Эта книга является первой в серии книг о людях военного поколения, следующими книгами за двухтомником «Птаха над гнездом» будут книги дилогии «Эхо вечности»: «Москва – Багдад» и «Багдад – Славгород».
Любовь Овсянникова
Настало 9 Мая 2018 года, праздник Победы, когда был полностью собран материал и написаны самые большие фрагменты к этой книге, когда стал виден ее объем и почувствовалось ее значение. Сколько еще предстояло трудов, представления не было — все-таки многое тут зависело от настроя на работу. А пока что я уединенно проживала этот торжественный день вдвоем с мужем и думала о войне, о страшных судьбах своих родных, о невозможности избавиться от изнуряющего сострадания к ним, такого теперь бесполезного, когда их нет… Мы перебрасывались фразами, обменивались мыслями, вспоминали прошлые события, и эти долгие разговоры, никогда не утомляющие нас и ничего не решающие, в конечном итоге были об этой книге.
Нельзя высказать меру моей благодарности главной героине, моей маме Прасковье Яковлевне Николенко. Я низко кланяюсь ей и за героическую жизнь, которая сколь уникальна, столь и типична, так что с нее можно писать историю всего советского народа; и за то, что она делилась со мной подробностями автобиографии, хотя была закрытым человеком и не любила обнажать душу.
Однако в свои последние годы Прасковья Яковлевна набралась мужества и рассказала о себе, ибо понимала, что со временем ее продолжатели начнут остро нуждаться в этих сведениях, как дом нуждается в фундаменте. Человеческие сообщества, семьи и роды в том числе, не берутся из ниоткуда и не висят в воздухе — они опираются на реалии, приготовленные для них предками; обрабатывают наследственную землю, выполняют оставленные им заветы о будущем.
Зная историю и людей, Прасковья Яковлевна отдавала себе отчет, что ее простенькая жизнь станет для наследников источником силы и духовного богатства, пищей для родовой памяти и главным доказательством их права на владение миром, который она оставляла по себе. По ее свидетельствам потомки укрепятся на своей земле не потому что тут родились и выросли, а по праву наследования — потому что здесь жили и работали многие поколения их пращуров.
Как и любой человек, они захотят гордиться своими корнями, свершениями праотцов, захотят много-много знать о них и любить их. Людям необходимо любить своих родоначальников, чтобы уважать себя, чтобы увереннее стоять на ногах. Это делает их неуязвимыми, потому что никто не живет только сегодняшним днем, зато каждый стремится в вечное существование, куда пропуск один — через знание о тех, чья кровь течет в их жилах. Новым поколениям важно будет чувствовать, что они имеют полное право на Родину, потому что их предтечи, строили ее своими руками, защищали своей кровью и обогащали неустанным трудом.
Вот про все это им и надо было рассказать.
Прасковья Яковлевна ведь понимала, что старается от лица всего своего поколения, потому что многие ее родные и присные ушли в небытие, не решившись на откровенный разговор с будущим, не исповедавшись перед теми, кто подхватил от них факел жизни и понес дальше. Осталась она одна. Значит, только она могла отдать новым факелоносцам эстафету знаний, силы и правды. И Прасковья Яковлевна взялась за это и выполнила свою миссию с честью и доблестью.
Многие части книги, например, о побеге из плена Якова Алексеевича, о славгородском расстреле, о получении похоронки на мужа, о поездке к фронтовому другу мужа, были написаны еще при ее жизни. Они прочитаны ею и одобрены. Все остальное базируется на рассказах Прасковьи Яковлевны, при ней конспектируемых, так что эта книга может рассматриваться как монолог самой героини. Вот так получается.
При написании этой книги я крепко помнила, что талант писателя состоит из трех составляющих — вербальной, нравственной и социальной. Что это такое? Это значит, что пишущий человек должен изъясняться понятно, доходчиво, докапываясь до деталей. Он также острее чувствует мораль общества, его ценности. И уж совсем хорошо, когда ему понятны социальные противоречия, царящая в обществе несправедливость. В принципе, в литературе можно всю жизнь прожить на одной вербальной чувствительности. Ну владеет человек словом, может описывать пейзажи и события — многим читателям хватает этой развлекательности. Если к вербальной добавляется нравственная чувствительность, то получается писатель-воспитатель с хорошим стилем, полезный писатель. У такого писателя есть чему поучиться. Но, конечно, у больших, у настоящих писателей должно быть также чувство социальной справедливости, они должны понимать философию частного и всеобщего и уметь ее преподнести читателю. Сочетание трех чувствительностей — это классики, например, Гоголь, Горький, Достоевский. Это то, к чему должен стремиться каждый честный писатель.
Я бесконечно благодарна своему мужу Юрию Семеновичу Овсянникову за помощь в создании книги, и вообще за неизменное сочувствие моим усилиям. Чтобы создать мне благоприятные условия, он не только брал на себя многие домашние дела, но и помогал в сборе материала, в уточнении исторических деталей, а также в редактировании отдельных глав книги.
Главное же — он был первым слушателем моих прозрений относительно родных, мотивов их поступков, их настроений, недосказанных жалоб и чаяний. В беседах с ним возникало и созревало мое понимание отдельной судьбы как неотъемлемой части общества, понимание взаимосвязи судьбы и среды, где она осуществляется.
Ведь люди не всегда понимают друг друга сразу. Зачастую самое важное они открывают со временем, как бы при взгляде со стороны. Так было и со мной. Но как тогда оценить истинность прозрений, если, как говорится, натура ушла и ничего уточнить нельзя, если родителей больше нет и ничего у них не спросишь? Вот тогда-то требуется выложить свои наития неравнодушному человеку, изложить их в довольно пространных рассуждениях, выверить пришедшие догадки, обсудить со всех сторон, чтобы не ошибиться, не допустить психологической и фактологической неправды. Знаю, насколько душевные излияния нагружают слушателей, но писателю они необходимы. И я признательна мужу за добросовестное выслушивание меня и обсуждение того, что я переосмысливала в ходе написания книги.
***
Эта книга вызвана к жизни моей бесконечной любовью и состраданием к отцу и к маме...
Вот так и Прасковья Яковлевна очень любила своих родителей, относилась к ним с невероятно надрывной нежностью. Естественно, по молодости столь сокровенная эмоция не обнаруживалась в ней явно, только невнятно томила ее. А спустя время прояснилась, да только поздно — разверзшаяся трагедия не оставила ей шанса исправить прежнюю сдержанность.
Чуткость к родителям, как будто где-то рядом звучал голос тревоги за них, у Прасковьи Яковлевны наблюдалась с детства, сколько она себя помнила. Такое смятение, конечно, имело основание, ибо представляло собой голос здоровой интуиции, предупреждающий ее об их тяжелом будущем. Сейчас нам понятна его суть.
Родители Прасковьи Яковлевны словно родились с обнаженной плотью — оказались без той защиты от внешних угроз, какую дают инстинкты. В этом была их обоюдная особенность и, наверное, именно она спаяла их до истинной нерасторжимости.
Проявлялась роковая особенность по-разному. Так, у Евлампии Пантелеевны начисто не было страха ни перед кем и ни перед чем. Она открыто шла на любого супостата, пытающегося нарушить справедливый порядок вещей, словно заговоренная воительница. До поры до времени это обеспечивало неуязвимость, еще больше добавляющую ей отваги и мужества. Но одолеть голыми руками вооруженных немецких карателей ей не удалось, и она погибла. Яков Алексеевич, наоборот, совершая по-настоящему мужественные поступки, был преисполнен страха и тем как будто накликал на себя беду — со всех сторон его били, сколько он жил.
Потребность в выявлении высочайших дочерних чувств, что не случилось вовремя, мучила и никогда не отпускала Прасковью Яковлевну. В каждом дне, в каждом часе она ощущала рядом с собой погибших родителей, мысленно общалась с ними, словно они оставались живыми. С годами боль от их потери в ней не утихала, а становились только острее.
Всю жизнь душа Прасковьи Яковлевны факельно горела этими словами А. С. Пушкина, сказанными более века назад. Она несла их и утверждала в своих деяниях, в мыслях и в отношении к миру.
Бедная Евлампия Пантелеевна, ее мама Липа... Она и помыслить не могла, что участь ее станет уникальной и войдет в историю родного поселка отдельной страницей, что совершит она материнский подвиг, поистине достойный хрестоматий о временах великой битвы за свободу Родины.
Кто были ее родители?
Про Ефросинью Алексеевну Бондаренко, маму Евлампии Пантелеевны, известно, что она родилась и провела детство в Макеевке (Донецкая область), и девятилетней девочкой оказалась в чужом краю по причине потери родителей.
Она приехала в Славгород в составе молодой семьи, глава которой только что окончил Харьковскую духовную семинарию и был направлен сюда в качестве приходского священника. До него постоянного батюшки в здешней крошечной церквушке не было, а которые правили службы, те бывали наездами.
И тут необходимо разъяснить два вопроса.
Первый: почему в таком бойком исторически известном месте, как Славгород, до приезда этого священника, не было православного прихода?
Для его прояснения уместно привести выдержку из книги А. Солженицына о евреях в России. «В Российской империи существовали “Временные правила 1882 года”, согласно которым евреям не дозволялось свободное расселение по стране в связи с опасностью эксплуатации ими сельского люда через виноторговлю. Решительный сдвиг к пересмотру этих правил произошел в 1903-1904 годах. Тогда были сделаны доклады с мест от губернаторов о необходимости дальнейшего расселения евреев из скученных городов и местечек, и подчеркивалось, что с введением казенной продажи питей их опасность для славян исчезла. Предложения эти одобрил министр Д. С. Сипягин, вскоре убитый террористом, и в 1903 утвердил министр В. К. Плеве, также вскоре убитый. В послабление “Временных правил 1882 года” был утвержден список 158 крупных поселений, где евреям дозволялось новожительство, приобретение и аренда недвижимости.
В дореволюционной Еврейской энциклопедии мы встречаем наименования этих поселений, среди них наиболее крупные и затем быстро еще разросшиеся: Юзовка, Лозовая, Енакиево, Кривой Рог, Синельниково, Славгород, Каховка, Жмеринка, Шепетовка, Здолбуново, Новые Сенжары».
Отсюда видно, за счет чего разросся и стал широко известным Славгород. Спасибо, значит, евреям.
И хотя мы говорим о временах до возникновения «Временных правил 1882 года», а тем более до разрешения «дальнейшего расселения евреев», но ведь ни эти процессы, ни эти документы на пустом месте не возникли. Для их созревания требовалось время и для их появления на свет должны были возникнуть предпосылки, созданные ходом жизни, которые просто требовалось узаконить. О том красноречиво свидетельствует факт, что инициатива к отраженным в вышеупомянутых документах переменам рождалась на местах — исходила от губернаторов, которые и поднимали перед верхами этот вопрос. Как обычно происходит, новые сдвиги в любом вопросе лишь обобщали и узаконивали уже сложившиеся отношения, уже имеющие место тенденции и факты местной жизни. Следовательно, перечисленные населенные пункты были издревле и прочно заселены евреями за счет диффузной внутренней миграцией. Сначала они приезжавших сюда в качестве гостей или временных работников, а потом добивались права на постоянное проживание в законном порядке. Как видим, Славгород не имел шансов оставаться славянским населенным пунктом — фактически это издавна было маленькое компактное еврейское поселение. И ввиду этого православной общины здесь, конечно, не имелось. Зато иудейская была столь многочисленна и богата, что ее доходов хватило на возведение большой двухэтажной синагоги. Она, возвышающаяся прямо в центре Славгорода, стала здесь единственным двухэтажным строением и самым красивым зданием в архитектурном смысле. А после революции в нем разместилась школа. Многие поколения славгородцев учились в ней, в том числе главная героиня данной книги, ее дети и внуки.
Но вот в Славгороде появилось много халдеев — православных ассирийцев, бежавших из Месопотамии (нынешнего Ирака) от резни, устроенной мусульманами. Расселялись они сюда в основном из александровской (нынешней запорожской) и макеевской диаспор, а также из Евпатории, которая теперь стала их украинской столицей. Эти беженцы не просто составили определенную прослойку населения, но стали еще одним его культурным ядром. Опытом своей горькой истории они были уже достаточно организованы и требовали условий для осуществления своей религиозной традиции, из-за которой терпели гонения и ради которой покинули родину. Поэтому православные ассирийцы, или халдеи, стали основным фактором, способствовавшим организации в Славгороде православной общины и возведению маленькой деревянной церкви. В этом вопросе к ним примкнула, конечно, и та масса славян, что искони проживала здесь. Именно этот приход и должен был возглавить батюшка, в семье которого росла маленькая Ефросинья.
О других деталях ее биографии можно только догадываться по некоторым фактам и словам, которые нельзя расценивать как рассказы. Например, о среде, из которой она вышла.
Характерной чертой дореволюционной паспортной системы России являлся ее сословно-классовый характер. Единых паспортных правил для всех категорий населения не существовало. И только 8 октября 1906 года был подписан Высочайший указ «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц других бывших податных состояний». Благодаря ему крестьяне, наконец, получили возможность свободно перемещаться по стране и избирать место постоянного жительства на одинаковых основаниях с лицами других сословий. Это доказывает, что Ефросинья Алексеевна, прибывшая в Славгород еще в 60-х годах XIХ века, не была выходкой из крестьян. Кем были ее родители — неизвестно.
Судьба ее если и поражает чем-то, то только неожиданностью, но не уникальностью — в то время происходило активное переселение народов, и приезд православного священника в село с чужеродной диаспорой не был исключительным явлением.
Церквушку возвели на отшибе, недалеко от новообразованного православного погоста, где раньше были лишь отдельные славянские захоронения. От центральной дороги ее отделяло метров триста свободного пространства, заросшего луговыми травами. С другой стороны к дороге вплотную примыкало более старое кладбище, на котором хоронили все меньше и меньше из-за неимения свободного места. И хотя еще были живы люди, у которых на нем покоились родственники, но наличие провалившихся могил указывало на его древность. Это кладбище другим краем доходило до Дроновой балки, простиравшейся вплоть до самой речки Осокоревки.
И второй вопрос: кем была Ефросинья в семье первого славгородского православного священника?
Ответ на него основан на семейных преданиях. Согласно им, Ефросинья Алексеевна приходилась батюшке близкой родственницей (именно батюшке, выходцу из Макеевки, ибо известно, что матушка была слобожанкой), скорее всего, младшей сестрой. Нелюдимая и замкнутая, как любое рано осиротевшее дитя, она не очень ладила с попадьей, женой брата, но деваться было некуда.
Однако по приезде на новое место жительства семья батюшки начала пополняться детьми, и Фросе нашлась в ней полезная роль — няньки. Эти нехитрые обязанности казались скорее игрой, чем принуждением, и девочке не надоедали. Она тем более взялась за них с рвением, что с годами надеяться на собственное замужество перестала. Судя по ее не очень привлекательной внешности, серьезно рассчитывать на это оснований вообще не было. Правда, батюшка не был безучастным к ее судьбе. Видя, что у Ефросиньи личная жизнь может не сложиться и ей самой придется заботиться о куске хлеба, он похлопотал о посильном образовании и дал ей специальность местной акушерки — сельской повивальной бабки по-тогдашнему. Специальность эта была официальной, ее приобретали женщины, получившие соответствующее образование, после которого их снабжали разрешением на деятельность.
Многие люди и сейчас полагают (а тогда тем более так думали), что представители разных видов знахарства — травницы, костоправы, повитухи, бабки-шептухи, и другие — свои особенные таланты получали свыше, и учиться избранному ремеслу им не надо было. А если и обучались они чему-то, то исключительно секретам, передающимся от учителя к ученику. Естественно, во многих ремеслах так и было. Настоящие мастера своего дела до сих пор предпочитают передать свое искусство преемникам из младшей родни. Выбрав оного, начинают готовить его к наследованию деятельности как можно раньше: берут с собой на работу, приучают к дисциплине, воспитывают уважение и любовь к избранному делу, передают необходимые знания. Это создает впечатление, что знахарская деятельность никогда не интересовала государство и не регулировалась им через специальные законы.
Но на самом деле, если говорить о народных врачевателях, это совсем не так. И травники, и костоправы должны были знать свое дело профессионально, чтобы не навредить здоровью людей. И бабки-шептухи, — к которым везли детей в случае младенческого или испуга, а взрослых с рожей, называемой в народе бешихой, кровотечениями, зубной болью и прочими недугами, — не появлялись на пустом месте, они занимались врачеванием не только по наитию и божьему соизволению, а после основательного обучения под попечительством компетентных специалистов и учреждений.
Так и повитухами становились не вдруг. Сначала лица, осваивающие повивальное дело, проходили курс обучения при крупных больницах или клиниках и только после этого получали законное право на столь благородное занятие. В дореволюционные годы, когда Ефросиния Алексеевна вступала в зрелую жизнь, родовспоможением занимались женщины, ибо считалось, что врачам-мужчинам заниматься акушерством не пристало. Тогда имелось три профессиональных группы повивальных специалистов, а именно: повивальные бабки, имеющие высшее медицинское образование; сельские повивальные бабки со средним медицинским образованием и просто повитухи, получившие образование заочно. Деятельность этих групп регламентировалась специальным уставом, и нарушать его они не могли под страхом судебного преследования.
