто власть плодит паразитов, а потому ее надо истребить. Говорит, ее Махно надоумил, который с самим Троцким якшается — не шутка. Так вот, по мнению Нестора, ни белые и ни красные не имеют права существовать, потому что они за власть как таковую. Значит, опять же — за паразитов.

А он будто не за власть, со своими ружьями да бомбами, он вроде свои делишки мирно решает — смешно...

Недавно, по слухам, распинался на каком-то сборище в Большом Токмаке, агитировал мужиков вливаться в его отряды и среди населения сеял все ту же разрушительную смуту да анархию. Ну ясно, он стремится руки себе развязать, чтобы никто не удивлялся его выходкам, а не понимает того, что скоро люди догадаются о том, что тогда уж заодно и его власть надо послать коту под хвост.

Потом еще в Софиевке на крестьянском съезде воду мутил...

К сожалению, народец любит ухарей да забияк, полагая, что те к нему, с таким лопарским простодушием слушающему их, не доберутся, что других будут утеснять, а его — нет. Эхе-хе...

А сам-то он кто, этот Махно? Ведь он постоянно то к белым бежит, то к красным примыкает: то за сильных воюет, то против слабых сражается. Значит, чужой властью пользуется и свою пользу выколачивает. Известно, на уме у него одно — ободрать тот самый народ, который ему внимает с разинутым ртом, хапнуть побольше нажитого им добра-злата да вовремя слинять отсюда. Хоть бы его Господь скорее унес в нелегкие края!

Славгородцы давно знают не с лучшей стороны этого Нестора — смутьяна и самого никудышного человека. Но пусть они пристрастны, пусть... И пусть Нестор, сиживая в кандалах, поумнел ни с чего... но кто он есть перед остальным миром? Кто его просил о защите, кто передал ему такие права — Бог, царь или люди? Да никто его о том не просил и никто ему того не поручал!

Приперся домой, сдуру освобожденный революцией, ошалевшим от нечаянной радости, и начал бесчинствовать, вроде как свои порядки наводить. Ну чья корова мычала бы?! Бахвалится, что именно он защитит крестьян от деникинцев и не даст помещикам издеваться над ними, а о том помалкивает, как именно он это устроит. Разве не власть применит? Не силу?! Конечно, власть — только преступную, незаконную, насильственную, своевольную.

Интересно, кого он пытается обвести вокруг пальца и оставить с носом? Неужели люди не видят, что как раз он и есть — самый настоящий паразит и вредный элемент?

Диву даешься, некоторые активисты мечтают жить в безопасности и при этом не хотят власть над собой иметь. Чудеса! А кто же им обеспечит эту безопасность? И как — если без власти? Если толпу оставить без присмотра, то сразу появляются такие, как Махно — и не власть, но и не защитник, а грабитель и убийца, диктующий свою волю дурной силой. Ешьте его с маслом. Нет уж, власть нужна для порядка и мира.

Но куда там, кому что сейчас докажешь... А между тем в округе снова пошли беспредельные преступления.

Александра Сергеевна сокрушенно покачала головой от своих сбивчивых невеселых мыслей и насторожилась, что-то учуяв чутким ухом. Затем встала и направилась в залу, чтобы посмотреть в окно. Оттуда открывался вид на улицу, а ей послышалось, что к их воротам подъехал тарантас. Она отложила шитье, воткнула иголку в отворот блузки, обмотала вокруг нее нитку, чтобы закрепить и не потерять, и торопливо задвигалась. Действительно, за воротами стояла легкая на помин Цетка Володченчиха. Володченки — это было семейное прозвище ее родителей, образованное от имени ее отца — Владимир (по-украински Володимир). Одной рукой она вальяжно закрепляла на коновязи вожжи своей двуколки, а другой прижимала к груди объемистый пакет, видимо, с отрезами на наряды. Два норовистых коня нетерпеливо дергали головами, будто досадовали, что на короткой дистанции им не дали размяться, поиграть мускулами. Ну ничего, вот у Цетки случится хорошее настроение — побегают тогда они по селу, пыль поднимая. Это она любит... Еще гармониста с собой прихватит для вящего звона...

Поспешая от окна на свое место, Александра Сергеевна не удержалась и остановилась у зеркала, недавно подаренного мужем. Из дальних странствий привез, дорогое — в серебряной оправе. Она перевела взгляд с оправы на гладь зеркала, посмотрела на себя — ах, хороша! Хоть и четвертый десяток разменяла, второго ребенка только что родила, а не потеряла ни стройности, ни свежести.

Правда, очертаниями лица она больше азиатка, чем европейка... Но зато как бела кожей! Как чертами пригожа! Сколько резной тонкости и безупречности в форме носа, сколько сдержанности в мимике, изысканности во всем облике! А как подкупающе доверчиво открыт взгляд ее ореховых глаз под высокими бровями! Ничего, что покаты плечи, бедра тяжеловаты, ступня широкая... Кто это видит, если в целом она так благолепна — первая красавица на всю губернию!

— Кто там? — послышался голос Агриппины Фотиевны, которая, свешивая голову с печи, ждала ее возвращения в раскройную. — Не Павлуша ли? Ему обедать пора, Саша. Ты не забыла?

— Нет, мама, не забыла, — ответила Александра Сергеевна. — Скоро будем обедать. А Павлуша как приехал, так с тех пор в огороде и возится. И что он там делает? Рабочих позвать не хочет... Роет и роет...

— Кого же ты в окно увидела?

— А-а... Да это Цетка прибыла, — махнула рукой Александра Сергеевна, — баламутка.

— Опять новые наряды понадобились, — буркнула недомогавшая и привычно закашлялась. — Господи, доживу ли я до светлых дней? — запричитала она. — Что за время пришло, что за время...

Александра Сергеевна вышла из залы, пересекла коридор и заглянула в мастерскую, где работали модистки.

— Девчата! — крикнула, подойдя к двери и останавливаясь у порога. — Настя, ну-ка быстро встретить клиентку и провести в примерочную! Фекла, приготовь чаю из свежего привоза! Угощать будем. А ты, Уля, чего в доме сидишь? Бери детей и иди в сад, на воздух.

— Жарко там, — запричитала Ульяна, — будто здесь не воздух...

— В беседку иди, там сквознячки гуляют, — строго продолжала хозяйка. — И быстро мне!

Когда, выдержав приличное положению время, Александра Сергеевна зашла в примерочную, где принимала посетителей, Цетка уже была там и нервно вышагивала по комнате, держа в руках какие-то шуршащие бумаги. Время от времени она в них заглядывала, что-то прочитывала и капризно фыркала.

Цетка тоже была красивой, но что-то мешало назвать ее красавицей. Причем сразу и не поймешь, чего именно ей не хватает, подумала Александра Сергеевна, глядя на подругу своей юности и, видимо, непроизвольно сравнивая ту с собой. Цетка обладала одной редкой и неожиданной особенностью для людей незнатного происхождения — она была грациозна. На нее хотелось смотреть. Среднего роста, тонкая в кости, с правильными и приятными чертами лица, с гордо посаженной головой, она казалась высокой, спесиво глядящей на мир, копошащийся у ее ног. В остальном облик Цетки отличался мягкостью и светлостью, какой-то неизъяснимой тихостью, отчего человеку с грубым вкусом мог показаться сероватым, как у мышки.

Но только облик, ибо далеко не таков был нрав у этой «тихой мышки»! Закрутила голову Нестору, обирает его не хуже жены. С песнями и размахиваниями руками разъезжает по округе на тарантасах, аж пыль клубится следом. Гарцует по селу на лучших лошадях, дурачится, устраивает показательные купания в молоке, куда сбегаются мужики и ребятня со всей округи, а женщины разгоняют их лозинами, плюясь и понося беспутницу.

Но как ее заметил Нестор? Впрочем... понятно как — Александра Сергеевна все помнит.

Все трое, Александра, Светлана и Нестор, были ровесниками, 1888 года рождения. И могли бы не встретиться, так как жили в разных концах села, но их свело одно общее дело: посещение усадьбы Миргородского. Саша приходила туда к матери Агриппине Фотиевне — учиться шитью и помогать ей, работавшей у барина портнихой по договору. Красивенькая Света, дочь одной из поварих, сызмалу приглашалась барином обслуживать столы во время балов и приема гостей, фактически она, как фея, украшала собой праздничный зал. А Нестор иногда забегал на барскую конюшню, чтобы поиграть с лошадьми. Ему нравилось купать их и водить в ночное. Так подростки и познакомились, то в одном, то в другом углу встречаясь.

Саша тогда даже мысли не допускала, что Нестор приезжий. Но оказалось, что он гостит тут у двоюродного деда, а сам — из Гуляйполя. Мальчишка еще в младенчестве остался без отца, родных дедов тоже рано лишился. А старшие братья что? Они не в счет — сами еще дети. Поэтому и тянуло его к деду Передерию — единственному в роду взрослому мужчине, материному дядьке. Нестор считал дом деда своим, потому что фактически вырос в нем — такую помощь дед Передерий оказал своей вдовой племяннице, поднимающей непосильными трудами ораву пацанов.

Особенно Нестору нравились дедовы рассказы о казаках, об их вольнице в Запорожской Сечи, о походах на всяких врагов поганых. Неизвестно, был ли рассказчик казацкого роду или нет, но мнить себя потомком этих забияк ему нравилось. Каждому человеку хочется быть наследником сильных людей, богатых традиций, широких просторов — это крепче держит его на земле. И в этом смысле дед Онуфрий, конечно, был прав, даже если сочинял для внука свои героические небылицы. Он утверждал, что его фамилия пошла оттуда, мол, его предок-казак был такой сильный, что со всеми передрался и всех победил.

Ненормально головастый подросток, отчего его тщедушная внешность казалась совсем худосочной и хилой, всем существом замирал, от стариковских побасенок, слышанных в изобилии, когда дед Онуфрий брал его с собой на мужские посиделки к Григорию Ивановичу Самусенко. Ему казалось, что, наслушавшись их, он сам становится сильнее и ловчее, непримиримее к врагам, неуязвимее. Но не так уж ему это и казалось! В определенном смысле так оно и было. Если телом от дедовых слов он и не укреплялся, то нрав в себе воспитывал неукротимый, вспыльчивый, злопамятный и жестокий. Не умел покоряться ни людям ни обстоятельствам, не хотел терпеть чужого превосходства. И сколько мать ни пыталась пристроить его на работу к купцам, служить в магазинах, из этого ничего не получалось. Нестора отовсюду выгоняли за непокорность, неумение приносить пользу людям, за ненависть к обучению и к учителям.

— Покорный теленок двух маток сосет, — однажды сказала ему мать с укором, когда Нестор остался без работы. — Надо уметь ладить с людьми.

— Я без покорности у маток молоко заберу! — выкрикнул ее неуживчивый сын и метнул на мать такой злобный взгляд, что той страшно стало, будто не человека она родила и растит, а дьявола ненавистного.

Вот и отправляла его к родственникам иногда, чтобы хоть там на него повлияли в лучшую сторону.

Старик Передерий, или просто — дед Онуфрий, местный шорник, жил на западной околице села. Со своим закадычным собеседником Григорием Ивановичем Самусенко, главным барским конюхом, человеком невиданной физической силы, был дружен с детства. Видя любовь Нестора к лошадям, он попросил друга позволить мальцу бывать на барской конюшне. Григорий Иванович согласился, так как был любимцем хозяина и иногда по пустякам своевольничал.

Дело было так. Однажды под вечер Валериан Семенович Миргородский вывел Вихря, своего любимого коня, во двор, чтобы размять перед прогулкой. Сам-то барин был слегка простужен, а тут ему показалось, что и конь не в порядке — нервничает и капризничает. Но мало-помалу Вихрь, вроде, разгулялся и повеселел. Впечатление это оказалось, однако, обманчивым: едва Валериан Семенович попытался оседлать Вихря, как тот словно взбесился — взбрыкнул, сбросил седока с себя и накинулся на него, поверженного, с поднятыми копытами. Выглядел Вихрь при этом страшно: глаза выпучены и налиты кровью, зубы ощерены, движения резкие и агрессивные. А как угрожающе он ржал — не передать! Он обязательно убил бы хозяина, кабы тут не случился Григорий Иванович. Конюх перехватил и натянул поводья, а потом так сильно оттолкнул коня в сторону, что тот упал на колени и как-то сразу захрипел и очнулся.

— Это героизм... героизм... — поднимаясь, шептал изумленный невиданной силой конюха Валериан Семенович. Напуганный конем до смерти, почти расставшийся в мыслях с жизнью, он, конечно, радовался спасению. Но в несказанно большей степени был впечатлен, потрясен, сражен богатырством человека, который так сильно от него зависел, которого он привык считать большим ребенком. А он, оказывается, вот какой — одним щелканом усмирил бы его гонор барский, если бы задумал подобное. — Героизм... Ты спас меня, Григорий. Ты настоящий герой.

— Не подходите к нему, барин! — закричал Григорий Иванович, прижимая голову коня к земле и не реагируя на похвалы. — Уходите!

Он отпустил коня только тогда, когда барин ушел далеко с территории конюшенного двора.

Все думали, что после этого от Вихря избавятся, и уже заранее оплакивали его, такого умного и чуткого коня, такого красавца. Но Валериан Семенович не спешил суд вершить. Он пригласил Колодного Назара Герасимовича, ветеринара, известного в селе и в округе своей ученостью и опытностью, и попросил дать заключение — что случилось с конем. Тот провел изучение вопроса: обследовал коня и его хозяина, выведывал все детали того злополучного периода, разузнал, что было в нем необычного и нового... Трое суток потратил на эту работу, на беседы и опросы. И оказалось, что Валериан Семенович в тот день употребил новый парфюм, который не понравился коню.

Конечно, парфюм пришлось выбросить, Вихря сначала лечить от стресса и определить на двухмесячный отдых на природе, а затем передать в пользование Григория Ивановича, к которому после происшествия конь начал относиться удивительно тепло. Как будто именно его считал своим спасителем от неминуемой расправы за посягательство на жизнь хозяина. А Григорий Иванович воспринял жест хозяина как подарок.

Вот по его-то, Григория Ивановича, попустительству и допускали неказистого и вредного отрока Нестора к лошадям, дабы подсластить сиротскую долю. Хотелось мужикам сообща сделать из мальца хорошего человека, ведь говорят же, что общение с животными делает человека мягче и благороднее.

Кстати, делая отступление, заметим, что тут же Нестор познакомился и с Назаром Герасимовичем, когда тот производил сезонные осмотры лошадей. Неулыбчивый, рассыпающийся шутками-прибаутками, острый на словцо ветеринар, которого как волшебника слушались кони и от острот которого по-конски ржали люди, хватаясь за животы, бесповоротно покорил парня. И эта симпатия со стороны Махно была одной из немногих в его жизни, отличающихся стойкостью и искренностью. А это значит, что Махно не требовал взаимности и не обязывал понравившегося ему человека принадлежать и служить ему одному. Назар Герасимович всегда оставался для Махно свободным человеком, вне понятий «преданность» и «измена». Диктатура под видом анархии — так жила «вольница» Махно. Но даже во времена самой жестокой его тирании Назара Герасимовича не преследовали за службу то белым, то красным. Других за это расстреливали, а Колодному все сходило с рук. Но это все было чуть позже...

И вот однажды Нестора увидел на конюшне Валериан Семенович, сам барин. Пожалуй, он бы не обратил на него внимания, мало ли тут ребятни крутится, и все — чьи-то дети. Но он ненароком услышал слова этого подростка, от которых буквально остолбенел — вычесывая щеткой коня, тот вроде в шутку крайне неуважительно отзывался о власти царя и о его божественной персоне, называл помещиков кровопийцами и врагами крестьян, обещал, что станет казаком и всех паразитов порубит саблей. Короче, вел разговоры хоть и детские, но опасные и попахивающие революцией. А вокруг разглагольствующего наглеца уже собирались любопытные слушатели, развешивали уши да обступали его вокруг, одобряюще подсмеивались.

— Чей это ребенок? — спросил Миргородский у одного из ездовых, увидев, что, отходя от компании, тот покровительственно потрепал нахаленка по вихрастой голове. Видно, что знал и опекал.

— Так я что? — начал оправдываться ездовой, словно пойманный на предосудительном поступке. — Это тот... его Самусенко привел, ваш герой, — продолжал с дерзостью в голосе.

— Как привел? Он кто ему такой?

— Этот? — переспросил ездовой, кивая в сторону Махно. — Ну... он ему Нестор, внук Передерия.

— Что ты мелешь? — возмутился Валериан Семенович. — Позови-ка мне обоих. И немедленно!

— Мелешь, мелешь... — бубнил ездовой, отдаляясь. — Может, конечно, и не внук...

Представшие перед Миргородским Самусенко и Нестор выглядели одинаково недоуменными, будто один был тут хозяином, а другой — невинной овцой.

— Так, — решительно сказал барин, — разбираться с вами я не буду. Недосуг. Но чтобы с сего дня на конюшне чужих людей не было. Обоим понятно?

Григорий Иванович наклонил голову:

— Простите, барин.

— Ничего, Григорий, иди. А ты, — обратился барин к мальцу, — впредь схлопочешь порку, если язык не прикусишь.

— А что такое... — начал ерепениться непокорный малец.

— Вон! Я сказал, — крикнул Миргородский, багровея.

Эту обиду, нанесенную при свидетелях, Нестор запомнит на всю жизнь, и не простит ее Миргородскому. Как только появится удобный случай, он его ограбит и сожжет вместе с женой, детьми и домом.

Все это уже случилось, и все это хорошо помнила Александра Сергеевна. Теперь Цетка продолжает вовсю вертеть Нестором, а в политику и его дела не лезет. А он злится от этого, потому что ему каждый человек дорог. Но, как он ни пытается, не может приструнить ее и приспособить к пользе. Творит Цетка сумасбродства безвредные, словно специально насмехается над подарками Нестора, над его шутовской властью, кривляньями, игрой в политику и атаманство, над всем его комичным видом, над всей вольностью, которую она себе позволяет, а народ смеется над ней и все ей прощает. И даже то, что у Цетки всегда рот мокрый и при разговоре она здорово плюется слюной, к том же сильно картавит, никого не смущает, как будто так и надо.

А что ей остается? Легко ли в глазах серьезных и порядочных людей быть полюбовницей бандита? Но она же не знала, что он станет бандитом! Она честно и добросовестно в полные двадцать лет вышла замуж, почти десять лет жила замужней жизнью... Наконец муж взбунтовался, что детей у них нет, обвинил во всем Светлану и бросил, пристал к другой — детной и старой тетке.

Зато Нестор, с детства и ранней юности положивший на нее глаз, забывать свою Цетку не собирался. Как только освободила его Февральская революция из тюрьмы, так он сразу в марте и прилетел к ней. И нашел всю брошенную, обиженную и в слезах. Конечно, пригрел, хотя и сам нуждался в тепле и ласке, которых ему негде было взять.

К тому времени дед Онуфрий умер, а старая бабка, дедова жена, не искала себе хомут на шею. Приняла отсидевшего в тюрьме за душегубство «внука» с таким видом, что свежее молоко в доме прокисло. Старуха не столько стыдилась или боялась его, сколько по-христиански презирала. А это мало греет, как ни крути. Цетка же была его первой любовью, первой женщиной... волнующим символом его счастливых времен. Тут, как говорится, ни добавить, ни убавить...

Без предупреждения оставшись свободной и по-прежнему привлекательной, горюющая Светлана загуляла с Нестором — и теперь тому уж пошел не один год. Все он обещает жениться на ней. Но ему некогда, а Светке не очень-то теперь и надо! Во-первых, как оказалось, при такой его кривой дорожке... Во-вторых, говорят, у него в каждом селе жена есть. Каков малыш?! Там еще какая-то революционерка очкастая в самом Гуляйполе сидит, обжелалась вся без мужского внимания и уздечку на него набросить примеряется, зараза конская. Цетка все знает!

Пришлось Цетке самой лететь на тарантасе в эту паршивую Великомихайловку и разбираться с Валькой Андрющенко — Тиной. Насмешила: Тина... Ха! — с ее-то рожей неумытой. Телефонисточка кривомозгая...

Да не стала бы Цетка об нее глаз свой мозолить, но ей передали люди верные, что Тина понесла от Нестора. Ой-ой! Дети — это уже серьезно.

Цетка приехала в Великомихайловку в самое неподходящее для посещений время, когда все нормальные люди заняты работой. Зашла в помещение, где работала Андрющенко, культурно попросила ту выйти на минутку на улицу. Тина выбежала за угол здания раздетая, с накинутым на плечи клетчатым платком, прижалась к холодной стене — стоит, ждет. А у самой — ни кожи ни рожи, только и того, что дура набитая, которая пособничает бандитам да наводит их на богатых мужиков.

— Это правда, что ты тяжелая от Нестора? — огорошила благообразная Цетка свою соперницу резко изменившимся тоном и грубо схватила за волосы. — Говори, а то сейчас коленом в пузо садану!

Тина молча закивала, облизывая враз пересохшие губы. Глаза ее расширились, руки потянулись прикрыть живот.

— Значит так, — еще резче отчеканила Цетка. — Сегодня же идешь к бабке и прекращаешь с беременностью. Немедленно! Поняла? — Тина что-то замычала и замотала головой, выражая несогласие.

Как по заказу у нее тут же выступили слезы. Она жалобно жалась к стене, уклоняясь от пронизывающего зимнего ветерка, и даже не пыталась сопротивляться.

— Не поняла? Объясняю: от ребенка ты должна избавиться. Рожать не время! А увижу с пузом — убью без предупреждения. Теперь поняла?

Ответа не ждала, для пущей убедительности тут же развернулась и зашагала прочь. Когда Цетка, отдалившись на десяток метров, оглянулась и, вперив в Тину указательный палец, сказала: «Я не шучу», — та все еще не двигалась, как замороженная.

Может, Тина и пожаловалась бы Нестору на Цетку, может, он и защитил бы ее в этой ситуации, но ему в те дни было не до жен. Соединенными действиями частей Красной армии и махновцев только что был взят Екатеринослав, и ему пришлось решать там неотложные дела, задержавшись надолго. А тем временем перепуганная и покинутая любовником Тина так сильно перенервничала, так перетряслась, так перепеклась душой, что к вечеру вторых суток у нее начались боли внизу живота, затем рези. А в ходе открывшегося кровотечения вывалился из нее какой-то мешочек величиной с яйцо.

Она кинулась за помощью к местной повитухе. Та развела руками:

— Ушел из тебя ребеночек, — сказала, выслушав Тинку. — Не удержался. Попьешь отвар из трав, которые я дам, чтобы очиститься. И все пройдет. Да берегись теперь, не подпускай к себе мужиков... Эх... беда от них какая...

Приехавший через пару недель Нестор не встретил больше в Тинке понимания и с гадливостью бросил ее, никогда не вернувшись к их отношениям даже на словах, в разговорах. Ее для него больше не существовало.

Так что Цетка не унывала, хоть и не жена она этому клоуну, но зато женщина его — самая первая и самая любимая.

— Смотри, Саша, — повернулась Цетка к вошедшей в комнату Александре Сергеевне, — что о моем Петрушке пишут.

— Он уже в книги попал?

— Нет, в листовки. Гляди, это беляки, — Светлана начала читать: — «Кто такие махновцы и чего они добиваются? ...Им нужно одно — погреть руки возле чужого добра, ведь это самый легкий промысел для тех, кто забыл Бога, забыл Родину, забыл честь, совесть и думает только о наживе. А добиваются они того, чтобы не было у нас никакого порядка, чтобы перевернуть решительно все вверх дном: ведь среди беспорядков и анархии им будет легче ловить рыбу в мутной воде и делать свои темные дела. Ведь ничего другого, кроме звериных призывов бить одних, бить других, бить третьих, мы от них не слышали и не услышим»{2}.

— Ты думаешь это неправда? — мягко улыбнулась Александра Сергеевна, дослушав до конца. — Или правда?

— Конечно, правда! — с возмущением сказала Цетка. — В том-то и дело. Вот что мне делать?

— Не знаю, Света, — Александра Сергеевна подошла к столу и показала на рядом стоящее кресло, приглашая подругу присаживаться и заодно выкладывать на стол свои отрезы. — Прежде всего, прекрати его Петрушкой называть. А то дойдет до него, так он тебе голову вместе с языком оторвет. Что касается остального... Думаю, он тебя не отпустит от себя. Так что ты выбрала правильное поведение. Фекла! — позвала громко, шагнув из комнаты. — Чай готов?

«Несу-у!» — донеслось откуда-то из глубины дома.

— А вот что о нем пишут красные, — Светлана с вожделением посмотрела на принесенный чай и потянула носом — она разбиралась в хороших напитках, избалована была. Не зря выросла в барских покоях. А теперь с этим так плохо! Затем снова взялась за листовки: — «Конец кулакам. Черное предательство изменников рабоче-крестьянского дела — Григорьева, Махно, Зеленого, Мазуренко и других предводителей кулацких шаек — сделало свое дело. Крестьянство должно само бороться с этими негодяями, потерявшими совесть и готовыми за гривенник продать не только крестьянина, но и своего родного отца. Крестьяне должны беспощадно уничтожать этих пособников офицерской банды и тайных друзей панов помещиков. На все их змеиные провокаторские речи крестьяне должны ответить: “Вон негодяи! Трудовое крестьянство знает, что за вашей спиной прячется морда жандарма и палача”»{3}. И что — это опять правда?

— Так ведь тебе-то виднее! А сам он что говорит?

Светлана хмыкнула и засунула листовки в сумку. Взяла чашку в руки ...

— Ты думаешь, у нас с ним есть время на разговоры? — засмеялась она, отпивая чай небольшими глотками. — Ой, как вкусно! Будешь опять мерки снимать? — спросила, заметив, что Александра Сергеевна потянулась к катушке ниток. — Мне раздеваться?

У Александры Сергеевны была своя система снятия мерок, перешедшая к ней от матери, — она снимала мерки на нитку, при каждом замере завязывая узелок в определенном месте. И ничего при этом не помечала на бумаге. Никто не мог прочитать эти ее узелковые записи!

— Обязательно раздеваться. Та-ак... — приступила к своему делу Александра Сергеевна, сразу посерьезнев.

— Откуда такой чай? — болтала Светлана. — Муж привез?

— Муж, конечно.

— Я сразу отметила, что у вас в доме появились новые запахи, едва вошла. Мне кажется, и корицей пахнет, и кориандром. Да?

Александра Сергеевна не ответила, только сильнее сдвинула брови и начала заново измерять окружности груди и талии.

— Света... — вдруг озадачено сказала она. — Ты беременна.

— Что-о? — Светлана застыла с разинутым ртом.

— Смотри, окружность шеи и бедер не изменились, а в груди и в талии ты стала шире. У тебя грудь наливается и талия растет. Понимаешь?

— Не может быть! — выдохнула Светлана и засияла глазами. — Вот так фокус! Вот так новость! Вот так спасибо тебе!

Не зря ее донимали всякие запахи, особенно острые или непривычные...

Здесь мы надолго расстаемся с Цеткой. Поэтому есть смысл сказать, что в начале лета 1920 года родила она Нестору сына Ивана, оставив ему от завещанного отцом имени сказочного персонажа — Ивасик-Телесик — только первую часть. Но Нестору, чувствовавшему, что Гражданская война близится к завершению и что приходит конец его вольнице, было не до сына. Как раз в это время он всеми силами цеплялся за возможность продлить свое легальное существование, причем — в силе и власти. Для этой цели где-то в Харьковской губернии в жалких потугах устроил очередной цирк: собрал общее собрание повстанцев-махновцев. Оно должно было подтвердить факт восстановления потрепанной и раздробленной на отдельные неуправляемые банды Революционной повстанческой армии Украины, для чего избрало Совет революционных повстанцев, ее высший военно-политический орган, во главе с Нестором Махно. Однако эти декларации и символы уже не работали, ибо время мутных потоков уходило в историю.

Это была далеко не та судьба, которую желала для себя Цетка. Она погрузилась в заботы о долгожданном ребенке и просто была счастлива, что Нестор о нем знал и несколько раз держал на руках, целуя в животик. Ведь прикосновение к ребенку отцовских рук — это касания Творца! Это высшее благословение на жизнь.

К несчастью, у вроде бы нормального малыша довольно скоро начал обозначаться порок развития — горб. У Цетки от горя разрывалось сердце и это принудило ее уклоняться от дальнейших встреч с Махно, прятать от него ребенка, которым она еще недавно так гордилась. Неизвестно на что она надеялась, но ей до невыразимой жути было стыдно выглядеть в глазах Махно матерью уродца. Бесспорно, это потрясло бы и Нестора. А в таком состоянии он способен был на любой взрыв с маханием саблями и с пальбой из наганов, потому что только оружием и преданием смерти тех, кто делал его несчастным, он решал проблемы и облегчал свою душу.

Чтобы батька Махно, гроза всея Украины, прослыл отцом горбатого сына, врожденного калеки, убогого дитяти? Да никогда бы он этого не допустил! Понимать это Цетке было страшно! В замешательстве и в слезах, мотивируя свои поступки необходимостью лечиться у знахарок после тяжелых родов, уезжала она из Славгорода в забитые хутора, пряталась от знакомых, от махновцев, от всех, кто мог бы увидеть ребенка и сказать Нестору правду о нем. И там искала костоправов и знахарей для Ивана, истово веря, что нежные и податливые детские кости можно исправить. Она меняла места пребывания и путала следы, чтобы ее не нашли посыльные Нестора.

Но так вечно продолжаться не могло. И отчаявшаяся Цетка придумала выход...

Ради спасения всех, кто стал заложником этой ситуации, она готовилась отдать Ивана в чужие руки, записать на чужое имя, а Нестору объявить, что ребенок умер от младенческого. Внутренне она легко настроилась на это, оставалось найти людей, согласных пойти на сделку. Конечно, умная и расчетливая Цетка была крепко обеспечена Нестором и могла долгие-долгие годы безбедно жить и тайно содержать несчастного Ивана.

Но долго ей прятаться от своего невенчанного мужа не пришлось. Едва их сыну исполнился годик, как Нестор, поджавши хвост, бежал из страны, чтобы умереть на чужбине в грязи и бесславии от своих преступлений — никогда не прощаемых пострадавшими и их потомками.

Отдавать Ивана в чужие руки надобность отпала. При крещении сына и регистрации к церковной книге она даже его отчество написала по истинному отцу — Нестерович.