Ефросиния Алексеевна была сельской повивальной бабкой, ибо получила трехлетнее медицинское образование в губернской повивальной школе. А потом несколько месяцев работала в уездной больнице, где подтвердила знания и показала приобретенные навыки, приняв несколько родов самостоятельно, что требовалось программой обучения. Там вынесли вердикт об ее готовности работать самостоятельно, и только после этого выдали окончательный документ о праве врачевания рожениц в Славгороде.
Сельская повивальная бабка не имела права работать в городе. Зато она не только принимала роды, но и готовила повитух для мелких деревень своей или соседской волости. Повитухи, прошедшие обучение на местах, от сельских повивальных бабок, получали документ о заочном образовании на основании свидетельства своей наставницы, то есть сельской повивальной бабки, у которой учились, заверенного подписью городового или уездного врача.
Так что все держалось под контролем.
Люди, живущие в компактных поселениях, где каждого человека знали и к каждому относились как к уникальной личности, долго не доверяли родильным домам и их акушерам, обоснованно полагая, что роды там поставлены на конвейер и роженицы лишены чуткого домашнего обхождения. Поэтому старались рожать дома, по-старинному прибегая к помощи повитух.
Акушерское дело в те времена было поставлено основательно. Даже в самом Славгороде работало несколько повитух, которым, что называется, кусок хлеба дала Ефросинья Алексеевна. Ведь она одна была тут сельской повивальной бабкой, остальные — простыми повитухами. На Ефросинью Алексеевну полагался самый центр волостного поселка, каким был Славгород. Она была богаче других как теоретическими знаниями, так и опытом работы, знала людей и жизнь, и не просто принимала роды, но в дальнейшем ухаживала за роженицей и новорожденным, что было не менее важным делом, собственно, как и после каждой операции. Особенную бдительность соблюдала в течение сорока дней после рождения, в течение которых ребенок находился в переходном состоянии и решалась его судьба — уйти из мира или остаться в этой жизни. Именно Ефросинья Алексеевна, знающая и надежная бабка, помогала ему в этот период, защищала от всего, что могло навредить. Смертность младенцев в Славгороде не была высокой, что приписывали ее заслугам и за что ее уважали, во всех семьях считали близким человеком.
Знала Ефросинья Алексеевна много такого, что чрезвычайно помогало роженицам, но чему нигде не обучали, до чего она дошла своим умом. Полученные в личной практике знания она хранила в тайне от других, не раскрывала посторонним, особенно роженицам. И только помалкивала, усмехаясь, если те начинали ее расспрашивать. Она умело создала себе хорошее имя, окружив себя ореолом священной магии, сверхъестественных знаний, некоей высшей мудрости, недоступной простым смертным. И эти ее тайны имели смысл, так как приносили пользу на практике.
Конечно, ремесло повитухи природным порядком было самым востребованным среди других, но упомянутые профессиональные совершенства, которые на самом деле не были сложными или непонятными, дополнительно выделяли Ефросинью Алексеевну из остальных жителей в ряд особо почитаемых людей. Мало-помалу ее присутствие на свадьбе стало считаться хорошим знаком, ведь свадьба — это рождение новой семьи, а значит и будущих детей, ради которых стоит заранее побеспокоиться о внимательной бабке и задобрить ее. Кроме того, люди полагали, что ее мудрое слово ободрит молодых перед неизвестной будущностью, а ее благословение принесет счастливую жизнь, достаток в дом и успех в делах. И тут Ефросинья Алексеевна не была просто почетной гостьей, а становилась участницей события, превращая свое присутствие в интересный и запоминающийся обряд, в зрелище. Так, при сборах к свадьбе она приготовляла невесту к брачной ночи: учила осторожности, умению правильно вести себя с мужем, соблюдать гигиену отношений, причем во всех смыслах. А в канун главного дня водила невесту в баньку, парила-ладила и с якобы магическими приговорами купала в особых травах. Наговаривала, что при беременности надо меньше попадаться на глаза чужим людям, стараться не показывать свое состояние и никому не говорить о дне родов. Даже звать ее, бабку, на осмотры и роды надо было тайно, прибегая к особенным условным выражениям, не озвучивая просьбу прямо.
— Кто придет звать меня к тебе, пусть скажет, что ты приболела да в постель слегла. Я пойму, — поучала она невесту.
— А для чего так? — бывало, спросит девушка.
— Для того чтобы никто, зная твое уязвимое состояние, не навредил тебе, не испугал, не расстроил грубым словом, короче, чтобы не воспользовался этим во зло, даже ненароком. Слабость своего здоровья скрывать надо, детка. Все живые существа в природе так делают. Так-то.
Да и сама она визиты к беременным скрывала, проходила задними дворами, через огороды, невидимо. А в дом входила бодрая, энергичная, приветливая. И все были уверенны, что после таких обрядов дети будут рождаться крепенькими и здоровыми.
Иногда, в случаях трудной беременности или родов с предполагаемыми осложнениями, когда роженице требовалось бодрящее присутствие чьей-то отчетливо выраженной самоотверженности и заботы, Ефросинья Алексеевна прибегала к средству, о котором прекрасно известно в народе, но которым не все умеют пользоваться: выражалось оно в истине, что в родном доме и стены помогают. В соответствии с этой логикой она предлагала роженице рожать ребенка не в мужнином доме, а в родительском. Кто как не мать окружит нуждающуюся в поддержке женщину любовью и нежностью, придаст ей сил? На это и делался расчет. Мать удаляла из дома остальных членов семьи и уделяла все внимание дочери. И это срабатывало, роды проходили без осложнений.
Случалось, что дома будущую мать окружала большая и шумная родня и женщина не имела возможности рожать в достойных условиях. Тогда Ефросинья Алексеевна забирала ее к себе, где для таких случаев у нее всегда находилось место.
А как помогали такие простые действия, как переодевание будущей матери в чистую рубаху! Казалось бы — чего проще? Да в больнице беременная сама бы переоделась и думать об этом забыла. А Ефросинья Алексеевна не упускала случая и тут обратить все на пользу роженице, устраивала из этого настоящий магический ритуал! Делала это сама, да с приговорами, а попутно давала выпить святой водицы, сама молилась и зажигала свечу перед иконами. А затем осторожно и со значением снимала с женщины кольца и сережки, послабляла туго стянутые волосы. И в течение родов ободряла роженицу, поглаживала поясницу, приговаривая, что все идет хорошо, потому что иначе и быть не может, ведь они и то, и другое, полезное и нужное — соблюли.
Пуповину новорожденному Ефросинья Алексеевна перевязывала свитыми волосами матери, чтобы между ними, по народному поверью, на всю жизнь оставалась нерушимая связь.
А уж если отец новорожденного до родов был замечен в легкомыслии или безответственности, то и ему тут перепадало! Ефросинья Алексеевна требовала от такого отца самолично подать ей его лучшую рубаху и именно в нее заворачивала принятого на свет младенца. Приговаривала:
— Чтобы ты, отец, любил новорожденного всем сердцем, а дитя чтобы спало в вашем доме спокойнее, чувствуя силу и заботу отца.
Знала умная женщина, что и когда сказать!
Ой, да чего только ни придумывала она, чтобы сплотить молодую семью вокруг новой жизни, придать сил матери или урезонить непутевого отца. Тут были и первые купания младенца — производимые то ею лично, то молодыми родителями под ее присмотром, — и первые прогулки на свежем воздухе, и первое переодевание в распашонки.
— Купайте ребенка каждый день вплоть до Крещения, — учила она, — пока не помоется он в воде, святой в этот день на всей земле.
— А потом?
— И потом купайте, — улыбалась Ефросинья Алексеевна, — только вода уже снова будет обыкновенной.
А то еще после свадьбы парила молодую семью в бане, говоря, что очищает их от старых грехов перед тем, как они возьмут на себя ответственность за маленького человека.
Одной семье демонстрировала один ритуал, другой придумывала что-то иное. И молодые матери спустя время перешептывались, почему так, а не иначе поступила с ними их повивальная бабка.
Из своей роли Ефросинья Алексеевна не выходила никогда, ибо повивальное дело стало ее судьбой. Родовспомогательные обязанности накладывали на нее определенные этические требования. Так, Ефросинья Алексеевна не могла капризничать, отказываться пойти на роды, ссылаться на недомогание или на свои срочные дела, тем самым якобы занимаясь вымогательством. Это считалось большим грехом. О ее человеческих качествах и говорить нечего — она должна была вести себя безупречно, иначе… иначе…
Так и продолжалось до 1889 года.
И вдруг овдовел звонарь Пантелей Савельевич Сотник, довольно симпатичный мужчина, воспитанный в культурной среде. Пока продолжался год строгого траура по жене, батюшка ближе знакомил звонаря со своей сестрой, которой успело исполниться 26 лет. Наконец Пантелей Савельевич понял, что лучшей жены ему не найти. Несмотря на то что девушка была моложе его на 16 лет, чувствовалось, что она серьезно влечется иметь семью, поэтому сможет заменить мать его детям-подросткам, да и к нему будет относиться с нежностью и заботой.
Так оно и случилось.
Ефросинья Алексеевна приняла испуганных сирот своего мужа всем сердцем, а с него самого и вовсе, как говорят в народе, пылинки сдувала. Вообще, замужество очень изменило ее, проявив вдруг кротость нрава и решительность.
Это довольно редкое сочетание качеств многих ставило в тупик, но именно оно позволило ей, после того как без посторонней помощи родила первых своих детей, стать знатной на всю округу сельской повивальной бабкой.
***
Хорошую жизнь прожила Ефросинья Алексеевна, полезную. И примерную. Она была преданна мужу, семье, детям и не раз на деле доказывала это.
Вот хотя бы в голодные годы…
Тогда она уже овдовела и жила с семьей младшей дочери, радуясь, что зять Яков Алексеевич — человек уживчивый и с ним легко ладить. Ведь это она спасла тогда семью дочери от смерти. Возможно, тем самым пример своему зятю подала для дальнейших подвигов?
А дело было так.
После коллективизации время шло, а в стране ничего не улучшалось. Казалось, безвременье установилось надолго.
— Сведут нас в могилу эти паразиты, — бухтела Ефросинья Алексеевна.
— Молчите, мама, не дай Бог, кто-то услышит! — осаживал ее Яков Алексеевич, навсегда запомнивший кутузку, в которой сидел перед вступлением в колхоз. — Посадят ведь, в могилу сведут!
— А чтоб их злая сила на кол посадила, сучьих детей! — тише продолжала ругаться Ефросинья Алексеевна.
Видя, что зять фактически деморализован, она взялась за дело сама, ни на кого не надеясь. И если бы не эта решительность, то, может, вымерла бы под корень семья ее младшей дочери.
Лето 1932 года было солнечное, теплое, с дождями и грозами, очень погожее. Колхозники работали от зори до зори, надеясь на хороший урожай. Главный агроном просил работников, чтобы приводили на поля и на ток и старого и малого. Не щадил и своей жены. Евлампия Пантелеевна очень мучилась грыжей, выматывающей ее болями, но должна была туже увязываться и идти на самую тяжелую работу, дабы не упрекали мужа, что его жена отсиживается дома. Трудилась в кромешном аду — на току, в три смены и без выходных. Все, что уродило и было собрано, переходило через ее маленькие руки на веялку. И за этот каторжный труд колхозницам, женщинам, за один день работы писали 0,50-0,75 трудодня, а на один трудодень в конце 1933 года выдали по 50 граммов зерна.
Но мы чуть забежали вперед.
Так вот, 1932 год был благоприятный, и ничто не указывало на то, что к следующему урожаю доживут не все — умрут от страшного голода. Но Ефросинья Алексеевна, наученная продразверстками да продналогами, уже крепко не доверяла новой власти и на зиму готовила тайные запасы. Никто ее этому не учил, никто от нее такого не ждал. Во все дни она оставалась дома одна и тогда неведомо что делала.
У них за огородом начиналось колхозное поле, засеянное могаром, — итальянским просом. Это однолетнее растение семейства злаков. Его стебли достигают высоты 50-100 см, чуть ниже, чем у проса, но они хорошо облиственны, густые, иногда ветвятся, поэтому человека, зашедшего в посевы могара, практически не видно. Соцветие могара — это колосовидная метелка в четверть метра длиной. Зерновки у могара мельче, чем у проса, зато само зерно — крупнее. Могар использовали на корм скоту и для получения продовольственного зерна. Его и ныне культивируют в странах с субтропическим и умеренным климатом. Одно время его много выращивали и в наших краях, в основном на сено, зеленый корм и как пастбищное растение.
И вот Ефросинья Алексеевна каждый день — в самый зной, когда все кругом замирало, — выходила на это поле и незаметно нарезала охапку метелок. Потом сушила их, вылущивала зерно и прятала. Когда могар собрали, Ефросинья Алексеевна перешла на поле льна. Через это поле ребятишки протоптали стежку к колхозному ставку. Вот старушка и выходила пройтись по ней к воде и посмотреть, чем внуки занимаются, а по дороге незаметно собирала семена льна.
Закон «Об охране социалистической собственности», по которому людям запрещалось рвать в поле любые стебли, приняли только 7 августа 1932 года (он действовал до лета 1933 года). К этой поре Ефросинья Алексеевна успела кое-что заготовить на черный день. Лучшего она ничего не придумала и запрятала припасы на чердак, куда из домашних редко кто наведывался.
С осени власть развернула повальные обыски во дворах и изымала все до зернышка. Людям не оставляли ничего. Обыски повторялись по нескольку раз, и всегда проводились неожиданно. Для этого приезжало много бойцов НКВД, которые брали село в кольцо и медленно продвигались к центру. В каждый двор заходила группа из пяти-семи человек, среди которых были и понятые: влиятельные активисты или представители местной власти. Избежать обысков никто не мог. Кричать и плакать людям не разрешали, а тех, кто не слушался, усмиряли прикладами.
О том, что к ним заявится отряд НКВД для производства обыска, в семье главного агронома узнали, когда те уже орудовали у соседей. Заслышав возню и тревожащие окрики, бабушка Ефросинья почему-то разволновалась больше всех. Она засуетилась, начала бегать из угла в угол, закрывать уши руками, стонать и вздыхать. Бледность не сходила с ее лица, она задыхалась и била себя сжатыми кулачками в грудь… И вдруг ей стало совсем плохо, она зашлась долгим кашлем и постепенно осела на землю посреди двора как раз, когда ненавистная орда показалась в их воротах.
— Вынеси уксус! — не обращая внимания на незваных гостей, крикнула Евлампия Пантелеевна дочке, растирая больной матери виски.
— Ее надо уложить на кушетку, земля уже холодная, — забеспокоился Яков Алексеевич, тоже игнорируя пришедших изымателей.
— Что случилось? — спросил энкэвэдист, возглавляющий отряд.
— Вот, — показала на больную Евлампия Пантелеевна. — Сердце прихватило. У мамы приступ.
В это время малая Прасковья воротилась с уксусом, и Ефросинии Алексеевне дали его понюхать. Она вяло открыла глаза, увидела людей в военной форме и испугалась еще сильнее.
— Умираю... Прощайте, деточки мои… — простонала и снова потеряла сознание.
Поскольку со стороны Ефросиньи Алексеевны не было притворства, а был один только страх, доведший ее до судорог, то и выглядела вся эта картина натурально, впечатляюще.
— Ой, мамочка, не умирай! — закричала Евлампия Пантелеевна своим зычным голосом. — Да ты же полсела своими руками на свет приняла … Да другой же такой тут нету… Да на кого же ты нас покидаешь… Людоньки, отзовитесь же хоть вы кто-нибудь… Помогите… — запричитала она.
Никому из пришедших не надо было, чтобы пошли слухи, что при изымании ими зерна в народе начали происходить смертельные случаи.
Руководитель отряда повернулся к топтавшимся рядом сопровождающим, махнул рукой, дескать, нам здесь делать нечего, и они отправились дальше.
Ефросинья Алексеевна тогда едва оклемалась. В самом деле, от страха чуть жива осталась.
— Не за себя переживала, — оправдывалась она гораздо позже, когда жизнь лучшая настала, — за Яшу испугалась. Посадили бы зятя, сучьи дети, если бы могар и лен нашли, а там, смотри, еще и расстреляли бы.
Всю зиму из наворованного Ефросиньей Алексеевной могара экономно варили кашу, и этого продовольствия семье хватило, чтобы выжить. Весной делали оладьи из семян льна. Их растирали на муку, разводили водой и запекали на разогретом кирпиче. Оладьи резко и неприятно пахли, — позже припоминала Прасковья Яковлевна, — были жирными и невкусными, от них возникала тошнота и болел живот. Но все же это было питание.
Но старость — не радость, она никого не щадит, поражает лютыми болезнями одинаково смелых и нерешительных. Можно только догадываться, что именно приключилось с Ефросиньей Алексеевной, по одной неприятной истории из времен немецкой оккупации, которую вспоминали Прасковья Яковлевна и Борис Павлович, ее муж.
Сообразив в начале войны, что его заберут на фронт, Яков Алексеевич постарался законсервировать и спрятать съестные припасы так чтобы, с одной стороны, их надолго хватило его семье, а с другой стороны, чтобы их не нашли чужие люди. В частности, он засмолил бочонки с медом и закопал на пасеке. Ту пасеку даже его внуки помнят. Это был небольшой участок земли, обсаженный чудесными кустами чайной розы. Как и везде, тут живая изгородь тоже регулярно подстригалась, отчего цвела долго и обильно. Именно под этими кустами Яков Алексеевич и сделал тайник.
И вот настало время испытаний. Для Якова Алексеевича остались позади недолгое участие в боях, окружение и плен, болезнь после возвращения из концлагеря. Настала поздняя осень. В селе свирепствовали оккупанты, охочие до «курок» и «яек», до сала и меда. Наличествующие продукты они вольно изымали, для порядка припугнув хозяев. Но ведь хорошего всегда мало. Так получилось, что только вчера у Якова Алексеевича забрали все «яйки», переполовинили «курок», а сегодня снова явились попрошайки, уже другие.
— Курки, яйки есть? — произнес один из них заученную фразу.
— Нет ничего, — развел руками хозяин. — Только вчера вашим людям последнее отдали.
— А-а последнее… — двусмысленно протянул немец, дескать, не ври. — Не последнее. Где остальное?
— Нет ничего, — повторил Яков Алексеевич. — Ищите сами.
Немцы порылись по закромам и ничего не наши, тогда они сняли с гнезда одну несушку и направились к выходу со двора. За воротами их окликнула убежавшая от греха подальше Ефросинья Алексеевна.
— Иди сюда, — поманила она немцев крючковатым пальцем.
Немцы подошли:
— Что мама хочет?
— Обманул он тебя.
— Обмануль? Что есть обмануль?
И Ефросинья Алексеевна в доступных словах растолковала врагам, что ее зять закопал в палисаднике посуду с медом.
Немцы вернулись во двор, конечно, выкопали и забрали мед. Если бы только этим обошлось. Так нет же — Якова Алексеевича завели за угол сарая и высекли.
— Эх, мама… — только и сказал он после экзекуции, когда немцы ушли. — Зачем вы так?
— А ты не ври…
— Больная она, Яша, — проговорила Евлампия Пантелеевна. — Все, Яша, отныне помни об этом и делай все с оглядкой.
О том, что во время войны старая сельская повивальная бабка уже не владела здравым рассудком, говорит и такой случай.
Войдя в Славгород, немцы первым делом принялись расквартировываться, для чего выбирали дома более новые и просторные. Высокий аккуратный дом Якова Алексеевича бросался в глаза еще и тем, что он единственной в селе стоял под вальмовой крышей из жести. На момент прихода немцев мужчины были на фронте и в доме оставались только женщины: Ефросинья Алексеевна, Евлампия Пантелеевна, Прасковья Яковлевна и ее маленькая дочка, которой едва исполнился год. Захватчики выгнали их из дома и заняли его сами.
Пришлось женщинам поселиться в сарае, чтобы не спускать с глаз домашнее хозяйство. Хорошо, что Прасковья Яковлевна умела делать всю сельскую работу, даже мужскую, и хорошо, что ее отец выстроил просторный и высокий сарайчик, похожий на времянку. Из остатков битого кирпича, сваленного горкой у межи с северной стороны дома, Прасковья Яковлевна в несколько дней соорудила в сарае печку с теплым простенком и лежанкой и вывела на крышу дымарь. Конечно, кладку делала на глине с песком, но для легкого обогрева этого хватало. На лежанке сделали спальное место для бабушки Ефросиньи, а сами жались у простенка. Так и жили. Бежавший из плена Яков Алексеевич похвалил дочку за находчивость и ловкость в работе.
— Перезимуем так, — не чувствуя в себе сил что-то улучшать, сказал он. — А весной подправим, если что.
Так и жили.
И вот как-то зимним утром Евлампия Пантелеевна попросила свою мать отнести в дом к немцам охапку дров и растопить там печку, поскольку их обязали обслуживать постояльцев.
— Шнель, шнель! — поторапливали немцы женщин, показывая, что хотят побриться и умыться теплой водой, которую предстояло еще нагреть.
— Сейчас, ироды, — ворчала Евлампия Пантелеевна. — Чего гавкаете не по-человечески? — Она вообще любила ругать их и называть оскорбительными словами, но ей это сходило с рук. То ли немцы слов этих не понимали, то ли не шибко прислушивались.
Ефросинья Алексеевна, не потерявшая силы и проворности в движениях, согласилась помочь дочери и быстро выполняла ее поручения. Вдруг минут через десять-пятнадцать после этого у старушки открылась тяжелая рвота. Она заскочила за сарай, остановилась у стены со стороны погреба, где ее не видно было, и согнулась пополам.
— Что случилось? — недоумевала подошедшая к ней Евлампия Пантелеевна. Но Ефросинью Алексеевну буквально выворачивало наизнанку, так что она и слова сказать не могла, только показывала на свой рот. Это можно было трактовать и как просьбу дать попить и как попытку сказать, что она не в состоянии говорить. Короче, Евлампия Пантелеевна растерялась.
Скоро к ним подбежал и Яков Алексеевич. Корчившуюся в пароксизмах Ефросинью Алексеевну поддерживали под руки, пока ее желудок бунтовал, а потом завели в жилище, положили на ее место. Она вроде немного пришла в себя, хотя начала жаловаться на боли в животе.
Но вот во дворе послышать крики и немецкая ругань.
— Там еще что такое? Кто это верещит? — досадливо поморщился Яков Алексеевич.
— Постоялец наш злится, — констатировала Евлампия Пантелеевна. — А чтоб его подняло да брякнуло, паразита!
Ефросинья Алексеевна махнула рукой — попросила наклониться к ней, не скрывая виноватого вида.
— Это я натворила, — тихо прошептала она, когда Евлампия Пантелеевна поднесла ухо к ее устам.
— Что вы сделали, мама?
— Выпила его марганцовку, — прошептала старушка. — Он приготовил для умывания после бритья, а сам вышел. Я и выпила.
— Зачем?
— Думала, это компот, — созналась Ефросинья Алексеевна. — Пить захотелось.
— Но теперь же вы понимаете, что это был не компот. Так почему тогда так подумали? Вот у вас и рвота от этого.
— Теперь понимаю, а тогда компота захотелось...
С тех пор, гласит семейная легенда, Ефросинья Алексеевна начала слабеть и в 1944-м году ее не стало. Но речь об этом еще впереди.
Своих родителей Пантелей Савельевич Сотник, отец Евлампии Пантелеевны, не знал. Вообще-то, по документам он был записан Пантелеймоном, но так его никто не называл. Он появился на свет и вырос в доме местного помещика, и с раннего детства считал себя его воспитанником. Старожилы рассказывали, что летом 1845 года к Миргородским, молодым бездетным супругам, приехала погостить девушка, якобы сестра помещицы, и осталась у них надолго. Жила довольно уединенно, мало выезжала из дому, гуляла в закрытом саду на барской усадьбе, ни с кем не заговаривала, только шибко полнела, отчего все время грустила. А потом вдруг ее не стало, зато в гостеприимной семье остался мальчик, нареченный при крещении Пантелеймоном. Прислуге было объявлено, что это ребенок одной из крепостных, прижитый в грехе от некоего Савелия. Младенца, дескать, взяли в барскую семью на воспитание, так как пока что у них своих детей не было, да и из желания иметь в будущем расторопного казачка. Когда после отмены крепостного права в 1861 году людей отпускали на волю с выдачей удостоверяющих личность документов, юношу записали на фамилию Сотник.
Выдача вольных растягивалась на несколько лет. Так что барыня успела женить Пантелея, когда ему исполнилось 22 года. Это она сделала для его пользы, так как семьям при выдаче вольной полагалось лучшее обеспечение, чем одиноким. Земли он почему-то не получил. Наверное, по статусу придворного.
Первая жена Пантелея Савельевича была исключительно красивой девушкой. И тоже молоденькой. Барыня к ней благоволила и выдала ей при освобождении сверх положенной по закону нормы много дорогой посуды, столовых сервизов, всякого домашнего добра.
Пантелей Савельевич сам был очень красивый, хоть и невысокого роста, но хорошего сложения. Он был русый, имел благообразное лицо чисто русского типа. Кожа лица чистая, матовая, с размытыми румянцами на щеках. Выражение лица всегда имел улыбчивое, реже — озабочено-сосредоточенное. Сложен был хорошо, достаточно плечист, статен, в талии тонок, со стройными ногами. По нраву был малословен, добродушен.
После получения вольной земли не имел и крестьянским трудом никогда не занимался, а зарабатывал на жизнь шитьем мужской одежды, но это продолжалось не все время. В последние годы был звонарем в церкви. Ходил исключительно в праздничной по тем временам одежде — в вышиванке на выпуск, подпоясанной красным кушаком.
Таким было рождение на свет Пантелея Савельевича Сотника. У потомков Прасковьи Яковлевны до сих пор хранится тарелка из столового сервиза, подаренного Миргородскими в 1868 году — ко дню его свадьбы с первой женой. Женился он по тем временам довольно поздно, как бы потеряв молодые годы около своих благодетелей, поэтому они, Миргородские{1}, выстроили ему к свадьбе просторный домик, в котором позже родилась Прасковья Яковлевна. Это давало повод Борису Павловичу всю жизнь дразнить ее барыней Миргородской, тем более что Яков Алексеевич, ее отец, приходился Евлампии Пантелеевне троюродным дядей по линии все тех же Миргородских. В дополнении к книге я постараюсь дать добытые и переданные мне Алексеем Яковлевичем родословные, откуда это видно.
Судьба дорогому набору посуды, единственной памяти о Пантелее Савельевиче, выпала печальная.
В конце 20-х годов НЭП в стране доживал последние дни, в 1928 году в Славгороде развернулось массовое раскулачивание. И хоть Яков Алексеевич не относился даже к середнякам, но местные активисты не преминули даже таких людей пощипать, естественно, в свою пользу. Забрать у них что-то в свой карман. Тогда это широко практиковалось. Под предлогом организации школьной столовой они ринулись по дворам собирать ложки-плошки. Пришли и к родителям Прасковьи Яковлевны. Дома никого не оказалось, и к пришедшим вышла маленькая Прасковья, на то время десятилетняя девочка. Увидев среди пришедших людей знакомую учительницу, она перестала бояться и пригласила их в дом. Осмелев без хозяев, незваные гости распоясались и принялись бесцеремонно рыться в шкафах.
— Ой, а это что? — воскликнула одна из женщин с загоревшимися глазами, подойдя к посуднику. — Какая прелесть. Я беру!
— Этого нельзя брать, — предупредила Прасковья. — Это память о моем дедушке Пантелее.
— Да? — рассеянно отозвалась активистка. — И хорошо, что память. Эта посуда лучше сохранится в школе, а дома вы ее обязательно разобьете.
Короче, хитростью эти люди изъяли на глазах у растерявшейся девочки дорогой сервиз и унесли. Уцелело только одно большое блюдо, на тот момент находившееся в погребе с едой. Правда, для видимости экспроприаторы взяли еще пару пустяков. И сколько потом ни ходила Евлампия Пантелеевна к председателю сельсовета и к директору школы, сколько ни просила вернуть наследство ее отца, сколько ни увещевала, что взрослые люди, педагоги, не должны были такие дела решать с ребенком, ей ничего не вернули.
— Нет у нас такой посуды, о которой ты говоришь, — разводили они руками. — Можешь проверить.
Так концов пропажи найти не удалось. Утешает одно — Наталья Дмитриевна Григорьева, выманившая у маленькой Прасковьи дорогой сервиз и не отдавшая его в школу, впоследствии стала для младшей дочери Прасковьи Яковлевны первой учительницей. Прасковья Яковлевна никогда не сомневалась, что сервиз остался у нее, а теперь — у ее потомков. Но это была добросовестная учительница, что впоследствии изгладило все огорчения от ее поступка.
А уцелевшее блюдо по наследству досталось Прасковье Яковлевне, теперь — ее старшей дочери.
В книге «Загадка и магия Лили Брик» Аркадий Ваксберг пишет: «Существовала комиссия по изъятию церковных ценностей, то есть по грабежу имущества Русской Православной Церкви. Возглавлял ее Троцкий. Из православных членов был один лишь Михаил Калинин. Был там и Фроим-Юдка Мовшевич Краснощек — Александр Михайлович Краснощеков, выпускник 1912 года Чикагского (юридического и экономического факультетов) университета, то есть грамотные!»
Так не эти ли комиссии под удобную руку придумывали различные мероприятия, чтобы грабить еще и население? Вот, заодно подмели и упомянутый сервиз.
Начав жить собственными трудами, Пантелей Савельевич завел швейную мастерскую, где изготавливал чумарки. Это мужские зимние пальто на вате, отрезные по линии талии с присобранным по этому шву низом. На воротник ставили смушку — молодой каракуль. К чумаркам обязательно шили колпаки из того же материала, что и воротник.
Чумарка в паре с колпаком из серой смушки долгие годы была любимой зимней одеждой Якова Алексеевича. Говорят, последний такой комплект ему в виде подарка справил Алексей Федорович, его отец. А шил Пантелей Савельевич! Как полагается, сначала длинную элегантную чумарку Яков Алексеевич надевал только по праздникам, но во время войны, когда все остальное износилось, он ее уже не берег. В чумарке с колпаком он и погиб, по ней его и узнали среди остальных трупов.
В преклонные свои лета Пантелей Савельевич ремеслами не занимался, а был звонарем в местной церкви, и его звоны еще долго помнили славгородские старожилы. Он умер в мае 1925 года на 79-м году жизни, поэтому Прасковья Яковлевна застала многих, кто его знал и помнил, и охотно рассказывал ей о дедушке. Ей говорили, что это был сухонький старичок небольшого роста, выбеленный сединой буквально до прозрачного состояния. Он отличался спокойным нравом, благожелательностью, улыбчивостью, был большим книгочеем и вообще мудрым человеком, но молчуном.
Из сказанного можно предположить, что Пантелей Савельевич, скорее всего, увы, пребывал в крепости, был из дворовых, как и его первая жена. А фамилию свою, Сотник, получил от номера, под которым значился в списке отпускаемых на свободу людей.
Но в 1889 году, будучи 42-го года от роду, он овдовел и в 1890 году женился вторично — на Ефросинье Алексеевне, сельской повивальной бабке, уже тогда довольно известной.
От первой жены у Пантелея Савельевича остались дети, которых подняла на ноги кроткая и добросовестная Фрося. Ниже коротко изложены сведения о них.
Да и как было не любить ту, которая принимала от нее на свет всех детей, а их у Ульяны с Федором было много:
А Мария Федоровна осталась одна. Она жила где-то в области, долго переписывалась с Прасковьей Яковлевной. Как-то Прасковья Яковлевна написала ей, что, мол, у Любы (ее младшей дочери) есть свой книжный магазин. И Мария Федоровна захотела увидеть его, а заодно и свою двоюродную племянницу. В один из дней она была там, но… признаться родственнице не решилась, а та ее не узнала… После этого Мария Федоровна написала Прасковье Яковлевне, что ее дочь стала такой красивой, какой она сама была в молодости. С годами бывшая красавица подурнела и поэтому не решилась представиться. Больше писем от нее не было.
Степанида вышла замуж в Просяную и о ней мало что известно, у нее был сын Даниил.
Мария вышла замуж за Никифора Сиромаху; имела троих детей — Ивана, Антонину и Оксану (но ведь есть еще Нина. Может, Прасковья Яковлевна ошиблась в своем рассказе о них?)
Семен Владимирович (старший сын Цетки, бабы Володченчихи, от Махно), муж Оксаны Никифоровны, погиб на войне.
От второй жены, Евфросинии Алексеевны Бондаренко, у Пантелея Савельевича было пятеро детей.
Василий — год рождения приблизительно 1891. Это был старший сын Ефросиньи Алексеевны. Он всегда оставался в родительской семье по той причине, что в отрочестве провалился в прорубь, промерз, простудился и вскоре ослеп. Умер в ранней юности, около 18-20 лет ему было. Прасковья Яковлевна много о нем рассказывала, как будто сама его знала — так крепко было в семье ее матери предание о нем. Евлампия Пантелеевна своего братика помнила и очень любила...
Петр — приблизительно 1893 года рождения, умер молодым;
Наталья (1894 – ≈1971) — ее старший сын Иван Тимофеевич Ермак 1915 года рождения был незаконнорожденным, на момент его рождения Наталье Пантелеевне было 21 год.
Ольга (22.04.1896 – 17.10.1984) — с нею рядом упокоилась Прасковья Яковлевна.
Евлампия (10.10.1900 – 08.03.1943) — мама Прасковьи Яковлевны.
Прожила на свете Наталья Пантелеевна немало, 1894 – ≈1971, 77 лет.
Ее дети:
Как и отец, в 1923 году Саша переболел оспой, но отец умер, а у мальчика болезнь прошла легко, и лицо было лишь слегка рябое.
Он пошел в армию весенним призывом 1938 года, когда уже был женат. Служил (как впоследствии и его брат Дуся) в кавалерии. В пору срочной службы с ним приключилась трагическая история: он получил письмо от какого-то негодяя с известием, что его жена Варя гуляет. Саша поверил написанному и отправил жене строгое письмо. Но это была неправда. Варя не выдержала наглого навета и повесилась.
Тем временем в связи с войной демобилизацию Александра задержали. На фронт он попал рядовым кавалеристом. Случилось так, что в первых боях он выжил, один из всей группировки. За свой подвиг был награжден орденом (каким — теперь неизвестно) и направлен на учебу. Там он получил звание лейтенанта и новое направление на фронт. В первых же боях погиб.