Вырос Иван, как все горбуны, очень добрым, тихим и печальным. Цетка истово заботилась о нем, вырастила, дала среднее образование, побеспокоилась о профессии, выстроила ему дом рядом со своим.

Сама же после бегства Махно за рубеж присмирела и несколько лет по нему тосковала. А потом вышла замуж за некоего Тищенко, тоже махрового махновца, ибо таков был круг ее знакомых. О детях, конечно, уже не думала, но в 1937 году неожиданно родила дочь Эмилию, Милу. И все повторилось сначала, словно рок висел над ней: как только появился ребенок, так сразу она осталась одна — мужа в конце того же года арестовали и больше она его не видела. О том, что его через несколько дней после ареста расстреляли, она совершенно без удивления и с великим пониманием узнала десятилетия спустя. Однако это не мешало ей пользоваться не только сокровищами от Махно, но и тем, что награбил второй бандит, отец ее дочери.

Мила была красивой девушкой. Окончила школу без больших успехов. Но разве это имело значение, если на ее жизнь и жизнь ее детей было вдоволь припасено добра? Надо было только уйти с глаз тех людей, которые понимали, за счет чего она живет. Поэтому Эмилия сразу же уехала в город и там хорошо устроилась. Первое время, пока жива была Цетка, она приезжала в Славгород, пышная и благополучная, а после смерти матери ее приезды стали редкими и короткими. С Иваном она практически не поддерживала родственных отношений. Была ли у нее семья, неизвестно...

Не скоро горбатый Иван женился, зато — по страстной любви, на молоденькой и приятной внешне женщине. Жили они в ладу друг с другом. Иван жалел жену, на работу не посылал, а сам работал рабочим на местном металлообрабатывающем заводе, особенно не надрываясь. Году, наверное, в 1950-м жена родила ему сына. И тут...

Тут надо сказать, что память о Несторе, — оторванная от его кровавой сущности и чистыми душами очищенная от преступлений, — всегда трепетно хранилась в этой семье. Наверное, даже такой, проклятый всеми земляками и к тому времени уже давно умерший, он был нужен несчастному его отпрыску. В доказательство преданности и признательности отцу за обеспеченную и беспроблемную жизнь Иван назвал сына Телесием. Это было счастливое время.

Но, как говорят, жизнь идет полосами — пришла и к Ивану черная полоса, если не считать, что вся его жизнь была такой полосой, — от оторвавшегося после родов тромба умерла любимая жена, и Телесия взялась поднимать на ноги Цетка, дабы оградить от неласковых забот возможной мачехи.

Внук Махно не блистал талантами, в школе учился посредственно, но был тихим и послушным мальчиком, к тому же физически здоровым. И это привлекало к нему симпатии. Потом Телесия призвали в армию. А после демобилизации он в Славгород не вернулся, остался где-то среди чужих людей, унеся с собой правду о прошлом своих предков и о своем происхождении.

Спустя несколько лет после тяжелой потери жены совсем постаревший Иван Несторович женился вторично и опять взял в жены молодую женщину, без детей и предыстории. Звали ее Марией. Мария родила ему дочь, которая, скорее всего, там же и проживает. Известно только, что Иван не увидел ее взрослой — умер в 1965 году. Цетка надолго пережила сына и упокоилась только в 1980 году, когда Телесий Иванович, сын Ивана, в дальних краях давным-давно устроился в жизни и взял в свои руки владение бабушкиными богатствами.

Вообще-то, это не вся история отношений Цетки и Нестора, а только та ее часть, которую Цетка не то, что не смогла скрыть от людей, а просто сама признавала и озвучивала. Но есть и тайная часть их отношений, о которой тоже все знают, но как-то с самого начала негласно постановили не говорить о ней, потому что так хотела Цетка, так ей было... ну, удобнее, что ли. И люди ей подыгрывали. Хотя ничего сверхъестественного в ней нет, даже наоборот.

Суть в чем? Суть в том, что освободившийся в результате Февральской революции Нестор недели через две примчался к Цетке — первая любовь все-таки. Встреча была жаркой и Цетка сразу же забеременела. Дело житейское. Казалось бы, в ее положении надо было радоваться. Но нет, тогда для молодой женщины это явилось ударом.

Ну, во-первых, потому что она еще не освоилась с ролью ветреницы, непутевой гулены. И тем более не была готова к роли женщины, рожающей незаконнорожденных детей от залетного ухажера, да еще с сомнительной биографией. Для нее это казалось непереносимым позором! И она сразу же решила скрыть свой позор от посторонних. Открылась только родителям.

Конечно, мать ее поддержала!

— Доченька, — сказала мудрая женщина. — Мужья — дело временное, а дети останутся с тобой навсегда. Как же без них? Я уж испереживалась за тебя...

— Стыдно мне, — кривила губы и плакала Цетка. — Люди осудят, клеймо на мне поставят...

— Скроем! — пообещала старая Кристина. — Не мы первые...

И второе, что испугало Цетку и заставило утаивать свое положение, — опасение потерять Нестора. Она обладала умной природой и понимала, что Нестор совсем не настроен на размеренную жизнь обыкновенного сельского мужика. Исходя из этого она рассудила так: ее возлюбленный — человек не тутошнего мира, он рвется к другой жизни, где все кипит и меняется, все непостоянно и зыбко. Он не откажется от своих устремлений ни за что, если уж терпел из-за них каторгу. Значит, дети станут ему обузой. Само знание о них будет сковывать его. И он начнет уклоняться от встреч с Цеткой, даже если ничего откровенно не скажет ей. А она этого не хотела!

Все в этих рассуждениях учтено или нет, все ли в полноте изложено или что-то осталось упущенным — не важно. Важно то, что случилось дальше. А именно об этом и речь.

А дальше было так... Через девять месяцев Цетка решила рожать не у себя дома и не у матери, а в доме Ефросиньи Алексеевны Сотник, местной повивальной бабки. Так иногда поступали по селам, когда предполагались тяжелые роды. Но у немолодой как для первородки Цетки роды прошли благополучно, и на свет появился крепенький веселый мальчик, названный Семеном. В первые дни он оставался в доме повитухи, жившей, кстати, на соседней улице от роженицы. Затем Ефросинья Алексеевна объявила батюшке, что в одну из ночей к ее порогу был подброшен ребенок мужского пола. И она, как законная и опытная повивальная бабка, в соответствии с долгом, подобрала его и тут же провела работу по поиску для мальчика приемных родителей. Таковые нашлись. Ими стали престарелые супруги Владимир и Кристина Григорьевы — ее знакомые с соседней улицы, отчаявшиеся иметь внуков от дочери своей Светланы Владимировны. За этих людей она ручается, зная их многие годы. В своем устном обращении к батюшке Ефросинья Алексеевна просила зарегистрировать рождение мальчика с именем Семен по всем церковным канонам. Отчество записали материно, то есть по имени деда со стороны матери — Владимир. Тогда так всегда делали в отношении подкидышей и байстрюков.

Такой была традиция по приданию законного статуса детям. И внебрачным в том числе, если их правильно вписать в схему ритуала. И после этого можно было сколько угодно говорить о своих подозрениях, обсуждать и предполагать, кто настоящие родители ребенка, кто подкинул его повитухе, но это все было прахом и суетой. Ребенок обретал жизнь как чистокровный гражданин, и плевать на всех хотел.

Кстати, немного о чистокровности, чтобы не путали это понятие с генетикой, этнической чистотой или династичностью. Понятие о чистокровности сложилось еще в средние века, и было аналогично тому, что наши деды называли благонадежностью, а мы называем законопослушностью. Чтобы считаться чистокровным (или благонадежным, законопослушным) гражданином, надо было соответствовать всего трем требованиям: родиться в законном браке (не быть байстрюком); не иметь преследования со стороны властей (не иметь судимости); вглубь до седьмого колена не иметь родственников, поменявших вероисповедание (быть крепким в убеждениях).

Батюшка уже готов был внести имя новорожденного Семена в свои книги учета, как тут во всеуслышание подняла голос Цетка! Она заявила, что в деле воспитания приемного ребенка не доверяет своим родителям из-за их преклонного возраста. И что, мол, коль так получилось с подкидышем, то уж лучше она запишет его на себя, и пусть тогда ее родители возятся с ним, сколько хотят, как со своим внуком. Так был разыгран спектакль, в результате которого Семен принял на себя девичью фамилию матери на правах ее законного сына. А уж кто был записан отцом, догадаться не трудно — тут Цетка нарушать сложившиеся каноны не стала.

Приличия были соблюдены. А Нестор что же? А ничего. Откуда ему было знать, что пишется где-то в церковных книгах? Время было неспокойное, жизнь — бурная, времени на пустяки не хватало. Тем более, что мальчик, действительно, жил у стариков Григорьевых и на глаза ему никогда не попадался.

Почему нам все это известно? Потому что сельская повивальная бабка Ефросинья Алексеевна Сотник — это бабушка Прасковьи Яковлевны, жены Бориса Павловича, по матери. Вот так. Прожила она долго и рассказала своим потомкам многие местные тайны, которые любила вспоминать на досуге, потому что время вышло и все тайны стали уже не тайнами, а ценными подробностями местной истории.

— Негоже уносить в могилу правду, в которой кто-то будет нуждаться в будущем, — любила повторять бабушка Ефросинья. — Надо ее оставлять людям, как только появится возможность.

Но не только поэтому нам все это известно. А еще и потому, что позже Прасковья Яковлевна породнилась этим Семеном Владимировичем, сыном Махно. Какой мерой? А вот какой.

Муж этой самой повитухи Ефросиньи Алексеевны Сотник был женат на ней вторым браком. От первого брака у него осталось много детей, которых Ефросинья Алексеевна воспитала как своих родных. Они приходились Прасковье Яковлевне родными дядьями и тетками. Была среди них Мария, впоследствии ставшая женой Никифора Сиромахи.

В семье Марии и Никифора родилась дочь Оксана. Повзрослев и проявив свой характер, она получила от односельчан прозвище Майорша. Вот эта-то Оксана (далее идут слова Прасковьи Яковлевны») «...вышла замуж за Семена — первого сына бабы Цетки от Махно, старшего брата горбатого Ивана — и родила двойню: мальчика и девочку. Опять же их моя бабушка Фрося на свет принимала. Дети были слабенькие, поэтому девочка вскоре умерла, а сын Александр выжил. Это известный в Славгороде Сашка Заяц. Позже Оксана родила Майю, девушку слегка странную... сельскую простушку... С детским умом она была. Несчастная наследственность от Махно на Семене сказаться не успела, он погиб на войне в 23 года. А дети его... сама знаешь».

Получается, если Мария была Прасковье Яковлевне родной теткой, то Оксана — двоюродной сестрой. Значит, дети Оксаны приходились ей двоюродными племянниками. Да, иногда в их отношениях чувствовалось родство.

Александр Семенович, за которым закрепилось прозвище Заяц, всю жизнь страдал больной печенью, женатым не был, впрочем, как не был и бабником, детей не оставил. Был он замечательно привлекательным внешне, высоким, стройным, гибким и очень умным, начитанным. А еще он был очень юморным — рядом с ним все покатывались от хохота. Добродушный его характер, незлобивость привлекали к нему симпатии, земляки его любили.

Будучи в выпускном классе, младшая дочь Прасковьи Яковлевны перенесла тяжелую болезнь печени, после чего обязана была раз в полгода являться в больницу для обязательного диспансерного осмотра. Однажды она встретились там с Александром Семеновичем, и он очень участливо отнесся к своей троюродной сестричке, долго делился опытом болезни, учил, как с этой нею жить, как соблюдать диету. Говорил мягко, убедительно, подбадривающе.

Характерно, что Александр Семенович по причине слабого здоровья всю жизнь работал весьма умеренно, щадяще, словно для вида, а жил безбедно и припеваючи: постоянно лечится на водных курортах, хорошо одевался, ездил по театрам, разборчиво питался, что тоже стоило денег, вообще многое позволял себе. Например, он не стригся у местного парикмахера, а ездил для этого в город, к особенным мастерам, и те из его прекрасных вьющихся волос делали просто загляденье, а не прическу. Он работал на заводе, как и Борис Павлович — вот откуда нам известны эти детали. Борис Павлович рассказывал дома, что в трудовом коллективе образ жизни «этого чудака Зайца» вызывал разговоры. И объяснял их тем, что «хоть и негоже считать чужие деньги, но очень небезынтересно всем знать, где они у Зайца берутся».

Конечно, люди, и Борис Павлович в том числе, знали, кем являются и Александр Семенович, и горбатый Иван, и догадывались об источнике их доходов... Но Александр Семенович за всю жизнь не купил себе даже велосипеда. Он доживал с матерью в старой хате — иными словами, был в такой большой степени скромен и симпатичен, настолько аккуратно жил, так неукоснительно соблюдал во всем меру, так продуманно говорил и поступал, что ему все прощали и ничего не ставили в укор. А горбатого Ивана недолюбливали, хоть тот вообще молчал.

Борис Павлович с большой охотой рассказывал о Сашке Зайце, как неизменно его в Славгороде называли, передавал его прибаутки, анекдоты, розыгрыши, побасенки, потому что тот ежедневно придумывал что-то новое, просто искрился заражающим жизнелюбием, доброй шуткой, незлобивой подначкой. Александр Семенович был заядлым читателем прессы, особенно интересовался политикой, всегда знал основные новости в стране и за рубежом и обязательно комментировал их в коллективе, причем делал это со вкусом, в меру остро и очень смешно. Борис Павлович говорил о нем с теплом и снисходительностью, что было не характерно для него, далеко не простодушного человека.

Умер Александр Семенович лет пятидесяти от роду.

Помнят в Славгороде и Майю — красивую простушку-хохотушку. Пока она взрослела, брат Александр очень опекал ее, оберегал от обидчиков. Потом она уехала жить в Запорожье. К кому поехала и что там делала, не известно. Изредка на выходные она приезжала в домой, а с годами стали поговаривать люди, что на самом деле Майю сдали в дом инвалидов, из которого она имела право выходить в город и навещать родных. Затем ей стало хуже, и она попала в психиатрическую лечебницу, из которой не вышла ... Так и пропала где-то... Это случилось еще при жизни ее брата.

Так что Цетка очень лукавила перед Александрой Сергеевной, когда изображала невинность при обнаружившейся беременности будущим Иваном. И обе они прекрасно знали об этом. Ну... это у них были такие женские игры — в порядочность...

Конечно, власти Цетку дергали, несколько раз вызывали в КГБ на беседы — в Синельниково и даже в Днепропетровск. Не все вопросы она помнила, потому что сидела там растерянная и напуганная. О каких-то, возможно, не хотела рассказывать спустя годы подругам. Но отвечала искренне, без утайки.

Сначала спрашивали, знала ли она Нестора вообще. Этого факта отрицать она не могла.

— Вы знали, чем этот человек занимается? — вкрадчиво намекал хозяин областного кабинета, где Цетку допрашивали, на ее причастность к бесчинствам бандита.

— Знала, — отвечала она, — он любил купать лошадей помещика Миргородского и водить их в ночное.

— А позже?

— Позже мы стали подростками и полюбили друг друга.

— Что вас связывало с гражданином Махно в зрелом возрасте?

— Больше ничего, — призналась Цетка. — Только любовь.

— А на эксы вы с ним ходили?

— Куда? — испугалась Цетка незнакомого слова.

— На экспроприации, — пояснил хозяин кабинета.

— Может, и ходили. Я не знаю... — Цетка от волнения сдвинула с головы косынку и вытерла ею помокревшие губы. — А что это такое?

— Это налеты на усадьбы граждан. Грабежи и убийства. В таких акциях вы участвовали?

Цетка истово перекрестилась.

— Какие страшные вещи вы говорите... Нет, в таком я не участвовала!

А тот, что допрашивал Цетку в Синельниково, все интересовался, звал ли ее Нестор с собой за границу и почему она с ним не уехала.

— Звать-то он звал, но кто меня там ждал с сыном-инвалидом? Да и не сделала я ничего такого, чтобы бежать.

— А он сделал?

— Он что заработал, то и получил, — Цетка опять перекрестилась, неразборчиво зашептала молитву.

— Не жалко было его другой отдавать? — допекал следователь. — Муж все-таки...

— Нет, — простодушно призналась Цетка. — Он терял силы, болел. Ему не жена нужна была, а кормилица и нянька. Вот поехала с ним эта дылда, которой он до подмышек доставал, — и ладно. Я знаю, что в молодости он любил одну меня.

Даже Бараненко Александру Федоровну, соседку Цеткину, вызывали и допрашивали на предмет того, была ли Светлана Владимировна Тищенко (в девичестве Григорьева) причастна к махновской деятельности. Наверное, не у нее одной этим интересовались. Но предъявить Цетке таких обвинений никто не мог. Ну гуляла она с Махно, так, может, не по своей воле. И уж точно не по политическим мотивам! Не только она искала судьбы в мужиках, запутавшихся в политике, — жизнь-то одна. Чья вина, что пришлось им жить в такое расхристанное время?

Единственные люди, которых Цетка по своей глупости по-настоящему предала, на то время жили за границей. Это была семья Диляковых, семья ее подруги детства. Но по возвращении на Родину Александра Сергеевна быстро сменила фамилию, и сама остерегалась высовываться, не то что других обвинять. Так что насчет этого случая Цетка была спокойна — он не всплывет на допросах.

Цетку в КГБ выпотрошили так, что она уже и не помнила, было ли что такое, чего бы она им не рассказала. С тем ее отпустили, предупредив, чтобы не болтала, не зажиралась на глазах у людей и вообще жила тихо и незаметно.

— Так я всегда тихо... — попыталась сказать Цетка, но ее перебили с всезнающей ухмылочкой.

— Наслышаны, наслышаны, как вы «всегда тихо». И про ваши молочные ванны, и про тачанки с музыкой и про сынов нагулянных...

— Да теперь уж не то... — Цетка с непритворным смирением наклонила голову.

Сразу после окончания Гражданской войны во всех населенных пунктах, зараженных махновщиной, постоянно работали уполномоченные КГБ. В Славгороде тоже были такие сотрудники. Фамилию последнего люди помнят — Тарасенко. На их недремлющем оке и находилось те лица, кого не привлекали к ответственности, но кто оставался под наблюдением.

Так вот этот Тарасенко вроде беззлобный, никого зря не трогал, а тут как-то в 1954 году решил произвести у Цетки обыск, потрясти ее на предмет выявления махновских сокровищ. Но... репрессии репрессиями, а свои люди у махновцев везде оставались, причем сидели на всех уровнях. И Цетка знала, к кому обратиться. Поэтому молчать не стала! После этого сам Тарасенко, так ничего с Цетки не вытрясши, исчез из Славгорода, а на его место приехал другой. Но вскорости должность эту упразднили, всех преступников выпустили на свободу и Цетка вздохнула свободнее.

Симпатичная и любимая славгородцами Бараненко Александра Федоровна, жена родного дяди Прасковьи Яковлевны, хорошо знавшая героев этого повествования и детали их жизни, начиная от Цетки и Махно и кончая детьми горбатого Ивана Владимировича, и много-много с большим мастерством рассказывавшая о них, в 1972 году уехала из Славгорода к дочери. И получать дальнейшие достоверные сведения стало не от кого.

Светлану Владимировну Тищенко (в девичестве Григорьеву), по-уличному Володчинчиху от украинского Володимир, до конца ее дней называли Цеткой, а потом уж молодежь забыла обо всех ее прозвищах. Хоть и жила Цетка, ни от кого не скрываясь, на виду у людей, а тайны ее по ней прочесть никто не мог. Только подругам своим, Александре Сергеевне и Александре Федоровне, которых, кстати, пережила, поверяла Светлана Владимировна все без утайки — в старости, после долгих десятилетий молчания, очень нуждалась в том, чтобы излить душу.

Была она хорошо сложенной, очень аккуратной, чистенькой, довольно приятной старушкой, с мелкими правильными чертами лица. Белая, слишком нежная кожа ее в старости истончилась, взялась морщинами и покрылась чуть заметными пятнами коричневого цвета, как будто на нее падала тень лиственных крон. Фигурой она казалась мельче коренастой Александры Сергеевны и ниже высокой и статной Александры Федоровны. Со временем, возможно, потому, что жила с повинно склоненной головой, Цетка слегка сутулилась, ходила с палочкой, хотя походка была ровной и собранной. Голос имела приятный, тихий. Говорила совершенно бесстрастно и, действительно, сильно грассировала и плевалась при этом. Впрочем, зная эту свою особенность, вытирала рот неизменно имеющимся у нее платочком.

Не помнится, чтобы кто-то относился к ней плохо, попрекал ее или поминал старое... Конечно, люди ее и последующих поколений знали, кем была Цетка в молодости, но относились к ней чуть ли не бережно, как к олицетворению местной истории, как к символу прошлых лет или как к уникальной достопримечательности. Можно было наблюдать заинтересованные и оживленные взгляды, бросаемые в ее сторону, на которые она умела не реагировать. Но враждебности к ней не было — так сумела она себя поставить. Или что-то еще непонятное стояло за этим...

Сказанное не относилось к Александре Сергеевне — так и не простившей подруге детства предательства, перевернувшего и искривившего линию ее жизни. Александра Сергеевна обвиняла Цетку в сломанной судьбе, в том, что ее дети, выросшие в чужой среде и не знавшие родного языка, по возвращении на Родину не смогли преодолеть этот барьер, вовремя получить образование и выбиться в люди. Не раз Цетка винилась перед старой подругой, целовалась с ней при этом, а та вроде бы из вежливости и прощала ее, а после этого отворачивалась и плевалась, словно прикоснулась губами к гадине.

Иногда Цетка приходила к Александре Сергеевне на посиделки, долго рассказывала о своих горестях, жаловалась на несчастье с горбатым сыном. Опять та вежливо выслушивала ее, угощала чаем с рафинадом, который они кололи, зажимая грудку в руке и ударяя по ней тупой стороной ножа, но ничто не могло растопить душу Александры Сергеевны. Она твердо знала, что по вине этой женщины стала нищей, потеряла мужа и все свои богатства, нажитые честным трудом... И не смогла обеспечить своим детям достойного будущего. А сама Цетка сохранила и то, что припас ей Нестор, и то, что оставил муж Тищенко, тоже награбивший немало. Александре Сергеевне пришлось до глубокой старости не выпускать иглы из пальцев, работать и работать. А Цетка никогда не утруждалась, даже на собственном огороде ни разу не наклонилась — у нее всегда находились помощники.

Все это было правдой. Не оставь Махно свой след в судьбе Александры Сергеевны, Борис Павлович мог бы выучиться и прожить более интересную и складную жизнь, чем прожил. А значит, и его дети стартовали бы в свои профессии с более выгодных позиций и могли бы достичь большего, чем теперь, ибо решение задач определяют начальные и граничные условия — этот закон математики еще никто не отменил.

Это всеобъемлющий закон... Он работает в любой причинно-следственной связи. Кто знает, не оттого ли стал горбатым Иван, что на него перешло проклятие отца, — кривляющегося урода и бандита, — в чистом младенчестве к нему прикасавшегося? И не потому ли не смогла Цетка исправить порок своего сына, что предала ту добрую душу, которая первой известила о его приходе в жизнь?

Выходит, права была Александра Сергеевна.

Так вот, не меньше, а то и больше остальных могла рассказать о Цетке и Махно она, Александра Сергеевна. Но живописать и вообще распространяться про это она не любила по очень простой причине: от нее, жестоко от них пострадавшей, любая правда могла бы восприниматься слушателями как навет и поношение, или как злорадство. А Александра Сергеевна не хотела быть неправильно понятой. Жившая с необыкновенным достоинством, она была далека от того и другого, ей чужды были бесчестные поступки и по-бабски пустая или безответственная болтовня. Да, она оставила внукам свое жизнеописание, но изложила его в строгих и взвешенных фразах — исключительно для истории. А не в виде забавных бывальщин для беспечного времяпрепровождения.

А в чем было дело — об этом речь дальше.

После ухода Цетки, узнавшей о своей беременности, у Александры Сергеевны появились тревожные предчувствия. Рассказать мужу или матери о них она не могла, потому что сама не понимала, в чем они состоят. Конечно, прежде всего подумалось о Несторе Махно. Ведь понятно же, что он — бандит и убийца и что очень опасно находиться в его поле зрения, но к себе исходящую от него опасность Александра Сергеевна не относила. Ведь они были знакомы и очень дружили ровно с тех лет, с каких себя помнили. Неужели он мог бы с этим не посчитаться?

Правда, с тех безгрешных пор он очень изменился, обагрил руки человеческой кровью, долго сидел в тюрьме, озлобился... Он и до этого-то был взрывного, какого-то дикого нрава, как будто мстил всему свету за свое сиротство, бедную жизнь в многодетной семье, необходимость трудиться и подчиняться тому, кто платит за труд. Но ведь все так живут. Кто же внушил ему мысли об исключительности и о другом порядке вещей? И зачем? Зачем этот «кто-то» отравил несчастному, нелепому человеку жизнь, изломал его, сделал душу его страшно уродливой?

Александре Сергеевне стало жалко Нестора.

Несколько дней спустя, возможно неделю, к ним в темный вечер пришел Григорий Никифорович Пиваков. Странно пришел — не с улицы, а с огорода, выходящего в балку с обрывистыми глинистыми склонами. Чтобы никто его не увидел, значит. Заходить в дом не стал, вызвал хозяина во двор.

— Только что узнал, браток, извини, если опоздал, — горячим шепотом сообщил он Павлу Емельяновичу.

— А что случилось?

— В эту ночь к тебе явятся махновцы — грабить. Бегите, а? Убьют ведь...

— Куда-а бега-аль... — растерялся от неожиданности Павел Емельянович. — Это есть поздно.

— Тогда возьми это, — Григорий протянул Павлу Емельяновичу наган и патроны. — Понимаю, этого мало. Но сейчас, если ты не против и ничего мне не помешает, принесу что-нибудь посерьезнее.

— Моя не против! Давай неси!

Пока Григорий Никифорович Пиваков ходил за оружием, Павел Емельянович времени не терял — мобилизовал всех женщин, включая жениных учениц и прислугу, выносить из погреба мешки с сахаром, недавно привезенные для продажи, и ими закладывать изнутри окна, двери, укреплять стены, баррикадировать возможные входы с улицы на чердак, задраивать все уязвимые места... Оставил только щели в окнах для обзора и отстреливания.

Григорий Никифорович не обманул, прибыл с охапкой винтовок и боеприпасов. Даже несколько гранат принес.

— Я не брошу вас, — сказал он, — останусь.

— Оставайся, как тебе можно, — согласился Диляков. — А потом уйдешь. Моя есть выход в карьер глины. Я дам тебе науку...

— Ну ты успел... — удивился Григорий. — Выход прорыл?

— Такая времья, — с ошибками и сильным акцентом от волнения сказал чужестранный муж Александры Сергеевны. — Моя готовилась...

После этого они забаррикадировали входную дверь и разошлись по намеченным местам: Агриппина Фотиевна осталась на печи. Туда же взобралась Александра Сергеевна и разместила рядом спящих детей: четырехлетнюю дочь Людмилу и двухмесячного сына Бориса. Ее ученицы и прислуга остались внизу, чтобы посматривать в окна и докладывать мужчинам о виденном.

— Ты стрелять умеешь? — перешел Григорий Никифорович к делу, когда они заняли оборонительные позиции.

— Так, мало-мало могу убит.

— Лучше, конечно, не убивать. Но если они начнут, тогда уж не жалей пуль.

— Карашье, — пообещал Павел Емельянович. — А тебе мы надо? Ты же сам махновца. Помстят они тебья.

— Разберемся, — неопределенно ответил Григорий Никифорович. — Главное, что жечь они сразу не станут, им же твой товар нужен. Это Цетка, сучка, Нестору проболталась, что ты недавно приехал с деньгами, а также чай привез, специи...

— Цетка? А-а... эта. Была она у нас, да.

— Сейчас Нестор злой и голодный, — продолжал Григорий Никифорович, — недавно из окружения вырвался. Ему деньги нужны, продовольствие, а тут ты под руку попался со своим сахаром, с пряностями...

— Моя не виноват, меня товар был для заказ, — смиренно объяснял ситуацию Павел Емельянович. — Махно воюет, а люди живут, кушают, работают. И что ваш Махно, он тоже тут придет?

— Ну, к тебе он вряд ли прибудет, но он тут, да, — у Цетки. И этот налет организовал наверняка он.

— Может, не он, а местные махновцы шалят?

— Не-е... в Славгороде, как и в Гуляйполе, они не посмели бы. Это батьковы огороды.

Шайка махновцев состояла из четырех-пяти человек, при ограниченной видимости посчитать их было трудно. Появились около полуночи. Спешились во дворе, встав кучным образом. Потолкались боками, затем не спеша, по-хозяйски отвели лошадей далеко в сад, затаптывая вскопанные под зиму грядки и ломая на куртинах алеющие астры и багровеющие георгины. Размялись, походили, осваиваясь и изучая место. Некоторые приникли к деревьям, пометили их мочой, другие закурили, словно хотели пропитать здешний воздух дымом и своими миазмами.

Оказывается, они поджидали телегу! Когда та приехала, прогромыхав пустой коробкой, и остановилась у ворот, махновцы приободрились и рассредоточились, изучили обстановку на улице, тенями рассыпались вокруг дома — их ведь вместе с ездовым и его спутниками стало больше. И тут те, кто был у входной двери, приступили к делу — попытались взять хозяев на испуг криками.

— Выходи, халдейское отродье, не отсидишься! — заорали они.

— Не видишь, кто к тебе пожаловал?!

— Сдавай товар бесплатно, тогда живым останешься!

Залегшие в доме люди чутко прислушивались к крикам, стараясь по их интонации определить настроение и намерения бандитов.

— Зачем халдейское{4}? — шепотом возмутился Павел Емельянович, обращаясь к Григорию Никифоровичу. — Моя ассириец. Притом русский корень. Моя уже не халдей, я же крестился! Я православный!

— У нас этих тонкостей не понимают, — пояснил Григорий Никифорович. — Да плюнь на них!

Поскольку на крики никто не отвечал, махновцы озадачились. Такого у них еще не бывало. Обычно люди просыпались и начинали если не выходить во двор, то пускаться в переговоры, беспокоиться. А тут тишина какая-то глухая... И вроде даже зловещая.