Это за него Наталья Пантелеевна получала пенсию по потере кормильца, на то пособие и жила.
Мужья Натальи Пантелеевны:
1.
Тимофей Никифорович — высокий и крепкий мужчина — работал на конюшне, по характеру был очень совестливым, но вялым и безынициативным. Он умер в голод 1933 года.
2.
3.
Умер Тимофей Никанорович в 1933 году от голода вместе со своим сыном 2-х лет, хоронили их в один день. Работал сторожем на колхозной ферме, но ради выживания ничего оттуда не взял.
Если говорить в целом, то Наталья Пантелеевна жила трудно. Профессии не имела и зарабатывала тем, что ходила по людям, служила в больнице санитаркой, нянчила детей у владельца завода Гордона.
Рассказ о Наталье Пантелеевне, взятый из воспоминаний Любови Борисовны.
«Мне кажется, что вокруг стало темно, хотя знаю, что стоит день, переваливший за свою вершину и подкатившийся ближе к вечеру. Свет и тени, как и положено, меняются местами.
И вот уже дома и деревья почти сплошь покрыли землю утонченными отражениями своих форм. Скоро люди начнут возвращаться с работы, придет и папа. Мама возится возле примуса, кашеварит. Конечно, ей не до меня — примус капризничает, фыркает огнем или неожиданно затухает, и она нервничает, что опоздает с ужином. А дома полно работы, с которой она одна не справляется и поэтому ждет папу, чтобы переделать ее вместе. С примусом такое случается часто, это в лавке нам снова продали загрязненный керосин. Но папа «знает, что яму зрабыть» — так он говорит, передразнивая нашего соседа-белоруса, — надо прочистить каналы, по которым керосин подается к горелке. Для этого папа изготовил на заводе специальное приспособление, держачок с тонюсенькими усиками — прочищалку. Я вижу, как мама одной рукой орудует этой иглой, наклонившись над шипящим примусом, а другой держит над горелкой скалку с огнем.
Я уже достаточно взрослая и понимаю, что с миром все в порядке, это что-то происходит со мной, причем неприятное, но плачем тут не поможешь и надо искать помощь. От боли заходится сердце. То и дело я хватаю воздух разгоряченным ртом, как рыба, выброшенная на берег. Боль разрастается, появляется резь в глазах и скоро они — я это знаю — покраснеют, что испугает маму больше моих физических страданий. Я не хочу пугать ее и потому терплю. Появляется ощущение, что в мозги вбивают тупой пульсирующий стержень, и это меня доканывает — принуждает снова идти к бабушке Наташке, маминой тетке, родной сестре моей бабушки Липы1.
Мне надо незаметно ускользнуть из дому, притворяясь беспечно скачущей то на одной, то на другой ноге, пересечь улицу, углубляясь в проулок, лежащий напротив нашего двора, и на следующем перекрестке свернуть к дому, где живет бабушка Наташка. А там, конечно, бежать со всех ног. Но боль заставляет меня сокращать дорогу, чтобы скорее получить облегчение от этой надоевшей, изматывающей боли. И я, да, бегу, только мчусь по чужим огородам напрямик. Я вбегаю к бабушке Наташке во двор запыхавшаяся от бега и с очами, полными немой паники.
— Зуб? — сразу же догадывается бабушка Наташка и вытирает руки о фартук, и я, переводя дыхание, утвердительно киваю в ответ.
Бабушка Наташка — лучшая на весь район шептуха от зубной боли, сглазу и тяжелым видам порчи. Совсем необразованная, она, может, и в школу-то не ходила, поэтому говорит мало, скупо и неохотно, однако, любит рассказывать нам, мне и ее родной внучке Шуре, страшные истории.
Приходится мне вместе с коротким и внятным «болит» прибегать к помощи жестов, чтобы она поняла, что далее я терпеть не могу.
— Болит, — произношу минуту спустя сиплым голосом и, широко открывая рот, показываю на больной зуб.
***
Пока чернели и крошились молочные зубы, метод был прост: к зубу привязывалась прочная нитка, другим концом она прикреплялась к ручке закрытой двери, а затем дверь резко открывалась, и — прощайте проблемы. Во рту появлялся сквозняк, приходилось долго приноравливаться, закрывая образовавшуюся брешь языком, чтобы при разговоре не шепелявить. Зато ноющие и резкие боли на некоторое время отступали. Операцию проделывал папа, на удивление нашему сельскому окружению очень любивший детей. У него было неистощимое терпение по отношению к ним, море нежности. Славяне относились к детям сдержаннее.
Наш поселок был рабочим и в послевоенные годы жил оживленно, бурно. Это был — и остается поныне — кустовой центр, здесь размещался поселковый совет, средняя школа, детские ясли, детсад, клуб с просторным кинозалом и залом для танцев, магазины, поликлиника с больничным стационаром и аптекой, большая библиотека, а также несколько культурных центров при промышленных предприятиях и колхозе. Почти в каждом трудовом коллективе работали кружки художественной самодеятельности, детские кружки, библиотеки, а при поселковом клубе так и вовсе — народный драмтеатр.
Правда, больница медперсоналом богата не была: работал один терапевт да акушерка, часто исполнявшая функции врача-универсала. Их услуги населению обходились дорого. Это была супружеская пара: муж-терапевт — пьющий человек, а жена-акушерка, как я ее помню, много рожала и часто бывала беременной. На работу времени у них оставалось мало, а потребность в деньгах возрастала. Брали натурой — молоком, сметаной, яйцами, птицей, но неохотно, так как на харчи не бедствовали. Лечили в основном растиранием больных мест денатуратом, изредка приписывали касторку. Неприятно настырным больным объясняли, что все болезни — от нервов, и приписывали смотреть на заходящее солнце. В особенных случаях шептали на ухо, чтобы те шли к моим бабушкам, Наташке или Ольге. И только в критических ситуациях направляли на консультацию в районную поликлинику.
У местных людей незаметно сложилась традиция вырывать шатающиеся зубы у моего отца — «у Бориса рука легкая и заражения не будет». Поэтому, в частности, он знал и сельских детей, приходивших к нему для удаления молочных зубов. А когда те подрастали, то шли лечиться к моим бабушкам.
Больница же оставила за собой прерогативу на подпольные — по причине их запрета — аборты.
***
— Болит, — говорю я, отчаянно жестикулируя.
Выполняя заученные требования, подхожу поближе к бабушке Наташке. Она ставит меня против солнца (запомнилось лето, двор, тепло) и всматривается в открытый рот. Что там у меня? Через минуту безошибочно надавливает на щеку аккурат напротив больного зуба. Я вскрикиваю и радуюсь, что причина моих мучений определена правильно и вот-вот им придет конец. Но бабушка поднимает к солнцу глаза, качает головой и говорит:
— Надо подождать.
— Долго? — у меня уже нет сил.
Ничего не понимая о времени, не умея исчислять и чувствовать его, я хотела скорее избавиться от боли. Бабушка знает, что главная тайна жизни — время — еще не ведома мне и обман не будет мною замечен.
— Нет, — коротко говорит она.
От надежды постепенно легчало, но чем я занималась в часы ожидания — не помню.
Наконец наступает долгожданный момент: бабушка выносит из сеней и ставит во дворе тяжелый самодельный стул с высокой спинкой. Усаживает меня лицом на юг и, следовательно, правым боком к заходящему солнцу, запрокидывает мою голову, укладывает на спинку стула и начинает священнодействовать.
Она велит закрыть глаза, что я с благоговением исполняю. Сама же затихает за спиной. Помнится истовая отрешенность, на фоне которой, кажется, и сейчас звучит ее мерный, монотонный шепот. Я обращаюсь в слух, у меня обостряются восприятия — я стараюсь понять, что происходит. На сердце залег холодок от безотчетного страха или тревоги. В шепоте, заполонившем для меня весь мир, разобрать отдельные слова невозможно. Да и был ли тот шепот на самом деле?
Я затаенно жду, что будет делать бабка-шептунья, потому что всякий раз она проделывает что-то новое. Появляясь тихой тенью из-за спины, могла вдруг опять прикоснуться пальцем к щеке напротив больного зуба и, чуть сильнее нажав, так, что я начинала слышать пульсацию боли в десне, массировать это место круговыми движениями. Или в ее руках возникал огромный нож, и она бережно прикасалась его лезвием к щеке, творя на больном месте крест. Так она могла проделывать по несколько раз. А иногда набрасывала мне на голову платок и, видимо, махала чем-то перед лицом, потому что я ощущала шевеление ткани, щекотавшей и холодившей кожу. Эта процедура нравилась мне меньше всего, потому что не позволяла подсматривать за происходящим. Я научилась, чуть приоткрыв веки, через ресницы, подглядывать за бабушкой.
Заканчивая манипуляции, она опять скрывается за моей спиной. На некоторое время волна страха отступает, впуская в сердце немного тепла. Шепот, молитва, гипноз, немое стояние — что она там делает? Внимание переключается на себя и оказывается, что я уже могу пошевелить языком. Провожу им туда-сюда по наболевшей десне. Скольжу по зубам, цепляясь за кромки «дупел» и выкрошившихся из зуба мест. Тук-тук-тук — пульсирует боль. Еще болит, — констатирую я и снова переключаю внимание на бабушку. О! — опять этот нож приближается к моему лицу. Сквозь щели приоткрытых глаз, пряча взгляд в ресницы, вижу, как она пристально наблюдает за мной. Замечает, что я подсматриваю? Начинает казаться, что если не закрою глаза плотно, то случится что-то опасное, нежелательное. И я с усердием сжимаю веки до боли. В детстве все представляется простым и доступным. А может, так и есть? Ведь я тут же забываю острый, ощупывающий, впившийся в меня взгляд бабушки и переключаюсь на нож. Не думаю ни о чем, только всевозможными способами стараюсь угадать: где он сейчас, когда прикоснется ко мне, холодным ли будет его лезвие или оно уже согреется от бабушкиных рук? Ага! — вот оно раз коснулось щеки и еще раз, крест-накрест. Так повторяется три раза. По движению воздуха вокруг меня — был ли тогда утлый ветер? — определяю, что бабушка Наташка снова переместилась назад, за мою спину. Медленно приоткрываю глаза.
Облака… Странно, синева небес потемнела, стала непроницаемо плотной, а облака плывут белые-белые, как кипень. Перевожу взгляд ближе к закату и вижу там еле угадывающуюся слабую розовость. Очень хочется спросить, почему днем на белесом небе облака серо-голубые, а теперь, когда небо потемнело, они стали такими светлыми и чистыми. Но я знаю, что разговаривать нельзя. Долго еще?
Бабушка два раза манипулировала с ножом (платком, руками) у моего лица, значит, это повторится еще раз. Надо подождать. Что там со мной происходит? Оживают мышцы лица. Я набираю в легкие воздуха так много, что он там не помещается, и приходится раздувать щеки, а затем незаметненько, тоненькой струйкой выпускать его через сложенные трубочкой губы — не больно. Пробую языком зубы. Бац! Это бабушкин подзатыльник, она напоминает мне о смирении. Затихаю, ощущая бесконечное блаженство. Отчего так хорошо? Бабушкина забота, белые облака… Я больше не совершаю попыток подсмотреть за магическим действом.
Расслабленность всех мышц чем-то наполняет меня изнутри, ноги и руки отяжелели и просят неподвижности. Состояние покоя заполняет все мое существо, нет даже слабого «тук-тук-тук» в десне под больным зубом, тепло и уютно. Я пропустила миг третьей серии манипуляций с ножом, мысли ни о чем и обо всем сразу клубились в голове, накатывали и уплывали, как и облака на вечереющем небе.
Бабушка Наташка завершает обряд и уходит в хату, оставив меня сидеть. Небо совсем синее или иссиня-черное? — пытаюсь отгадать, а глаза открывать лень. Слышу, что бабушка снова вышла на улицу, стала у порога, смотрит в мою сторону. Я непроизвольно качнула одной ногой (сидя на высоком стуле, я не достаю ногами до земли), качнула второй. Вдруг все мое тело вытягивается вверх, я закидываю руки за голову и, выгибая спину дугой, сладко потягиваюсь, безудержно зеваю и громко прищелкиваю челюстями, как это делают наши щенки, любящие поспать.
— Хочешь спать? — спрашивает бабушка.
— Не! Есть хочется, — вскакиваю я и без дальнейших объяснений улепетываю домой.
***
Это теперь я знаю, что такое предел человеческого сознания. Знаю, что если оно, сознание, заполняется до отказа какой-то бьющей по нему информацией, то достигается предел и в короткое мгновение оно покидает нас. Но тому предшествует несколько неприятных минут. Чем они неприятны, сказать трудно, наверное, своей крайней наполненностью и тем, что тяжело переживаются. Их приход в канун отключения сознания человеком не постигается. Именно эти минуты остаются в памяти навсегда, ибо являются временем
И это теперь я умею обрести контроль над сознанием, не доходя до критической ситуации, если хочу закрепить в себе происходящее. А тогда, в детстве, только случайные толчки пробуждали меня от спячки, вызволяли из инерции бытия, благодаря чему воспоминания о сопровождавших те толчки обстоятельствах запечатлевались в памяти. Они приходили и уходили сами собой, находясь под контролем чистых случайностей, оставляя след в виде ассоциаций на события и памяти об эмоциях.
Но пусть вопросами осознания окружающей действительности занимаются другие. Для этого рассказа дорого то, что выводящие из состояния сна минуты все же случались, то ли спонтанно наплывая на меня, то ли возникая под давлением внешних факторов. И их свидетельства, оставившие свои оттиски в моей памяти, не подлежат сомнению, как не подлежит сомнению летопись бесстрастного анахорета.
Может, поэтому самые ранние воспоминания связаны у меня со мной же, с событиями, в которых я была главным действующим лицом.
Эпопея с зубами длилась, на самом деле, долго. А в те далекие дни, когда время не летело верхом на ветреных скакунах времени, а плелось себе тихим шагом, она казалась мне целой жизнью, однажды прожитой от начала и до конца, но другой какой-то, не имеющей ничего общего с наступившей позже. Каждый молочный зуб вначале долго болел, досаждал, его приходилось «заговаривать», а уже потом он начинал шататься и стремился к встрече с папиной суровой ниткой. До той поры пока он не начинал по-настоящему шататься, рвать его категорически воспрещалось, так как в противном случае в организме не создавались условия к тому, чтобы в надкостнице вырос здоровый постоянный зуб.
Затем начинали болеть и постоянные зубы, совсем новенькие, только что народившиеся. И опять приходилось с каждым из них идти к бабушке. Бог знает, сколько раз это повторялось, но мне связно помнится немногое. Только то, что я рассказала здесь.
***
Мои первые воспоминания приходятся на время, когда родители были молодыми, красивыми, с надеждами на лучшее будущее. Конечно, ситуация в стране была еще тяжелой, оставались незалеченными раны войны, людям помнился голод 1947 года, они еще не привыкли наедаться досыта. Но здоровый дух и бьющее через край счастье, что они уцелели в страшных вихрях войны, наполняли их уверенностью в себе, делали окрыленными. Вынеся на своих плечах ужас фашизма и тяжелое восстановление родной сторонки, они, кажется, уверовали в собственную всесильность, почувствовали себя на все способными, могущими совершать любые чудеса. И такой оптимизм, энтузиазм и уверенность излучали все люди. Эта энергетика где-то в высших сферах суммировалась и оставалась над страной, как охранный купол. Я, во всяком случае, чувствовала ее почти физически.
Возможно, в немалой степени такой психологической атмосфере способствовало удивительное единение людей. И не только потому, что недавнее лихолетье всех сплотило, приучило держаться локтя друга, товарища, брата по оружию и по несчастью. Это, конечно, сказывалось повсеместно и ежечасно. Но надо отметить и то, что наш народ вообще пропитан настроениями коллективизма, данного нам от Бога, такова наша природа, естество. Эта национальная черта не зря вошла в широко известные народные пословицы и поговорки, такие как: «Сила народа — что сила ледохода», «Один в поле не воин», «Двое — не один, маху не дадим», «Один ум хорошо, а два — лучше», «Коли два, то ты не один», «С миру по нитке — голому рубаха» и другие. А сложившийся веками образ жизни лишь укреплял ее. Тогда не было телевизоров, однако никто не замыкался в стенах своих жилищ. После работы люди шли в клубы, в гости к друзьям и родственникам, где пересказывали прочитанные книги, играли в шашки, шахматы, лото, в крайнем случае в подкидного дурака, была такая карточная игра, и даже разыгрывали сценки из полюбившихся пьес.
Вот так и получалось, что иногда по вечерам родители «подкидывали» меня бабушке Наташке. Случалось, что и ночевала я у нее. Семья бабушки Наташки была представлена тремя поколениями: сама бабушка, ее дочь Зина и тетина Зинина дочка Шура, на год старше меня. Мужчин не было, бабушкин муж умер в голод 1933 года, а тетя Зина замуж не выходила, свою Шуру она «привезла» из Германии, поэтому у них в доме всегда царили тишина, покой и согласие. Замечу попутно, что один из сыновей бабушки Наташки во время войны был офицером, он погиб, и его мать получала пенсию в связи с потерей кормильца. Тетя Зина работала на кирпичном заводе. В целом семья жила в относительном достатке.
Меня и свою внучку Шуру бабушка Наташка укладывала спать на широкой и жаркой русской печи и начинала вместо сказок рассказывать всевозможные небылицы и истории из жизни. Да такие страшные, что мы прятались под одеяла, свивались там клубочками и надолго затихали, почти задыхаясь от недостатка воздуха, но не выдвигали носов наружу. Скованные цепями мистического ужаса, мы просто не смели дышать, не могли пошевелиться, у нас начисто замирало ощущение самых себя. Одно желание в те минуты владело нами — присмиреть так, чтобы никто не догадался о нашем существовании. Сама же бабушка, сухонькая и маленькая, как лесная колдунья, зажигала керосиновую лампу, ставила на стол, садилась в круг ее света и ставила заплатки на вещи: постельное белье, одежду, чулки, оконные занавески и прочее.
Она вообще была невиданной аккуратисткой, без этого уточнения рассказ о ней будет неполным. Вот уже находясь в XXI веке, я могу сказать, что во всю жизнь знала еще только двух столь чистоплотных хозяек, но они были из другой эпохи, когда было уже и чем стирать, и чем подкрахмаливать белье. А тогда ни мыла, чтобы постирать, ни утюга, чтобы погладить вещи, достать не удавалось. Стирали золой да растением, которое называли то «мыльница», то «хлопушка» — по-разному, а гладили качалкой да вальком. А бабушка Наташка при этом всегда ходила чистенькая, накрахмаленная и наглаженная, от нее даже пахло какой-то удивительной свежестью. И в доме та же чистота царила. Занавески висели хоть и заплатка на заплатке, а накрахмаленные и отутюженные, словно только что из-под ее руки вышли. Как тут было не удивляться?
— Заберет вас баба Яга за непослушание, — обещала бабушка Наташа нам с Шурой, если мы долго не засыпали.
Поэтому мы еще больше замирали, окончательно прекращали подавать признаки жизни. Герои бабушкиных рассказов совершали разное: злые мужики до смерти изводили ненавистных жен, вредные ведьмы выдаивали молоко у соседских коров, садисты-убийцы преследовали доверчивых девушек и женщин, а разная нечисть творила другие бесчинства: лешие водили людей окольными путями, русалки затягивали в омут влюбленных без взаимности девушек, плели запутанные интриги домовые. И только святые угодники предотвращали преступления, хоть и не всегда успешно. Свет от лампы и бабушкино тыканье иглой спасали нас от сущей смерти — все же вокруг тлела какая-никакая жизнь, в которой сохранялось нечто безопасное и мирное. Преодолев первый испуг, мы перевоплощались в героев бабушкиных небывальщин, всегда почему-то, выбирая ипостась гонимых и оскорбленных, а потом под ее монотонный голос засыпали, вздрагивая от видений, что продолжали нас преследовать и по ту сторону реальности.
Не помню причины, по которой у меня разболелся живот. Возможно, я много съела семечек, жареных зерен подсолнечника. Сначала я терпела, согнувшись и обхватив живот руками, потом начала охать, наконец заорала со слезами на глазах. Такой недуг бабушка лечить шептанием не умела, да она и понять не могла, от чего меня скрючило.
— Что у тебя болит? — все выспрашивала она.
А какой из ребенка диагност в пять-шесть лет? Может, теперь дети смышленее, но и мы понимали, где нога, где ухо. А толку-то?
— Живот! Ой, ой!!! — орала я.
Бабушка, конечно, испугалась. Во-первых, ребенок не свой, а чужой — спрос-то другой. Во-вторых, мой папа — человек восточных кровей, с его дитем и вовсе шутки плохи. И в-третьих, я росла очень болезненной, переболела всеми мыслимыми и немыслимыми болезнями. Кому как не бабушке, неоднократно спасавшей меня от недугов, подвластных ее дару, этого было не знать? И коль я мучилась, значит, со мной что-то приключилось на самом деле. Помню, бабушка положила меня навзничь на стол, стоявший посреди комнаты, и велела оголить живот. Я послушно задрала одежки, готовясь к процедуре избавления от боли. Я бабушке доверяла и ничуть не сомневалась, что сейчас она положит конец моей болезни.
Пока Шура бегала вокруг стола, тряся своими огромными, на зависть мне, бантами на тощих волосенках, бабушка приготовила пол-литровую банку и лучину. Что-то шепча, но не заговор, а скорее, разговаривая с собой вслух, она смазала мне живот жиром и по всем правилам поставила банку на живот, как ставят на спину при простуде. Видела, наверное, где-то, не поняв сути процедуры.
Мой мягкий маленький живот вмиг затянуло в банку и меня начало сводить пополам. Банка заполнилась телом, изрядно посиневшим, если к нему присмотреться. А меня продолжало туда засасывать, да так, что я почувствовала это даже спиной. Боль, ясное дело, как-то притупилась, исчезнув на фоне других не менее неприятных ощущений.
Теперь уже и бабушка носилась вокруг стола, не сводя с меня острого взгляда, охая, хлопая руками по бокам и озадаченно выпячивая губы. На улице стояла глупая ночь и ватная, поглощающая все живые звуки тишина. Казалось, что во всем мире только и есть, что я, засасываемая пол-литровой банкой, и перепуганная бабка Наташа. Шура закатилась куда-то под печку, ее и видно не было. Бабушка пыталась оторвать от меня банку, а мне становилось еще хуже, появлялось ощущение, что из меня вынимают внутренности. Не знаю, сколько это продолжалось. Думаю, что недолго, иначе бы я не выжила. Но тут послышались шаги и скоро в хату вошли мои родители.
Странная у них была реакция: мама начала смеяться, а папа, на миг испугавшись и даже растерявшись, ловким движением крутанул банку, чтобы в нее вошел воздух, и легко отлепил от меня. Он потом тоже смеялся, ежеминутно спрашивая, не больно ли мне было.
— Нет! — бодрилась я, хотя синяк на животе кое о чем говорил.
— А не обидно, что мы смеемся? — допытывался папа. — Мы не над тобой, просто ситуация смешная.
Знать бы мне еще, что такое «ситуация», может, и не обидно было бы, а так…
— Да смейтесь, — попустительствовала я им, растирая жирный от масла живот. — Чего уж тут? Я ведь уже не плачу.
После этого я что-то не помню, чтобы меня оставляли у бабушки Наташки. Но гулять к ним я бегала часто. Бабушка Наташка мне нравилась, она была работящая, незлобивая и без показушности добросердечная. Кстати, я никогда не видела, чтобы она усиленно трудилась — стирала там или бегала по дому с мокрой тряпкой, сметая пыль и грязь. Иногда она работала в огороде, но тоже без надрыва, иногда стряпала, и опять же тихо, незаметно, не броско. Каким чудом все успевала сделать, непонятно.
Со временем дядя Иван, бабушкин старший сын, и тетя Зина вскладчину выстроили хату на две половины: в одной поселился дядя Ваня с семьей, а в другой — бабушка Наташка со своей дочкой и внучкой. Тут уж меня удивляла не только опрятность и чистота в доме, но и обилие цветов на куртинах и на свободных огородных грядках.
Прожила бабушка Наташка до девяноста лет и умерла тихо и с не помутненным сознанием. Вот только что ходила и вдруг прилегла отдохнуть.
— Выйди на улицу, — приказала тетке Зине, до конца оставаясь хозяйкой в доме. — Я умирать буду. Зайдешь через полчаса.
Та послушно вышла, а вернувшись, нашла бабушку Наташку спящей вечным сном. Незадолго до смерти я с бабушкой Наташкой виделась, разговаривала. Я с теплом относилась к ней и, наверное, она это чувствовала, чему я рада. Да и мои родители никогда не оставляли ее без внимания, навещали, помогали, если требовалось. А чем? Папа первым в селе купил автомобиль и с тех пор превратился в бесплатного извозчика для всех родственников и знакомых. Да и чужие бежали днем и ночью, если большая беда или радость приключались и надо было куда-то ехать. Папа никому не отказывал и денег ни с кого не брал — в те годы говорить об оплате таких услуг было стыдно. А в бабушкины преклонные годы у папы уже была хорошая машина — новая, так что ей посчастливилось поездить по больницам с комфортом, какого ее ровесницы не знали. Жаль, что я не проводила ее в последний путь, чем-то была занята, ходила другими тропами. А могилка ее затерялась, так что и цветы положить некуда. Вот только добрая память и осталась.
С бабушкиными детьми, тетей Зиной и дядей Иваном, мои родители дружили, все праздники отмечали вместе, все крупные дела делали сообща, дома строили общими усилиями. И я их очень любила. Тетя Галя, жена дяди Вани, дожила до 96-ти лет, умерла зимой 2009-2010 года. Я рада тому, что при необходимости имела возможность все бросить и заниматься ею. Но об этом позже.
А уж с их детьми я общаюсь меньше. И не потому что это троюродная родня. Просто у дяди Вани родилось трое сыновей. На момент моего взросления одного из них, старшего Коли, уже не было, он умер в двадцать лет от туберкулеза. Средний Петр был женат, работал шофером, вел простую жизнь, сильно пил. Он тоже недавно умер. А Саша — младший еще бегал в школу. Затем он стал офицером и всю жизнь прожил далеко от наших мест, поселившись под конец жизни в Киеве.
Шура, дочка тети Зины, сразу после школы встала к станку на Славгородском арматурном заводе. Она рано вышла замуж, обзавелась тремя детьми.
Короче, все у них было так, а у меня немного иначе».
У Ольги Пантелеевны, второй тетки Прасковьи Яковлевны, было много детей.
Со временем тот магазин закрыли, и Григорий Макарович перешел на работу куда-то в цеха. Он сильно выпивал, а пьяным всегда плакал.
Жена его, Татьяна Сергеевна, в девичестве Корниенко, тоже фронтовичка, была симпатичная и очень приятная женщина, что называется, мертвого могла разговором поднять. Она очень любила своего мужа. В селе пользовалась уважением. Даже однажды ее на два срока подряд выбирали председателем сельсовета.
Татьяна Сергеевна была почитательницей искусств, поэтому за годы своего председательствования отремонтировала клуб, восстановила в селе самодеятельность и даже приглашала в село на гастроли артистов областных театров со своим репертуаром. Татьяна Сергеевна вылечила своего мужа от алкоголизма и каждый вечер водила в клуб, показывая пример остальным сельчанам. Люди ее просто обожали. Это были без преувеличения лучшие годы в истории Славгорода. Татьяна Сергеевна много помогала своим избирателям, в частности при ее содействии Любовь Борисовна со второго курса получала стипендию в университете.
А дело оказалось простым — для получения стипендии в университет надо было представить справки о заработках родителей, иначе говоря, доказать, что студент нуждался в помощи государства. Татьяна Сергеевна предложила Прасковье Яковлевне уволиться с работы, и выдала ее дочери справку о том, что у нее работает только отец. Дня через три-четыре, когда справку приняли в деканат и Любе назначили стипендию, Прасковья Яковлевна снова оформилась на работу. Правда, уже с третьего курса Любовь Борисовна вышла в отличницы и ей назначили повышенную стипендию, которую выдавали независимо от доходов семьи.
Но вот старший сын Татьяны Сергеевны и Григория Макаровича, Павел Янченко, надумал жениться, и родители невесты затеяли свадьбу. Там Григорий Макарович выпил, после чего его лечение пошло насмарку — он снова запил. Вскоре у него случился инсульт, приковавший его к постели. Болел он долго…
Скоро не стало и его сына Павлика, он трагически погиб при наезде — шел по дороге пьяным…
Была горькой пьяницей и их дочь Валентина. Однажды ее нашли утопленной в славгородском колхозном пруду. Так и не выяснили — то ли она сама утонула, то ли ее утопили. Шли смутные годы горбачевского развала, дела до пьяниц никому не было.
Бедная, бедная Татьяна Сергеевна, добрейшая душа, успела поднять на ноги внучку Викторию, Валину дочь, а Прасковья Яковлевна с Борисом Павловичем ей в этом всячески помогали — и продуктами, и одеждой. Виктория более-менее благополучно пошла в большую жизнь. Следы ее теряются где-то в Никополе. Успела оплакать Татьяна Сергеевна и Бориса Павловича, помощника своего… Перехоронив всех родных и близких, она доживала век одна. А затем тихо угасла в своей лачуге от рака.
Дети его (два сына и дочь Оля, названная в честь матери) рождались и росли незаметно. Оля в свое время вышла замуж за простого парня из колхозных шоферов, а в перестройку он подался в политику, даже был депутатом Верховной Рады. Сейчас они живут в Киеве, материально поддерживают братьев.
Александр, старший сын Семена Макаровича, неплохой человек, только попивает… А младший Володька, сызмалу избалованный зятем-депутатом, вырос непутевым, бездельником и неучем. С десяток раз женился, наконец остановился на татарке… Где он ее нашел?
Семен Макарович имел прекрасный тенор, причем уникального тембра — нежного и проникновенного. Он пел редко, жалея свой дар, но так, что никакой Соловьяненко с ним сравниться не мог. Когда он пел у кого-то на свадьбе или в другом застолье Славгород замирал — люди слушали его не дыша. А все же умер он от жестокой болезни горла.
В старости страдала остеопорозом. Настоящая беда случилась, когда она поломала ногу в тазобедренном суставе. По каким-то причинам лечить ее отказались, и она несколько лет обездвижено лежала у дочери, пока не угасло ее дыхание.
В те годы она стала мягче относиться к людям, нуждаться в их внимании. Сострадательная Прасковья Яковлевна почти каждый день навещала двоюродную сестру, по нескольку часов просиживала рядом, передавая сельские новости, развлекая воспоминаниями и пересказывая прочитанные книги, которые ей привозила Любовь Борисовна. Тогда-то Надежда Макаровна на просьбу Прасковьи Яковлевны уступила ей свое место на кладбище. Еще с советских времен она заготовила его рядом со своей матерью Ольгой Пантелеевной, но после того как пережила своих внуков, пожелала быть похороненной рядом с ними. Так и получилось, что по их обоюдному согласию Прасковья Яковлевна несколькими годами позже навечно поселилась возле родной своей тети, которую опекала и любила ее мать Евлампия Пантелеевна.
Люда, дочь Надежды Макаровны, запомнилась славгородцам по одному скандалу, крупному для села.
Не в пример матери скромная и приветливая, Люда после окончания средней школы начала встречаться с симпатичным и достаточно перспективным парнем. Влюбленные так удачно дополняли друг друга, что при обыкновенной внешности смотрелись необычайно красивыми. Нравились людям и их отношения — серьезные, открытые. Наконец и заявление в ЗАГС они подали. И тут Людиного жениха избирают председателем сельсовета. Головокружительная карьера! Соблазн…
Люда буквально расцвела, дошивая свадебное платье. А в канун бракосочетания жених заявил, что любит другую, и жениться передумал… Бедная Люда… Как только она не сгорела от горя, стыда и унижения…
Немногим позже, не растерявшись, вышла замуж за Толю Кулиша, скромного парня, рабочего. В школе это был тихий троечник с внешностью заморыша, единственный сын у родителей, поздний… Короче, совсем не герой. Зато жили они с Людой хорошо, примерно, детей на свет пустили, на ноги подняли. Правда, узнали и горе — единственная их дочь утонула в подростковом возрасте, когда отдыхала в пионерском лагере. А сыновья ничего…
Ольга Пантелеевна была особенно улыбчивой, приветливой и доброй женщиной и тоже умела лечить людей. Этим была известна на весь район. Бывало, что и из области к ней ехали и простые и высокопоставленные больные как к хорошей целительнице, и она этим зарабатывала себе на пропитание. Деньгами брала, конечно, но также другими подарками и продуктами. У нее просто не было другого выхода. Ведь сестра ее Наталья получала государственное пособие за погибшего на войне сына-офицера, а у Ольги Пантелеевны ниоткуда помощи не было, жила случайными заработками да редкими подачками от детей — их у нее хоть и много было, да все непутевые. Только огорчали ее, бедную.
Она умела останавливать кровотечения, усмирять младенческое, выливать испуг, заговаривать рожистые воспаления, в частности бешиху (тоже рожа, но какой-то более скоротечной и глубокой разновидности).
— Шла Христова Матерь, встретили ее три брата, стали пытать: где идешь Христова Мать? — шептала после троекратного «Отче наш» бабушка Оля. — Иду бешиху и рожу шептать от раба Божьего (имя больного) рожденного, крещенного, молитвенного, причащенного. Бешиха и рожа ломовая, пухлая, нарывная, гнойная, ветровая, водяная, заданная, спаданая. Не сама, я ее выговариваю, Господа Бога на помощь призываю, двенадцать ангелов и апостолов. Аминь. Аминь. Аминь.
Читался заговор девять раз, при этом Ольга Пантелеевна крестилась и красным лоскутком обводила больное место.
От самой рожи заговор был немного другим:
— Рожа-рожище, бешиха-бешиже, прилетел орлище, сел на бешище, крыльями размахивал, лапами раздирал. Тебе тут не быть, желтых костей не ломить, красной крови не пить, белого тела не сушить, ретивое сердце не томить, буйную головушку не печалить. Помилуй и сохрани, Господи, раба Божьего (имя больного), молите Бога о нас (перечислить святых сколько знаешь)».