Посовещавшись, открыли стрельбу. Стреляли по окнам, шумно радуясь звону разбитых стекол, по дверям, по стенам, по крыше. От дома летели щепки, отваливались куски кирпичей, звенела и трещала черепичная крыша. Палили с час. Наконец убедились, что это не приведет к цели, потому что дом укреплен изнутри и пули в него не проникают, и остыли. Собравшись с духом, попытались взобраться на крышу. Оборонявшиеся какое-то время отпугивали их от стен выстрелами. Все же полностью контролировать то, что делалось вокруг дома, они не могли. Некоторые махновцы изловчились и попали наверх, затеяли там возню, начали бить по кровле, видимо, пытались разобрать ее. В итоге поняли, что и оттуда проникнуть внутрь не удастся.

— Черт, сидят, как под панцирем!

— Может, их там нет? — в звонкой ночной прохладе отчетливо слышались переговоры махновцев.

— Кто же тогда отстреливается?

— А... Ну да.

— Эй, купчишка, выходи! Пока мы добрые! — закричали махновцы в два голоса.

На печи закашлялась Агриппина Фотиевна, попытавшись что-то произнести. Она прикрывала рот рукой, била себя в грудь, чтобы прекратить приступ и не разбудить внуков. При этом выговаривала отдельные слоги и опять кашляла, так что понять ничего нельзя было. Павел Емельянович быстро метнулся и подал ей воды.

— Попейте, мама!

Женщина посмотрела на зятя светлым ласковым взглядом.

— Спасибо! — прошептала.

— Что вы хотеля сказаль?

— Да то, что никого не узнаю по голосам, — отдышавшись, сказала она. — Хорошо ли вы с Гришей разглядели этих бандитов? Это наши люди или чужие?

За Дилякова ответил Григорий Никифорович.

— Нет, не наши, — сказал он. — Махновцы теперь умные стали, боятся, что когда-то с них спросится за все. Вот и подставляют чужаков.

— Это хорошо...

— Это очень опасно, тетя Груня, — возразил Григорий Никифорович. — Если раньше они ограбленных не трогали, то теперь стремятся не оставлять свидетелей — убивают.

Тем временем во дворе наступило затишье. Озадаченный этим, Павел Емельянович побежал к окну, на свой пост. Он увидел застывших махновцев, как будто к чему-то прислушивающихся, а один из них стоял посреди двора с широко расставленными руками, как дирижер, призывающий держать паузу.

— Вот интересно, — вдруг сказал этот «дирижер». — От кого они закрылись?

Послышалось дружное ржание, бодрые прибаутки:

— Наверное, от трясцы болотной!

— Ага, от кикимор нечесаных.

— Заразиться чумой боятся!

— Ага, от лешего они закрылись, но не от нас, не-е... — и бандиты взорвались хохотом. — Мы хорошие!

— Да я не о том, мерины вы малохольные! Только ржать и умеете, — сказал, тот, который заинтересовался ситуацией. — Ведь это же неспроста они так спрятались. Или они каждую ночь строят баррикады и из бойниц по воронам стреляют?!

Бандиты, наконец, уразумели сказанное и поежились, словно холодный ветерок у них по спинам прошел.

— Ты хочешь сказать... они знали, что мы придем?

— Ну наконец! Дошло до тебя с третьего раза.

— Предатель, что ли, есть среди нас?

— А чего гадать? Вот выкурим их оттуда и обо всем поспрашиваем!

— Да как бы не получилось так, что они откуда-то подмогу ждут. Видишь, затаились...

— Эй, пархатые, сейчас мы вас гранатами забросаем! — заорал очередной махновец и грязно выругался.

— Лучше по-доброму выходите!

— Басурман заморский, сейчас мы твоих детей и жену-портисточку на куски порубим!

Ответом им опять было молчание.

— Ничего они не сделают, — между тем продолжал комментировать Пиваков, морально поддерживая своих подопечных. — Может под утро, когда поймут, что вашего сахара им не видать, и подожгут... Но не сейчас.

— А что он сказал про жену? — спросил Диляков. — Какое слово?

— Шутят так, — ответил Григорий Никифорович. — Соединили два слова «портная» и «модисточка», им кажется это забавным.

— Это не ругание?

— Не-ет... Это зависть, браток.

Потом опять была пальба, от которой даже деревья вздрагивали. Все это длилось не минутами, а часами. Уже из-за восточной части горизонта выткнулся Орион и приподнялся над землей, уже проехал он по ней своими нижними звездочками и присел на западе, а тут попытки захватить дом продолжались.

Вдруг возник ветерок, следом появилось приглушенное, вялое шелестение пожелтевшей листы. Незаметно небо начало терять черноту. Откуда-то из глубин безбрежной пропасти на него упала тонкая полоса прозрачности, мягким крылом охватывая восток, — наступал рассвет. Словно ему салютуя, возникли посланники света, давшие о себе знать дальними выстрелами, глухими еще, но приближающимися.

— Это стреляют скачущие всадники, — со знанием дела сказал Пиваков. — К нам кто-то приближается. На помощь, что ли, спешит?

— Значит, что? Мы пан или пропал?

— Скорее мы пан, — преодолевая сомнения, сказал Пиваков. — Так себя ведут атакующие. Значит, это белые, деникинцы.

— Откуда здесь?

— Не знаю, вчера была стычка на нашей станции, кто-то туда прорывался со стороны Синельниково. Может, это было наступление, и деникинцы закрепились там. А может, это их разведчики прочесывают территорию.

На самом деле в отряде, спешащем господину Дилякову на выручку, были не только деникинцы, но и члены резерва екатеринославской стражи. Вот что писал о них все тот же З. Ю. Арбатов — знаток текущего момента: «Екатеринославский губернатор С. С. Щетинин додумался до простого и верного средства... Он создал в тылу Добровольческой армии особые части под названием "резерв екатеринославской стражи"»... По причине своей малочисленности этот резерв часто привлекал для караулов бойцов регулярных войск.

Григорий Никифорович, опытный участник боев, не ошибся — сюда спешили конники. Махновцы тоже насторожились и вскоре побежали в сад к лошадям, откуда размазанной черной нечистью мелькнули вон и исчезли.

— Теперь и ты уходи, Григорий, — сказал Диляков, непрестанно стреляя в воздух, чтобы приближающиеся всадники понимали, куда ехать. — Тебе пора. Ты спас нас — спасибо!

— Может, я...

— Нет-нет! Уходи! Вот сюда, — Павел Емельянович отбросил несколько мешков и открыл вход в подполье. — Лезь и ищи влево очень узкий щель. Это специально — для обмана. Надо по щель сильно протиснуться. А потом иди-иди. Выйдешь в глина. Тоже опять узкий щель. Дальше — свобода.

— В глинище выйду, к речке?

— Да. Спеши, браток! — произнес непривычное слово Диляков, и мужчины обнялись, прощаясь навеки.

— Спаси вас Бог! — перекрестил Григорий Никифорович тех, кого спас и оставлял на милость творца.

О дальнейшей судьбе Григория Никифоровича Пивакова младшая дочь Прасковьи Яковлевны и Бориса Павловича не раз писала в воспоминаниях, в частности в книгах «Славгород в истории Отечества» (глава «Нестор Махно в Славгороде») и «С историей на плечах» (глава «Оттепель ли?»). Там приведен рассказ Анны Сергеевны Ермак (Сидоренко) о своей жизни, где есть такие слова: «Григорий Никифорович Пиваков отсидел полученный срок и вернулся домой. Перед многими людьми он повинился, многих благодарил, что не пошли против совести, не побоялись в суде свидетельствовать на его пользу. Жил он тихо и скромно до конца своих дней, а в начале 60-х годов отошел от мира. Его сын Александр Григорьевич Пиваков стал учителем истории в местной школе, и никто никогда не упрекнул его за непутевого отца».

А также А. Г. Пиваков стал основным автором очерка о Славгороде в энциклопедии «История городов и сел Украинской ССР, Днепропетровская область».

Так вот попутно хочется сказать несколько слов о таком явлении, как продолжение махновства в Славгороде, характерным примером которого как раз и являлся Александр Григорьевич.

Эх... было-было за что Григорию Никифоровичу Пивакову сидеть в тюрьме! Отсидел безропотно, а правдами-неправдами нажитое добро, видимо, не отдал, сумел сохранить.

Семью Бориса Павловича многое связывает с Александром Григорьевичем: он был классным руководителем Любови Борисовны в 5-8-х классах, а ныне возле него спит вечным сном сама Прасковья Яковлевна, жена нашего героя. Поэтому в этой семье часто о нем думают, вспоминают, возрождают в мыслях его внешний облик, повадки. Был он у своего отца единственным сыном и очень походил на него внешне: чуть ниже среднего роста, худенький и стройный, за счет чего в зрительном восприятии со стороны казался высоконьким. Отличался довольно проворной походкой, узнаваемой издалека. Волосы имел прямые, негустые, светло-русые; глаза — серые и очень холодные, неулыбчивые, с проницательным остро-сверлящим взглядом; кожу лица — светлую; руки холеные, не знавшие тяжелого труда. Жил он очень характерной для махновских детей жизнью — тихо-тихо, незаметненько, но зато в шикарном по нашим меркам кирпичном доме и в неброском, скрываемом богатстве.

Интересно махновцы строили свои жилища — в палисад, отделяющий их от улицы, выходил торец дома с тремя-четырьмя окнами, а остальная громадина строения шла вглубь усадьбы и скрывалась в саду, за высоченными деревьями и всяческими хозяйственными пристройками, верандами-мансардами да сараями. Что за ними было — ни с какой стороны разглядеть не удавалось. Конечно, не многоэтажные хоромы, но и не тесноты скудных халуп. В воображении рисовались почти замки с весьма запутанными ходами и таинственными уголками. Были там, скорее всего, и потайные комнаты. Потому что подземелья у всех были, это правда: погреба, склады, кладовые и даже укрытия для людей — все пряталось там. Такой дом был не только у Пиваковых, но и у Карасей, а также у других славгородцев, фамилии которых современному человеку ни о чем не скажут.

Махновские потомки жили тихой семейной жизнью, в крепких отношениях, с малым количеством детей, которых по достижению совершеннолетия обязательно выталкивали в города, где можно было пользоваться достатком не таясь. Так и у Александра Григорьевича была одна дочь, незаметно поднявшаяся и навсегда уехавшая из Славгорода. Многие его ученики о ней только слышали, а то и вовсе не знали. Жена его была из местных, ее родителей хорошо знала Прасковья Яковлевна, и даже много рассказывала о них Любови Борисовне... Но в памяти Любови Борисовны осталось только облако, окутывающее мамины рассказы, ощущение чужой стойкой благополучности, опять же — скрываемой от любопытных глаз ... Жена Александра Григорьевича никогда не работала, имела несельский вид — ходила с непокрытой головой и носила высокие прически на светлых жидковатых, как и у мужа, волосах. Правда, она шила на дому. Шила не всем и брала за свою работу недешево, но это не определяло их материальную основу. Обшивала она, в частности и Прасковью Яковлевну с Любовью Борисовной.

Так вот семью Диляковых, подвергшуюся ранней осенью 1919 года нападению махновцев, действительно вынул из-под обстрела разведывательный отряд деникинских частей. Но подняли их все же люди из резерва екатеринославской стражи. Услышав в гулкой осенней ночи пальбу и поняв, что происходит, караульные стражники поспешили к белогвардейцам, а затем совместно с ними отправились на выручку к несчастным, несмотря на то что для этого требовалось углубиться в тыл противника почти на пять километров и действовать там на свой страх и риск.

— Живы? — спросил деникинский офицер, когда к нему вышел улыбающийся Павел Емельянович.

— Спасибо, — ответил тот и низко поклонился. — Спасибо!

— Едем с нами, быстро! — распорядился офицер и, повернувшись к своим бойцам, крикнул: — Не спешиваться! Не терять бдительности!

— Девушки, вас махновцы не тронут, оставайтесь, — собираясь в дорогу, тем временем отдавала последние распоряжения Александра Сергеевна. — Утром идите к Порфирию Сергеевичу, скажите, чтобы возвращался жить в родительский дом, к матери.

В сопровождении этого отряда, решительного и быстрого, крылатого и легкого, какими кажутся любые посланники добра, молодая семья Диляковых отбыла из Славгорода и отправилась в долгий путь, в далекий край, за горы и долы, за моря-окияны, где жили родители Павла Емельяновича, в Багдад, только что избавленный от турок и перешедший под протекторат Великобритании.

При таких обстоятельствах Диляков Борис Павлович, родившийся на Илью — 2 августа (20 июля по ст. ст.) 1919 года, еще младенцем покинул Родину.

Ну, и два слова о странном создателе резерва екатеринославской стражи, старания которого помогли уцелеть главному герою данной книги.

Сергей Сергеевич Щетинин сегодня мало кому известен, но в действительности сыграл немаловажную роль в Гражданской войне. Ведь это именно он помог генералу Михаилу Васильевичу Алексееву перебраться на Дон и организовать там белогвардейское сопротивление новому строю, превратившееся в Белое движение на юге России. Естественно, без помощи екатеринославского губернатора Белое движение могло и не состояться в том виде, в каком осталось в памяти людей.

До революции Сергей Сергеевич был далек от политики, да и вообще от наших краев. Он занимался авиаспортом, был совладельцем небольшой авиационной мастерской в Новой Деревне под Петербургом и мечтал о создании авиационного завода.

А еще в июле 1909 года вместе с инженером Я. М. Гаккелем и при поддержке купца М. А. Щербакова он создал «Первое российское товарищество воздухоплавания».

Ничего странного в его резких превращениях нет, он вообще отличался инициативностью и любовью к новизне.

Так что, если бы не революция и не гражданская война, то мы бы вспоминали Сергея Сергеевича Щетинина как храброго летчика и одного из основоположников русской авиационной промышленности.

И еще немало будет пройдено,

Коль зовут в грядущее пути.

Но светлей и чище чувства Родины

Людям никогда не обрести.

Владимир Фирсов

Ландшафты перетекали из одного в другой столь плавно и исподволь, столь незаметно, что человеческим глазом уловить перемены было невозможно. Все вокруг постепенно переиначивалось, развивалось, утверждалось в праве господствовать и властвовать тут. И это происходило не только с каждым днем, но с каждым метром продвижения на юг, словно кто-то специально разворачивал перед нашими героями ускоренные картины лета или то невероятное и непостижимое сочетание места и времени, которое мы никогда не воспринимаем вкупе, все пытаясь разделить их и понять по отдельности. Те превращения начинающейся весны в молодое лето, а затем и старение самого лета, что они наблюдали бы дома в течение нескольких недель, обсуждая капризы или покладистость погоды, сезона и северных широт, в дороге происходило гораздо быстрее и ровнее, без разящих неожиданностей.

Только в какой-то из дней путешествующие отец и сын Диляковы вдруг отметили в разговорах между собой, что недавно появившаяся растительность успела, однако, из робкой, нежно-зеленой, мягкой стать уверенно всевластной, и по цвету из изумрудной превратиться в нефритовую, да еще загрубеть плотью.

А чуть позже с удивлением пришлось им отметить, что из очень буйной, сочной, гонкой — она стала скупее и суше, приземистее. И легендарная полынь появилась — примета и символ степи.

— Гляди! — вскрикнул Гордей, показывая отцу на ее скромный сизый кустик у обочины. — Это же полынь!

— Когда-то в Великой Степи за добрый знак почитали посылать далекому родственнику не письмо, не подарок, а пучок сухой полыни — сигнал к встрече или к возвращению, — пустился в рассказ об этом растении Дарий Глебович. — Так что это добрая трава.

— А еще я слышал о молочае... — сказал Гордей. — Это какая трава? Тоже добрая?

— Сообщу тебе, друг мой, как специалист, что молочай степной — чудное растение. Он наделен слабительным, спазмолитическим, антигельминтным воздействием на организм человека. Настой, приготовленный на основе травы этого растения, используется в качестве мочегонного средства, а отвар применяется наружно для лечения экземы. Водный экстракт его при наружном употреблении способен выводить бородавки и лечить злокачественные опухоли. А свежий сок при правильном наружном применении выводит мозоли. Но! — воскликнул Дарий Глебович и поморщился. — Внимание! Предупреждаю о том, что это ядовитое растение, дурман. Хотя и очень эффективное, как видишь, в деле целительства. Поэтому к нему должны прикасаться исключительно руки знающего человека. Важно тебе запомнить, милый, что при употреблении больших доз препаратов на основе этого растения могут возникать тяжелые осложнения.

Гордей поднял руки, как бы прося пощады.

— Все, все, все, — воскликнул он. — Ты убедил меня, отец, чтобы я к нему даже не приближался.

— Хорошо, — улыбнулся Дарий Глебович, успокаиваясь.

От ярких и поражающих впечатлений у Гордея разбегались глаза. Он не успевал их все отследить и обсудить. А ведь их еще требовалось записать! Иначе не было смысла даже в оглядке замечать что-либо, так как без записей запомнить ничего не удалось бы. Гордей неукоснительно вел свой дневник.

Гордею давно уже был ведом обман, что всё сейчас режущее глаза, тревожащее душу, интересующее ум и щекочущее воображение непременно будет помниться и день, и два, и дольше. Иллюзии восприятия, досадные особенности мозга таковы, что все перемены в днях и ночах, происходящие, по меркам человеческой жизни, тихо и медленно, не поражая ничем особенным, кроме факта узнавания нового, тут же забываются, буквально на следующий день. Будь ты хоть сколько угодно приметливым, но, если не запишешь увиденное, если не свяжешь его с другой информацией, не проведешь от него ниточку из старого дня в новый и из одного события в следующее — ничего запомнить не удастся.

Когда мама полушепотом, словно поверяя некую великую тайну, сказала ему об этом еще пять лет назад, в его девятилетнем возрасте, он рассмеялся и ей не поверил. Как это он завтра не будет помнить этого, допустим, их разговора, что сейчас происходит? Да не может такого быть! Елизавета Кирилловна только улыбнулась и промолчала. А когда через день-два напомнила ему этот разговор, он растерялся — потому что уже не помнил его деталей. Елизавета Кирилловна для закрепления эффекта еще пару раз продемонстрировала сыну, как легко забываются рядовые события будней и таким образом убедила в необходимости вести дневник.

— Жизнь легко пропустить, просто не заметить, как она пройдет, — бывало говорила Елизавета Кирилловна, — именно в силу того, что она состоит из неприметных мелочей. Но ведь пропустить жизнь — это обидно! Уж лучше, действительно, ежедневно потратить полчаса или час на производство записей.

Как говорится, зерно упало в плодородную почву, потому что Гордей любил писать, просто писать — ему нравилось выводить буквы, связывать их в слова, из слов собирать фразы. Пусть сначала они не несли глубокого смысла, пусть были только любовью к сотворению графики текстов, но со временем, когда будет освоена форма письма, оно потребует и смысла.

Так думала Елизавета Кирилловна, и не ошиблась.

Когда она заболела, опечалив родных, то отец и сын не отходили от нее, словно пытались своим присутствием, дыханием и упорством придать ей сил для победы над болезнью. Все понимали, что она умирает, и она в том числе. И все пытались насмотреться друг на друга впрок. Но насколько бы им этого хватило?

— Сынок, — в один из дней сказала Гордею мать, — что же ты сидишь тут?

— А что? — встрепенулся Гордей.

— А кто будет писать хронику моего выздоровления? — она специально сказала о выздоровлении, чтобы не произносить противных фатальных фраз, и без того разъедающих ее мозг, ведь она так и не смогла докопаться до причин, почему это случилось именно с ней и как это произошло, когда началось.

— Да, мама, — кивнул мальчик, сосредоточенно нахмурившись. — Ты права.

И он пошел в свою комнату. Дверь, через которую лежащая на диване, под окнами, мать и он, сидящий за письменным столом, видели друг друга, оставил открытой. Вот так и прошло время их последнего свидания на земле. Издали они иногда перебрасывались фразами, но редко — умирающая не только слабела, но и проявляла нелюбовь к суете, к пустословию. Приблизительно она знала, о чем пишет сын, наблюдая его согнутую над столом фигуру.

Вот тогда-то записки Гордея и начали по-настоящему наполняться конкретностью и глубинным смыслом. Он не только описывал мать, ее состояние, переживания отца, приходы докторов и другие события в доме, но писал о своих переживаниях и мыслях. Он извлекал из памяти прошлое, вплетал его в эти дни, пытался что-то проследить и сделать выводы. Только о будущем писать не смел — знал, что мамы там не будет, а значит, то время торопить и призывать нельзя. Фиксируя минуту за минутой, не пропуская мелочей, которые через месяц или год будут иметь громадное значение, он просто связывал три их судьбы в один печальный монолог.

— Извините, — неожиданно прозвучал возле него женский голос, — вас зовет Елизавета Кирилловна.

Подняв голову, Гордей увидел мамину сиделку и понял, что мама окончательно ослабела, коли не смогла позвать его сама. Значит, счет пошел на дни... Он молча встал из-за стола, неслышно прошел в комнату больной.

— Мама, — тихо позвал.

Елизавета Кирилловна лежала с закрытыми глазами. Но, почувствовав его присутствие, улыбнулась и показала рукой на стул.

Гордей сел, а мать начала говорить, как будто продолжала недавно прерванный разговор. И ее слова так странно и тесно переплетались с тем, о чем писал и думал Гордей, что он даже не удивился, а лишь отметил и их неразрывную мыслительную связь, и мамину прозорливость.

— Сынок, мелочей не бывает, — назидательно сказала она. — Помни это.

— Хорошо, — поспешил ответить Гордей, но мать движением руки попросила его молчать.

— Можно сколько угодно подготавливать завтрашний день, тщательно все предусматривая, однако он все равно может найти щель в твоих стараниях и пойти своим порядком. Тут ожидаемое тобой и предусмотренное Богом выступает в равных долях, или, как в народе говорят, — тут бабушка надвое сказала, — Елизавета Кирилловна опять прибегла к спасительному фольклору. — Никогда не знаешь, из какой незаметной фразы, встречи, события — из какого пустяка — проистечет то, что завтра-послезавтра станет для тебя главным и определяющим вопреки, казалось бы, здравому смыслу. Поэтому не упускай из поля зрения ничего. Береги с вниманием свое время, свою жизнь. В ней нет незначительного, в ней все — истоки твоих новых событий и деяний. Все записывай и иногда перечитывай.

— Я записываю, — прошептал Гордей.

Он видел, что мать устала и понимал, что это назидание — вовсе не назидание, а ответ на мучившие ее вопросы. Скорее всего, она нашла причину своей смертельной болезни. И видимо, себя одну винила в ней, поэтому конкретно говорить не хотела и облекла предупреждение для сына в общие фразы.

Гордей вернулся к столу и тут же все записал, добавив и свой вывод: «Раз мать упрекает себя, говорит о проигнорированных пустяках, значит, считает, что могла бы вовремя выявить болезнь и помочь себе, если бы была внимательной».

А в один из последних дней, когда Елизавета Кирилловна еще не впала в беспамятство, из которого так и не вышла, она опять призвала Гордея к себе и повела совсем неожиданный разговор.

— Ты пишешь? — спросила коротко.

— Да, мама, — ответил Гордей.

— Некоторые церковники считают, что человека отличает от животного творческое начало. Но это не совсем так.

— Не так? — удивился мальчик.

— Много я думала... — между тем продолжала Елизавета Кирилловна. — Вот ведь и грач умеет изобретать — как ловко он поднимается ввысь с орехом и бросает его на камни, чтобы расколоть. А еще я тут наблюдала из окна, как ворона, обосновавшись на соседней крыше, принесла туда два кусочка хлеба и все примерялась, как бы ей за один раз взять их и унести в гнездо к птенцам. И так и сяк пробовала добиться своего, брала один кусок, потом второй, и лапой помогала себе засунуть их глубже в клюв, но ничего не получалось. И вдруг она быстро и резко сложила эти кусочки один на другой, спокойно зажала в клюве и улетела. Вот как!

— Правда? — воскликнул Гордей, не понимая, то ли мать бредит, то ли перед смертью просто отвлекает его от горьких мыслей. Но ведь это вряд ли...

— Такое поведение можно наблюдать и у собак, и у других животных, умеющих подражать человеку. Так что животные тоже способны к творчеству.

— Интересно...

— Я это к чему?

— Да, мама, — навострил внимание Гордей.

— Человек научился выходить за пределы своей жизни, он покорил вечность, — Елизавета Кирилловна тяжело дышала, говорила с долгими паузами: — но не творчеством как таковым, а конкретно умением закреплять знания, накапливать их и передавать новым поколениям. И началось это с изобретения письма — вот что лежит в основе бессмертия. Человек создал единый духовный космос, для которого больше не имеет значения продолжительность жизни отдельной личности. Помнишь: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»?

— Помню, конечно, — с готовностью сказал Гордей. — Это «Евангелие от Иоанна», стих 1.1.

— Выше Бога ничего нет. Это тебе мое откровение о написанном слове, — с тем Елизавета Кирилловна отвернулась к стене и затихла, словно заснула. Но это был не сон, это было забытье. А утром она перестала дышать.

До сих пор думает Гордей над тем, что сказала ему мать. А главное — зачем? И видимо, думать над этим ему придется еще много и долго — парато.

Не верится, что это минуло и кануло, и больше не верится, что это вообще было. Сейчас, среди этой шири и красоты, при ярком сиянии дня и щебете птиц, прошлое вспоминается не как свой опыт, а как абстрактные знания о жизни, как прочитанное в книге — о ком-то. Может, это и хорошо? Пусть старые эмоции скорее забываются. Ведь они не настоящие! Настоящее — это то, что настает, что сбывается в новом времени, это текущая жизнь.

Да и то ощущение важно, и должно учитываться, будто они с отцом всегда тут были, парили над этими степями, над их равнинами и оврагами, над холмами, над рощами и травами, в лучах солнца! Иначе почему же им так легко и привычно в этом раю, словно они вернулись домой, в свою обитель, к себе? Есть же в их ощущениях какая-то истина? Должна же быть...

Теперь уже было далеко до Москвы, далеко — во всех смыслах. Там все-все тяжелое осталось во времени, но и в пространстве — гораздо севернее и западнее от места, в котором находились они. Едут они по центральной полосе европейской части России, словно по застывшим волнам, ибо рельеф их маршрута какой-то полого-равнинный. Наверное, балансируют они по разделительному гребню между могучей возвышенностью и такой же обширной равниной, попадая поочередно то вниз, то вверх, то туда, то сюда.

И у них новая жизнь — без больших городов, почти пустынная. Ближайшие города и крупные поселения — Липецк, Воронеж, Ростов-на-Дону — далеко отстоят. Вот, например, до Воронежа еще доехать надо, тем более до Ростова-на-Дону, который гораздо южнее лежит — за степями и долами, за взгорьями и низинами, за травами и перелесками, остальные вообще в стороне остаются.

Сопровождают их в пути леса и рощи с каштанами, дубами, ясенями, клёнами-яворами, липами, лиственницами, елями да соснами, плакучими ивами, вонзающимися в небо пирамидальными тополями, рябинами, черноталом вокруг водоемов. Есть также туя, пихта, можжевельник и катальпа — юг все-таки, что ни говори.

И птиц да зверья всякого много, причем непуганого. Тут наблюдаются следы куницы, норки, лесных котов, кабанов, сонь всяческих, хорьков, сусликов. Ну естественно, в водоемах показываются бобры, повсеместно бегают белки. Даже тарпана удавалось увидеть, лесного дикого коня. Красивый какой, гривастый! И зубры есть — степные великаны, краса и гордость вольных широт. Но с ними лучше не встречаться, да они и сами сторонятся мест, где появляется человек.

— Я сам его только издали видел, когда он убегал от нас, — важно говорит погонщик, встревая в беседу по просьбе едущих с ними господ.

— А лося видели?

— Этого часто можно видеть! Как и кабана. Даже в кой час возникает желание полакомиться ими — шибко уж скусные они. Да нельзя.

— Запрещено? — спрашивает Гордей. — Но вот ведь вы охотились недавно...

— Может, и не запрещено, но когда возиться с тем убоем и куда такую прорву мяса деть? Это же не шутка, зверь — просто гора. А мы, барин, не завидущие и не любим зря переводить дары господни.

— Понятно. Более мелкого зверя берете?

— Так ведь надо же что-то есть в дороге. Тут поблизости жилья-то нет, надеяться не на кого. Отведаем еще не раз и сайгачатины, и мяса косули, и зайчатинки, и дичи всякой.

Иногда в зарослях вдоль дороги Гордей примечал высиживающую птенцов дрофу. Сидит себе, головкой крутит да глазом косит, словно прикидывает, насколько опасен ей этот гул и скрип, что по дороге ползет. Но сама самочка, серенькая и в темных пятнышках, не очень броская внешне; ее можно и не заметить в траве. А вот петух, с красной головкой, белым воротничком, с шейкой принаряженной, длинным хвостом, с белыми да зелеными пятнами по бокам — красив. И намного крупнее своей подруги. А токует как — то вроде кукует, по кричит хрипло, то издает протяжные скрипучие звуки. В общем, узнаваемо.

Вскорости после этого разговора с погонщиком случилась тревожная встреча — им перекрыло дорогу семейство вепрей, правда, шедшее по своим делам с весьма мирными намерениями. Молодая и резвая веприха, почти черная, остромордая, с бугристой спиной, похрюкивая, изучала дорогу. Она сосредоточенно обоняла тропу и поспешала вперед, ведя за собой шестерых поросят. А те крошечные крупноголовые создания, коричневатые, с темными полосками вдоль тела, быстро бежали за ней, семеня на высоких ножках. При этом успевали отвлечься на сторону и что-то ковырнуть носом. Шествие замыкал гривастый и клыкастый кабан, чуть светлее мастью, с буроватым отливом, с более длинной щетиной, ровный своей тучной массой. Он шел в арьергарде, оглядывался по сторонам, обнюхивался и определенными звуками сообщал, что поблизости нет опасности.

— Они достаточно красивы, — шептал Гордей отцу, для чего-то залегая в телеге на сене, как в засаде. — Смотри, какие чистые. А говорят, что свиньи грязнули.