Рожа доставляет много неприятностей тому, кого поражает, особенно, если заболевание запущенно. Медики для лечения рожи теперь используют антибиотики пенициллиновой группы, в основном бицилин, а в случае непереносимости препаратов пенициллинового ряда используют эритромицин, тетрациклин. Если рожа повторяется слишком часто, то антибиотики комбинируют с кортикостероидами (преднизолон). При запущенных формах рожи используют дренажные трубки, чтобы образовавшийся гной вытекал из тканей.
Так или приблизительно так лечат врачи. Но тогда никаких антибиотиков вообще не было. Это заболевание лечили исключительно бабки-шептухи. Их лечение в корне отличалось от официального. Они рожу заговаривали. Очень важно было успеть сделать это в первые три дня болезни, а иначе приходилось еще и с гноем бороться.
Как правило, после проведенного бабками лечения рожа никогда не возвращалась. Если она была запущена так, что появлялись гнойные раны, то у больного могла возникнуть слоновость ноги, пораженной рожей. Хотя и это тоже Ольга Пантелеевна умела исправить.
Точно так же она смело бралась за больных, пострадавших в результате несчастного случая. При порубе или при других случаях, когда кровотечение считалось опасным, она три раза наговаривала шепотом следующие слова и после каждого раза на рану сплевывала:
— Лягу, благословясь, встану, перекрестясь; выйду из дверей в двери, из ворот в ворота; погляжу в чистое поле — едет из чистого поля богатырь, везет вострую саблю на плече, сечет и рубит он по мертвому телу, не течет ни кровь, ни руда из энтова мертвого тела.
От обычного пореза заговор был несколько иным:
— На море, на океане, на острове на Буяне лежит бел-горюч (светящийся, значит) камень Алатырь. На том камне Алатыре сидит красная девица, швея-мастерица, держит иглу булатную, вдевает нитку шелковую, руду желтую, зашивает раны кровавые. Заговариваю я раба (такого-то) от пореза. Булат, прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань.
При этом Ольга Пантелеевна указательным и большим пальцем крепко сжимала кровоточащую рану. Заговоры от кровотечения она произносила до трех раз, отплевываясь после каждого раза в правую сторону с отдельными словами: «Дерн, дерись, земля, крепись, а ты, кровь, у раба Божия (имярек) уймись». Затем снова шептала основной заговор.
В те годы откуда-то взялось поветрие вешаться или бросаться под поезд при неудачах в критических жизненных ситуациях. Особенно оно поражало девушек. Многие в селе ушли из жизни таким путем. Так, однажды люди нашли повешенным в магазине продавца продмага Пышного (имя его не запомнилось). Оказалось, что он перед предстоящей ревизией подбил свои итоги и выявил недостачу. Бросилась под поезд выпускница школы 1958 или 1959 года Рыбалко, когда узнала, что не прошла по конкурсу в институт. Повесилась от неразделенной любви Надежда Григорьевна Бараненко, которой было всего пятнадцать лет. Откуда это повелось, не известно. Но было такое. Прежде люди, конечно, пытались спастись от расправы над собой, исправить неправильную судьбу, поэтому и шли к бабке-шептухе. Особенно, если это касалось личной жизни. Бывали у Ольги Пантелеевны и молодые девушки в поисках женского счастья.
Хата ее стояла под посадкой, прилегающей к железной дороге, что называется на отшибе. Это было очень удобно со всех сторон: к ней можно было пройти от вокзала и остаться незамеченным сельчанами, чем пользовались приезжие больные. Но также у нее во дворе можно было проводить ритуалы, сопутствующие шептанию, и тоже без лишних глаз, что было на руку самой целительнице. Особенных каких-то ритуалов, конечно, не было, но банькой, сложенной буквально из подручного материала, Ольга Пантелеевна пользовалась. Честно говоря, это была условная банька, не настоящая — просто место, куда можно было вынести корыто или ушаты с горячей водой и вдоволь поплескаться прямо на устланный деревом пол. Это была немалая роскошь для людей, живущих в хате без удобств. А их в то время ни у кого не было.
Вот в этой бане Ольга Пантелеевна парила девушек, а после просила их стать на тот веник, которым они парились, и повторять после нее: «Выйду из парной байни, стану своим белым бумажным телом на шелков веник; дуну и плюну в четыре ветра буйных. Попрошу из чисто поля четырех братьев — четыре птицы востроносы и долгоносы, окованы носы. Лети из чистого поля, белый кречет, вострый нож и востро копье. Садись, белый кречет, рабе Божией (имярек) на белы груди, на ретиво сердце, режь же ее белы груди тем же вострым ножом, коли же ее ретиво сердце тем же вострым копьем; вынимай из ее ретива сердца, из черной печени и из всей крови горячей еще тоску и кручину.
Полети, белый кречет, понеси, белый кречет, всю тоску и кручину, на воду не опусти, на землю не урони, на стуже не позноби, на ветре не посуши, на солнце не повянь. Донеси всю тоску-кручину, всю сухоту, чахоту и юноту велику до раба Божия (имярек того, кого надо было присушить), где бы его завидеть, где бы его заслышать, хошь бы в чистом поле, хошь бы при расстанье великом, хошь бы при путях-дорогах, хошь бы в парной байне, хошь бы в светлой светлице, хошь бы за столами дубовыми, хошь бы за скатертями печатными, хошь бы за кушаньями сахарными, хошь при мягкой постели, при высоком сголовье, хошь при крепком сне. Садись, белый кречет, на раба Божия (имярек претендента), на белы груди, на ретиво сердце, режь его белы груди тем же вострым ножом, коли его ретиво сердце тем же вострым копьем, клади в его белы груди, в ретиво сердце, в кровь кипучую всю тоску кручину, всю сухоту, всю чахоту, всю вяноту великую во всю силу его могучую, в хоть и плоть его, в семьдесят семь жил, в семьдесят семь суставов, в становой его сустав, во всю буйную голову, в лицо его белое, в брови черные, в уста сахарные, во всю красоту молодецкую. Раб бы Божий (имярек претендента) чах бы чахотой, сох сухотой, вял вянотой в день по солнцу, в ночь по месяцу на полну и на ветху, в перекрой месяцу, во все меженные дни, в утренни и вечерни зори, на всякий час и минуту. Как май месяц мается, так бы раб Божий (имярек претендента) за рабой Божией ходил да маялся. Не мог бы ее ходить и переходить, никаким словом обходить, век по веки, и раб Божий (имярек претендента) по рабе Божией (имярек той, что участвует в ритуале) не мог бы ни жить, ни быть, ни пить, ни есть ни на новцу, ни на полну, ни на ветху, ни на перекрой месяца, во все меженные дни. Как май месяц мается, так же бы раб Божий (имярек претендента) за рабой Божией (имярек той, что участвует в ритуале) ходил и маялся, и не мог бы он ее ни коим словом ходить и переходить, и не мог бы без нее ни пить, ни есть, ни жить, ни быть. Эти мои наговорны слова, которые договорены, которые переговорены, которые назади остались, — берите мои слова вострее вострого ножа, вострее копья, вострей сабли, ярей ключевой воды. И этим моим наговорным словом заключенные слова ключ и замок, ключ щуке, замок в зубы, — щука в море. Ныне и присно, и во веки веков, аминь».
Знала Ольга Пантелеевна и заговоры на красоту и богатство, на здоровье и удачу в пути, от вредных привычек и от сглаза. На любую услугу найдется свой клиент. Так и тут — приходили к Ольге Пантелеевне с совсем неожиданными просьбами, и надо было людям помочь, чтобы наполнить их силой и уверенностью в себе. Это было ее первое правило. Если вдруг она чего-то и не знала, то не отказывала и не разочаровывала ищущего помощи человека, а применяла что называется словесное плацебо — читала охранные молитвы, и одно это уже помогало ему сохранить спокойствие и веру в лучший исход своих исканий.
А более всего знала она заклинания от дьявола, на избавление от порчи и от сглаза.
— Отыди, дьяволе, от храму и от дому сего, от дверей и от всех четырех углов сего. Нет тебе, дьяволе, части и участия, места и покоя, здесь крест Господень! Матерь Христова Пресвятая Богородица, святой Петр, святые евангелисты Иоанн, Лука, Марк, Матфей, святой архангел Михаил, Гавриил, Рафаил, Уриил, Угасил, Егудиил, Варахаил. Силы небесные ликуют: здесь светлые херувимы и серафимы, святой Михаил ныне и по всей вселенной, полки держит святой Петр, палицу держа. Здесь Рождество Предтечи, здесь тебе, дьяволе, нет части и участия, места и покоя, не делай пакости, дьяволе, сему месту и дому и человеку и скоту и всем рабам божьим. Беги отсюда во ад кромешный, где твой настоящий приют и там обретайся. Слово мое крепко, как камень, — шептала она в таких случаях.
Много можно бы еще привести примеров деятельности Ольги Пантелеевны. Она умела толковать сны, гадать на кофейной гуще, по нехитрым окружающим приметам предсказывать будущее. Когда ее возраст начал подбираться к девятому десятку, она задумалась о преемнице и позвала Любовь Борисовну. Та приехала из города к родителям, и со своей мамой пошла в гости к бабушке Оле. Бабушка Оля поговорила с нею. Ну что сказать? Наука бабушкина была столь основательной, разнообразной и специфичной, что на обучение требовалось терпение и время, большая и долгая практика при наставнице. Надо было совершить свои первые попытки при ней, под ее управлением. У Любови Борисовны, конечно, условий на это не было, ведь она работала и не могла вольно распоряжаться временем. Ничего из той затеи не вышло. Ольга Пантелеевна даже дала Любови Борисовне некоторые тексты заговоров, просила выучить их, но жизнь брала свое, и в этой жизни места древним знаниям оставалось все меньше. Любовь Борисовна подвела бабушку Олю, не оправдала ее ожиданий.
Но если Наталья Пантелеевна мало улыбалась, отличалась строгостью в суждениях и обращении с людьми, в трудной ситуации умела дать в меру конкретный совет или принять в меру конкретное решение, то Ольга Пантелеевна, наоборот, всем подобострастно улыбалась и тяжело робела перед неизвестностью. И это не было притворством — так у нее сложилась жизнь.
Муж ее Макар Матвеевич Янченко (19.11.1896 – 14.05.1947) был сельским активистом, знал все исконные потаены крестьянского труда, любил землю и умел ходить возле нее, на свое время имел достаточно хорошее образование — был у него какой-то земледельческий диплом. В общественной деятельности дорос до поста председателя Славгородского сельсовета, который занимал еще с довоенных лет и до самой своей смерти. Ко всем общественно полезным обязанностям относился ответственно, серьезно, со всей душой. Но ни заботливым мужем, ни примерным отцом не был, за что не раз стегала его батогом Евлампия Пантелеевна, заступаясь за родную сестру Ольгу да за племянника Семена.
Рассказывала Прасковья Яковлевна, что Семен, самый младший сын Ольги Пантелеевны, долгое время не просился справлять большую нужду. Уже и подросшим был, на улице с детьми гулял, а приходил домой с полными штанами. И ничего ему не помогало правильно руководить своими ощущениями. А тут еще на Семена пожаловалась соседка, что он сливы у нее обнес. Дурной Макар Матвеевич крепко побил мальчишку за все грехи.
Ольга Пантелеевна защищала сына как могла, сама синяками покрылась… Спустя время рассказала правду о происшедшем своим родственникам, которые, увидев ее и Семена избитыми, приставали с расспросами. Очень эта правда не понравилась Евлампии Пантелеевне, но она смолчала. Только губы поджала да блеснула зеленым взглядом.
Скоро Макар снова побил Семена за что-то...
Удобный случай, чтобы проучить семейного тирана, представился в ближайшие дни. Макар Матвеевич приехал в поле, где Евлампия Пантелеевна работали на стоговании соломы. Колхозники, радуясь возможности отдохнуть, окружили председателя сельсовета, начали наперебой что-то рассказывать. Но вот к ним подошла Евлампия Пантелеевна:
— Ну-ка разойдитесь, господа-товарищи, — громко попросила людей. — Дайте поговорить с дорогим родственником по душам.
Люди повиновались. Евлампия Пантелеевна вынула из-за пояса батог из сыромятины, сплетенный втрое, какие на досуге изготавливал ее муж, и принялась полосовать Макара Матвеевича, приговаривая для вразумления:
— Это тебе за сестру, паразит проклятый, за Ольгу, за ее синяки и ссадины! А это — за сына твоего Семена, которого ты чуть не убил, ирод иудейский! Это для прибавления ума, это для закрепления памяти! Ах ты гадина ползучая, зверюга, я тебя научу быть человеком!
Макар Матвеевич сначала смеялся, пытался шутками урезонить свояченицу, но не тут-то было. Она стегала его безжалостно, не сдерживая руки. Он начал закрывался от нее руками, портфелем, далее соскочил с таратайки и пустился бежать… Но Евлампия Пантелеевна настигла его и ударами батога свалила на землю. Наверное, убила бы, потому что оттащить ее от Макара Матвеевича не удавалось. Тогда люди начали падать на него сверху и закрывать от побоев своими телами. Это охладило пыл Евлампии Пантелеевны.
— Носит же земля таких извергов! — возмущалась она, поправляя косынку на голове. — Ну, живи пока что, зараза, но попомни: еще раз узнаю, что ты потираешь руки о жену или детей, — убью. Ты, Макар, мое слово знаешь, — весомо сказала, отходя в сторону.
Говорят, что и до этого случая поколачивала Евлампия Пантелеевна зятя батогом за то, что напивался и до потери сознания избивал жену, а потом за ноги волочил к ставку и отливал водой.
Но то было по-семейному, дома, тихо… А тут терпение Евлампии Пантелеевны лопнуло и она отхлестала зятя при свидетелях, чтобы узнал он еще и позор.
И как пошептала — вроде помогло…
Не стало Макара Матвеевича 14 мая 1947 года — умер в голодный год от истощения и обострения всех остальных болезней.
А Сеньку-засранца Евлампия Пантелеевна легко научила аккуратности. Однажды гулял он у них во дворе и снова навалял в штаны. Тетки Липы он не стеснялся и не боялся, зная, как она хорошо к нему относится.
— Тетя Липа, — радостно закричал издалека, — я снова усрался!
— Иди сюда, племянничек, я тебя обмою, — позвала его Евлампия Пантелеевна.
Она сняла с мальчишки штаны, выбросила. Затем взяла вылущенную и высохшую головку подсолнуха, намочила в воде и начала ею обмывать Семенову голую задницу. Кто знает, что такое вылущенная и высохшая головка подсолнуха, тот такой экзекуции и своему врагу не пожелает. Семен орал и извивался, топал ногами и закрывал ягодицы ладонями, но Евлампия Пантелеевна жалости не знала.
— А чтобы ты больше не гадил в штаны, паразит! Чтобы просился! — приговаривала она. — Запомнил?
— Ой, запомнил! — орал Сенька. — Больше не буду!
И правда, прекратились после этого его неприятности.
Был у Евлампии Пантелеевны свой метод борьбы с человеческой глупостью и «болезнями», умела она от них шептать…
Еще больше родни у Прасковьи Яковлевны было со стороны отца Якова Алексеевича Бараненко.
Пожалуй, стоит начать с его родителей. Про его мать Ирину Семеновну рассказ будет чуть ниже. Она жила долго и хорошо всем запомнилась. А его отец, которого звали Алексеем Федоровичем, погиб на расстреле 8 марта 1943 года, вместе с родителями Прасковьи Яковлевны, поэтому о нем мы знаем с ее слов.
Алексей Федорович был сыном Федора-старшего — одного из трех братьев с одинаковыми именами, приехавших в Славгород с Полтавщины. Дед Алексей, рассказывала Прасковья Яковлевна, был высоким и весьма крепким мужчиной, ни на кого из родни не похожим, моложавым и коренастым. В свои 76 лет выглядел вполне на 60. Он происходил из хорошей семьи. Полных сведений о той семье у нас почти нет, разве что немногое известно о его братьях.
Сразу надо сказать, что две их дочери — Вера и Надежда — приходились Прасковье Яковлевне двоюродными тетками, хотя были моложе ее. Мы еще вспомним о них в своем рассказе.
Вера — русоволосая, высокая, в меру полная и довольно приятная внешне — так и не вышла замуж, лишь в поздние годы решилась родить мальчика. Это было году в 1957-58. По характеру была она нелюдимой молчуньей, всегда хмурой и строгой, чем отпугивала от себя людей. Как потом выяснилось, ее донимали головные боли из-за гипертонии. Она и умерла рано, едва успев поставить сына на ноги.
А младшая дочь деда Ефима и бабушки Ефимихи, Надя, — чернявая, высокая и стройная, приветливая, с длинными ровными ногами, с женственными чертами лица, — была бы совсем пригожей, но родилась глухой, и это отразилось на внешности. По ее лицу было видно, что с ней что-то не так. У нее и зрение было ослаблено, она носила очки с толстыми линзами, от которых ее глаза казались неестественно большими. Это тоже не добавляло привлекательности.
Она получала пособие по инвалидности и никогда нигде не работала, зато всю домашнюю работу тянула на себе, от чего и выглядела более изнуренной, чем пышная старшая сестра. Как всегда бывает, беда принудила ее освоить доступные ремесла, — она отлично вязала, шила, а также вышивала. Особенно хорошо у нее получалась машинная вышивка, которую мы называли «ришелье». Надежда Ефимовна изготавливала оконные занавески с этой вышивкой и продавала на базаре, пополняя семейный бюджет.