— Они, мой друг, видимо, идут с водопоя, где выкупались, — предположил отец. — А россказни об их нечистоплотности вызваны тем, что, купаясь в иле, кабаны избавляются от своих паразитов. Это для них лечебные процедуры. И в линьку они так делают, когда их кожа зудит от выпадения подшерстка. Иногда они смывают этот ил и тогда их поверхностный покров проветривается и получает обильный приток кислорода к порам кожи, оздоравливается значит. А иногда специально оставляют на себе тонкую корку засохшего ила. Это как-то связано с их самочувствием. Возможно, так они спасаются от укусов кровососов. Ничего в природе, голубчик, не делается зря да попусту, неоправданно.

— Это я уже понимаю, отец.

Пришлось остановиться и пропустить вепрей, что погонщики сделали с величайшим почтением и бережностью. Казалось, зверь и человек, почуяв друг друга, послали взаимные знаки уважения и заверения в доброй воле, дали понять о незлобивости, об уступчивости, и разошлись с полным пониманием друг друга. Трогательно было наблюдать эту сцену.

Приключений было много. То дожди их трепали, то ветры. От дождей расплывалась дорога. И тогда обозные принимали решение стоять у обочины и ждать ее высыхания. Трудить тягло в вязкой грязи они не хотели, все-таки живые существа — дети наши, не умеющие говорить. Благо, что весенняя непогода недолгая. Нет, в непогоду, в топь и грязь они не ехали. По всем соображениям выгоднее было переждать немилость богов, вздыхая да сетуя... Впрочем, это-то и было у них всего раз за всю дорогу, так что и жаловаться не пристало.

— Эх, был бы это «фашинник», мы бы не стояли, — вздохнул тогда Дарий Глебович. — Все же «фашинник» гораздо удобнее и надежнее обычной грунтовки.

И почти вслед за ним звоночком отозвался Гордей:

— Что и как ты сказал? «Фашинник»?

— Ну да! Как Столичный тракт. Ты же помнишь поездку в Санкт-Петербург? Как тогда хорошо кони шли, как ровно катилась повозка!

— Помню, — горел нетерпением мальчишка. — Так что это за тракт такой?

— Это? Это, значит, дорога такая, специально сделанная. Столичный тракт строили так называемым фашинным способом. Сначала по всей трассе рыли котлован глубиной метр-два и в него укладывали фашины, связки прутьев, пересыпая слои фашин землей. Когда эти слои достигали уровня поверхности земли, на них поперек дороги укладывался помост из бревен, на который насыпался неглубокий слой песка.

— Как просто... Кто же до этого додумался, отец?

— Скифы, мой друг.

— Скажешь тоже... — засмеялся Гордей и, сдвинув на затылок шапочку, закрывающую голову от солнца, откинулся на спину, опираясь на выставленные назад локти. — Где те скифы и где дороги...

Солнце, пробивающееся сквозь ушедшие дождевые тучи, сеяло на его лицо мягкие лучи, согревая и золотя кожу. Гордей сощурил глаза и поморщился, пытаясь разглядеть картину неба.

— Я не шучу, голубчик, это действительно так, — между тем продолжал Дарий Глебович. — Конечно, дороги скифы не строили. Тут ты прав. Но именно таким способом скифы возводили свои курганы. Только они вместо фашин использовали дерн. Но идея-то — та же. Вот эту идею заприметили русские люди и сообразили, что ее надобно использовать для строительства дорог.

А затем наступала очередь солнышка. Уж оно-то не ленилось — палило на славу, так что даже ветер засыпал и повисал между небом и землей без движения. Тогда еще и духота наступала. Впервые Гордей увидел марево, бегущее к небесам.

— Что это? — спросил у отца. — То, что струится вверх прозрачно-блестящими волнами?

— Далеко ли? — спросил отец. — Не вижу что-то.

— Да вот, почти рядом! — нервничал мальчишка, показывая рукой. — Как-то стеклянно блестит. Столбы такие, движущиеся.

— Беги попробуй. Это не опасно.

Гордей вскочил с воза и побежал, гонялся за «движущимися столбами», нырял в них и только руками разводил, оборачиваясь к отцу. И не понимал, почему тот смеется.

— Это марево, — объяснил отец, когда запыхавшийся Гордей вернулся на телегу. — Природа сего явления кроется в зное. Без ветра разогретые нижние слои воздуха не могут переместиться в прохладное место, поэтому волнами устремляются вверх, к холоду небес.

— Мираж, призрачное видение?

— Ну... по сути, да. Только видения больше пустыням свойственны, а наше марево не в состоянии так уж сильно шалить. Правда, степное марево тоже бывает весьма морочливо. Тогда нижние слои воздуха, на глаз вроде бы такие чистые и прозрачные, отражают и искажают мелкие предметы (кустики, бугорки) в самых разнообразных образах: то являют подобие обширных вод, позади которых видится заселенный берег, то превращают бурьян в лес, обманывая всякого неопытного путешественника. Иногда оно скрывает только верхнюю половину предмета, и тогда называется верхорез, верхосьем. Однако вблизи марево исчезает, уходит от путника все далее вперед, как ты убедился.

Наносившись под лучами солнца, Гордей не пропускал оказии искупаться в водоеме, если встречались на пути реки или озера. А уж если и сами обозные не прочь были окунуться в прохладу водной стихии, тогда все останавливались и по очереди предавались наслаждению. Мешало одно — ил. Явление чрезмерного раскисания речного дна характерно только для черноземных областей. И вот тут Гордей столкнулся с ним, ранее незнакомым. Но он быстро нашел выход из положения: перед погружением в воду приносил на берег булыжник или охапку травы, чтобы на выходе из водоема встать на эту подстилку и вымыть ноги. Конечно, тут в бидоны набирали свежей воды, коей окропляли себя в пути и поили животных.

Просто удивительно — такие простые вещи, о которых в Москве были умозрительные представления, которые как будто бы и встречались раньше, как марево или ил в реке, тут, на природе, становились чистым открытием! Возможно, так было потому, что Дарий Глебович смотрел на мир Гордеевыми глазами?

Господи, как хорошо, что они едут вдвоем. Страшно представить, в какую скуку превратилась бы его попытка избавиться от тоски, будь он один.

Наконец, они въехали в кипчаковскую степь, где дорога стала ровнее и проще. Животные почувствовали себя веселее и повозки, словно живые, задребезжали-загалдели на кочках.

— Тут, говорят, еще и теперь пошаливают «половцы» всякие поганые — недобитки ордынские, грабители, — обратился Дарий Глебович к обозникам. — Правда ли это?

Те уклонились от прямого ответа, дабы не пугать своих пассажиров.

— Правда в другом, — сказал один из них, — что мы едем по территории, хорошо освоенной, охраняемой пограничными казаками. Но все же, да, иногда путников пробирает страх, особенно в тишине дневного безлюдья, да и ночью.

— Степь, — попутно рассуждал Дарий Глебович, — это извечная головная боль для русских людей.

— Почему? — удивился Гордей. — Здесь же столько много простора. А ароматы какие! Все время хочется вдыхать глубоко, чтобы заглотнуть больше ее раздолья.

— Согласен, дышится привольно. Да только степь издавна привлекала к себе всякую нечисть бездомную, бродячий люд, кочевников. А это же были не сеятели и не жнецы, а жестокие паразиты, обдирающие природу. К тому же людоловы презренные, воры и разорители. Тяжело было оседлому трудящемуся люду бороться с ними, вот и не шли в степь селиться — боялись.

— Неужели кочевники сами ничего для себя не производили?

— Тебе трудно это представить?

— Ну, да... — неопределенно хмыкнул Гордей. — А какой тогда смысл вообще жить?

— В самую точку смотришь, сын, — с довольным видом потянулся к нему Дарий Глебович, чтобы одобрить прикосновением. — Условно говоря, русские, как оседлый народ, были земледельцами, хлебопашцами, кормильцами от трудов своих, а кочевники — начинающими скотоводами. Было у них свое хозяйство необременительное, подвижное, как и они сами, — кочевое. Это стада лошадей, отчасти баранов. Мясо они любили, молоко у лошадей брали. Но ведь им и хлебца хотелось, и всякого другого скарба, произведенного человеком. А еще пастбища для животных свежие нужны были. Вот и разбойничали.

— А-а... вот откуда возник миф о Каине и Авеле! Получается, это не просто выдумка, это из жизни взято! — воскликнул Гордей.

— Конечно, милый, из жизни. Писание придумать нельзя было, потому что жизнь богаче выдумки.

— А точно, что жизнь богаче, отец? — задумался мальчик. — Я вот вспоминаю Александра Сергеевича... и думаю, что гениальнее: он, создатель, или его творения... Безусловно, их странно сравнивать, но ведь можно так ставить вопрос?

— Да ты у меня растешь философом, — вместо ответа отец рассмеялся и все-таки потрепал мальчика по вихрам. — Прямо мудрец врожденный!

— Так вот и получается, отец, что древние иудеи все переврали, — невозмутимо продолжал Гордей, уклоняясь от отцовой ласки. — Потому что сами были кочевниками, бесполезным, паразитирующим народом! Обелить себя старались, отвести от себя подозрения, уйти от возмездия — вот и очернили Каина-земледельца, который олицетворял оседлые народы. Оболгали Каина, сказав, что он убил Авеля-скотовода, символизирующего паразитов-кочевников. А ведь на самом деле все было наоборот — это бродяга и бездельник Авель убил труженика Каина, первого хлебопашца и кормильца, чтобы завладеть его хлебом и землями. И мы подобное наблюдаем на протяжении всей истории, нам об этом говорит практика человечества. А! Как же так? Почему люди не видят неправды в этом мифе?

Дарий Глебович даже дар речи потерял от этих слов сына, так они его поразили. Особенно же тем, что были сказаны столь юным созданием. Он постарался скрыть изумление.

— Порадовались бы мама на тебя, Гордей, какой ты умный растешь! — вместо ответа заметил Дарий Глебович. — Вот ведь приметил что... Так оно и есть, дружок. А что же ты хочешь? Конечно, все дело в том, что создатели Библии сами были кочевниками. Тут как говорится, кто первым проснулся, тот и обулся. Или еще говорят — ворон ворону глаз не выклюет.

— Во-от оно что-о, — протяжно проговорил мальчишка. — Точно! Оболгали они нас, подлые... Такую вину в веках на невиновного возвели и бесстыже поддерживают ее... Совести у них нет!

— Ну, — поднял ладони вверх Дарий Глебович, — ты не очень впечатляйся. Об этом говорить вслух не принято. Знай себе, и помалкивай. Такой несправедливости ты в жизни еще много повстречаешь, очень много. А что касается иудеев, то запомни: все, ими сказанное, нельзя понимать однозначно и буквально. Опять же насчет бесполезности... Тут можно спорить, ведь Библию-то они создали...

То и дело окружающий пейзаж менялся и своими видами отвлекал мысли мальчика и его отца от беседы. Открывшиеся в этой части пути картины, возможно, и радовали бы Гордея, как и прежние, если бы тут не обозначалось повсеместное присутствие калмыков — чужой неприятной силы. Ни калмыцкие кибитки из хвороста и войлока, ни вонь их стряпни, ни они сами Гордея не заинтересовали, тем более не умиляли. Чувствовалось в них что-то лживо присмиревшее, что-то не обузданное до конца, упрямо-дикое, враждебное. И казалось, что при малейшей возможности они сбросят с себя маску и опять пойдут по людям с огнем и ором.

Он хотел сказать об этом вслух, но тут из-под орешника выскочил заяц и, прижав ушки к спине, понесся по взгорку прямо на виду у путников, удаляясь от дороги. Бывалые их спутники, ехавшие на других повозках, оживились, но не больше. А Гордей вскочил и замахал руками от неожиданности, словно бурно радовался неожиданно встреченному родному существу.

Скоро после этого закончился Большой Почтовый Тракт, называемый Черкасским. Была оставлена позади равнинная часть пути, составившая приблизительно его треть. Дальше пошли полудикие кавказские предгорья. Путники в очередной раз сменили деревянные оси и колеса телег, обновили их смазку и повернули на Военно-грузинскую дорогу.

Движение тут было сколь оживленным, столь же и опасным. Чтобы поспевать за основным потоком повозок, им пришлось пересесть на лошадей, нанимая и меняя их в ямах по дороге. Эти крепкие горные лошади, некрупные по сравнению со степными скакунами, запряженные четверками, с легкостью брали самые крутые горные подъемы. Они делали это усердно и старательно, вместе с тем грациозно, даже с какой-то лихостью, так что от наблюдения за ними дух заливало благодарностью и восхищением. Возникало невольное стремление их жалеть и им помогать, чтобы продвигаться вперед единым порывом, сообща.

Кстати, в конце тракта произошло еще одно изменение — тут стояли более мелкие обозы, желающие присоединиться к ним и тем самым усилить свою безопасность. Так что в общем перед отправкой в горы собрался товарный караван из без малого сотни повозок. Дабы сэкономить деньги на отдельной для себя охране, караван подождал государевы почтовые кареты и дальше поехал в их хвосте. Теперь за ними следовал настоящий конвой из казаков и пехотных солдат с боевым вооружением, как и говорил в свое время Соломон Нестерович Конт, кажущийся теперь нереальным, когда-то обозначившимся персонажем снов. По сути конвой должен был ехать непосредственно за почтой, но интересы примкнувших путников тоже учитывались. Ну... поелику присоединившаяся часть охраняемого объекта оказалась больше государевой почты, к тому же платежеспособной, то интерес конвоя, конечно, тоже был взаимно учтен...

Пока путешественники ехали Кавказским предгорьем, Гордей все поглядывал на стада волов, бегающие вдоль дороги, и вздыхал — что ни говори, а езда на воловьей тяге была более мягкой, чем на конской. И он никак не мог понять, почему им пришлось отказаться от волов. Но что делать — за пределами Черкасского тракта не было организованного их использования. А без смены тягла до места не доедешь, вот и пришлось от волов отказаться.

Если не учитывать всякие нагайские новизны, сопровождавшие караван, дорога в этой части пути характеризовалась своей однообразностью — та же равнина, только по сторонам холмы чуть выше прежних, окоем ближе и выше — создавалось впечатление, будто это не горы вокруг них поднимались, а они медленно въезжали в подземные чащобы из камня. Это был Кавказ, громоздившийся на дальнем горизонте и с каждым днем все больше заглатывающий их в себя.

Гордей, скорее подавленный, чем восхищенный Кавказом, все допытывался, было ли в этих местах так и раньше, ведь его отец бывал уже тут, да?

— Тут бывал, — терпеливо отвечал Дарий Глебович и на протяжении всего пути, практически от Железноводска до Нальчика, комментировал все виденное. Он опять вспоминал свою молодость, знакомство с Пушкиным. — Только тогда тут меньше было того, что служит удобством при перемещениях, все было проще и примитивнее, как в природе. Или мне это кажется...

В один из дней вдали показались более крутые вершины со снежными шапками, серебрящимися на солнце, — они давно миновали станицу Невинномысскую, Пятигорск, Нальчик, Владикавказ и въехали в настоящие кондовые горы.

Пребывание здесь оказалось несравненно труднее всех рассказов о горных условиях. Донимал не только подъем вверх, но и солнце, и пыль, и жар, идущий от раскаленных камней — и все это при отсутствии ветра. Только и радости было, что обилие воды, текущей с гор быстрыми ручьями, в которых можно было как-то охладиться, да то, что в вечерние часы от снежных вершин струились свежесть и прохлада.

Военно-грузинская дорога вела их через Главный Кавказский хребет, соединяющий Владикавказ и Тифлис. Сначала она поднималась по долине Терека, затем, идя по Дарьяльскому ущелью, пересекала Скалистый хребет и выходила в долину еще одной реки, откуда начинался подъем к более высокому перевалу — Крестовому. Это была высшая точка Военно-грузинской дороги, возносящаяся над уровнем моря более чем на две тысячи метров.

На этой дороге в последнее время было произведено много устроительных работ, это было видно даже не специалисту.

— С тех пор, как дорога перешла под надзор Управления путей сообщения России, — рассказывали нашим героям более опытные путешественники по этим местам, когда Дарий Глебович сказал им о своих наблюдениях, — был проведен колоссальный объем работ. Например — видите? — сняты откосы, созданы карнизы, сделаны выемки, проведена отсыпка, возведены плотины и дамбы, для предотвращения обвалов, выстроены подпорные стены и крытые траншеи и многое другое.

— И мосты возведены, — добавил Дарий Глебович. — Да, эта дорога — удивительное инженерное сооружение. И весьма чувствуется, что она эксплуатируется еще не так давно. Ты заметил это, дружок, — обратился он к сыну, на что тот только кивнул. — Кажется, движение экипажей открыто с 1814 года? — повернулся Дарий Глебович к своему собеседнику из каравана.

— Да, — ответил тот. — А с 1827 года устроена экспресс-почта.

На дороге имелись станции, где были помещения для бесплатного ночлега, и, начиная от Владикавказа, Гордей начал их считать, запоминая и записывая названия.

— Как удобно, когда есть ямы... — говорил он отцу, и при этом записывал новые впечатления в свой дорожный дневник, коротая время отдыха.

Тряска на горной дороге мешала писать на ходу. А на равнинной части пути Гордей писал так много, что исписал уже две толстые тетради.

— Вот, отец, будет что рассказать мне своим товарищам по возвращении! Ведь без записей я всего не запомню.

Отец его хвалил за прилежание и рассказывал, как это хорошо, когда человек ведет дневник. Такой человек не только выработает хороший стиль речи, не только многое запомнит, но обязательно на склоне лет напишет воспоминания и оставит потомкам живые свидетельства о минувшей эпохе.

— Так уж и обязательно... — засмеялся Гордей, все это не раз слышавший.

— Напрасно ты смеешься. Тебя душа позовет это сделать. Заметил, что старики любят рассказывать о своей жизни?

— Заметил.

— Это, мой друг, свойство преклонного возраста, веление природы, если хочешь знать. А представь, каким настоятельным станет это веление, если в твоих руках будет богатый дневниковый материал.

— Возможно.

— Да. Ты, мой милый, теперь обязательно еще больше всего о маме вспомни и напиши в дневнике, пока время не ушло. А то ведь скоро забудешь. И обо мне пиши — пригодится. Я тоже не вечный.

Но вот и Крестовый перевал был перейден. Они начали спуск в долину реки Белая Арагви, чтобы затем пойти по правобережью Куры до Тифлиса.

Иногда, продвигаясь по Военно-грузинской дороге, людям приходилось пересаживаться на верховых лошадей или идти пешком — так опасна и узка была годная для передвижения полоска земли между обрывами и скалами. Маршрут, давно освоенный путешественниками, все же пролегал по местности, мало похожей на дорогу в нашем понимании, не в пример милым сердцу равнинным большакам. Кроме того, тут как ни укатывай проезжую часть, а камни и валуны то и дело появлялись под ногами: то они вылезали из-под грунта, то насыпались с горных вершин. Говоря об этой части пути, нельзя умолчать о том страхе, который иногда завладевал нашими неопытными путниками вплотную. Дарий Глебович не являлся исключением. Как и Гордей, он тоже зажмуривал глаза, отворачивался от пропастей и мужественно сжимал зубы при каждом очередном шаге. Василий Григорьевич страдал так, что прощался с жизнью и собирался навсегда остаться в Багдаде, лишь бы не переживать эти адовы муки еще раз, при возвращении. При этом он всерьез просил прощения и умолял не расценивать его решение как предательство.

— Это только дань малодушию, которое сильнее меня, господа, — повторял он после произнесения очередной клятвы не идти больше этими местами.

Но такое высокое напряжение нервов они не перенесли бы, и, пожалуй, бросились бы прочь с криками: «Пусть тут умирают другие!» — если бы оно не отпускало их на более безопасных участках, где не было обрывов и где камни не падали им на голову. В таких местах они даже останавливались на отдых и совершали прогулки в горы. Там они лежали без счета времени в высокой траве, любуясь цветами, коих тут было много. Цветы росли по горным склонам красными, голубыми и желтыми пятнами, то высоко поднимающимися над травами, то стелющимися вдоль поверхности земли, и просто приковывали к себе взоры. А еще Дарий Глебович, Гордей и господин Зубов дружно следили за полетами жаворонков, которые поднимались высоко вверх и потом камнем падали вниз, чтобы посмотреть на свои гнезда, и комментировали то, как эти птицы мудры и бесстрашны.

Наконец, въехали в Тифлис. Это была победа! Первый переход они выдержали и только окрепли в нем, набрались опыта и воодушевления преодолевать свой путь до конца. Значит, и до Еревана доберутся благополучно.

Громада Казбека, покрытого снегом и уходящего вершиной в голубое небо, царила над узкими, кривыми улицами, ведущими к базарной площади и всегда наполненными шумной толпой. Армянские продавцы фруктов, сумрачные татары верхом на мулах; желтолицые бухарцы, сидящие на своих тяжело нагруженных верблюдах и перекрикивающиеся оттуда невесть о чем; беспечные персы, закутанные в пестрые ткани; грузины, броско выделяющиеся на фоне остальных людей черными лицами и одеждами; и наши солдаты в простой форме — все эти персонажи смешались тут в один непрестанно движущийся поток. А сверху он беспощадно подогревался солнцем, доводя градус жары до невыносимого, а зной — до адского. Только мелодичное журчание быстрой Куры смягчало шум и гам этого клокочущего и орущего города, только прохлада великой реки кое-как помогала людям выживать.

Хотелось поскорее убраться отсюда, однако, внешние обстоятельства, связанные с частичной разгрузкой и погрузкой повозок да с производством расчетов за доставку товаров, принуждали задерживаться. Человек, которому предназначался тифлисский товар, опаздывал с оплатой ровно на одни сутки. «Так получилось! Так Бог послал!» — кричал он, носясь вокруг вожделенной телеги, где лежал предназначенный для него груз, и просил не уезжать, подождать, заверяя, что старший сын, его законный наследник, вот-вот подвезет оплату. В виде гарантии того, что он сдержит свое слово, что сделка остается в силе, купец предложил себя. Он ни минуты не отдыхал, суетился, не отходил от обоза, как будто боялся, что его груз уплывет в другие руки, и всячески старался угодить ответственному за доставку человеку.

Телеги уже давно стояли на сборном пункте, занимая там место и вызывая недовольные крики других путешественников, которые из-за них задерживались. С этого места все проезжающие отправлялись дальше. Собственно говоря, задержка на сутки была только на руку обозным — они ждали, что к ним присоединятся новые попутчики и вместе будет безопаснее продвигаться дальше и меньше придется платить казакам, подрядившимся сопровождать их.

Отец и сын Диляковы, наблюдая картину с суетящимся тифлисцем, молча переглядывались и посмеивались. Помещения для бесплатного отдыха путников не могли вместить всех желающих, поэтому они, как и некоторые другие, во время простоя валялись на телегах, нежась на свежем сене.

— Слушай, такое случилось, да! — вдруг сказал тифлисец, обращаясь неизвестно к кому, словно он говорил сам с собой, страшно выпучивая глаза. — Ты не слышал? Что в столице говорят?

— О чем? — мрачно отозвался Корней Карлович, доверенный человек господина Конта, который как раз и решал все дело, и которому этот-то тифлисец и надоедал.

Он лениво отмахнулся от вездесущих мух, летающих вокруг поедаемой им дыни, и изобразил полную невозмутимость.

— Как о чем?! Как о чем?! Это же уму непостижимо! В Персии убили русского посланника. А он говорит, о чем... Это пахнет войной, слушай!

— Погоди, — медленно начал переваривать сказанное Корней Карлович, отвлекаясь от дыни. — Если ты говоришь про посла, так это же наш Грибоедов? Так? Известный поэт...

— Был ваш, а стал наш — ведь не зря его везут хоронить к нам, а не к вам, — резонно заметил тифлисец. — Все базары об этом шумят, везде только и разговоров, что о несчастной судьбе Грибоедова, об ожидаемом на днях прибытии его праха. А он спокойно ест дыню, гоняет мух и ничего не знает!

— Неужели погиб Грибоедов... написавший такое великое произведение, как «Горе ума»? Я читал его в списках...

Из возникшей между ними перепалки отец и сын Диляковы узнали страшную новость, что в Тегеране, пребывая на посту председателя русского посольства, погиб великий поэт современности, гений и слава России — Александр Сергеевич Грибоедов. Погиб страшной, жестокой смертью. И сейчас его тело везут на Родину. Он возвращается домой той же дорогой, по которой навстречу ему едут они!

Невероятно! Какая трагедия, какое совпадение...

Живя в Москве, они, тем не менее, прекрасно знали Грибоедова, от слова до слова читали поэму «Горе ума», приобретшую широкую популярность и хождение в народе. Еще не опубликованная, известная публике из рукописных копий, подозреваемая в непочтении к свету или даже в издевательской крамоле, она буквально взрывала умы своим совершенством, отточенностью фраз и новизной мыслей, своим совершенным слогом, новым, необыкновенно свежим взглядом на московскую жизнь. Это был взгляд со стороны. Но почему остальные этого не видели, ведь все эти образы и характеристики теперь так легко угадывались людьми?! Поэма в Москве тут же разошлась по фразам, тут же определила, кто есть кто в ее замшелом московском обществе. «Муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей»... — это было грандиозно!

Господа Диляковы даже слышали отрывок из нее, читаемый Пушкиным в тот единственный раз, когда встречались с ним в столице. Правда, слышали со стороны, как бы подслушали, потому что он продекламировал монолог Чацкого не с импровизированной сцены, где выступал для всех, а как бы неофициально, в кулуарах, в окружении поклонников, так сказать — к слову пришедший на ум. Но впечатление от стихов Грибоедова и от декламации Пушкина у них осталось что называется головокружительным.

Сейчас услышанная новость их потрясла до холодного озноба, до помутнения рассудка, до нежелания кого-либо видеть и слышать, до полной разбитости. С этих пор от них отошли мысли о дороге, о ее разнообразии, прекрасности и тяготах. Они снова вернулись в то время, когда видели Александра Сергеевича Пушкина, прикасались к нему, впитывали в себя его дыхание и голос, его дорогой облик, его стихи. Их мысли были наполнены только им, ибо они понимали, какой это удар для Пушкина — такая огромная потеря, невосполнимая в веках. Как же перенесет эту потерю его утонченная натура, как справится с потрясением его чувствительная душа? Кто сейчас находится рядом с ним? Кто убережет его от отчаяния?

О, горе невыносимое!

Эта трагедия, которая, безусловно, всколыхнула и потрясла бы их до основания в любом случае, сейчас наслоилась на не утихшую личную боль и стократно усилилась. Дарий Глебович задыхался от постоянных вздохов, от невозможности вытолкнуть из себя удушающий комок и освободиться от напряжения, опасного для жизни.

— Это убивает меня, — повторял он, растирая грудь, и обмахивал себя опахалами, и пил сердечные снадобья, распространяющие вокруг запахи аптеки и страдания.

Гордей просто плакал, что ему как отроку прощалось, плакал почти беспрерывно. И вдруг, словно подхватив от него переходящую болезнь, разрыдался и Дарий Глебович, затряс плечами, зачастил всхлипами, скрывая их за кашлем. Он прижимал к глазам платок, страдальчески охал и снова рыдал навзрыд. Это продолжалось с четверть часа. Удивленный мальчик, сначала испугался, затем обрадовался — наконец, отец избавится от внутреннего напряжения, сводящего его в могилу.

— Хорошо, папа, молодец, — приговаривал он. — Плачь сильнее, не стесняйся. Сейчас тебе полегчает, — и гладил его по спине, держа наготове стакан воды.

Когда плачь начал ослабевать, Дарий Глебович потянулся за водой.

— Пей маленькими глотками, — предупредил Гордей. — Помни все предписания, как выходить из приступа.

— Да, милый, спасибо, — Дарий Глебович старательно прихлебывал воду, чередуя глотки с паузами, чтобы сердца ритм и все внутренние спазмы спокойно и постепенно выровнялись, и расслабились.

Но они не знали еще одного совпадения, почти мистического — одновременно с ними, причем в том же самом направлении, из Москвы на Калугу, Белев и Орел выехал обожаемый ими Пушкин. Он, возмущенный запретом властей ехать за границу, направлялся в Арзрум. Не последним соображением был сбор материала для новых произведений.

А тут такое!

Так же, как и они, Александр Сергеевич в дороге узнал о трагедии с Грибоедовым. Сказать, что он был потрясен — это ничего не сказать. И сейчас Александр Сергеевич находился недалеко от них, где-то здесь, в этих местах — их разделяло что-то незначительное. Это его могучий дух, титанически рыдающий, наполнял эти пространства, эти ущелья, витал над вершинами гор, падал в бурные реки, возмущал стихии, кричал и плакал. И они безошибочно улавливали его и поэтому уже пушкинским масштабом понимали и оценивали случившееся, пушкинским сердцем переживали его, пушкинским умом анализировали.

Нет, прочь отсюда! Южные города, наполненные неугомонным восточным людом, главной обязанностью которого было, казалось бы, издавать громкие звуки, не понравились Гордею. Он все время воскрешал в воображении картины прошлого для сравнения с настоящим, оглядывался на свой московский жизненный опыт, невольно закрепляя его в памяти, что было ничем иным, как велением судьбы приуготовить себя к ждущей его неожиданной будущности.

Завершив движение по Военно-грузинской дороге, наши путники снова перевели телеги на воловью тягу, обрадовавшись, что на казачьих постах ее все так же можно было менять на свежую, а сами остались на лошадях. Им подвернулись все те же низкорослые волы с длинными прямыми рогами, очень острыми. Правда, той удивительно светло-серой, какой-то молочной масти «потомков бизонов», что были вначале, уже не встречалось.

Из Тифлиса караван вышел в прежнем составе, конечно, если не считать тех, кто в этом городе закончил свой путь или кто присоединился к ним. Дошли до околиц, затем отошли далеко от них, и тут почти четверть каравана отделилась и, повернув налево, пошла на Рустави и дальше на Баку. Остальные, ориентируясь на правый отрог дороги, продолжили путь на Ереван.

На этапе подготовки к поездке, Дарий Глебович и Гордей, конечно, познакомились с маршрутом и поинтересовались описанием и характеристиками главных его пунктов у тех людей, кто по нему путешествовал. Искали таких среди знакомых и дальних знакомых тех знакомых. И все равно их оказалось огорчительно мало, да и те не умели толком рассказать об увиденном и о своих впечатлениях. Поэтому, как люди ученые, большей частью наши герои нужные сведения брали из литературы и журнальных публикаций.