С детства ее научили грамоте, а также понимать человеческую речь по губам и даже разговаривать, благодаря чему она свободно общалась с людьми. Разбирать ее выговор было трудно, но вполне возможно.
Попутно хочется отметить одну поразительную черту Прасковьи Яковлевны, здоровую по своей природе, сильную, поучительную, которой нельзя не восхищаться: в трудных ситуациях она не замыкалась в себе, не сидела дома в слезах, а шла к людям, к своим родственникам, подчас к дальним, и использовала их поддержку для выживания. С Борисом Павловичем она жила довольно закрытой жизнью, но, когда оставалась одна, начинала общаться с двоюродными и даже троюродными тетками и сестрами, с женами своих дядьев (дядинами). Она умело налаживала контакты, находила приемлемые предлоги для визитов к ним и их приглашала к себе. Ее все любили, радушно и ласково встречали.
Когда в 1957 году Борис Павлович попал за решетку, и Прасковья Яковлевна с детьми осталась одна, то именно к бабушке Ефимихе и к ее дочерям она с младшей дочерью ходила в гости по вечерам. Там у Надежды Ефимовны обе учились рукоделию. Прасковья Яковлевна начала вязать крючком, и почти все постельное белье, что у нее имелось, украсила прошвами и кружевными оборками. Ей нравилось это занятие, она собирала различные узоры, записывала их, изготавливала и хранила образцы. Занималась этим, пока в доме не осталось ничего, что еще можно было бы украсить. А потом мода изменилась, появилось готовое постельное белье, и она больше не вязала.
Научилась она также вышивать гладью. Высшим достижением на этом поприще была скатерка, которую она с гордостью постелила на стол в день возвращения Бориса Павловича домой. Для Прасковьи Яковлевны, привыкшей к грубой крестьянской работе, к обработке огородов и вскармливанию животных, и не имеющей времени на чисто женские занятия, это все были великие подвиги. Так что причина для гордости собой перед мужем у нее имелась.
К старости Надежда Ефимовна осталась одна, к тому же ослепла. Душа кровью облилась, когда приходилось видеть ее ползающей на коленях по огороду и наощупь прорывающей картошку от сорняков! Борис Павлович и Прасковья Яковлевна, узнав об этом, немедленно отыскали ее племянника и поговорили с ним. Вскоре он забрал тетю Надю к себе, ведь это именно она вынянчила его и дала первые знания. Дальнейшая ее судьба неизвестна.
Это было в первые дни сентября 1954 года, когда Люба только что пошла в школу. Так как родители работали, то Прасковья Яковлевна поручила Шуре, старшей дочери, отводить Любу после уроков домой, а потом уже гулять с подругами. Но Шура лишь в первый день так сделала, а на второй день, решив, что хватит одного раза возни с сестрой, улепетнула куда-то с одноклассниками, а Любу бросила, причем без предупреждения — специально, чтобы та не увязалась за нею.
Выйдя с уроков, прилежная первоклассница, строго следуя маминым наставлениям, стояла в школьном дворе и ждала старшую сестру, а той все не было и не было. Уже и жизнь на школьном дворе начала замирать, а за Любой никто не приходил. Ясно было, в чем дело, и девочка решила добираться домой без провожатых, хоть и боялась столь длинного пути, в котором тонула мыслями. Охватившему ее чувству потерянности в пространстве не было предела, и она расплакалась. В слезах и горьких размышлениях об одиночестве шла домой и никого вокруг не замечала.
Так дошла до поворота, на углу которого располагался двор прадедушки Павла Федоровича. Старички стояли у ворот (хотя ворот как таковых у них не было, по моде тех лет всю усадьбу окаймляла живая изгородь, насаженная Яковом Алексеевичем, их племянником).
— Почему это наша внучка так сильно плачет? — спросил прадедушка.
— Меня Шура бросила, — пожаловалась Люба и на дальнейшие расспросы рассказала про Шурино предательство и вероломство.
— А ты не плач, — успокоил ее Павел Федорович. — Ты знаешь, как дальше идти?
— Может, и не знаю, но разберусь, — вытирая слезы, сказала Люба.
— Если не разберешься, воротай к нам. Но я думаю, что разберешься. Тебе один раз самой пройти — и ты уже будешь знать дорогу. А что тут осталось? Вон поворот к балке, — показал прадедушка рукой, — а за балкой ты много раз сама бегала.
— Я знаю. Тут немного осталось, — бодрилась Люба, боясь заросшей дерезой, сырой и холодной балки, которую ей суждено было пересечь самой. А вдруг волки? Или дед Хо ее клюкой стукнет?
— Вот и не показывай сестре свои слезы. Пусть знает, что ты и без нее не пропадешь. Поняла?
— Да, — сказала Люба. — Спасибо!
После этого маленькая Любовь Борисовна часто видела прадедушку у ворот и всегда здоровалась с ним, но продолжительных разговоров они уже не вели — разве что перекидывались фразой-другой.
Прасковья Яковлевна рассказывала, что в молодые годы Павел Федорович сильно пил горькую, а после войны остепенился. Расстрел на него повлиял. Борис Павлович был свидетелем тому, как прадедушка спасся от расстрела. Когда всех людей согнали в кучу и окружили, Павел Федорович зашептал молитвы. Он потрясал поднятыми вверх руками и широкими жестами крестился, глядя в небо. Тут немцы начали из пулеметов стрелять по толпе, а прадедушка припадет к земле на время стрельбы, а потом опять поднимается и крестится, обращаясь к Богу. И так несколько раз. Тогда тот, кто командовал карательной операцией, остановил стрельбу и вывел Павла Федоровича из толпы.
— Иди домой, старик, — немец выдернул его из толпы. — Бог услышал тебя.
На кусок хлеба прадедушка Павел зарабатывал плотничеством. Зная, что надеяться не на кого, он изготовил себе гроб и хранил на чердаке. Бывало, напившись, прятался в него от бабки.
Ушли они с бабушкой друг за другом незаметно и, конечно, хоронили их Борис Павлович и Прасковья Яковлевна — за неимением другой родни.
Ирина Семеновна, после того, как у них забрали пекарню, пекла хлеб дома и продавала людям. Все делала вручную, и Прасковья Яковлевна у нее научилась хлебопечению, запомнила многие рецепты.
Алексей Федорович, руководящий зерновыми запасами семьи, высчитал, что до нового урожая надо было оставлять по 12 пудов зерна на человека — на прокорм. Пуд — это старая русская мера веса, равная 16,38 кг. Значит, 12 пудов = 196,56 кг, то есть почти два центнера на человека. Если в семье было 5 человек, то на прокорм до нового урожая надо было заготавливать одну тонну зерна.
Были также у деда Алексея пара лошадей и бричка. И в свободное время он занимался грузовыми перевозками.
У Алексея Федоровича и Ирины Семеновны было много детей. О них будет написано ниже.
Ирину Семеновну Хассэн в семье Прасковьи Яковлевны называли просто прабой. Итак, у нее с мужем было много детей. Ниже приведены короткие данные о них.
Елена — 1894, единственная дочь, необыкновенная красавица; была замужем за Иваном Кировичем Бабенко, у которого отец был слепой на один глаз; имела детей: Ивана, что с Лидией Рощиной родил Люду и Николая; Павла, имевшего дочь с Майкой Хлусовой; Лиду, инвалида детства, красавицу с ярко выраженной еврейской внешностью, хорошую портниху; дочь Марию, что стала матерью Любови Грибовой; сына Алексея, который женился на Марии Тищенко и стал отцом Таи; Тая была очень красива, похожа на свою бабушку Елену; зная об ассирийском происхождении Бориса Павловича, она называла Любовь Борисовну Креолкой, но та не обижалась.
Яков — 18.02.1896 – 08.03.1943.
Семен — 1898 – 1967.
Иван (1900 – ?) — в войну был полицаем, осужден за это, после смерти Сталина реабилитирован; его дети: Женя, замужем за военным; Галя жила в Белоруссии; Лида вышла замуж за индуса, проживала сначала в Индии, а позже в Запорожье.
Иван был влюблен в Марию Неумываку, а его родители не дали согласия на этот брак. Казалось бы, он не первый и не последний столкнулся с родительским несогласием. Многим выпадала такая участь, но одни шли напролом и поступали по-своему, тогда родители уступали им — чего же было делать… А другие смирялись и впоследствии даже благодарили родителей за своевременное вмешательство. Иван выбрал третий вариант — подлый и малодушный, он покорился воле родителей, отступился от Марии и женился на ее сестре. Но затаил в душе обиду на родителей и впоследствии кровно отомстил отцу и родному брату…
Интересна история его возлюбленной Марии. Она приходилась также родной сестрой бабушке Баранихе (прозвище), жене Ивана Бараненко (старого Доды), от нее-то и известна эта история. Бабушка Бараниха была маленькой сухонькой старушкой, согнутой в поясе под прямым углом. Она шустренько ходила по земле, опираясь на палочку, но спины разогнуть не могла и смотрела не по сторонам, а в землю. Такой ее запомнила Любовь Борисовна. А когда она сидела на скамеечке, то внешние дефекты исчезали, и она могла спокойно смотреть на мир.
Они с дедом Иваном жили долго и дружно, любили своих детей, которых было по тогдашним меркам не так много.
Это была Фрося Ивановна, мать Евгения Хохленко (его жена — Тамара Халимоненко). Почему такая фамилия у ее сына, не знаю — замужем она никогда не была; работала заведующей славгородским почтовым отделением.
Варвара Ивановна вышла замуж за некоего Кулеша, симпатичного неказистого мужиченку. Их единственный сын Анатолий (копия отца) женился на Людмиле, дочери Надежды Макаровны Янченко, двоюродной сестры Прасковьи Яковлевны.
Была еще дочь Мария Ивановна, что вышла замуж за военного по фамилии Гаращенко. В этом браке детей не было, и супруги удочерили девочку Галину. Года два они жили в Славгороде, в доме Фроси Ивановны, когда муж Марии Ивановны после завершения военной карьеры переходил на гражданку. Наверное, ждали получения жилья в Днепропетровске. Галя была на год старше Любови Борисовны, и девочки дружили. Это было где-то в 1959-1963 годах.
Самым младшим был единственный сын Петр Иванович по сельской кличке Дода, безобидный человек, труженик, но со странностями, выражавшимися в неудержимых фантазиях о своем якобы героическом прошлом. Этим и объяснялось прозвище Дода — дескать, ненормальный.
Дода был женат на Марии Рощиной, старшей сестре Лидии Рощиной (по мужу — Бабенко). Тетя Мария очень страдала от гипертонии и умерла после инсульта весьма молодой. Она работала школьным библиотекарем, всегда охотно помогала детям выбирать книги для чтения. Все дети Петра Ивановича и тети Марии родились с яркими странностями: старшая Валя — инвалид детства, необучаемая и непригодная ни к какой работе; средняя Надя кое-как окончила неполную школу и работала на заводе уборщицей, но даже не умела готовить себе еду; наиболее нормальным был Александр, единственный сын, младший ребенок, он даже окончил техникум при Южмаше, женился, но после этого к родным не приезжал.
Каждый вечер дед Иван и его жена Неумывака сидели на скамейке у своих ворот или у ворот Фроси Ивановны, что были напротив через улицу, собирали возле себя детишек и рассказывали о старине. Конечно, детишек, способных слушать стариков, пойди поищи — что-то кроме Любовь Борисовны и не помнится никто… Но зато наслушалась Любовь Борисовна от них немало интересного, спасибо им!
Так вот, с их слов, Мария Неумывака была сельской активисткой, первой записались в комитет бедноты (комбед). Затем возглавила его, а позже по всем правилам организовала в Славгороде колхоз. Самой же там поработать не пришлось — как раз в это время ей помешали выйти замуж за Ивана Алексеевича Бараненко, ради которого она, возможно, и совершала свои подвиги, и она морально не смогла жить в Славгороде, уехала в Запорожье. А там нанялась работать прислугой к влиятельному лицу, директору авиационного завода № 26. Звали его Станислав.
Во время войны завод эвакуировали в Омск, и Мария Неумывака поехала следом за своим хозяином. После войны его перевели в Москву, и он снова забрал прислугу с собой. Вскоре он стал Министром авиационной промышленности. Больше о ней ничего не известно.
Григорий (1904 – ?) — муж Александры Федоровны, красавец и разгильдяй, легкий человек. Он был призван на фронт после 1943 года, и демобилизован до окончания войны по ранению. По возвращении домой несколько месяцев работал вместо расстрелянного Якова Алексеевича колхозным бригадиром, т.е. агрономом. А потом вдруг резко исчез — все бросил, даже дела не передал, и навсегда уехал в неизвестном направлении. Люди, конечно, недоумевали и строили разные догадки. Такое исчезновение больше всего походило на гибель, возможно, насильственную. Но такого преступления нигде выявлено не было. Оставалось предположить, что он получил какое-то известие, жизненно важное для него, и исчез. Прасковья Яковлевна прямо предполагала, что он уехал к фронтовой подруге, которую мог завести в госпитале. Видимо, она сообщила ему о рождении общего ребенка.
У Григория Алексеевича с Александрой Федоровной было трое детей — Галина, Александр и Надежда.
Федор (1905 – 1941) — погиб в первом же бою, в Павлограде; в Павлограде у него остался сын Анатолий.
Иосиф (1907 – 1941) — погиб на войне, проживал на хуторах; на Терсянке у него был сын.
Приведем отрывок из воспоминаний Любовь Борисовны о ее детстве, что будет крепко связан с Ириной Семеновной{4}.
«Шел сентябрь 1953 года. Я тогда еще не ходила в школу, но готовилась пойти в следующем сентябре, и прекрасно понимала, что свободно гуляю последний годик моей жизни под родительским кровом, что больше такой роскоши у меня не будет. Кто-то мне об этом растолковал, и это запало в душу. Каждый вечер перед сном я вспоминала прожитый день и мысленно провожала его ласковыми и благодарными словами.
Но вот у меня стала болеть левая ножка, и я сказала об этом папе.
— Какая? — он с недоверием прищурил насмешливый глаз.
Правильно, потому что я любила сказываться больной, чтобы привлечь внимание родителей. Выдумывала несуществующие недуги. А так как здоровья я была слабого, часто недомогала, переболев всеми мыслимыми болезнями, то родители попадались на удочку: верили и начинали разбираться с жалобой. Как-то я заявила, что у меня один глаз плохо видит.
— Как это? — первой всполошилась обычно хладнокровная, неласковая мама.
— Ну, так, что половина его видит, а половина нет, — пояснила я.
Папа поднял меня на руки и поднес к огню шестилинейной керосиновой лампы. Что означает «шестилинейная», мне трудно объяснить, наверное, это зависело от ширины фитиля, потому что были еще и десятилинейные, более мощные лампы. Мне стали что-то показывать, просили посмотреть внимательно и сказать, что я вижу. При этом прикрывали то левый глаз, то правый, полагая, что у меня перестал видеть какой-то один из них, и я это восприняла так, что «половина глаза не видит». Но я продолжала утверждать, что не вижу только половиной одного глаза. Видимо, из-за интуитивного суеверия мне страшно было говорить, что не видит «целый» один глаз. В конце концов моя ложь была изобличена. Последствия этой истории не остались в памяти, но то, что я тогда пережила чувство острого, жгучего стыда, сохранилось отчетливо. Это чувство было мучительным. Но особое впечатление произвела жестокость родителей, которые не помогали мне избавиться от него, хотя и видели, как я страдаю. Этот случай послужил хорошим уроком к тому, чтобы я прекратила фантазировать, но кроме этого он принес и вред. Он отучил меня обращаться за помощью к родителям, отучил рассчитывать на них. И отныне в трудных ситуациях я справлялась сама. Да — характер, да — уверенность в себе, но с течением времени отпала надоба в родителях. Я их просто любила, но нужны они мне были все меньше и меньше, в результате чего между нами стала возникать отчужденность.
Но это было позже, а тогда с ногой творилось что-то серьезное, разобраться в этом мне было не по силам. Папа наклонился ко мне:
— Доця опять папу обманывает?
— Нет, вот тут болит, — я показала место под коленом левой ноги.
И действительно там была припухлость. Отец ловкими пальцами принялся изучать ножку. Вдруг я содрогнулась, а он стал растерянно посматривать то на меня, то на маму.
— Что там? — не выдержала она.
— Опухоль под коленом. Опухоль, — повторил папа для себя и, сосредоточившись, снова принялся пальпировать больное место.
— Так, — после долгого молчания протянул он, — жить будет, но бегать — пока что нет.
— Что такое? Вывих? — засуетилась мама.
— Да нет, не вывих.
— Тогда почему ей больно?
— Бегала много, надавила, вот и больно. В состоянии покоя она болеть не должна, — папа продолжал озабоченно осматривать колено, потом всю ножку. — Образование плотное, однородное, находится глубоко под кожей, в тканях, цвет и структуру кожи не изменило, величиной с гусиное яйцо. Большая, — уточнил коротко.
Утром я проснулась от их дыхания. Папа и мама, склонившись надо мной, снова рассматривали ногу.
— Отечность исчезла, смотри, — показывал папа.
Увидев, что я проснулась, он попросил меня лечь на правый бок и расправить левую ногу.