Что касается Еревана, то тут им просто повезло — в Россию недавно приехал некий француз, принявший имя Иван Иванович Шопен, историк и этнограф, отлично знающий Кавказ, в частности Армению. Свои знания он предложил России, чтобы зарекомендовать себя и сделать с их помощью столичную карьеру ученого и чиновника. Для этого одну за другой этот француз публиковал свои работы, делаясь в глазах передовой общественности популярным человеком и знатоком востока. Вот из этих публикаций господин Диляков и его спутники и составили свое предварительное представление о Ереване.

И надо сказать, что оно оказалось почти безошибочным. Действительно, в столице столь древнего государства, как Армения, не видно было сооружений и зданий, свидетельствующих о развитой промышленности, о стремлении населения обновляться, шагать в ногу с остальным передовым миром. Ереван вообще имел какой-то пыльный средневековый облик, как будто время тут остановилось. Ничто не указывало на то, что это была столица. Неизменные узкие и кривые улочки удручали, а не умиляли, как в Европе. Невозможно было понять, в чем тут дело. Не чувствовалось в них какой-то величавости духа, какой-то его живой глубины, какого-то скрытого содержания. Это были просто отвратительные щели в каменном нагромождении. Теснотой своей и видом эти улочки походили на коридоры, ограниченные с двух сторон стенами низких старых жилищ. Едешь — и боишься зацепить эти кладки из необожженного кирпича, дикого камня, какой-то черной осыпающейся глины. Кажется, что они рухнут и жители тебя тут же разорвут на части.

Нехватка ровного места, пригодного для застройки, вынуждала людей обходиться без палисадников и заборов, которые так славно закрывали европейские дома от уличного шума. Но в настоящий ужас путников повергло то, что тут по главным улицам, где было чуть-чуть просторнее, бежали зловонные потоки, из которых жители брали воду для своих садов. И непонятно было — то ли это вода с гор, то ли бытовые стоки, то ли все вместе...

Они втайне подозревали, что теперешнее восприятие мира омрачено у них той трагедией, знание о которой затаилось внутри. Однако это ничего не меняло вокруг — это не избавляло их от горя и не делало виденное ими более гармоничным или хотя бы сносным. Они просто старались не говорить об этом. Единственное, что оба вдруг обнаружили, было связано с их личной утратой. Спустя день-два они обнаружили, что боль от нее ушла, незаметно, исподволь — как будто была снята какой-то мистической рукой. И чувствовалось, что ушла навсегда. Образ покинувшей их Елизаветы Кирилловны перестал тревожить так остро, как раньше.

Облегчение, ровное и расслабленное, спокойное и безмятежное, как море в штиль, завладело ими, и в нем не чувствовалось ни предательства, ни коварства ума, ни черствости души, ни эгоистичного стремления отречься от ушедшего любимого человека. Елизавета Кирилловна спокойно удалилась от них в беспредельную синеву, не оставив по себе даже облачка.

«В самом деле, — думал Гордей, — клин клином вышибают. Эта трагедия с Грибоедовым спасет отца, который, правда, сначала чуть не умер. Но этот опасный момент позади. Сейчас отец много думает, и в итоге поймет, что мама ушла после болезни, в силу того, что окончился ее срок пребывания на земле, а не потому что кто-то совершил над нею акт насилия. Поймет и перестанет кручиниться. Он будет радоваться, что именно так случилось, а не иначе, что мы до последнего вздоха были с мамой. Мы не оставили ее, не обидели, всецело помогали ей преодолевать свои тяготы».

Действительно, приблизительно так размышлял и Дарий Глебович, мысленно ощупывая себя, свою душу, как ощупывают люди зарубцевавшиеся раны, и не находя больше болевых точек. Он прикрывал глаза и благодарил Бога, что этот стержень, так долго режущий его изнутри, терзающий дух и волю, наконец извлечен из него милостивой рукой Всевышнего. Как приятно, как свободно теперь ему дышится!

— Я представляю, как тут опасно ходить зимой, когда все сковывает мороз, — отвлекаясь от своих дум, говорил Дарий Глебович, показывая на текущие по улице ручьи. — Скользко, наверное, неописуемо. Посмотри, какие тут рытвины от этих ручьев. Основное разрушение производит большая скорость течения. Запомни это, друг мой — не обилие воды, а большая скорость ее течения.

— Ну и масса воды тоже имеет значение? — откликнулся точно так же задумавшийся его сын.

— Конечно, и масса, — согласился отец.

— Неужели тут бывают морозы? — удивился Гордей. — Это же такой далекий от севера юг?

— Все верно, голубчик. Но тут — высокие горы с ледниками. Гляди, здесь даже летом, едва исчезает солнечный свет, возникает прохлада.

— Это да... — согласился мальчишка.

Разговоры кое-как отвлекали их от созерцания этого мрачного, не понравившегося города. Никакого эмоционального отзыва не вызывала его старина, никакого представления об истории не несли его бессистемно нагроможденные убогие и как-нибудь возведенные лачуги восточного типа и его виды.

Здесь все было плохо: даже торговля шла вяло, и людей на улицах было меньше...

И путники с облегчением вздохнули, когда Ереван остался позади.

Как странно, что совершенно новые виды, неизвестные и впервые увиденные края, экзотические места не так сильно интересовали и умиляли их, как картины России. Спокойно взирали они на более красочные пейзажи, где пестрел рыжий цвет песков и песчаников, где больше было цветов и буйной зелени, как будто видели все это на случайной картинке.

— Почему так? — спросил у отца поскучневший Гордей. — Ведь по сути должно бы быть наоборот?

— Ты знаешь, — после долгой паузы ответил отец, — я замечал нечто подобное при чтении книг. Читаю про беды, допустим, во Франции, про эпидемии и горе людей, и почти не переживаю. А прочитаю подобное о России — и сердце заходится от горя. Думал я, думал над этой странностью и понял, что все дело в причастности. К чему ты причастен душой, к чему пристрастен да привязан, что ты воспринимаешь как свое кровное, то тебя беспокоит. А иное — это что-то далекое, тебя не касающееся, на что ты повлиять и от чего пострадать не можешь.

Только что Гордей попытался что-то ответить отцу, как вдруг засмотрелся вдаль и весь вытянулся.

— Отец! — сумасшедшим голосом закричал через мгновение. — Отец! Это же Пушкин! Вон он, спешился и присел на валун! — указывал куда-то влево от дороги Гордей, которого сразу же начала бить нервная дрожь.

Просто счастье, что отец Гордея был именно лекарем. Поэтому он не поддался на то, что показалось ему то ли шуткой со стороны сына... то ли провокацией, вызванной причудами чужого климата. Дарий Глебович даже не посмотрел туда, куда указывал Гордей, и не поднял крик следом, а внимательнее присмотрелся к сыну. Спокойным жестом взял его за руку, нащупал пульс... Потом губами прикоснулся к челу. Нет, сердцебиения не было, жара не было — мальчишка был здоров. А меж тем он с тем же возбуждением продолжал кричать:

— Дайте лошадь! Отец, прочь с телеги! Помчали к нему!

Не ожидая дополнительных распоряжений, озадаченный и растерянный, а более всего ничего не понимающий Василий Григорьевич, взявший на себя некоторые дорожные тяготы, подвел к своим господам двух лошадей, которые сейчас шли свободными, отдыхая от седоков. Но в данной ситуации делать было нечего, пришлось им опять потрудиться.

Уже вскакивая на коня, Дарий Глебович невольно глянул налево и, к удивлению, смешанному с интересом, действительно, увидел сидящего на валуне человека. Характерная посадка головы, разворот плеч, застывшая линия рук и профиль однозначно указывали на Пушкина. Да, это Александр Сергеевич, собственной персоной и в полной яви, — подумал Дарий Глебович. Пушкин был в накидке, предохраняющей от переменчивой горной погоды, и в кепке с козырьком, тень от которого надежно закрывала глаза от солнечного блеска. Расстояние между ними было с треть версты, но ошибка исключалась. Конь его, видимо, зашедший за валун и пощипывающий траву чуть ниже по склону, был скрыт от глаз, если смотреть со стороны дороги. Но не мог же Пушкин оказаться здесь без коня!

Дарий Глебович крикнул Зубову, чтобы тот остановил обоз, и вслед за сыном помчался вперед. Дорога шла под легкий уклон, лошади бежали споро.

Подскочив ближе, Гордей буквально скатился с коня на землю, но тут же и остановился, не решаясь приблизиться к своему божеству, не зная, какие слова подобрать для своего внезапного появления пред его взором.

— А, очарованный отрок! И вы здесь? — узнав его, Александр Сергеевич грустно улыбнулся и продолжил сидеть на камне, только махнул рукой, словно прогоняя наваждение. — И вы, конечно! — поднял он взгляд на подскочившего следом Дария Глебовича.

Тут Пушкин встал, поняв, что эти люди ему не мерещатся.

Дарий Глебович тоже убедился, что оптических иллюзий тут нет, и это придало ему решительности. Но и обеспокоенности. Не замедляя шага, он приблизился к Пушкину и как ребенка обнял за плечи:

— Почему вы здесь? С кем вы, дорогой Александр Сергеевич?

Только теперь Дарий Глебович и Гордей заметили, что поэт находится не в меланхолии, как можно было подумать при первом взгляде на обстоятельства, а в горькой печали. Лицо Пушкина было мокрым от слез, ибо он плакал. Однако при виде людей, внезапно подъехавших к нему в этом горном уединении, попытался совладать со слезами, скрыть свое состояние.

— Человек мой со вьючными лошадьми от меня отстал, — по-детски объяснял он, указывая рукой куда-то за их спины. — Я поджидаю его.

Отставший слуга, сопровождающий Пушкина и везущий его поклажу, скоро появился и невольные свидетели пушкинской растроганности или растерянности — чем были вызваны его слезы, ведь не тем, что слуга отстал? — немного успокоились. По-прежнему немало встревоженный Дарий Глебович прижал поэта к груди успокаивающим жестом, пытаясь между тем понять, почему этот сугубо столичный человек мог оказаться в этом богом забытом краю.

— Ну-ну, друг мой, вы же величайший поэт во веки веков, гордость и слава России... Что это вы, право?

— Грибоедов... — произнес Пушкин и снова навзрыд заплакал.

Он вынул откуда-то платок и начал вытирать глаза, больше не пытаясь остановить слезы. «Так надо, — думал при этом Гордей. — Пусть поплачет. Со мной было то же самое».

Сбивчиво, с паузами и всхлипами рассказал Пушкин о только что встреченной арбе, везущей на родину тело Грибоедова.

— Обыкновенная арба, устеленная белой тканью, а на ней обитый черным плисом гроб погибшего, — с нотками обреченности в голосе рассказывал он. — Волы шагали тяжело, устало. Их вел в поводу один грузин, а за телегой следовали еще двое. Шли они, знаете... с полным равнодушием. И все. Ужас какой! Представляете?

— Позвольте узнать, где они шли? Откуда? — спросил Диляков, как лекарь, хорошо знающий, что только расспросами можно было остановить нервный приступ любого человека, отвлечь его от слез и переживаний.

— Оттуда, — показал Александр Сергеевич рукой в сторону от дороги, на которой они оставили свой обоз, из чего следовало, что арба, везущая тело Грибоедова, хотя и шла во встречном им направлении, но по какой-то другой дороге, пролегающей неподалеку.

Вот, оказывается, почему они эту арбу не встретили...

А с другой стороны, если бы какая-либо арба появилась пусть даже чуть в стороне, но в их поле зрения, то они бы ее заметили. Может, не придали бы значения, не заинтересовались, но запомнили бы. Но ничего такого не имело места. Это вызывало недоумение. Пришлось Гордею влезть на коня, встать на его спину и осмотреть окрестности, ища хотя бы след еще одной дороги или тропы. Но ничего подобного не находилось, о чем он и сказал.

— Возможно, я перепутал стороны света, и арба ехала по вашей дороге... Не знаю, — Александр Сергеевич, как всякий послушный пациент, постарался овладеть собой, глаза его высохли, и он даже начал улыбаться. — Ах, без вас я бы еще долго сидел здесь и горевал. Так тяжело было у меня на душе, господа, если бы кто-то знал... Как чудно, что я вас встретил в таком месте! Зачем вы здесь? Каким ветром?

Дарий Глебович в двух словах рассказал о своей жизни последних лет, о своих делах, закончив тем, что сам только в Тифлисе узнал о трагедии с Грибоедовым и до сих пор удрученность давит на его сердце весом всех Кавказских гор.

— Возможно, вам в это будет трудно поверить, но мы с Гордеем, несказанно опечалившись, однако, сразу подумали о вас. И очень беспокоились, чтобы это известие не надорвало ваши силы, дорогой Александр Сергеевич.

— Мы как будто чувствовали, что вы где-то близко, — позволил Гордей и себе сказать слово. — Мы ощущали вас рядом с собой...

— Насчет арбы... я мог перепутать, — выслушав их, великий поэт продолжил свой рассказ. При этом он оглянулся, словно впервые присматриваясь к месту, где очутился, и махнул рукой: — Знаете, сразу после встречи с Грибоедовым я от беспомощности дернул коня и закружил на месте, а потом послал коня... куда-то вперед. И вот от потрясения перестал понимать, где нахожусь, — Александр Сергеевич испытывал очевидную неловкость за свою неточность.

— А вы в какую сторону ехали?

— Ну, навстречу Грибоедову, — ответил поэт. — Именно так.

— То есть вы обогнали нас? Но...

— Нет. Я ехал не по вашей дороге, а пересек горную реку... Места эти мне хорошо известны, поэтому кое-где я еду напрямик.

— Реку... — задумчиво произнес Дарий Глебович, оглядываясь и закусывая губу, как он обычно делал в задумчивости и в особо затруднительных ситуациях. — Но вы не находите, что тут что-то не сходится? Ведь мы никакой арбы не встречали. И реки, о которой вы говорите, поблизости нет...

Пушкин сдвинул плечом и позвал своего коня. Когда тот подбежал, молча начал ладить его для езды.

— Я выехал из Москвы первого мая, — вдруг совсем меняя тему, сказал он с плохо скрываемым разочарованием в собеседниках, таких непроницательных, не понимающих его. — Устал от гор. Ну их! Пора мне домой, брат...

Слышались в этих словах и признание в чем-то почти мистическом, и укор этому известному лекарю за его дотошные расспросы, была и усталость от одиночества, от полного разлада с окружающими, живущими слишком приземленными заботами, была и обида на всю разом прозу жизни, захлестнувшую мир. Уж ее-то, эту душевную муку, нетрудно было распознавать.

— Простите, если я чего-то не понял, — поклонившись поэту, сказал Дарий Глебович. — И желаю вам... счастья. Вот и Гордей тоже, — он взял сына за плечи и пододвинул к поэту.

— Экий вы, право, Дарий Глебович, — наконец сказал Пушкин примиряюще. — Какой-то очень обыкновенный. Не верите мне... А ситуация ведь простая... Смерть Грибоедова была мгновенна и прекрасна. Да разве бы я плакал, кабы не встретил его? Но время прощаться нам. Вас ждут, да и мне задерживаться не с руки.

— Берегите себя, — успел шепнуть Гордей. — Очень просим! Заклинаем!

Но Пушкин уже ничего не услышал. После своих слов он сердечно прижал к груди сначала отца, потом сына, пожелал им счастья. Вскочив на коня, умело послал его вперед и скоро растворился в жаркой дымке.

Только его платок, выроненный из рук, упал на порыжевшую траву и завис на ее острых вершинках, не доставая до земли. Гордей бережно поднял его.

— Отец...

— Это тебе Бог послал привет от гения, — улыбнулся Дарий Глебович. — Береги его, сынок. Это доказательство нашей странной встречи.

— Тут вот метка вышита, вензель... — у Гордея дрожали губы.

Он прижался к платку, затем быстро сложил его и поглубже засунул в карман куртки, для надежности застегнув его булавкой.

Дарий Глебович и Гордей возвращались к обозу в недоумении, не в силах скрывать подавленность. Подумать, что Пушкин им пригрезился, они не могла — ведь их было двое, а галлюцинации не носят массового характера. Да и платок — вещь реальная. И о Пушкине сказать, что он был не в себе, они не могли, найдя его абсолютно адекватным. Оставалось только что-то выдумывать на ходу.

— В чем дело? — не рассерженно за задержку, а сочувственно спросил у них Корней Карлович, нашедший в них интересных собеседников после тифлисского разговора о Грибоедове. — Кто были эти люди?

Дав знак Гордею молчать, Дарий Глебович ответил искренне, как мог:

— Это был Александр Сергеевич Пушкин, путешествующий по Кавказу. Представьте, он выехал в безлюдье, чтобы оплакать Грибоедова. Прямо, как дитя...

— Грандиозно! Пушкин? Он тоже только что узнал?

— Вестимо, голубчик.

Раман Бар-Азиз со своей женой и с дочерью-подростком встретили гостей из России весьма радушно, расположили в своих гостевых покоях и заверили, что обязательно обеспечат такого ученого лекаря, который «приехал из легендарной Москвы», лучшими восточными целительными снадобьями. Все-все достанут и ему доставят, и пусть он работает успешно и еще много раз приезжает к ним. И пусть знает, что всегда будет желанным гостем в их доме. Потому что они любят Россию, страну дивных сказок и могучих синеглазых богатырей, и хотят торговать с нею. Им это выгодно. И мальчик Гордей, такой прекрасный и умный, что по глазам видно, — это не ребенок, это сама Россия.

На следующий день русские гости, отоспавшись и отлежавшись после поездки, еще немало заряженные ею, ее энергией и действием, переждали непривычную для них дневную жару и под вечер поспешили в город, чтобы осмотреться и прогуляться. Правда, не в полном составе — гувернер младшего господина остался в отведенных им комнатах. Он, измученный ездой, недомогал, даже от еды отказался и пил только чай, потому что никак не мог оправиться от страха, пережитого в дороге, когда им пришлось ехать по горам, вдоль пропастей, да еще на телегах, подпрыгивающих на камнях и булыжниках. А сверху, со скал, падали камни и на путников сыпался увлекаемый камнями песок.

— От такой езды быстро стирались и разламывались колеса, — на сносном английском рассказывал гувернер хозяевам, помогая себе жестами, — с треском летели оси, и приходилось останавливаться. Мое сердце холодело от жути! Я натурально ползком отодвигался в сторону, прижимался к скалам и молил Бога только о том, чтобы выбраться живым из этого ада. А бедные-бедные возницы на месте, где твердь шевелилась под ногами и развернуться было негде, где сверху сыпались разрушенные породы и что-то с грохотом проваливалось в бездну, меняли поломанные части телег на запасные.

— О, как далека эта светлая и холодная Россия, за высокими горами, каменными и снежными... — патетически вздыхал радушный хозяин дома, по-восточному вздымая руки к небу и радуясь, что знает европейский язык. Вот бы еще русский выучить... Ведь ассирийцы — это народ-полиглот. Знание множества языков — его главная особенность и отличительная черта. Для них же — это первая приятность и польза. — Говорят, у вас там ночей не бывает. Это правда?

— Это только на Севере, в столице нашей и на поморье, — и Василий Григорьевич пускался в рассказ о белых петербургских ночах, заодно уж и о северных сияниях, поражая слушателя диковинами своей страны и заодно своей образованностью. Он говорил о реках и озерах, о морях и о Северном Ледовитом океане, где полно рыбы самых разных видов, очень-очень вкусной.

Раман потирал руки — ах, не зря он тут ублажал Моссаля, свет Петра Алексеевича, единственного попавшего в его стены русского аптекаря, рассыпался перед ним бисером. Но тот чудак все твердил: «Москва, Москва...» — а оказывается в России есть не только Москва, но и другие города. Даже есть внутри нее такие громадные страны, где один день и одна ночь составляют год. О, дивные чудеса какие!

Между тем Дарий Глебович и Гордей увлеклись прогулкой по Багдаду и не заметили, как задержались до темноты. Вдруг почувствовав тревогу, они резко повернули назад и заспешили домой.

— Она как-то внезапно настала, — едва поспевая за отцом, жаловался Гордей. — Словно с неба упала. Да еще такая непроглядная, что и фонари не помогают.

— Такова особенность южных широт, мой милый. Тут ночь наступает резко, —успокаивал сына Дарий Глебович: — Ничего, нам осталось пройти всего два квартала.

Но не успели они дойти до защищенного места, ибо поздно почувствовали опасность, уже давно следовавшую за ними.

Обиднее всего было, что багдадские налетчики напали на них буквально за углом дома Бар-Азиза, где до полной безопасности путешественникам оставалось рукой подать. Видимо, негодяи давно заприметили иностранцев и наблюдали за ними, прикидывая шансы на то, чтобы успешно поживиться. Поняв, что эти люди приехали из Европы, преследователи предположили, что при них окажутся большие ценности. Известно ведь, что иначе, как носить с собой, им тут деть их некуда. Но реальность обманула подлые надежды преступников, ибо свои сокровища Дарий Глебович оставил там, где остановился, — просто среди вещей, в поклажах, которые остался охранять верный Василий Григорьевич, заодно с тем выздоравливающий от дорожных потрясений.

Обнаружив просчет, не найдя у путешественников никаких денег и драгоценностей, налетчики просто взбесились — целый вечер у них даром пропал, а они так надеялись на удачу. От ярости грабители безжалостно избили несчастных, нанесли им увечья и ножевые ранения, после чего скрылись.

На разбитой, грубо уложенной брусчатке с неровной поверхностью, среди рассыпанного по ней дневного мусора, камней, бумаг и осколков стекла, остались лежать два распластанных беспомощных человека.

Истекающий кровью Дарий Глебович, как ему показалось, только теперь понял, что означали все случившиеся с ними в последнее время странности.

— Были... знаки судьбы, — относительно внятно сказал он слабеющим голосом, поднимая голову и ища глазами сына.

— Что, отец? — придвинулся к нему тот, прикрывая ладонями кровоточащие раны и травмы.

— Умираю, — вместо ответа прошептал Дарий Глебович. — Побудь. И... к Раману.

— Я не брошу тебя, отец.

— Новость о Грибоедове — подсказка, — тихо шептал Дарий Глебович. — Словно обо мне говорилось... Видишь, со мной то же повторилось... Следовало нам вернуться...

— Как можно было понять, что это подсказка?

— Аромат судьбы. Мы не услышали его... И еще одна...

— Пушкин? — наконец догадался Гордей.

— Плачущий... привиделся...

— Нет, — озадаченно сказал мальчик, — ведь у нас остался платок, — но отец уже не услышал его.

Вокруг них начали собираться прохожие, наклонялись, легко касались их пальцами и что-то спрашивали на своем языке. Переговариваясь между собой, видимо, высказывая различные предположения о случившемся, они создавали тихий гул, который как-то подбадривал растерянного Гордея. Мальчик, посматривая по сторонам, повторял: «He's not breathing. I have to go to the pharmacy{7}» — в надежде, что хоть кто-то поймет его и поможет. Для доходчивости он слабо указывал рукой то на отца, то на дом, где находилась аптека.

Наконец, один юноша закивал головой, что, мол, понял сказанное, и начал поднимать Гордея с земли.

— And what to do with the corpse{8}? — между тем спрашивал он, кивая в сторону Дария Глебовича.

— Its my father{9}.

— Carry the corpse for us{10}!

К этому юноше присоединились другие и они понесли пострадавших к дверям аптеки. Гордей почти терял сознание от боли и потери крови, когда сопровождавшая его толпа постучала в дверь к Раману.

Долго совместно с Зубовым аптекарю пришлось отбивать мальчика у смерти, приняв в свою семью в качестве нового члена. Но и после лечения Гордей остался с подорванным здоровьем. Была надежда, что, как подросток, он еще окрепнет и все порушенное в его организме восстановится.

Но не это огорчало самого Гордея больше всего, а то, что не смог он быть на погребении отца, не смог записать течение своей болезни. Конечно, что-то записал Василий Григорьевич, но... но...

— Теперь ты оставишь меня, Василий Григорьевич? — спросил Гордей у гувернера, который был старше своего воспитанника всего на пять годков.

— Да что вы, Гордей Дарьевич! — вскричал тот. — Ни за что я не смогу еще раз проехать по той страшной дороге над пропастью, какой мы добирались сюда. Вот ведь язык мой проклятый... Кабы не молол им глупое, может, жив был бы ваш батюшка...

— Оставь, право, что ты говоришь пустое...

Гордей слабо улыбнулся — каждый из пострадавших придумывает какую-то мистику в объяснение случившегося. Отец говорил о якобы не почувствованном аромате судьбы, а Василий Григорьевич винит себя, что зарекался ехать назад в Россию, вот и случилось так, что он невольно застрял тут... Но только все это вздоры. Их с отцом подвела внезапно наступающая южная темнота — были бы тут сумерки как сумерки, так они бы раньше повернули назад и засветло воротились домой... «Странно, странно, сколько в случившемся есть нашей вины, — размышлял он, — а сколько зависело от обстоятельств?»

— Дорогу можно другую избрать, — снова заговорил Гордей. — Через Турцию и Европу.

— Нет уж, покорно благодарю, — ответил Зубов. — Не оставлю я вас тут одного, сироту, на съедение чужестранцам. Даже не гоните меня от себя.

— Я рад такому решению. Как же можно гнать...

Вернувшийся в Россию Зубов нашел своего младшего брата и остался жить в его доме. Он и здесь появился вовремя и пригодился людям — много помог родственникам, прежде чем в одиночестве упокоился навеки. Провожала его в лучший мир воспитанная им внучатая племянница Клеопатра Соломоновна.

А в Багдаде жизнь текла по расписанному плану — прошло еще несколько лет, Емельян выучился и женился на своей дальней родственнице Саре. В положенное время родился у них сын Павел и дочь Като. А потом у Сары умерла любимая сестра и одну из ее дочерей, Марго, Сара забрала к себе. Может, были бы у них с Емельяном еще дети, но опять смерть вырвала из жизни очередного потомка Гордея — его внука.

Емельян успешно открыл в аптеке отдел лечебных минералов, как написал ему о наказе отца дедушка Раман. А также продолжал заниматься любимым делом, минералогией, иногда участвовал в археологических экспедициях. И вот в одной из них он разбился, упав с высоты. Так что ювелирный отдел он открыть не успел.

После гибели Емельяна бедная, многострадальная дочь Рамана, совсем уже старенькая, оказалась в более тяжелом положении, чем была после смерти своего отца. Опереться ей было не на кого. Павел, сын Емельяна и ее правнук, был еще мал. Если бы не Сара, поддерживающая прабабушку своего сына и во всем научившаяся подменять ее, то родовое их дело пропало бы. Все же неимоверными усилиями эти две женщины подняли Павла и научили его вести семейный бизнес.

Павел Емельянович впоследствии говорил, что практически не помнит отца. Прабабушку, наверное, он тоже помнил плохо... А маму Сару любил, заботился о ней, но о них — речь впереди.

Агриппина Фотиевна Мейн, русская бабушка Бориса Павловича, родилась в 1862-м году в г. Александровске — так до 1921 года называлось Запорожье. Тогда это был маленький уездный город Екатеринославской губернии. Хотя городом его называли весьма условно, так как он просто представлял собой скопление слобод, расположенных вокруг больших заводов металлургического и машиностроительного профиля. Застроен он был частными домами, без водопровода и канализации, зато окруженными садами и огородами. Город располагал одной больницей на 25 коек, да и та предназначалась для военнослужащих. Основное население состояло из украинцев и евреев, русские были на третьем месте.

Родителей Агриппины Фотиевны звали Мария Рудольфовна и Фотий Юрьевич Мейн, девичья фамилия матери в памяти потомков не сохранилась. Кем они были по происхождению, трудно сказать. Возможно, обрусевшими немцами. Достоверно известна их принадлежность Православию. У супругов Мейн было всего трое детей: старшая Агриппина, единственный сын Иван и младшая Екатерина, другие дети не доживали до выхода из младенчества.

О занятиях Мейнов известно лишь в общих чертах. Мария Рудольфовна была портнихой, держала свою мастерскую, а Фотий Юрьевич, человек технических знаний, работал на одном из заводов. Кто из них вел дела успешнее и приносил в семью более весомый достаток, неизвестно. Однако жили Мария Рудольфовна и Фотий Юрьевич весьма зажиточно, так что накопленного ими добра, умело сохраненного наследниками в нестабильные годы революции и махновщины, хватило надолго. Правда, все это мерки относительные... Настоящими финансовыми магнатами они не были, протягивали ножки по одежке.

Естественно, по их стопам пошли и дети.

Младшая дочь Мейнов, Екатерина Фотиевна, собиралась, как и мать, закрепиться на портновском поприще. В отличие от старшей сестры она не была красавицей, к тому же родилась с увечной стопой одной ноги{24}, и при ходьбе лишь опиралась на нее, что вызывало хромоту.

Как и все дурнушки, она была расчетлива и рано поняла, что преимуществ, коими можно воспользоваться, чтобы удачно устроиться, у нее нет. Поэтому стоило разыграть единственный козырь — юный возраст. Наверное, в этом ей помогли родители. Вот так получилось, что Екатерина рано вышла замуж, не успев потрудиться ради куска хлеба. Ее избранником стал некто Яков Порфирьевич Иванченко, бездетный вдовец, много старший по возрасту. Это был образованный человек, причем весьма состоятельный, хотя мы не знаем, чем его состояние было нажито. Как можно думать, исходя из последующей жизни супругов, он имел отношение к науке или, что скорее всего, к работе в передовых по тем временам отраслях промышленности.

Их единственный сын Евтихий Яковлевич станет известным ученым, доктором технических наук, профессором Харьковского горного института, заведующим кафедрой «Автоматизация производственных процессов в горной промышленности». Его сын Юрий Евтихиевич повторит научную судьбу отца, за тем исключением, что уедет из Харькова. Учиться он будет в МАИ — Московском авиационном институте, где тоже станет доктором наук, профессором. Сначала Юрий Евтихиевич будет преподавать в своем родном вузе, а в более позднем возрасте возглавит один из отделов союзного Министерства машиностроительной промышленности.

Однажды Борис Павлович поедет к своему троюродному брату в гости, чтобы соединить приятное с полезным — ему надо будет решить с Юрием Евтихиевичем некоторые вопросы, касающиеся запорных вентилей для атомной промышленности, которые выпускал Славгородский арматурный завод. Он будет хорошо принят в семье брата, где в неофициальной обстановке переговорит о порученном ему деле, которое затем успешно решится в министерском кабинете. И вернется назад с фотографиями об этой поездке. Он понесет эти фотографии своей матери — показать, как живет внук ее родной тетки. А вечером Георгий Прокофьевич, сводный брат Бориса Павловича, в припадке зависти, вызванной успешным родственником, порвет эти фотографии, растопчет ботинками и спалит обрывки в печке.

Екатерина Фотиевна продолжала жить в Запорожье. Автор этих строк в детстве часто встречалась с нею, тогда уже вдовствующей. Несмотря на трудные жилищные условия того времени, она одна располагала отдельной трехкомнатной квартирой в большом новом доме, что красноречиво говорило о высоком статусе ее мужа.

Наружная часть первого этажа этого дома была отделана огромными каменными плитами с волнообразной поверхностью, выкрашенными в коричневый цвет, что подчеркивало его монументальность. Выше дом украшала лепнина в виде гирлянд из цветов и фруктов, на самом верху виднелись маскароны{25}. Вообще его вид поражал красотой. Вестибюль был выложен плитами белого мрамора, отполированного до блеска. Широкая лестница, ведущая на третий этаж к квартире Екатерины Фотиевны, была устлана ковровой дорожкой. Сама квартира запомнилась не так изысканной дорогой мебелью, как лепными потолками и закруглениями на стыках стен и потолка. Все это описывается так детально только потому, что это были впечатления сельской десятилетней девочки, не часто бывавшей в городе.

Обслуживала Екатерину Фотиевну прислуга, аккуратная молчаливая женщина с совершенно незапоминающейся внешностью. С возрастом Екатерине Фотиевне станет трудно передвигаться, но все же она совершит подвиг и однажды приедет в Славгород, чтобы навестить Агриппину Фотиевну. Это была их последняя встреча. Позже Екатерина Фотиевна оставит внукам сестры свое наследство.

К сожалению, Иван Фотиевич рано ушел из жизни. Как рассказывала его вдова Клёпа (Клеопатра) Соломоновна, он был металлургом и погиб на заводе в результате несчастного случая. На старости лет Клёпа Соломоновна жила в коммунальной квартире на втором этаже роскошного дома довоенного образца, где занимала одну большую комнату. То ли она там всегда жила, то ли получила такое жилье в возмещение ущерба по потере кормильца, неизвестно.

Автор этих строк с бабушкой Александрой Сергеевной бывала в гостях у Клёпы Соломоновны едва ли не чаще, чем у Екатерины Фотиевны. Из всего виденного там больше всего запомнился круглый стол посреди комнаты, большая одностворчатая дверь, множество мебели и то, что вся мебель была забрана в чехлы из выбеленного льна. На видных частях чехлов красовались вышивки цветной глади, изумительно искусные по исполнению.

Кажется, детей у вдовы не было, и она находилась под опекой Екатерины Фотиевны, золовки.

Старшая из детей Мейнов, Груня, была девушкой не только хваткой, способной к ремеслам и рукоделиям, но и очень красивой. Невысокого роста, ладная, стройная, с красиво очерченной русоволосой головкой, горделиво отброшенной назад, с привлекательными чертами лица, она нравилась многим женихам, но ни одного из них не считала достойным стать ее мужем. Скорее всего, ее самооценка была завышенной или не соответствовала возможностям окружающего общества. Но этого не понимала или не желала понимать не только она, но и Мария Рудольфовна, чем сослужила дочери плохую службу.

Став самостоятельной, Агриппина Фотиевна превратилась в хорошую портниху и держала в Славгороде большую швейную мастерскую. Работала в основном по договорам с крупными заказчиками, коими были местные землевладельцы, в частности Миргородские. О них нам много известно из рассказов ее дочери. Лишь когда подросла Александра Сергеевна и стала помогать матери, тогда мастерская начала принимать заказы от частных лиц.

Мария Рудольфовна забила тревогу в отношении Агриппины, когда младшие дети уже были устроены, имели свои семьи и жили вполне независимо от родителей. Перебирая возможными женихами и многим отказывая, однажды она заметила, что количество претендентов на руку Агриппины резко уменьшилось, а потом их совсем не стало. И она поняла, что передержала дочку в девках, без пользы истратила время ее наивысшего расцвета. Теперь придется, думала она, не то что соглашаться на первого попавшегося жениха, а даже самим подыскивать его. Но, слава Богу, до этого не дошло.

Глава семейства, конечно, тоже знал ситуацию со старшей дочерью. Однако сколь бы ни был расстроен открывшимся фактом Фотий Юрьевич, он не мог подсобить Агриппине с замужеством, поскольку использовал свои возможности на младших детей. Поэтому Мейны ждали дальше...

И вот в их поле зрения попал Сергей Кириллович Феленко, молодой красавец и балагур, компанейский человек, остряк и насмешник. Был он не из бедных, владел землей и хорошей конюшней, где с переменным успехом — из-за вялой прилежности — пытался заниматься коневодством. Вроде бы даже к нему издалека приезжали покупатели за легкоупряжными рысаками для двуместных повозок, очень востребованных в степных районах. Это была правда, вовсе не раздутая до состояния легенды.

Знакомство молодых людей ни в коем случае не было специально подстроенным. Оно произошло случайно. Сергей Кириллович увидел Агриппину у знакомых и тотчас начал ухлестывать за ней. Привередливой невесте, с недавних пор, правда, усмирившей свой нрав, претендент тоже понравился. Другое дело, что раньше она могла бы подумать, что он не принц из девичьих фантазий, потому что не финансовый магнат, но теперь розовые очки спали с ее глаз и она увидела человека, с которым ей легко было общаться. Короче, когда Сергей Кириллович попросил ее руки, она дала согласие.

Сергей Кириллович Феленко и по возрасту ей подходил, и, в общем-то, по развитию, так как они были людьми близких сословий, одной веры, их также роднило время рождения (он появился на свет в 1860 году, на два года раньше Груни) и место рождения (хутор Дьяково был почти рядом с александровскими рабочими хуторами). По умонастроениям он был человеком тех же взглядов и идеалов, что и она.

Когда-то по отмене Запорожской Сечи одному из его предков, дослужившемуся до сотенного, как и многим другим казакам, благоразумно не последовавшим за воинской долей на Кубань или в поисках счастья за Дунай, после долгих хлопот дали хороший земельный надел в Дьяково. Это было совсем недалеко от хутора Терсянка — его родных мест. В Дьяково отставной заслуженный казак и поселился, и завел семью, и стал жить-поживать. Он любил землю, с удовольствием выращивал хлеб и разводил скот. В его планы не помещалось все, о чем он мечтал — таким душевным размахом он обладал. Был в тех планах и конный завод...

Планы этого талантливого человека из поколения в поколение осуществлялись истовыми последователями. Своим порядком дошла очередь и до Кирилла Феленко. Но едва он вошел во вкус, развернул дела, как откуда-то взялись болезни. И он понял, что слишком много брать на себя ему не стоит, ибо не по нему чрезмерные нагрузки. Почувствовав свою меру, Кирилл постепенно начал перекладывать хозяйство на плечи единственного отпрыска — сына Сергея.

Тут-то Сергей и понял, что с шуточками пора заканчивать, ибо в его привольную жизнь проникли многие изменения — настал его черед потрудиться во славу рода, для чего следовало основательно браться за дело. Долго откладывать начало серьезной жизни Сергей не стал и решил: сказано — сделано! Он женился и дал себе зарок остепениться, повзрослеть, однако, несмотря на все старания, примерным хозяином и семьянином так и не стал. В принципе он был покладистым по характеру человеком, исполнительным, даже аккуратным, но все это длилось не дольше того времени, пока на нем лежал родительский глаз. Затем какое-то время он исполнял прежние обязанности по привычке, уже с долей прохладцы продолжал заниматься хозяйством, разводить лошадей, вести учет делам. Вот если бы к нему подпряглась Агриппина, женушка дорогая, женщина волевая и энергичная, то при ней он и сам бы жил активнее. Но у Агриппины были свои интересы и обязанности.

Вот так и получилось, что как только отца не стало, Сергей Кириллович сдал землю в аренду крестьянам, а сам ограничился коневодством. А поскольку он разводил и гунтеров{26}, то занимался также извозом — то ли в целях полезной огласки о своих лошадях, то ли чтобы они у него в стойлах не застаивались. Благо, недалеко лежал Славгород с его богатыми ярмарками, каруселями, цирком и театральными подмостками, куда окрестные жители зимой и летом ездили за покупками да за развлечениями в часы отдыха. Так что без дела он не сидел. Хотя дело-то мельчало...

Конечно, насчет полезной огласки... мы тут излагаем наши непрофессиональные предположения, потому что в конюшне у Сергея Кирилловича были опытные конюхи и берейторы{27}, знающие правила содержания и подготовки к продажам породистых лошадей.

Тем временем у Сергея с Груней пошли дети: дочь Александра (1888 г. р.) — вылитая мать-красавица, унаследовавшая и ее ремесло, сыновья Павел (1891 – ~1957) и Порфирий (1896 – 1943).

Павла, забрав от матери сызмалу, пригрела возле себя Клёпа Соломоновна, воспитывала, пока ни женила. Она же впоследствии помогла ему выстроить свой дом, так что он осел в Запорожье навсегда. У него была большая семья, но нам запомнились только сын Михаил, и дочери Ольга и Таисия. Где Павел Сергеевич был во время войны, неизвестно. Главное — уцелел.

Умер он рано, в 58 лет, от инфаркта, не сумев досмотреть до смерти свою благодетельницу Клёпу Соломоновну.

Порфирию выпала и того худшая, горшая доля. Во-первых, он, как младший из детей, взял на себя заботу о престарелой матери, а значит, и обо всем хозяйстве. А во-вторых, женился на любимой девушке (ее девичья фамилия Суханова), а та, родив ему сына Николая, тут же умерла. Пришлось Порфирию Сергеевичу поднимать сироту вдвоем со Агриппиной Фотиевной.

Нескоро он оправился от потрясения и забыл первую жену... Но вот сын его Николай вступил в отрочество, и Порфирий вторично женился, на этот раз взяв за себя угрюмую, какую-то затурканную Марию, безродную женщину. В этом браке у него родилась дочь Александра и уже перед самой войной — сын Борис. На фронт Порфирий Сергеевич то ли не был призван, то ли, как и многие другие, сразу же оказался в плену, а потом был отпущен домой. В первые дни войны, когда валом повалили пленные, немцы не имели, где их содержать, и многих отпускали на волю, предварительно взяв с них расписки о готовности работать на Третий рейх. Во всяком случае, Порфирий Сергеевич угодил на славгородский расстрел, где и погиб.

И опять его малые дети осиротели, опять их поднимала бабушка, бедная Агриппина Фотиевна, теперь уже с овдовевшей невесткой Марией, которую по состраданию сердечному оставила в своем доме.

Вот так и случилось, что Агриппине Фотиевне пришлось хлебнуть горя с Порфирием, долгие годы живя то с ним да с осиротевшим внуком, то и вовсе с вдовой невесткой и с его новыми детьми, безотцовщиной. Благо, что Агриппина Фотиевна оставалась в своем доме, а не скиталась по чужим углам. Сын Павел к ней не наведывался. Да и никто в ту обитель печали не заглядывал. Даже сестра Екатерина не приезжала, которая вообще по молодости страдала высокомерием. Это мерзкое чувство отпустило ее только к старости, когда она овдовела, а сын и внук даже не подумали принять в ней участие. И только когда в Славгород возвратилась из Багдада дочь Александра Сергеевна, к Агриппине Фотиевне вернулся душевный покой.

Прошли годы, принесли много перемен...

И вот настигла ее новая беда. Внук ее Николай Порфирьевич, этот врожденный недотепа, в сталинские времена совершил трудовой проступок (опоздал на работу), и, страшась наказания, бежал из Славгорода. Попал аж в Казань. Как его туда занесло и кто ему там помог, неизвестно. В Казани он поменял фамилию на Иванов и окончательно скрылся от преследования. Позже, когда миновали прежние строгости, он вернулся в родные места с русской женой и дочкой Людмилой, и друзья тут же окрестили его Мамаем. Известное дело почему — татарва. Но своей воспитательницы и любящей бабушки Николай в живых уже не застал. Мачеха Мария, мрачная тихоня, воспользовавшись тем, что официально Николай Порфирьевич был теперь чужим человеком, каким-то казанским Ивановым, не приняла его в дом, доставшийся ей после Агриппины Фотиевны.

Пришлось Николаю жить по чужим углам, пока родня, соединив усилия, не построила ему хату, в которой он прожил остаток жизни, пустив на свет еще троих детей. Был он вроде и работящим, но весьма нелепым человеком, сумбурным каким-то, да и пил горькую не в меру.

Дети Порфирия Сергеевича от второго брака, Мариины, живут в Запорожье. Дочь Александра Порфирьевна долгое время работала в Египте, на строительстве Ассуанской плотины. О Борисе Порфирьевиче известно меньше, он просто где-то работал и был доволен жизнью. Да они и не очень-то рассказывают о себе — не хотят возбуждать зависть остальных родственников, кому не досталось наследство Екатерины Фотиевны, родной сестры их бабушки. Так Екатерина Фотиевна наказала сына Евтихия за пренебрежительное отношение — все подчистую добро отписала внучатым племянникам, внукам своей сестры, даже квартиру исхитрилась на них перевести.

Кстати, они единственные из двоюродной родни были на похоронах Бориса Павловича, остальных уже не было в живых.

Затея с коневодством и извозом кончилась для обоих супругов Феленко печально. Не успел Сергей Кириллович окончательно запустить дела, как случилась революция, а за ней разразилась махновщина{28} — грязный и безбожный бандитизм, паразитировавший на политике и прикрывающийся ее лозунгами. Конечно, любой бандитизм — это зло, но все же до такого цинизма, как Махно, доходили не многие. Его бандитизм был особенно отвратителен, ибо отличался полной неразборчивостью — был направлен против всех подряд, в том числе и против трудящегося человека.

Бандиты, плодясь и множась, сразу же пошли по хуторам и начали грабить народ. Естественно, не обошли и Феленко, забрали у него сначала лучших лошадей, потом тех, что были чуть похуже, а позже — еще и еще, пока на конюшне не осталось только несколько лошаденок, непригодных для восстановления погубленных пород. Ну да, не забрали последнее... Наверное, возиться с клячами не захотели.

От горечи и тоски, от постоянных тревог, от страха за свою жизнь Сергей Кириллович, и до этого попивавший, запил еще больше. Дома он мучился бездельем, искал пятый угол и отсыпался, переложив заботы об оставшемся хозяйстве на жену. В хмельном состоянии бывал груб, не сдержан на язык, обзывал Агриппину Фотиевну безбожницей, хотя отлично знал, что это не так.

Однажды Агриппина Фотиевна в связи с поездкой мужа в Дьяково осталась дома одна и, как всегда, должна была присматривать за всем хозяйством, в том числе и за конюшней. В тот раз она почему-то пошла туда одна, без обычного сопровождения одной из многочисленных учениц — девушек, обучавшихся у нее шитью и помогавших по хозяйству в уплату за это. Она сама почти никуда не ходила, а тут пошла... И почему-то рядом не оказалось никого из конюхов. Но в случаях несчастий именно так и получается, что одной причины не бывает.

Что произошло в конюшне, она и сама позже сказать не могла. Говорила, что жеребец, к которому она зашла, недовольно заржал и неожиданно взбрыкнул, ударив ее задними копытами. Что-то ему не понравилось в хозяйке. Возможно, какой-то запах... Лошади больше всего реагируют на запахи. А ведь заказчицы приносят ей ткани с разными запахами, порой непривычными. Удар пришелся на область груди, сбил ее с ног, вышиб дыхание, оставил без сознания. Нашли Агриппину Фотиевну не сразу, а ближе к ночи, в результате чего она не получила своевременной помощи. Это еще счастье, что за это время жеребец вовсе не затоптал ее в деннике. Видимо, со временем принюхался и узнал хозяйку. Мстить коню, она, конечно, не стала. Животина не виновата ни в чем.

После полученного ушиба долго оправлялась, лечилась и у ученых лекарей, и к знахаркам ездила. Но все равно начала часто хворать грудью, кашлять. Иногда на ночь пила разведенный кипятком мед и это ей помогало. Правда, приключившаяся болезнь не помешала ей дожить до завидно глубокой старости.

В этом месте рассказа об Агриппине Фотиевне важно вычислить, когда она оказалась жительницей Славгорода.

С одной стороны, мы знаем, что Сергей Кириллович привез ее после венчания в Дьяково, где жил с родителями. Это было в 1887 году. А с другой стороны, со слов Александры Сергеевны известно, что в возрасте восьми лет она помнит свою маму уже работающей в швейных мастерских Миргородского. Значит, в период с 1887 года по 1895 год семья Феленко Сергея Кирилловича переселилась в Славгород.

Как это случилось, увы, в деталях восстановить не удалось. По некоторым данным получается, что они сами строились, взяв участок земли на окраине села, у балки. Тот дом, в котором они жили, прекрасно сохранился до сих пор, хотя и перестроенный. Автор этих строк помнит его еще в изначальном виде, первородном.

Дом этот выстроен неподалеку от ключей, бьющих прямо на поверхность земли и дающих начало ручью Осокоревка. В доме был один вход, кстати, со стороны ручья — тыльной частью дом выходил на улицу. Из сеней внутрь дома вело три двери: правая — в восточную жилую часть; левая — в западную, где была швейная мастерская; средняя — на север, в большую комнату с печью и в спальню Агриппины Фотиевны. Наверное, большая комната была кухней, хотя служила и столовой — в ней стоял длинный стол для семейных трапез. Со временем в Славгород переместили и конюшню. Но она располагалась не в одном дворе с домом, а стояла рядом вдоль улицы. Вид на нее открывался из окон швейной мастерской.

Из этого следует несколько выводов. Первый о том, что Агриппина Фотиевна, никогда не имевшая дела с крестьянским трудом, не могла на будущее видеть в нем главное дело своей жизни. Соответственно этому молодые вовсе не имели в виду оставаться в Дьяково и заниматься сельским хозяйством, как многие предки семьи Феленко. С самого начала они отдавали предпочтение портновскому ремеслу жены, делали на него ставку в вопросе содержания семьи, и собирались развивать его в людном месте. Значит, главой семьи фактически была Агриппина Фотиевна, как задающая в ней тон.

И это устраивало ее мужа. Коневодство, кое-как принимаемое душой Сергея Кирилловича, скорее, было для него развлечением, чем статьей дохода. Хотя и не убыточным развлечением, потому что в ином случае решительная Агриппина Фотиевна быстро бы положила ему конец.

Еще один вывод — о Кирилле Феленко. Видимо, болел он долго, но окончательно слег, когда сын уже прочно обосновался на новом месте. Это могло случиться сразу после строительства славгородского дома или какое-то время спустя. Вот почему конюшни оказались по соседству с домом, а не в одном дворе — поначалу-то их вовсе не планировали там размещать. Перевод лошадей в Славгород стал для молодой семьи делом неожиданным и вынужденным.

Думается, в период от начала болезни Кирилла Феленко и до его кончины Сергею Кирилловичу приходилось жить на два хозяйства, разделенных расстоянием. Возможно, он больше занимался делами отца, дольше оставался возле него. А это, как ни крути, получается почти холостяцкая жизнь. Возможно, тогда он и начал попивать горькую...

После несчастья с женой, когда ее лягнул жеребец, впечатлительный Сергей Кириллович упрекал себя в случившемся и всячески казнился своей виной. Утоление души находил в чарке, в итоге совсем распился. Толку от него уже не было. Однажды утром он встал с кровати и тут же упал, а вскоре умер — сердце не выдержало. Случилось это в 1921 году.

Борис Павлович своего деда по матери не знал, поэтому рассказать о нем подробнее не мог, а кроме него это сделать вообще было некому. Александра Сергеевна стеснялась такой кончины своего отца и тоже распространяться о нем не желала. Вот и остались у потомков обрывочные знания о Сергее Кирилловиче между двумя датами его жизни: 1860 годом рождения и 1921 годом смерти.

Оставшись одна, Агриппина Фотиевна стала меньше отвлекаться на содержание конюшни и окончательно занялась швейным делом.

Часть ее работников была занята исключительно обслуживанием нужд местного помещика В. С. Миргородского — изготовляла и починяла белье, постель, занавеси, одежду для работников, шила наряды барам, и прочее, — все это регулировалось договором между ними. А другая часть обшивала местное население. Агриппина Фотиевна по-прежнему держала при мастерской учениц. В основном, это были барышни из окрестных хуторов, готовящиеся стать примерными женами. Родители, наезжающие проведать дочерей, привозили хозяйке в качестве угощения съестных припасов домашнего изготовления, и дом Агриппины Фотиевны всегда был полной чашей.

Кряхтя и хворая после полученного ушиба, Агриппина Фотиевна все время оставалась на ногах. Она прожила долгую жизнь, умерла в 1960 году, перевалив возрастом за 97 лет.

Годы, наступившие после Гражданской войны, несмотря на исторические тяготы и на проблемы с детьми, лично для Агриппины Фотиевны были вполне благополучными — и выднями, и передышками. Она давно распрощалась с молодостью, но чувствовала себя бодрой, во всяком случае — работоспособной. В куске хлеба не нуждалась — им с овдовевшим сыном Порфирием худо-бедно хватало того, что он добывал извозом. Иногда и она зарабатывала копейку, если для этого не надо было уходить из дома и оставлять без присмотра воспитываемого ею внука Николая, осиротевшего с рождения.

Николай рос квелым, с виду неказистым, к тому же безалаберным и неаккуратным, да и умом не блистал, был каким-то несмышленым, и с этим она ничего не могла поделать. Успокаивалась тем, что он общительный по характеру, незлобивый и трудолюбивый, а значит, среди добрых людей не пропадет.

От них только в 1937 году потребовали отдать лошадей государству, так что Порфирию Сергеевичу пришлось окончательно распрощаться с конюшней, которая после смерти Сергея Кирилловича фактически перекочевала на его руки, и искать работу. Помещение конюшни Агриппина Фотиевна перестроила так, что с него получилось два жилых дома, и продала их.

Из взятых за них денег она купила хату для вернувшейся с Багдада дочери Александре. Чисто символическую долю отвезла сыну Павлу в Запорожье, видя, что он, пригретый Клёпой Соломоновной, не особо нуждается в ее копейке. Да и не взял бы Павел лишнего, ибо нежно относился к матери, жалел ее. Остальные оставила себе — доживать век.

Каждого из детей Агриппина Фотиевна предупреждала, что отдает им отцовское наследство и другого, которое они могли бы ждать после ее смерти, не будет, так как свою хату она отпишет тому, кто досмотрит ее до последнего вздоха. Скорее всего, думала она, это будет Порфирий.

Эх, не знала тогда, сердечная Агриппина Фотиевна, что переживет она свою надёжу на целых 17 лет... Правда, слово о наследстве сдержала — оставила дом его овдовевшей жене Марии, поскольку та в память о погибшем Порфирии Сергеевиче добросовестно и милосердно опекала свекровь. А еще Агриппина Фотиевна пристроила детей Порфирия, прижитых с Марией, при своей прозревшей к старости сестре Екатерине. От нее-то, двоюродной бабушки, сироты и получили наследство.

Но мы то и дело забегаем наперед...

Дальше по требованию властей Агриппина Фотиевна — под оформленные по всем правилам документы — отдала две лошаденки в мукомольную артель, где нужен был свой тягловой транспорт. А последнюю отвела в сельский совет, договорившись, чтобы Порфирий Сергеевич возил на ней председателя. Ее условие было принято.

С тех пор еще больше сузился ее мир, а роль свелась к тому, чтобы в выдни держать дом в порядке, внуков нянчить да не забывать свое портняжничество — тыкать и тыкать в ткань иголкой. Зато в праздники она по-прежнему, как было с первых дней замужества, давала себе отдых, позволяла баловать себя, нарядившись, наезжать к родным в Александровск, затем в переименованный город своего детства — в Запорожье, по которому скучать не переставала. Поначалу ездила к родителям или к брату Ивану, а когда там обосновался ее сын, ехала, конечно, к Павлу. Под его присмотром дожили свой век ее родители... — после гибели сына Ивана старые Мейны не хотели стеснять Клёпу Соломоновну, думали, что та повторно выйдет замуж. Но весьма симпатичная вдова продолжала жить одна, приклоняясь к мужниной родне, и на Павла опиралась как на главного наследника.

Теперь-то старых Мейнов уже не было. К счастью или к сожалению, они не дотянули до лихих времен, не видели и не узнали надругательств над людьми со стороны разгулявшейся нечисти...

Павловых детей, где кроме старшего сына было шестеро девочек, чистеньких и щебетливых, Агриппина Фотиевна любила, везла им угощение из своего сада — возле их собственного дома лишнего лоскута земли не было, не то что деревца фруктового.

Возле старшего сына Агриппина Фотиевна вволю радовалась жизни — Степанида, жена Павла, была приветливая, тихая, покладистая женщина. Она встречала свекровь радушно, не лукаво. Бывало, к ее приезду собирала к себе на обед Клёпу да Екатерину Фотиевну, не очень-то привечавшую родню у себя. А после обеда выставляла им на стол чаи да сладости, а сама с оравой детей часа на два-три уходила из дому. Наследницы старых Мейнов лакомились вкусной едой и находили, о чем поговорить, — Клёпа рассказывала свои сны да то, как ей их разгадывали древние старушки, а Екатерина хвалилась сыном Евтихием да внуком Юрием, пока не поняла, что она для них — отрезанный ломоть. За каждым из них стояли жены с такими родственниками, для которых даже она со своим высоким статусом была провинциалкой и бедной родственницей. Не зря говорят: сына растишь для родины, а дочь — для себя. Но не было у Екатерины Фотиевны дочери... Ну, а Агриппина Фотиевна помалкивала, а то еще выспрашивала у горожанок о новой моде, о шляпках, которые из фетра чудно умела изготавливать, — как ни тяжелы были те времена, а жизнь продолжалась и все приятное людьми не забывалось. Не любила Агриппина Фотиевна замыкаться только на семейных делах, ей хотелось поговорить обо всех людях, о большом и разнообразном мире.

После встреч с родственниками, когда те степенно уходили домой, Агриппина Фотиевна обязательно шла погулять по городу, посмотреть, что с ним происходит. Это были ее заветные минуты. С момента революции город год от году вырастал в численности населения и в нем становилось оживленнее и веселее. Кроме того, он активно менялся внешне — тут начал строиться новый город, новое Запорожье, как бы обособленно от старого Александровска. Это формировался центр, а старые слободы просто присоединялись к нему как пригороды.

Ей нравился вид широких улиц, больших зданий, хорошо одетых людей, вообще нравилась городская жизнь, где можно было ходить в красивой обуви даже в непогоду и где на людей не оседала пыль, поднятая ветром с битой дороги. Конечно, гуляющей публики, как бывало в старину, в нынешнее смутное время поубавилось, но все же на скамейках вдоль тротуаров посиживали старики да старушки из тех времен, прогревали кости в теплых лучах. В жаркое время они по привычке держали над собой маленькие противосолнечные зонтики, видимо, из чистого кокетства, ведь с такими уже никто не ходил. А может, старались, сердечные, укрыться в той маленькой тени от большой новизны, наползавшей на них и не нравившейся им. Кто знает...

Агриппина Фотиевна рассматривала не зонты с прямыми полями, а слегка помятые и утратившие цвет дамские шляпки. К шляпкам она питала особенную слабость, возможно потому, что с некоторых пор сама стеснялась их надевать — ну никак не шли они к мешковатым бабским одеждам, которые ей пришлось носить, когда она утратила худобу и стройность. И только посещение города заставляло ее держать форму и не превращаться в старую толстую крестьянку. Шло это к ее новому погрузневшему виду или нет, но Агриппина Фотиевна продолжала шить себе новые шляпки и надевать их при поездках в город.

Иногда она присаживалась к отдыхающим на скамейках, умело заводила разговор и затем долго беседовала, услаждая душу и родной русской речью, и умными мыслями, и культурными новостями, которыми жил город.

Из этих бесед, кстати, она знала, что на средства «Общества попечителей народной трезвости» в Александровске был построен Народный дом{30}, с которым было связано появление там кинематографа. Именно в Народном доме начали демонстрироваться первые киносеансы, вызвавшие даже в периферийном городке настоящий ажиотаж. Что уж говорить о тех людях, кто жил по сельским хуторам или селам? Это чудо только издали интересовало Агриппину Фотиевну, но подступиться к нему она не смела. И только спустя время, когда в Александровске появилось еще три иллюзиона — «Лотос», «Модерн» и «Чары», посещение которых было сродни выходу в высший свет, она однажды отважилась взять туда билет и тайком пойти на просмотр кинокартины. Ей это развлечение понравилось. С тех пор, приезжая в Запорожье, обязательно ходила в иллюзион, а затем обсуждала свои впечатления с завсегдатаями уличных скамеек.

Позже, когда в Запорожье открылись первые театры, Агриппина Фотиевна перестала скрывать от родных свои посещения культурных заведений. Теперь она ехала к Павлу с ночевкой, с тем чтобы вечером пойти на театральное представление. Благо, что его дом оказался почти в центре города, куда до Клёпы, до Екатерины Фотиевны и до театров можно было пройти пешком. Огорчало только то, что культуру заполонял местный диалект языка, южно-русский, который она не любила. Но это было терпимое неудобство.

В этом увлечении ее охотно поддерживала только Клёпа, и она не понимала, чем питает свою душу младшая сестра, чурающаяся новизны... Павел жил совсем простой жизнью, ему некогда было думать о душе больше того, что требовало православие. Редко-редко с нею ездила в город дочь Александра, но о ней разговор отдельный...

Домой Агриппина Фотиевна возвращалась с осознанием того, что новая власть России уравняла ее с родственницами. И теперь ученый муж Екатерины едва ли больше весил, чем ее сын Павел, которому она да ее мать Мария Рудольфовна передали свое ремесло, а Павел уже привлек к нему и своего сына Михаила. Да, сейчас они перебиваются грязноватым промыслом — перешивают тряпье, которое скупают на барахолках, перекрашивают его и там же продают как новое... Зато у них есть крыша над головой, еда и одежда. За них можно было не волноваться.

Приезд Павла в Россию готовился не один день — он стал делом нескольких поколений Диляковых, начиная с Дария Глебовича, уехавшего из нее, и с Гордея Дарьевича, помнящего Россию и вожделевшего снова вернуться в ее пределы. Павел всегда это помнил, даже более того — ощущал всем сердцем, поэтому к своей поездке готовился тщательно не только в физическом смысле. Он готовил свою мать Сару к долгой разлуке — на годы. И наказывал сестрам — родной Като и выросшей в их семье двоюродной Маре — слушать мать, поддерживать ее во всем.

— Как только я закреплюсь в России, так сразу заберу вас к себе, — повторял, собираясь, словно старался накрепко вбить эту задачу в свои планы. — Бедная наша страна после потери государственности пошла по рукам то Сасанидов-зороастрийцев, то арабов-басурман... И хоть наиболее богатая и населенная часть нашего народа состоит из христиан, в нем все же проживает много иудеев. А они разрушают наши верования. Это по их вине, — продолжал Павел Емельянович, — мы никакие не христиане! Мы несториане, а это, с точки зрения Византии — ересь.

— После того как наша аристократия забыла свой язык и теперь говорит на арабском да на фарси, — поддерживала сына мама Сара, — надеяться нам на нее не стоит. Предатели за свой народ воевать не будут.

— Да, в то время как простые крестьяне, составляющие основную часть наших людей, говорят на арамейском. И они настроены настолько патриотически, что ради спасения отчизны согласились бы перенести любые трудности. Но вы правы, мама, — за интересы изменников они погибать не станут. Ассирийцы расколоты, так что свободы нам не видать. И мы правильно решили слиться с Россией. Нам на своей земле не найти приветливого уголка. Надо пробиваться к настоящим христианам. Тем более что во всех нас течет русская кровь!

— Главное, что в нас живет русский дух, сынок, — ответила мать. — Он важнее всего. Запомни: твой друг не тот, в ком течет родственная кровь, а тот, кто разделяет твои мысли. И еще. Ниточки, по которым следует идти, у тебя есть — корни Диляковых и потомки Зубова. Начни с их поиска.

— Так я и думаю, мама, — обещал Павел. — Заеду в Россию с юга и сразу отправлюсь в Екатеринослав, куда стремился Василий Григорьевич. Узнаю хотя бы, доехал он домой или нет... Ну, а потом отправлюсь в Москву.

Достаточно налаженный путь из Багдада в Екатеринослав в 1914 году уже не был таким тяжелым и долгим, как веком раньше. Протяженность его составляла чуть больше двух с половиной тысяч километров, но на их преодоление уходило гораздо меньше времени против того, что потратили Дарий Глебович и Гордей в 1829 году. Главное было найти перевозчика, чтобы не ехать на перекладных. Тогда можно было управиться за неделю.

Ехать через всю Грузию, Владикавказ и Пятигорск Павел Емельянович не захотел все из-за той же необходимости преодолевать на этом маршруте Главный Кавказский хребет по Военно-грузинской дороге. Всего 208 километров, но они совершенно отпугивали багдадского путешественника. В их семье остались столь жуткие легенды об этом маршруте, что решиться ехать по нему мог только до крайности отчаявшийся человек.

Поэтому Павел Емельянович выбрал поездку до Батума, оттуда морем до Керчи, где буквально в 1913 году открылся морской порт, а дальше сухопутным транспортом до места назначения. Поездка показалась ему приятной. И он понимал почему — потому что она не была связана ни с каким делом, кроме самой поездки. Ему не надо было думать о перевозке товара, чем всегда были отягощены его другие вояжи.

Наконец, он попал туда, куда стремился. Екатеринослав произвел на Павла Емельяновича умиротворяющее впечатление. Это был город-труженик, красивый и основательный, хотя намного меньше разогретого солнцем Багдада. И намного спокойнее.

На месте заморский путешественник поступил просто — купил «Справочную книгу Екатеринослава», где был раздел «Список жителей города Екатеринослава». В нем он сразу же нашел адрес Зубова А. Г., проживающего по улице Петроградской{31}, в доме № 1. Пошел по указанному адресу. Это оказался частный жилой дом, кирпичный, довольно большой, в два этажа.

На стук дверь открыл швейцар.

— Александра Григорьевича уже нет, — сообщил он. — Давно никого из Зубовых нет. Осталась только внучка, дочкина дочь. Но она вышла замуж в Александровск и сменила фамилию.

Павел Емельянович попросил помочь в поисках этой внучки Александра Григорьевича Зубова, изложив основные сведения о себе — что он из Багдада, что ему надо найти потомков Василия Григорьевича Зубова, и все прочее...

— Так Василий Григорьевич старшим братом Александру Григорьевичу будут! — обрадовано воскликнул швейцар. — Как же, мы знаем его! Между ними разница была четырнадцать годков. Жил он тут, возле родни. Во-он его окошко, — швейцар вывел Павла Емельяновича на улицу и показал на одно из окон второго этажа.

— Это воспитатель моего прадеда, деда и отца. Он жил в нашей семье...

— Господи, неужели вы из Диляковых будете?

— Именно из Диляковых, — улыбнулся молодой человек и отрекомендовался: — Павел Емельянович.

— Страсть из какого далека вы приехали! — хлопотал возле приезжего швейцар. — Да чего же, дам я вам адрес Клёпы... Только знаете, — он засмущался. — Не обессудьте, конечно, но Клёпа... Деликатное дело. Клеопатра, значит, родилась от дочери Александра Григорьевича. Калечной была та дочь, горбатой. Говорили, в детстве упала... Замуж, конечно, выйти не могла... Записали Клёпу на какого-то родственника, впрочем, тоже Зубова. Так что найдем ее, найдем... А об вас Василий Григорьевич много сказывал, с любовью. Все время вспоминал!

Покашливая, швейцар попросил прийти к нему через четверть часа и закрыл за посетителем дверь.

Так через четверть часа у Павла Емельяновича был на руках адрес Клеопатры Соломоновны Мейн, с указанием того, как к ней проехать. Все же швейцар перед прощанием еще поговорил с заморским посетителем, сообщил, что младший из братьев умер в 1893 году, в 68 лет. А старший — через год, когда ему исполнилось 83 года.

— Ах, полезный был человек! — все восклицал он. — На все пригожий.

Павел Емельянович очень тепло расстался с первым русским человеком, которого встретил на своем пути и который так душевно помог ему. Главное, он узнал то, за чем сюда приехал. Да, их дорогой Василий Григорьевич, казалось, неотделимый от них, почитай полстолетия жизни им посвятивший, благополучно добрался в родные края, нашел младшего брата, обрел семью. Он и тут успел памятный след оставить — прожив рядом с братом почитай 20 лет, воспитал братову внучку. Остальных же членов родни досмотрел до последнего часа и проводил в лучшую обитель. Теперь от него осталась только эта воспитанница, внучатая племянница.

Видеть ее после всего узнанного Павлу Емельяновичу надобности не было, ведь он даже могилку Василия Григорьевича нашел, положил на нее цветы, посетовал покойнику, что он рано уехал из Багдада — мог бы еще лет 12-15 с ними прожить, а уж потом ехать к своим на вечный покой... Впрочем, как знать — может, он тут нужнее был. Видишь, сказал разговорчивый швейцар, что старик не болел вовсе, а умер от тоски по тем, кого тут перехоронил: брата с женой и дочь их, горбунью.

И все же Павел Емельянович решил навестить последнюю воспитанницу их дорогого Василия Григорьевича — вдруг она захочет что-то узнать о своем двоюродном деде. Нельзя лишать ее возможности встретиться с человеком, который знал о ее экзотическом предке почти все.

Он ехал к этой женщине в глубокой и грустной задумчивости. Посматривая по сторонам дороги, размышлял о том, как сильно рвались сюда его предки — три поколения их жили одной только мыслью об этой поездке, которую не могли себе позволить. А их любимая Русь совсем не знала об этом, жила себе неспешно, спокойно, величаво.

Какая дорогая миссия ему досталась, какая выстраданная! И в то же время какая до огорчения простая... Берясь за нее, он полагал, что должен будет заплатить за успех той же монетой, которой платили предки, задумывая ее. Он готовился пережить тот же накал эмоций и приложить ту же силу напора, с которыми жили, грезили и мучились они, продвигаясь в будущее. Но все оказалось доступнее ожиданий. Вот это несоответствие надрывных стремлений трех его великих стариков добраться до России и беспроблемность, с которой он это осуществил — угнетало его. Зачем они посвятили жизни своим мечтам, зачем изводились, оставляли друг другу заветы? Почему сами не приехали сюда — ведь это оказалось нетрудным и даже приятным мероприятием?

Он собирал в горсти души своей жемчужины, о которых грезили его прадед, дед и отец. И делал это непринужденно, словно играясь. Обида душила Павла Емельяновича, когда он сравнивал отсутствие тягот в своей поездке с горением трех поколений его предшественников, одержимых этой поездкой. Обида жила за мученическую трудность их жизней и за легкость исполнения того, чего они от него ждали, что завещали совершить.

Нет, я не прав. Цена, заплаченная моими родными за мой приезд в Россию, — не выше России. А сделанное мной представляет мнимую незначительность, как завершающий этап хорошо подготовленного дела. Россия — это Бог. И если я чем-то огорчен, значит, еще не вник в самую суть. Это они, мои целеустремленные предки, вымостили удачей эту дорогу, они сделали ее ровной и гладкой. А еще... разве не чудо они сделали со мной?! Находясь в абсолютной изоляции от России, сами уже не будучи русскими, они сделали меня русским! В России мне дышится удивительно привольно, я не чувствую себя здесь чужаком, и свободно говорю со здешними людьми. Как будто я не родился и не вырос в других местах...

Вскоре Павел Емельянович был у Клеопатры Соломоновны, найдя у нее радушный прием и то, о чем говорила мать — единомыслие. Во многих суждениях этой женщины он чувствовал что-то родное, узнавал что-то давно утраченное, теплом разливающееся в его сердце... И понимал, что это — эхо вечности, духовное наследие Василия Григорьевича, которое жило в ней, как и в его давно ушедшем отце. Павел Емельянович, сын своего отца, и внучатая племянница Зубова, воспитателя его отца, были внутренне так подобны, словно статуи, изваянные одной рукой.

Клеопатра Соломоновна тоже чувствовала себя комфортно с чужестранцем и удивлялась этому. Им ничего не оставалось, как обсудить этот феномен и признать вслух свое странное родство — родство, взлелеянное миром Василия Григорьевича.

Александра Сергеевна росла невиданной красавицей. Сколько женихов на нее засматривалось, другим девушкам на зависть, сколько сваталось — не счесть! Да все ее мать Агриппина Фотиевна не могла сделать выбор. Ну не отдавать же дочь абы кому, лишь бы с рук стряхнуть! Тем более что она была девицей мастеровой, работящей, семью не обременяла, а наоборот.

Занимаясь дочкой, Агриппина Фотиевна часто вспоминала и лучше понимала заботу Марии Рудольфовны об ее замужестве. Очень та билась да старалась для дочкиной будущности... А видишь, вытащила не самую лучшую карту... Теперь вот незаметно и ее, Агриппины, черед пришел о дочери подумать.

Выдать замуж дочь-красавицу — это всегда представлялось делом сложным, да еще при смешанном сословном положении. С дурнушками получалось проще: отдавай за первого попавшегося — не прогадаешь. Нищий да дурак на такую семью, как у Мейнов, не больно-то зарился, так как денег настоящих за ними не водилось, да и чести большой не было. Зато мог по умственной скудости посвататься состоятельный человек, чтобы за расторопной женой не пропасть. А то еще провидение могло к порогу привести скромного молодца, ищущего своего надежного места, — такой именно и попался Екатерине, младшей сестре. Он взял в расчет положение Мейнов в обществе, чтобы опереться на него, а остальное сам себе заработал.

А нынче, когда все сословия порушены, так и не знаешь, на какого жениха рассчитывать. Вот так и получалось, что в отношении замужества Александры Агриппина Фотиевна была в явном замешательстве. Если бы не эти шатания в стране, не революции, не империалистическая война, прямо всё они смешали и изменили...

Рассматривая свою родительскую семью с дистанции времени и оценивая по новым меркам, Агриппина Фотиевна не то что находила странность ее сословности, нет, такие семьи встречались, однако они имели свои особенности. Глава семьи, ее фасад, был образованным человеком, можно сказать потомственным интеллигентом, не чуждым политике, где-то в душе разделяющим революционные настроения рабочих, короче, принадлежал разночинскому слою и был передовым элементом общества, а вот мать, представляющая внутреннюю жизнь семьи, — выходка из старорежимных мещан.

По сути, Марию Рудольфовну и ее родню не следовало бы причислять к эксплуататорам, ведь они сами много трудились, но кого это сегодня интересовало, когда все закачалось? Кому докажешь их принадлежность к ишачащим массам, если у них и собственное дело было, и тем более — наемные рабочие. Вот бич какой придумали!

А ее с Сергеем Кирилловичем... так она и не знала, куда отнести. Тоже паразиты да захребетники, наверное, коли труд работников использовали и учеников держали. Она-то себя больше к мещанам причисляла, по привычке... А на них, как на волков, передовые слои трудящихся начали охоту. И пойди докажи кому-то, что мещанин — это добропорядочный, законопослушный и работящий человек, самая многочисленная разновидность граждан. Но что поделаешь, если революционеры, сколько их ни есть, все хотят свергнуть царский строй. А сделать это, не сломав и не истребив наиболее распространенное сословие, невозможно. Именно поэтому сразу после революции 1905 года началось не только физическое, но и моральное уничтожение мещанства, как образа жизни и как тип мышления. Критикуют мещан, высмеивают...

Конечно, не последнюю роль в их уничижении играет то, что революционным движением в России руководят дворяне, коими есть те же Владимир Ульянов, Феликс Дзержинский, Георгий Плеханов и другие, гнушающиеся мещан. Все это люди знающие, прекрасно понимающие, кого надо корчевать, дабы порушить устои общества, весь старый строй. Увлечь революционным движением мещан, ценящих стабильность — задача для них нереальная. Вот они и злобствуют... мстят мещанам.

Какой была Александра в девичестве? Собственно, копией Агриппины Фотиевны, только выше ростом и покрасивее лицом, нежнее и тоньше в чертах. Да и характером, скорее всего, в мать пошла, бойкую и решительную, но пока что проявляла покладистость, старательность, послушание — для иных качеств срок еще не настал. Жалко было такого ребенка отдавать чужим людям без правильного расчета. Сама она активности не проявляла: мать-то хорошо ей внушила, что за рядового претендента не отдаст — только за знатного и богатого, чтобы нужды и тяжелой работы не знала. Скрывать нечего — стоял у нее перед глазами племянник Тишка, сестрин сын, выучившийся, выбивающийся в люди... Вот и для Александры Агриппина Фотиевна не худшей доли хотела. Но где в их кругу взять ученого? На заводах Александровска уже никто из их родни не работал... Даже Иванченко, Екатеринин муж, по болезни отошел от дел. Оно и понятно — дышать всякой грязью, что у них на заводах развелась, так не только чахотку схлопочешь, а что и похуже...

Валериан Семенович Миргородский, славгородский помещик, а заодно уездный предводитель и председатель дворянской опеки, коллежский асессор — не шутка! — тоже старался пособить Агриппине Фотиевне — сватал Александру за многих своих знакомых. И женихи, коих он рекомендовал, достойны похвалы были, под стать ему — именитые, имущие, знатные. Со всей губернии приезжали знакомиться, сватов засылали. Но что-то никак Агриппина Фотиевна выбрать себе из них зятя не решалась... Хотелось такого найти, чтобы Екатерина, сестра ее, перед ней нос задирать перестала.

Размышляла она да взвешивала, что эти женихи теперь значили, при шатаниях власти? Ох, чувствовало ее сердце недоброе! Страна бурлила, наполнялась конфликтами, возле царя происходили странные события. Царица там, эта немка с гнилой кровью — люди зря сказывать не будут, — командовать взялась, развела возле себя желтый дом... Родила царю порченого наследника, невест наплодила, которых никто брать не хочет — так хоть бы язык затянула поглубже и молчала.

Тишка-то Иванченко, племянничек, в рост пошел, не догнать его — что мужчина, а что в струю попал, да и женился не на простой девице. Знаться теперь даже с матерью не желает. Вот они, манеры нового времени!

А тут вдруг примчался к матери Павел, александровский сиделец, словно с привязи сорвался.

— Что такое? — всполошилась Агриппина Фотиевна. — Сто лет ты сюда не показывался.

— Берите Сашу, мама, и срочно езжайте к нам! У Клёпы жених наметился — заморский, богатый и молодой. А то, говорит Клёпа, другие его окрутят да перехватят.

— Кто такой? — спешно отдавая распоряжения дочери, допытывалась у сына Агриппина Фотиевна. — Откуда и чем кормится?

— Купчина из Багдада. Мне понравился.

— Басурманин? Не-ет, это нам не пойдет! Отбой переполоху!

— Да нет! Мама, он какой-то другой веры, похожей на нашу. Они, наоборот, в раздоре с магометанами.

— А откуда Клёпа взяла, что он жениться собирается?

— Ниоткуда не взяла. Просто он сказал, что есть у него русские корни и хочет он в России осесть. Завет ему такой предки оставили. Говорит, что Россия — это Бог. Ну а как осесть? Значит, надо жениться. Я так понимаю.

— А откуда его Клёпа знает?

— Вот это, мама, у нее спросите, — отмахнулся Павел. — А, вспомнил, что говорили... Он едет в Москву и в Муром, искать там родню. А у нас проездом. Тут живут потомки некоего Василия Григорьевича Зубова, воспитателя его прадедушки и дедушки. Вот он и заехал сюда, чтобы найти их.

— Да где же он их найдет? Господи, древность какая... — покачала головой Агриппина Фотиевна. — Прадедушка, дедушка... — и она истово перекрестилась.

— Это для нас древность, а для тех русских, что оказались за пределами России, каждый человек на счету и собрат по эпохе. Этот приезжий... как же его... короче, он тоже Павел, как и я. Так он имел Клёпын адрес. Точно по нему и приехал. Вот так-то! Наверное, тот воспитатель Василий Григорьевич — какой-то предок Клёпыного отца. Она-то по отцу тоже Зубова, русская.

— Это Соломоновна-то русская? — Агриппина Фотиевна рассмеялась. — Найди мне таких русских!

— Так попы же по святцам людям имена дают. Что можно было сделать?!

— Не пререкайся! — прикрикнула Агриппина Фотиевна. — Моду взял. Все равно она по матери черте кто... Клеопатра! Ну, хоть по отцу, слава Богу, русская.

— Кто бы говорил... — буркнул Павел, а затем прикусил язык, потому что его мать вполне серьезно считала себя русской. Даже если ее предки и были немцами или кем-то там еще, то это уже как легенда: то ли правда, то ли ложь — ничего не разберешь.

Агриппина Фотиевна метнула на сына острый взгляд, но тоже промолчала. Ей понравилось сравнение России с Богом, сделанное чужестранцем. Она сама так думала, только сказать не сумела бы, и сейчас не хотела выбивать себя из тихого блаженства, навеянного этими словами. Что-то в них напомнило ей отца, тоже преклонявшегося перед Россией, любящего ее беззаветно.

Всеми силами Агриппина Фотиевна старалась сохранить в себе ту грамотность, которую ей прививал отец. А он говорил, что грамотного человека, прежде всего, выделяют не знания, даже не манеры, а речь. Следовательно, язык надо знать в совершенстве, беречь его. Язык — это главное достояние человека. И она следовала тем советам — сколько ни жила по селам, старалась не поддаваться влиянию среды, не впускать в свой лексикон казацкие словечки из окружения мужа. И этот приехавший человек, так сильно дорожащий наследием предков, исполняющий их заветы, был ей, как она чувствовала, близким по нутру. Дело даже не в отношении к России, а в его благоговейном следовании наказам старших.

Стоп! Это что же получается? Ее отец ведь ученым был, интеллигентом, и она имеет полное основание ему соответствовать, помнить его культурные наставления, в частности относительно языка. «Моя Родина — русский язык» — говорил Фотий Юрьевич. Но этот приезжий?.. Неужели он тоже из образованных? Ведь так хорошо о России не каждый сказал бы — Бог...

Да-а, загорелась надеждами Агриппина Фотиевна, если Бог пошлет в мужья Александре завидного человека, это будет сюрприз для Катерины!

— А твоя тетка Катерина знает о ваших с Клёпой планах познакомить Александру с чужестранцем?

— Ну что вы, мама? — застеснялся Павел. — Неужели мы не понимаем вопросов деликатности? Тетя Катя вообще ни о каком заморском Павле не знает.

— Павел... — медленно проговорила Агриппина Фотиевна. — Православное имя, русское.

— Да все у него русское, — поспешил заверить Павел, — только внешность чуть-чуть чужая. Ну и говорит он, конечно, с сильным искажением языка.

А потом всю дорогу о чужеземце они старались не говорить, вообще больше помалкивали. Агриппина Фотиевна ушла в себя, придумывала, как бы ввернуть в разговоре с ним слова о своем случайном появлении у родственницы. Нехорошо слишком очевидно навязывать невесту.

Павел Емельянович проявлял живейший интерес ко всему русскому, даже славянскому, обо всем расспрашивал и старался запомнить все объяснения. Многое было ему в диковинку, особенно, что касалось общественного этикета, отношения к женщине. Он вроде бы был и начитанным человеком, европейцем по взглядам, но жизнь в среде магометан наложила на него свой отпечаток. И он на многое реагировал бурно.

— Много свобода у вас! — говорил он о женщинах. — Мой впервые видит. Это сказка. Багдада женщин много нельзя. Закрыть дома, без солнца и света, без люди. Знай мужа, дети. Мой не хотел быть женщин! Это не жизнь.

В долгих непринужденных разговорах, которые вела с ним Агриппина Фотиевна, выяснилось, что он, хоть и христианин, но принадлежит церкви, отличной от Православной, зато весьма подобной иудаизму.

Например, при крещении новорожденного на него надевают корону, к которой пришивают три кисточки — чисто по-иудейски. Одна, черного цвета, свешивается над лбом крещаемого и символизирует смерть, которая всегда будет перед его глазами. С правой стороны — белая кисточка, символизирующая Крещение. С левой стороны — красная, символизирующая мученичество. Ну к чему это, такие страхи на дитя навлекать, едва пустив его на свет? У них вообще Крещение трактуют иначе — не как возрождение в жизнь духовную, а как обрезание, жертвование богу своей плоти.

Короче, в его религии на все случаи жизни тоже были свои обычаи и ритуалы, но слишком озабоченные плотью, ее жаждою. У нас же в религии говорилось только о духе — божественной данности человеку!

— Мне не нужна религия айсоров, — говорил Павел Емельянович, если перевести его речи на нормальный русский язык, — ее моим дедам и отцу навязали обстоятельства, причем несчастные. Я хочу вернуться в Россию прежде всего умом и душой — своим духом, верованиями, взглядами на жизнь, правилами и пониманием жизни. Хочу быть истинно русским, широким и прекрасным, какими старались быть мои предки. В Багдаде им это трудно удавалось осуществлять — окружение не позволяло, косилось.

— Значит, придется вам, дорогой мой, — перешла Агриппина Фотиевна на более легкий тон, — принимать наше крещение, Православное.

— Затем и приехал!

— Не боитесь против своего бога идти?

— Бог один, и Он простит меня. Как простил моих предков, которые вынуждены были в чужой земле принять другую веру. Я уже понимаю, за что они так сильно любили Россию!

— Эх, в неудачное время вы приехали сюда, — вздыхала Агриппина Фотиевна. — Неспокойно нынче в России, война началась... Что теперь с нами будет, неизвестно.

— Уж как получится...

На несколько недель Павел Емельянович съездил в Москву, а там, наверное, и в Муром попал... Поиски его увенчались успехом! Причем он нашел не только свою древнюю родню, но также потомков некоего Петра Алексеевича Моссаля — человека, долгое время служившего его предкам связующим звеном с Москвой, с Россией, их русской опорой.

Возвратился в Александровск в сопровождении двух таких же молодых парней, как и сам. Одного, который был его родней, прервавшей мужскую линию, звали Родионом Ильичом Орешниковым, а другого — Виктором Ивановичем Моссалем. Новые друзья Павла Емельяновича оказались отличными парнями, представителями новых слоев русского народа: образованными, серьезными, общественно активными. Они уже были устроены в жизни (Орешников служил по железнодорожной части, а Моссаль продолжал родовое занятие), но прервали свои дела ради столь редкого гостя и пустились за ним с единственной целью — чтобы помочь влиться в русскую жизнь. Конечно, раньше они не знали друг друга, но теперь им нравилось приключение, в котором они участвовали. Тем более что об этом экзотическом восточном родственнике и просто знакомом оба слышали от своих отцов и дедов.

Павел Емельянович привез их в Александровск не просто так, не ради знакомства, скрепленного маленьким путешествием, а для того, чтобы они посватали за него Александру Сергеевну Феленко. Он хотел, чтобы они все сделали правильно, по православному канону.

— По канону не будет, пока ты не выкрестишься из своей ереси, — сказал Родион Ильич. — Уж извини, конечно, но наш батюшка тебя венчать не станет, нехристя.

— До венчания дело даже не дойдет. Прежде всего, — предположил Виктор Иванович, — невеста согласия не даст идти за басурмана.

— Значит, надо креститься? — окончательно уточнил Павел Емельянович.

— Надо, только... — Виктор Иванович не знал, продолжать ли.

— Что?

— Да долгое это дело! Канительное, — признался Виктор Иванович. — Это же не делается с бухты-барахты. К крещению долго готовиться надо: пойти в храм и столковаться с батюшкой, пройти собеседования, купить все для обряда, молитвы выучить. Говорю же — замаешься. А у нас... свободного времени не так много...

— Еще надо крестных найти, — вставил Родион Ильич. — Ну допустим, я по-родственному, соглашусь усыновить тебя в духе, — засмеялся он, — но еще и крестная мать нужна.

На совете присутствовал также Павел Сергеевич, брат Александры Сергеевны, с тревогой переводящий взгляд с одного говорящего на другого.

— Да Клёпу матерью берите. Клёпу! Куда она денется? Согласится! — встрял он в разговор.

— Да, понимаю, — наклонил голову Павел Емельянович. — Чтобы вас недолго тут держать, можно креститься в Москве...

— И что, Клёпу в Москву везти? — опять оживился Павел Сергеевич. — Сидеть там с нею? Придумать такое... Тогда уж лучше в Славгород ехать. А что? — он оглядел притихших собеседников, обрадованный своей неожиданной придумкой. — Там тебя, Павел, с утра выкрестят, а после обеда пойдете свататься — свои же люди кругом, понимающие.

— Хорошо бы, если так быстро. А это будет по канону? — забеспокоился Павел Емельянович.

— Во! Конечно! — Павел Сергеевич подскочил на стуле от нетерпения. — Пойми, в больших церквях существуют очереди, а в селе — благодать. Знаешь, сколько людей придет в церковь? Все село сбежится. Шутка ли сказать — заморский еврей выкрещивается!

— Я не еврей!

— Да какая разница! — махнул рукой Павел Сергеевич. — Все равно людям интересно будет.

— Ну зачем ты его людьми пугаешь? — вступился за родственника Родион Ильич. — Мы договоримся с попом сделать это при закрытых дверях.

— Ну и при закрытых можно...

На переговоры насчет крестной матери для Павла Емельяновича к Клёпе послали Родиона Ильича — красивого и разбитного человека. Он расписал ей все прелести поездки в Славгород, где она ни разу не была. И Клёпа всплакнула.

— Знал бы Иван, что я поеду к его сестре Агриппине... побываю в ее доме... — вытирая слезы, говорила она, — наверное, одобрил бы меня. Он любил ее... Вот и Павлика у нее забрал... на воспитание.

— А вечером Александру Сергеевну засватаем, — соблазнял женщину дальше ушлый молодец. — Красивая она у вас?

— Ой, красивая! — отмахнулась двумя ручками Клёпа. — А уж мастерица какая — не сказать. Все умеет. Портная!

— Значит, вы согласны быть крестной матерью Павлу Емельяновичу?

— Ну... выходит, что согласна. Я и Павлика нашего крестила. Они же почти ровесники.

Нет необходимости описывать поездку в Славгород, крещение Павла Емельяновича и его сватовство к Александре Сергеевне. Все произошло в назначенный день и протекало ровно, тихо, аккуратно — как и любое тщательно подготовленное дело.

Заканчивался апрель 1914 года, весна продолжалась. Свадьбу назначили на 20 июля (по старому стилю это было 7 июля).

Дабы не надоедать будущей родне, Павел Емельянович до самой свадьбы странствовал по России: вернулся со своими новыми друзьями, Орешниковым и Моссалем, в Москву, осмотрел ее, потом поехал в Петербург, а оттуда — на кавказские воды. Короче, гулял и отдыхал.

Медовый месяц молодые провели за границей. В августе отдыхали в Италии, а в сентябре, когда начались модные салоны в Париже, поехали туда. Александра Сергеевна не упускала случая соединять приятное с полезным.

С побега молодой семьи Диляковых в Багдад началась данная книга. Повторно описывать его нет надобности, а лучше с того места продолжить рассказ, напомнив, что в июле 1915 года у молодоженов родилась дочь, которую Павел Емельянович, помня отцовские легенды о Пушкине, назвал Людмилой — в честь одной из героинь русского гения. А 2 августа 1919 года (20 июля по ст. стилю) родился сын, названный Борисом в честь первого русского святого — Бориса Владимировича. Собственно, Глеб Гордеевич, дед Павла Емельяновича, тоже был назван в честь первого русского святого — Глеба Владимировича, брата Бориса.

Пока чета Диляковых с детками добиралась до Багдада, помня страшную бессонную ночь, когда им пришлось отбиваться от банды махновцев, они радовались, что остались целыми да невредимыми. В них еще бурлили те эмоции, те проблемы, которые с каждым шагом отдалялись от них. Им жалко было оставшегося в Славгороде товара... Но потом они подумали, что товар не на улице брошен, а сложен в доме. Это их успокоило. Вдруг Агриппина Фотиевна сможет продать его — если не непосредственным заказчикам по оптовой цене, так малыми порциями на местном рынке. Это еще и лучше будет. Товар долгосрочный, может годами храниться, так что перепадет ей копейка для прожитья. Вот она чуток отойдет от своей очередной простуды, поднимется... Авось до родни в Александровск достанет... Не одна ведь осталась, а с Порфирием, а он все-таки парень, на девушек уже засматривается.

Постепенно они успокаивались, от них уходила тревожная атмосфера опасного этапа жизни, переговоренного и перетертого в мыслях, отодвигающегося в бездонное прошлое. Павел Емельянович всеми своими ощущениями возвращался домой, а на Александру Сергеевну накатывал новый мир — цепкий и жаркий, оранжевый по цвету, овитый флердоранжевым ароматом. Почему-то с первого раза, как она заметила и осознала его отличия, он показался ей непрозрачным, слишком пряным и ярким, огненным, лишенным русской синевы.

— Ой, Павел, не по мне эти пылающие краски, — вытирая лицо, проговорила Александра Сергеевна на подъезде к Багдаду.

— Это цитрусовые отсвечивают, Саша. Очень ароматные.

— Душно тут.

— Дома легче будет, — пообещал Павел Емельянович, — там Тигр рядом, большая река.

Конечно, дома их не ждали. Не будь старая Сара и ее дочери так привычны к огорчениям, так просто впали бы в ступор от неприятной неожиданности. Ведь появление Павла тут, да еще со всей семьей, означало одно — что его не приняла Россия. Неужели завещанное ее мужем дело, которым питались два поколения его предков, которому он посвятил свои помыслы, которое было смыслом жизни самого Павла, не будет исполнено?! Это невозможно! Этого не должно быть никогда! Мужчины их рода не брались за непосильные для них дела.

— Сынок, почему я вижу тебя здесь? — подняв руки с намерением обнять его за лицо, пошла навстречу мать. — Что случилось? Где ты ошибся?

— Здравствуй мама, — Павел дал себя обнять и поцеловать. — Не волнуйся. Я не ошибся. История ошиблась — она напустила на Россию революцию.

— Революцию... — растерянно произнесла мама Сара, когда они зашли в дом и присели друг против друга. — У нас тоже все поменялось, сынок. Эта война привела к такой буче... Ты уезжал, так она уже разгоралась. Помнишь?

— Как не помнить, мама?! Конечно, помню...

— Так вот Германия и Англия спорили, спорили, кто будет тут хозяйничать, да так миром и не договорились. Теперь Англия нас оккупировала! Прямо взяла да и устроила из нас свою колонию. Всю власть забрала себе, арабов выбросила из кресел. Но радоваться нечему, она подмазывается к местным богатеям, чтобы те ее поддерживали. Вот для этого англичане провели земельную реформу. Теперь всем жить стало хуже.

— Да, я читал про это в русских газетах... — наклонил голову Павел Емельянович, — нас это пока не затрагивает...

— Как же нет?! Люди уже не хотят лечиться. У них нет денег, им выгоднее тихо умирать... Разве это не затрагивает?

— Там какая-то возня с землями крестьянских общин... — сказал Павел Емельянович. — Никак не договорятся, за кем их закрепить, — он по-восточному вскинул руки вверх, выражая возмущение. — Я это имел в виду. А то, что усилилась эксплуатация крестьян и ухудшилось положение горожан, это, ты права, скажется на нас.

— Ай, какую дочку ты мне привез... Это Саша? — Сара распростерла руки, повернувшись к невестке, которая все это время тихо сидела в углу комнаты, покачивая на руках младенца: — Дочка, эта вилла твоя! Положи младенца на диван, пусть руки твои отдохнут. И внуки мои, ай да радость какая...

Александра Сергеевна оглянулась на входную дверь комнаты — то ли дворца, то ли замка, то ли особняка, хотя свекровь назвала жилище виллой — и вдруг ее пронзила мысль, что Павел Емельянович стремился к ним, ибо хотел слиться с Россией. А она совсем не мечтала, даже не предполагала оказаться здесь, так далеко от дома. Зачем ей эти невиданные места? Сколько она выдержит в этом плену, где воздух не обнимает человека ветерком, а сковывает пеленами? То, что ее пребывание в Багдаде будет временным, она уже не сомневалась.

Экзотика била по глазам. Сплошной камень домов в сочетании с зеленой бедностью и необычностью пальм, утомлял. Здесь не шелестели кроны деревьев, не летали скворцы или дрозды. От этих картин хотелось спрятаться, хотелось думать, что это наваждение пройдет, и завтра за стенами дома ее встретит спокойная ширь родных просторов, живых — от трав под ногами до птичьего гомона в небе.

Свекровь вышла из комнаты, позвав за собой сына, — надо было отдать распоряжения в связи с изменениями, вызванными его приездом. А Александру Сергеевну горничная провела в одну из комнат второго этажа.

— Что это за комната? — повернулась Александра Сергеевна к вошедшему через полчаса мужу. Она стояла у открытого окна, забранного деревянными решетками — красивыми, но странными. — Что это такое?

— Это твоя комната. Раньше в ней жила Като. Теперь она будет жить в одной комнате с мамой. Люда будет жить с Марго, та займется ее воспитанием. А Борис со мной, — терпеливо объяснил Павел Емельянович. — А это... это машрабия, решетка. Такие решетки обязательно ставятся на окна женских комнат.

Александра Сергеевна оперлась о створку раскрытого окна и заинтересованно осмотрелась. В дальнем правом углу комнаты, куда с двух сторон подходили окна, располагался столик на ажурных металлических ножках. К нему был приставлен стул, больше похожий на кресло. На столе стояла лампа. Дальше, по другую сторону окна, одиноко пустовало маленькое аккуратное кресло с деревянными подлокотниками, а за ним часть стены занимал комод. Рядом с окном другой стены нашла пристанище двуспальная кровать, развернутая изголовьем к стене. Она была застелена красивым блестящим покрывалом. В изножье приткнулся довольно большой овальный столик, стоящий не на ножках, а на деревянном ящике с красивыми узорами по бокам. С другой стороны кровати к ней примыкала тумбочка. Ближний правый угол комнаты отгораживался от нее уже знакомой ажурной решеткой. Смотрелось это приятно, уютно... Но что это было, за ней? То ли раздевалка, то ли гардероб, то ли место для постели и подушек. Всю длину стены, что была напротив кровати, занимали зеркала и дверцы шкафов, причудливо перемежающиеся с машрабиями, узоры которых гармонировали друг с другом. Трудно было понять, что это такое, возможно, там где-то скрывались гардеробы.

Мебель была темного дерева, как и решетки, стены голубые, пол темно-синий в голубых узорах, шторы синие в светлую полоску. Комната поражала высотой. Печки или камина в ней не было.

— Зачем такая высокая комната? — Александра Сергеевна понимала, что задавала не самые животрепещущие вопросы, но ей надо было освоиться, просто понять логику того мира, в который она попала.

— Чтобы не жарко было, — Павел Емельянович взмахнул руками. — В высокой комнате нагретый воздух уходит вверх, а внизу остается прохлада.

— Почему от меня забрали детей?

— Это восток, Саша. Ты привыкнешь. Тут так полагается.

К слову сказать, время, проведенное Людмилой с воспитательницей, сделало свое дело — девочка навсегда осталась чужой всем остальным. Она необъяснимо ненавидела мать, никогда ничем не помогла ей и никогда ее не жалела.

Наутро Александра Сергеевна рассмотрела дом и двор. Дом был в два этажа, он стоял тылом к соседской усадьбе и ничем не выделялся из принятой здесь архитектуры. Фасад, обращенный ко двору, состоял из трех частей. Главной была выступающая средняя часть в три окна, причем на первом этаже этой части окон не было, их место занимала большая входная дверь. Средняя часть с двух сторон имела продолжения, в каждом из которых тоже было по три окна. На этом симметрия заканчивалась. Дальше шли отличия: в одном продолжении второй этаж окаймлял балкон, а во втором балкона не было, зато первый этаж имел открытую веранду, отгороженную от двора колоннами, увитыми вьющимися растениями.

Недалеко от дома, растянувшись во всю его длину, располагался бассейн с сине-зеленой водой, огороженный невысоким каменным заборчиком. Кажется, в нем никто не плескался, а главным его предназначением было освежать воздух перед открытыми окнами. Дальше за бассейном зеленели лужайки с беседками и фруктовыми деревьями. Возможно, тут начинался их знаменитый сад, шедший до самого Тигра. О нем много рассказывал Павел Емельянович. Между деревьями лежали красивые валуны, перемежаемые скамеечками.

В той стороне двора, что шла вдоль улицы, за деревьями, виднелось старинное здание с темными стенами, пожалуй, не меньше площадью, чем новое, и тоже двухэтажное. Во всем его облике чувствовался солидный возраст и усталость. Оба здания, стоящие под прямым углом, делили общий двор, но не соединялись, а существовали отдельно.

— Старое здание — это историческая ценность, первая аптека на востоке. — рассказывал Павел Емельянович. — Оно наше, но мы не имеем права его перестраивать или разрушать. Мы там работаем. Это до сих пор наша аптека. Уже больше двух веков. Когда-то мы его купили.

— Я хочу полюбить восток, Павлуша, — склонилась к нему не плечо Александра Сергеевна, — но пока что мне очень трудно. Тут все другое...

— Я знаю, дорогая, — прижал жену Павел Емельянович. — Мы все победим. Старайся не раскисать, а я тебе помогу держаться.

Александра Сергеевна промолчала о том, что не понимает — ради чего ей держаться и тут жить. Она с каждым днем все больше теряла почву под ногами, свой внутренний стержень. Она не видела здесь будущего. Кем вырастут ее дети? Что она оставит им в наследство, какие рассказы и легенды, какую историю рода? Они здесь будут изгоями.

— Я не могу без работы, Павлуша. Мне нельзя терять свое ремесло.

— Но ты не можешь шить, как простая швея. Наш статус не позволяет этого.

— А если сделать мастерскую?

— Вот над этим я подумаю.

Жизнь в Багдаде очень медленно налаживалась.

Создавать пошивочную мастерскую так, чтобы самой не работать в ней — это нелепица. Любой мастер — если это мастер, а не просто человек, вкладывающий деньги ради прироста, — хочет постоянно развиваться профессионально, создавать новое, обучаться и расти. А для этого надо чувствовать дело руками, самому работать. Деньги не приносят прибыли, если возле них нет творческого человека. Павел Емельянович отказывался понимать это и, выделив на своих площадях помещения под швейное ателье (швейный цех и примерочную), категорически был против того, чтобы его жена мелькала там в качестве работающей собственницы.

Почему-то в обслуживании покупателей за прилавком аптеки он не видел унижения или недостойного занятия, а изготовление одежды считал зазорным для лиц своего круга. Возможно, оказание услуг, к чему относится торговля, он считал более благородной деятельностью, чем ремесленничество, изготовление предметов своими руками? Александра Сергеевна понимала ситуацию так, что аптечное поприще Павлу казалось чистым, основанным на многих знаниях, как бы мы сейчас сказали, более интеллектуальным, а шитье — примитивным пыльным трудом, плебейским.

— Если бы ты в отрочестве сам не стоял за прилавком, то не смог бы впоследствии вести оптовую торговлю, — убеждала мужа Александра Сергеевна. — Вспомни, как ты вел первые консультации с покупателями и как потом этот опыт переносил на тех, к кому ездил за товаром. Вспомни, как вы с Емельяном Глебовичем, твоим отцом, принимали от местных сборщиков заготовленные травы или от крестьян выращенные пряности, а потом ты использовал их слова и доводы в работе со своими потребителями. Было такое?

— Ну, да, было такое, — подумав, соглашался Павел Емельянович.

— И свое дело ты сам контролируешь и ведешь, иначе работники начнут тебя обманывать. Правильно?

— Как это говорят в России — доверяй, но проверяй, — улыбнулся Павел Емельянович. — Правильно говоришь, конечно. Я же хозяин.

— В моей работе происходит то же самое. Если я не буду работать сама, то содержание ателье теряет смысл. Я просто стану надсмотрщицей, контролирующей прохождение заказов. Но даже и для этого необходимо присутствовать в мастерской.

— Русская душа тесно соединяется с православием, а православие — это неустанный труд. В этом есть русский дух. А сила этого духа держится на свободе человека, — сказал муж Александры Сергеевны в ответ. — Я все понял — ты хочешь свободы...

Он был не таким непонятливым, каким иногда прикидывался. И упирался, надеясь, что жена причудничает. Но вот она отдохнет от работы и перестанет думать о ней. Ну не принято у них было женам работать при живом муже! Не мог же он идти против всех традиций. У них в роду и так многое было заимствовано от русского образа жизни, так еще со времен Дария Глебовича, первого основателя, повелось. Теперь и он, узнав Россию изнутри, с радостью укрепил хранимый предками русский дух. Но ведь это в семье, в доме. А то — на виду.

— В конце концов, ты привез европейскую жену, — продолжала убеждать его Александра Сергеевна. — Твои знакомые это знают и будут ждать от тебя чего-то нового, интересного. Скучно им станет, если я заживу по-вашему, словно курица... А потом... к нам ведь пойдут не те тетки, что ходят в чадре, а культурные люди. Тут есть такие?

В конце концов она настояла на своем. Павел Емельянович согласился организовать для нее раскройную комнату и отдельную пошивочную. Только поставил одно условие — чтобы с заказчиками общалась другая работница: обмеряла их, видела раздетыми, прикасалась к их неидеальному телу, проводила примерки, выслушивала пожелания при приеме заказов и прочее.

— Люди не должны видеть тебя в рабочем платье и в переднике, с иголками на отворотах и нагрудных карманах. Сможешь так?

— Конечно смогу, буду переодеваться. Вот только...

— Что еще?

— Мне кажется, что тут у меня будет больше заказов от мужчин... А для них нужны отдельные швеи и отдельный цех. Пока я таких наберу да научу кое-чему... надо бы еще комнату...

Так было организовано крупное ателье индивидуального пошива одежды. Назвали его красноречиво «Русский остров».

— Руссос, Руссос, — сокращали местные жители это название, показывая пальцами на новенькую вывеску и на окна с манекенами в модных одеждах.

Александра Сергеевна ушла в свои заботы. Ей срочно надо было изучать языки: фарси — самый распространенный среди низших слоев населения, затем арабский и иврит. Кстати, об иврите. Она попала в Ирак тогда, когда там активизировались многочисленные сионистские организации, открыто пропагандировавшие свои идеи, обучающие ивриту, организующие молодежные кружки и объединения. В один из таких кружков она каким-то чудом и записалась, что помогло быстро заговорить по-еврейски, а больше ей ничего и не надо было. Правда, заодно она узнала много такого, из-за чего на всю жизнь отвернулась от евреев. Странная у них была этика, отличная от православной — злодейская какая-то.

Дома Александра Сергеевна продолжала осваиваться и изучать незнакомые предметы. Так, она с поварихой закрывалась в кухне и училась готовить блюда из риса, баклажан, сладкого перца, неизвестных в России. И во все бросала петрушку — неведомую ранее пряную траву, которая ей очень нравилась. На Ближнем Востоке основным продуктом питания был рис, самым распространенным блюдом — плов. И ей предстояло этому научиться.

В жарком климате есть не хотелось, и все же она скучала по свинине и уже не могла смотреть на баранину, казавшуюся ей приторной. К тому же от баранины у нее случались расстройства желудка. Выручало куриное мясо. Александра Сергеевна бросала в казан целую курицу, отваривала, а затем, не вынимая ее, на том бульоне готовила украинский борщ. О, как его уплетала вся семья!

А еще тут не ели сметаны, просто не знали ее. Когда же Александра Сергеевна сделала домашнюю сметану и подала к вареникам с творогом, то назвали ее кислыми сливками и в целом одобрили.

В их семье также любили рыбу, особенно форель. Рыбу хорошо прожаривали и подавали с большим количеством перца и помидор. Заливную рыбу они не ели, вообще не ели заливные блюда. Но заливной судак и студень из курицы, приготовленные Александрой Сергеевной, всем понравились.

Хлеб там предпочитали белый, основной горячий напиток — чай.

Чтобы не упустить эту деталь, скажу к месту, что даже в послевоенные годы в Славгороде еще не знали баклажан, перца и петрушки. Их выращивала на своем огородике только Александра Сергеевна. Борщ с петрушкой, которым она угощала подруг на вечерних посиделках, им очень нравился, но они понятия не имели, за счет чего у него такой приятный вкус. Они расхваливали Александру Сергеевну как отличную кулинарку, создали ей славу невиданного знатока экзотических блюд, так что без ее консультаций во всей округе не обходились готовки свадебных и поминальных столов — она знала обряд, ритуальные яства... ну и восточные секреты вкусного приготовления пищи.

Так вот за всеми новыми хлопотами, которые настигли ее в Багдаде, Александра Сергеевна немного отдалилась от мужа, тем более что тут у них не было общей спальни и она могла видеть его только тогда, когда он сам появлялся у нее. Отношения начали меняться.

Кто знает, как и когда это случилось, и каковы тому были причины, но она начала замечать, что муж часто возвращается домой поздно, а днем ходит с озабоченным видом. У свекрови, знавшей состояние дел с аптекой и прочих дел, касающихся семейного благополучия, она выяснила, что проблем у них нет. Что же тогда заботит ее мужа?

Мало-помалу стало известно, что он играет в карты, иногда проигрывает...

Поначалу она не придала этому значения, не насторожилась. Мало ли? Дома, в Славгороде и Запорожье, где она вращалась, люди тоже играли в карты, в дурака например. Бывало, что и на интерес… Но это не вырастало до угрожающих размеров, а служило простым обывательским развлечением, особенно зимой, в долгие скучные вечера.

Двусмысленная новость о Павле совпала с периодом, когда ее деятельность начала быстро подниматься, набирать обороты. Она сумела навести хорошие отношения с ремесленниками ближайшего района. Теперь мясники и колбасники, пекари и кондитеры, сыровары и мебельщики, люди разных профессий ее хорошо знали, уважали и раскланивались при встречах в городе. Все они были ее заказчиками. Ателье «Русский остров» процветало и начало приносить солидный доход. Пошли настоящие заработки.

Убедившись со временем, что муж за карточным столом утрачивает контроль над собой, она первые большие деньги в семейную кассу не отдала, впрочем, как и последующие. А потом так и повелось…

Шли годы. Надо было учить подросших детей. Александра Сергеевна настояла, чтобы Люду тоже обучали приходящие учителя, и когда девочка прошла курс начальной подготовки, ее записали на экзамены, принимаемые специальной комиссией, которая выдавала официальный документ об образовательном уровне ребенка.

Надо сказать, что начальное обучение в Ираке было обязательным для всех детей, начиная с шести лет. Продолжительность обучения в начальной школе составляла шесть лет. После истечения срока учебы нужно было сдать экзамены. Именно они и позволяли ребенку поступить в среднюю школу. Среднее образование состояло из двух ступеней, по три года каждый. По-нашему это средние классы и старшие классы школы. В средней школе детей готовили к поступлению в институты и рабочие училища. Что это означало, что «готовили»? Это означало, что им давали более серьезный материал, не только такой, что может понадобиться в жизни, но нужный для дальнейшей учебы.

Экзамены Люда сдала на «отлично»! Не зря предварительно целый год изучала английский язык и ислам. Люду благополучно рекомендовали на обучение в средней школе.

Боре уже терять год не пришлось, он и язык, и Коран осилил сам, наблюдая за уроками сестры. Более того, курс начальной школы дома он прошел за пять лет (так получилось стараниями Александры Сергеевны) и тоже отлично сдал экзамены на подтверждение своего уровня знаний. Он получил рекомендации на учебу в средней школе, в которых был отдельно отмечен, как одаренный ученик.

Ислам Александру Сергеевну убивал, но деваться было некуда. Дети просто его знали, как один из предметов, и никак не смешивали со своей Православной верой. Это было счастьем, что они умели разграничивать эти две религии.

Все было хорошо, если бы не усиливающийся «недуг» Павла Емельяновича, приобретающий грозные масштабы. Когда Александра Сергеевна попыталась вмешаться в него и вытащить мужа из омута, уже было поздно — его пристрастие превратилось в неистребимую порочную страсть.

— Павлуша, я не пропаду без тебя или без твоих денег, — говорила она ему. — Ты знаешь, что я на твои деньги никогда не зарилась, всегда жила своими заработками — и у себя дома, и тут. Так вот, если ты не прекратишь играть в карты и проигрывать свое состояние, я от тебя уйду.

— Куда ты уйдешь? — посмеивался Павел Емельянович. — Кругом Вавилон. Без меня ты не выберешься отсюда.

Александра Сергеевна спорить не стала, затаилась. Но лишь окрепла в намерении прекратить этот брак, прежде всего опасный для детей. Исподволь она начала строить планы переезда, если не в Россию, где утвердилась совершенно непонятная ей советская власть, то поближе к России. Надо было уговорить на переезд Павла Емельяновича — вдруг на новом месте он перестанет играть. Хотя она понимала, что это иллюзия — вырваться из плена порока еще никому не удавалось. Она вспоминала своего отца, «сгоревшего» от водки — та же история. Но переехать лучше всего вместе, а там видно будет. Она все настойчивее продумывала, как это сделать. Конечно, мужу надо предложить уже готовый план. А если он заупрямиться, тогда уж бежать без него.

В качестве нового места жительства одно время она серьезно рассматривала Кавказ — Грузию и Армению, понимая, что туда ей проникнуть будет легче всего, потому что там горы... аулы... Советская власть там будет устанавливаться долго. Но потом отбросила этот вариант, решив, что с нее хватит восточной экзотики. Ее уже тошнило от нее.

Разговоры с мужем, раздоры набирали остроту...

Отъезд из Багдада Александра Сергеевна в разговорах с мужем не связывала с его несчастным пристрастием. Она вообще прекратила затрагивать эту тему, чтобы не настораживать его. Основных мотивов, которыми она оперировала, было три: жаркий климат, который с годами ею все труднее переносился; невероятная тоска по родине, тоже губительно отражающаяся на ее здоровье; и завет предков Павла Емельяновича ехать в Россию и слиться с нею, ибо она — Бог.

Каждый раз, когда она пыталась побеседовать с ним об отъезде, Павел Емельянович кривился, как от зеленой алычи. Не находя резонов для возражения, он повышал голос, бегал по комнате, размахивал руками и однажды дошел до рукоприкладства. Дальше — больше, между супругами начали происходить драки.

Шила в мешке не утаишь. Павлу стало известно, что Александра Сергеевна втайне пытается продать ателье. Наконец, до него дошло, что она весьма серьезно настроена и от задуманного не отступится. Тем не менее он пытался настаивать на своем и любыми путями оставаться с нею в Багдаде. Слыша то одну, то другую подробность о жене, он прибегал домой в невменяемом состоянии и избивал ее.

Однажды драка затянулась, так что Александре Сергеевне пришлось спасаться от разъяренного мужа бегством. Если бы не ателье, куда она укрылась, он бы ее убил. Потом, конечно, он успокоился и вернул жену домой.

— Никуда не поедешь! — тем не менее продолжал кричать Павел, плача и валяясь у нее в ногах. — Я люблю тебя! Не отпущу! Я все для тебя сделаю, только не бросай меня, Саша.

— Прекрати! Я не пытаюсь уехать без тебя. И не выясняй отношения, это низкое поведение.

Теперь Александра Сергеевна пошла ва-банк. Она видела, что нервы мужа уже не выносят сваливающихся на него нагрузок. Он то и дело проигрывал крупные суммы денег и страшно переживал из-за этого. Но остановиться не мог. Давно убедившись, что ее свекровь — умная и порядочная женщина, Александра Сергеевна решилась на откровенный разговор с нею.

— Мама Сара, надо спасать его деньги, аптеку, наш дом, другие здания, и все остальное добро... Иначе он их проиграет.

— Я уже думала об этом, дочка. Это ведь наследство твоих детей. Ты имеешь право вмешаться. Так что надо делать? Скажи.

— Уговорите его отправиться к врачам для лечения нервов. А на это время возьмите от него документ на право управления семейными делами. Если его деньги будут у вас, их никто не отберет.

— У меня есть документ на право полного распоряжения собственностью семьи. Павел мне его выдал, когда уезжал в Россию.

— Тогда...

— Если он проиграет и эти деньги, то ко мне все равно придут... И к тебе придут... Бежать нам надо, дочка. Детей надо увозить. Плохи дела с нашим Павлом...

— Значит, вы знаете, что надо делать — надо продавать имущество и аптеку. И просто силой увозить его отсюда.

— А куда? Я же ничего в этом не понимаю.

— Уедем в Румынию. Это рядом с Россией. А там видно будет, — решила Саша.

Но женщины поздно открылись друг другу. Павел Емельянович успел проиграть некоему Ронику (Иерониму) Гелбу такую сумму, которая делала их нищими. Короче, он только их самих не проиграл, но оставил без нитки. Конечно, дома он сказать об этом не мог. И отдать проигранное не мог.

Он все оттягивал срок уплаты, обещал выигравшему картежнику, что собирает деньги, несколько раз просил отсрочки. Наконец тому надоело ждать. Последний разговор между враждующими сторонами возник случайно. Иероним Гелб встретил Павла Емельяновича в одном из игорных заведений и грубо заговорил с ним, угрожая расправой, если он не отдаст выигрыш. Кажется, он говорил серьезно.

— Ты водишь меня за нос! Я это быстро прекращу! — кричал Роник. — Я доберусь до твоих детей!

— Мы договаривались поговорить об этом на следующей неделе, — скрывая ярость, сказал Павел. — Зачем ты сегодня ко мне подошел? И не смей угрожать моим детям. Попридержи язык!

Рассвирепев от такой смелости и не находя новых методов для устрашения должника, Гелб разогнался и набросился на него. Зная свою недюжинную силу, Павел Емельянович отбиваться не стал, а лишь выставил вперед руку, предупреждая наскок на себя. Как получилось дальше, никто толком не разобрал: то ли нападавший споткнулся, когда бежал; то ли его оттолкнул назад вытянутый кулак защищающегося, то ли все вместе... — но получилось так, что Гелб потерял равновесие и со всего разбега упал, ударившись виском об игральный стол. Тело его оставалось неподвижным, не подающим признаков жизни, сколько его ни тормошили. Из раны потекла кровь, заструилась и остановить ее не удавалось. Испуганному Павлу Емельяновичу, который не собирался драться со своим противником, показалось, что тот уже мертв.

Все произошло настолько неожиданно и быстро, что даже не запомнилось во всех подробностях. Пока ошарашенные и недоумевающие присутствующие сгрудились возле Роника, а некоторые наклонились, пытаясь помочь ему, Павел Емельянович незаметно скрылся с места происшествия.

Тем временем в то утро Александра Сергеевна продала свое ателье и помогала новым владельцам оформлять документы на аренду помещения. С этими хлопотами они вместе пришли к маме Саре, поскольку именно она, согласно доверенности сына, решала эти вопросы. Но мама Сара была занята, и попросила посетителей подождать. У нее как раз сидел серьезный человек, долгожданный, — покупатель на все имущество — и торговался за каждую копейку. Видно было, что от сделки он не откажется, но голову наморочит изрядно. Разговор предстоял нудный и долгий.

Расслабившись после удачной сделки, Александра Сергеевна сидела в приемной свекрови в свободной позе и лениво уговаривала новых покупателей «Русского острова» не волноваться и прийти сюда завтра. Наконец, они успокоились и ушли. Следом за этим в приемную заскочил бледный Павел Емельянович. Увидев жену, неожиданно для него оказавшуюся тут, он растерялся и остановился.

— К маме нельзя! — встала ему навстречу Александра Сергеевна. — Что случилось?

Павел Емельянович махнул рукой, дескать, так тому и быть.

— Только что я убил человека. Надо нам срочно бежать, Саша.

— Сейчас, — спокойно сказала Александра Сергеевна, немедленно ему поверив и ничего не уточняя. — Сиди здесь.

От ее уверенного тона Павел Емельянович как-то враз изменился в лице, затих и как будто в самом деле унялся.

— Ты расслышала, что я тебе сказал? — садясь, уточнил он.

— Расслышала. Сиди и не дергайся. Понял?

— Да, — с детским послушанием ответил тот.

Александра Сергеевна вошла в кабинет свекрови, извинилась, склонилась к ее уху.

— Павел только что убил человека. Собирается немедленно бежать. Он сидит в вашей приемной. У меня к побегу все готово, — тихо прошептала она.

— Прекрасно! — улыбнулась мама Сара, явно играя на публику, — подождите меня. — Итак, — с этим словом она снова повернулась к покупателю...

В течение часа все имущество клана Диляковых, накапливаемое неизвестно с какой древности, было продано этому покупателю с большой уступкой. Тот просто цвел от удовольствия, не понимая, почему хозяйка вдруг сама предложила ему хорошую скидку, если договор будет оформлен тотчас. Конечно, он согласился!

Пока длилось оформление сделки и получение денег, горничные по просьбе Александры Сергеевны собрали своих господ в дорогу, не предполагая, что больше никогда не встретятся с ними. Все указывало на обычную поездку куда-нибудь на отдых или лечение...

— Мы едем в Мосул. Надо нашего Павла Емельяновича показать известному врачу, — собираясь, говорила горничным Александра Сергеевна. — Нехорошо с ним.

К вечеру одного из дней августа 1931 года семьи Павла Емельяновича, а с ней мамы Сары, Като и Марго, в Багдаде, и вообще в Вавилоне, уже не было.

Приблизительно так все и случится, как наказывал Павел Емельянович — его мать, правда, останется жить одна в просторном кишиневском доме, но будет опекаема Като и Марой. Она будет мерзнуть тут и болеть, будет проситься домой, в свой оранжевый Багдад. А дочери будут твердить ей, что там больше нет их роскошного дома и им некуда возвращаться.

У Като и Марго создадутся хорошие семьи. Только Като Бог не даст детей, а у Мары родятся сын Йоганнес{40} и дочь Екатерина... Возможно, мы еще встретимся с ними на страницах этой книги...

Незадолго до войны мама Сара тихо скончается, так и не побывав больше на Востоке, на родине души своей, никогда не встретится со своим любимым Багдадом. Навеки останется она в Кишиневе, где жизнь ее разбили на две части и разлучили с прошлым, пропитанным флердоранжевой нежностью. Со временем земля с холмиком ее могилы войдет в состав СССР, так что мечта Павлуши о том, чтобы перевезти ее в Россию, осуществится, только слишком поздно.

На постоянное жительство в Багдад больше не вернется никто из разлетевшихся его птенцов, увлекаемых русской кровью в синие неведомые дали.