— Опухоль почти не видна. Внешне ее можно различить, лишь сравнив обе ноги и обратив внимание на то, что впадинка под левым коленом исчезла. На ощупь же она очень большая. Я удивляюсь, почему наш ребенок раньше не пожаловался.
— Доця, у тебя давно здесь болит? — обратился папа ко мне.
— Не помню, — сказала я.
Местный врач осматривал меня долго. В поселке считали, что он более знающий специалист, чем его жена. Доказательств тому набиралось предостаточно, хоть он мало практиковал, часто бывая в запое. Стройный, высокий, он всегда носил один и тот же (так причудлива детская память) хорошо отутюженный коричневый костюм. Имел серьезное выражение лица, на котором красовался огромный горбатый нос. В самом деле, он производил впечатление умницы, невесть почему скрывающего свои способности.
Именно потому, что авторитет Владимира Ивановича был выше, чем Анны Федоровны, мама к нему меня и повела. Владимир Иванович, должно быть, что-то припоминал из прошлых знаний, когда на глаза попадались больные. Лицо его становилось спокойным, взгляд — внимательным. Он слегка поджимал губы и наклонял голову набок. Сухие шершавые пальцы, словно горячие угольки, прикасались к коже и оставляли на ней тепло.
Наконец осмотр опухоли закончился. Доктор, как его называли в поселке, авторитетно заявил:
— Надо ехать к хирургу. Он обязательно порекомендует операцию, но ваша девочка еще маленькая, к тому же у нее слабое сердце. Я бы советовал отказаться.
— Тогда что же? Само пройдет? Когда? — мама имела особенность сразу выстреливать обойму коротких вопросов.
— Само, боюсь, не пройдет. А вот что… — он вскинул голову и задумчиво посмотрел на маму. — Вам ли задавать этот вопрос? Ваши тетки всю губернию лечат. Неужели не хотите попытаться? Хуже не будет.
— Вот еще! — фыркнула мама. — Это же не зубную боль заговорить.
— Как знаете, — доктор быстро черкнул пером и подал маме направление на консультацию к районному хирургу. — Но помните, что я соглашаться на операцию не советую.
— Ладно! Спасибо вам.
Однако в район мама не поехала, а передоверила меня папе. Ее авторитета хватило только на местную медицину. Районный хирург тоже оказался мужчиной, что вселило в папу доверие — папа не очень жаловал женщин, относился к ним с предубеждением, как всякий восточный человек.
— Довелось к вам обратиться, — подталкивая меня вперед, сказал он. — Девочка жалуется.
На то время я знала, что мой папа лучше всех разбирается в машинах и механизмах. Его приглашали ремонтировать не только мукомольное оборудование и маслобойные прессы на местной мельнице, но и в другие места, где выходили из строя электрические двигатели, автоматы и полуавтоматы, любая техника, полученная по репарациям. Оборудование это было не новым, часто требовало аварийных ремонтов, в частности оттого, что не всегда правильно эксплуатировалось. Разобраться и устранить поломки в нем другие механики не умели. А папа умел и учил других, как надо на этом оборудовании работать, как делать профилактические ремонты, ну, и сам ремонтировал, конечно, если требовалось вследствие аварий. Его приглашали даже в другие города, на крупные предприятия: тогда, в послевоенное время, было много производств, оснащенных оборудованием из побежденной Германии, а соответствующих специалистов не было. Папу знали, хотя он был самоучкой, но талантливым, незаурядным. Он иногда брал меня с собой, не в командировки, конечно, а когда работал в поселке или окрестных селах. Показывал, как работает та или иная машина, агрегат, объяснял, где и почему случилась поломка. И странно, мне все было понятно.
Кроме того, папа был удивительным рассказчиком. Обладая цепкой памятью, он носил в себе всю историю своего народа, усвоенную им как по собственным воспоминаниям, так и по рассказам, слышанным еще в детстве от багдадских старожилов. Знал русскую историю, не говоря уже об истории нашего поселка. Где бы он ни появлялся, вокруг него сразу же возникала толпа любопытных и заинтересованных собеседников. Одни задавали вопросы, другие просто слушали.
И наконец, папа разбирался во многих других вещах.
О каждой грани его таланта я расскажу отдельно. Здесь же подчеркну, что для меня было естественной природной данностью, — папу везде знали.
Как и дома, меня врач осматривал долго, да и вывод был таким же: показана операция, но нужно подождать, пока я подрасту.
— Но ей тяжело ходить, больно, — напомнил папа. — А без операции нельзя?
— Ах, дорогой мой, — обнял папу за плечи хирург, — здесь нельзя другое: нельзя медлить. Но и торопиться не стоит, маленькая она еще. Сердце, вот пишут ваши врачи, у нее слабенькое. Надо понаблюдать хотя бы месяц-другой. Придется вам поездить сюда.
— Поездим, раз надо.
— Но без операции не обойтись, — предупредил хирург на прощанье.
И мы уехали.
От вокзала до центра поселка расстояние почти два километра. Для меня это был неблизкий путь, и не только потому, что болела нога, просто для ребенка это приличная дистанция. А тем более что я не любила ходить, как не люблю и теперь. Может, это отголосок тех событий?
Мы же жили еще дальше, от центра надо было пройти около километра на другой конец села. Но в центре жила папина мать, и у нее можно было отдохнуть. Так мы и сделали, завернули во двор к бабушке Саше.
Бабушка Саша, экспансивная, эмоциональная, нетерпимая, но хорошо воспитанная, привыкшая не показывать свои чувства, тут изменила себе — коротко взглянув на мою ногу, она ахнула.
— Ах, — хлопнула себя по бокам, — перешла дорогу покойнику. Не надо резать. Не дам!
— Что же делать? — с явной надеждой спросил папа.
— Подождем, пока умрет, — спокойно сказала бабушка.
Прожив юность в Европе, а молодость в Багдаде, бабушка Саша перепутала в памяти все языки и бросила их в котел того, который выучила от родителей. По возвращении домой из-за границы и до конца своих дней она порой прибегала к дивному евро-азиатскому наречию, смешивая времена глаголов и падежи существительных, а также чистые звуки родной речи с гортанными раскатами ассирийского языка, французское грассирование с английской шепелявостью. Когда она терялась, то фразы ее речей были короткими и порой со слишком завуалированными смыслами.
— Ты в своем уме, мама? — вскричал отец. — Как это умрет? — тормошил он ее.
— Ясно как, насовсем, — зло отрезала бабушка. — Отцепись!
— Почему она должна умереть? — сиплым голосом допытывался папа.
— Она? Я не сказала «она». Прикуси язык!
Вечером за ужином папа обстоятельно рассказал маме о визите к районному хирургу, особенно налегая на то, что нас приняли хорошо и осмотрели внимательно. Мама боялась хворей и боли вообще. По отношению к себе она не была мнительной, лечиться не любила. А за детей переживала. Когда кто-то из нас заболевал, она терялась и не знала, что делать. Тогда за дело брался папа. По сути, она была не очень способной матерью, возможно, не успев развить возле папы этот дар.
Побледнев на слове «операция», мама опустила голову и молчала. О чем она думала? У нее уже умер один ребенок — сын Алексей, родившийся за год до меня. Скорее всего, ждала, что папа еще что-то скажет, что он припас хорошее известие напоследок, но интригует ее.
— Да, я заходил к бабушке Саше, — подтвердил папа мамины молчаливые ожидания.
Мама подняла голову и посмотрела на него. В ее глазах читалась надежда. Папа не умел долго хранить хорошие известия. Он разлился озорной, ликующей улыбкой, потрепал маму по щеке.
— Она мертвому дорогу перешла. Бабушка исцелит ее при первом же покойнике, — мама промолчала».
***
Как предки прабы Ирины попали в Славгород, с точностью узнать не удалось. Известно, что издревле они были хлебопеками. Еще до недавнего времени в Славгороде жили потомки ее родного брата Алексея Семеновича Хасенко, обедневшего после революции человека. Его внучка Мария, рожденная от единственного сына, и вовсе вышла замуж за некоего Кучерука, потеряла девичью фамилию и народила много вечно голодных детей. Старшим у нее был сын (кажется, Анатолий), с которым Любовь Борисовна вместе училась в начальной школе. Он все пытался доказать ей, что они родственники, но Люба знала от мамы, что девичья фамилия прабы Ирины была Хассен, а не Хасенко, как у Толиной матери. И на этом основании не принимала одноклассника всерьез, хотя Прасковья Яковлевна с Марией видимость троюродного родства поддерживала. С фамилией Хассэн и тут случилась широко распространенная подмена с одной целью: чтобы она звучала на местный манер, чтобы ее носителям слиться с основной массой населения и не выделяться хотя бы этим.
Ирина Семеновна была выкрещенной еврейкой с характерным темным лицом и красивыми вьющимися волосами. На нее сильно были похожи не столько дети, сколько внуки, в частности Прасковья Яковлевна и ее брат Алексей (а потом слегка и Любовь Борисовна, унаследовавшая черты своей мамы). Праба до старости сохранила резко нездешний облик во всем, даже в манерах. Своему окружению она оставалась чужеродной по духу, не любила много говорить, была, что называется, себе на уме. Детский возраст мешал Любови Борисовне лучше узнать свою прабабушку. Прабы хватало только на то, чтобы погладить свою правнучку по голове и сказать что-то на своем непонятном языке, что, хотя и звучало весьма нежно и ласково, повергало девочку в холодное смятение. Иногда, слушая разговор Прасковьи Яковлевны с тетей Ариной, праба пыталась вставить что-то свое, но тут же прекращала эту затею и лишь произносила короткие восклицания, не вписывающиеся в тему беседы, или «шамкала» — производила такие движения ртом и издавала такие звуки, как будто жевала что-то. При этом ее многочисленные родинки на щеках, висках, на лбу и подбородке причудливо двигались, то утопая в глубоких морщинах, то возникая вновь, как будто исполняли языческий танец лица.
Когда после визитов к прабе Ирине Любу спрашивали, что праба делала, девочка отвечала:
— Танцевала.
Кстати, когда-то в молодости праба Ирина была предсказательницей, ясновидящей, как бы сказали сейчас. Гадала по звездам. Может, она знала астрологию? Так в пору девичества Прасковьи Яковлевны она предсказала ей рождение трех детей, средним из которых будет мальчик, который умрет в младенчестве. Борису Павловичу, когда он шел на войну, сказала, что он будет дважды ранен, но благополучно вернется домой. На основании этого предсказания Прасковья Яковлевна, получив похоронку на мужа, не поверила ей и продолжала надеяться, что муж живой.
Если большинство восклицаний прабы Ирины, а точнее — коротких высказываний, ибо восклицаниями они только казались из-за громкого произношения, оказалось трудно запомнить, то самые короткие и сопровождавшиеся соответствующей мимикой или жестами, все же сохранились в памяти ее потомков. Сейчас кажется, что праба Ирина прекрасно все понимала, но то ли по старости ленилась, то ли не хотела говорить от презрения ко всему чужому, что ее окружало. Однако на протестующий вопрос кого-то из ее слушателей: «Откуда вы знаете?» — она всегда реагировала четко. Поднимая указательный палец правой руки к небу, восклицала:
— Мы знаем!
Может, в силу возраста, а может по причине наследственной данности, она была низенького роста, щупленькая, темна очами, смугла кожей, а ее густые вьющиеся кудри цвета безлунной ночи не знали седины. Таким образом, в глазах маленькой Любы праба была лишена даже той светлости, какую сообщают человеку бесцветность взгляда и блеклость волос, появляющиеся с годами. Девочка боялась прабы Ирины — задержавшейся на белом свете, отставшей от своего поколения и вследствие этого поневоле несколько одичавшей — и по возможности избегала находиться с нею наедине.
Правду о том, что праба Ирина была еврейкой, негласно ее потомки знали всегда. На это очень ярко и убедительно указывала внешность ее дочери Елены и Елениных детей, которых в селе называли Жидками: Иван Жидок, Павел Жидок, Мария Жидок… Но признавать наличие в себе еврейской крови Прасковье Яковлевне не хотелось, и она от этого отмахивалась, объясняя еврейскую внешность своей родной тетки Елены тем фактом, что та была прижита прабой Ириной от заезжего еврея. Это в роду и не скрывалось — да, дед Алексей Федорович Бараненко взял себе в жены еврейку с байстрючкой, дабы прикрыть ее грех и выдать нагулянного ребенка за законнорожденного. Зато эта еврейка была красавицей и из богатой семьи.
Теперь внуки Елены Алексеевны, дети Ивана Жидка, видимо, желая выехать в Израиль, начали восстанавливать эти сведения, опираясь на рассказы, бытовавшие в их родовой ветви. Это выяснилось в недавнем их разговоре с Любовью Борисовной.
Так вот согласно их данным, мать их бабушки Елены (наша праба Ирина) была еврейкой, более того — иудейкой. Якобы звали ее Розалией, Розой. Возможно, но на ее похоронах присутствовала Любовь Борисовна и точно знает, что хоронили прабу по православному обряду, с родным православным попом.
Но как красивая и богатая иудейка Розалия попала в жены к парню славянского происхождения, да еще небольшого достатка? Да какой бы умный еврейский отец допустил свое дитя до такого бесславия?! Вопросы резонные, указывающие на нечто умалчиваемое, нечто подозрительное, лежащее в основе этого брака. Факт этот надо было как-то объяснять, причем с минимальным уроном для реноме его участников, говоря нынешним языком, чтобы не плюнуть в имидж рода.
Правдивая история о рождении первого ребенка и единственной дочери Розалии Хассэн от предосудительной внебрачной связи с заезжим фатом явно никого не устраивала — незаконнорожденность у иудеев не поощрялась и не поощряется, ее у них просто не бывает. Взамен была придумана другая история — о пламенной любви. Дескать, однажды на некоей ярмарке, куда Алексей Федорович Бараненко приехал для оптовой закупки хмельного зелья, он остановился у одной из бочек. За прилавком увидел прекрасную Розалию, влюбился в нее и тут же объяснился в чувствах. Девушка ответила взаимностью. Назавтра ловкий молодец украл любимую и привез в свое село, чтобы в хате под соломой свить для нее счастливое гнездо. Вскоре девушку выкрестили в Православие и при крещении нарекли Ириной.
Действительно, Любовь Борисовна помнила, что ее отец с восторгом (он любил прабу Ирину; что значит общее происхождение!) повторял романтический миф об украденной невесте и об ее экзотических, каких-то заморских корнях. Как теперь становится понятно, Борис Павлович услышал тот миф от тестя или от самой его матери. Но тогда, в детстве, Любовь Борисовна не могла понять, о ком из прабабушек идет речь. Твердо зная, что праба Ирина была местной, а прабабушка Ефросиния Алексеевна приезжей из Макеевки, она на последнюю и грешила. Хотя по трезвому размышлению понимала, что вряд ли ее будущему мужу — вдовцу с четырьмя детьми, человеку в летах — пришла бы мысль об умыкании и пр. О выкрещивании и смене имени в том мифе не говорилось…
Но несомненно, если из двух версий приходилось выбирать более достоверную, то надо останавливаться, конечно, на романтической. Только и от правды сильно отклоняться негоже. Ведь нам точно известно, что прадед Алексей Федорович не мог делать оптовые закупки спиртного, потому что был гуртовщиком и ничем иным для пропитания не торговал. Ну еще в моменты особенного вдохновения занимался хлебопашеством! Так это уже было под старость, когда сил не было водить гурты. Да и потом, трудно представить, чтобы из-за одной украденной невесты весь еврейский род Хассэнов поднялся с насиженного места и перекинулся из города в Славгород, где их потомки так и застряли. Легче было бы силой вернуть беглянку назад.
Поэтому, скорее всего, дело было так: жила-была в Славгороде еврейка Розалия Хассэн из пекарской семьи, которая влюбилась в некоего заезжего красавца, жарко отдалась ему и забеременела. Возможно, перед этим у них были разговоры и планы о женитьбе. Но искуситель тянул резину. Тем временем беременность развивалась, Розалия нервничала, а определенности в отношениях не наступало. Когда же роды завершились благополучным исходом и появилась девочка, красавец, не попрощавшись, резко исчез.
Что было делать? И тут хитрая Розалия вспомнила, что на нее сильно засматривается Алексей Бараненко, видный, обеспеченный и не последний в селе жених. Кажется, стоит поманить его пальцем, как он появится у ее ног.
Недолго думая она рискнула и поманила. И искренне влюбленный в самом деле примчался, не веря своему счастью. Да пустяки, что его возлюбленная обзавелась нагулянным ребенком! Это даже хорошо, потому что иначе не видать бы ему ее, как своего затылка. А потом было выкрещивание, новое имя и долгая совместная жизнь, о которой ни Розалия-Ирина, ни Алексей Федорович ни разу не пожалели…
***
«И вот ее не стало. Она неподвижно лежала в гробу и ничем не отличалась от себя вчерашней, позавчерашней. Даже ее знаменитые родинки, о которых говорили, что они — печать Бога, как будто готовы были снова заплясать на выразительном темном лице. Глядя на него, слегка, однако, пожелтевшее, ничего не зная о цветах жизни и смерти, я не сразу поняла, почему оно стало все же менее темным, чем при жизни.
Бабушка Саша о чем-то тихо переговаривалась с соседями, добиваясь, видимо, сведений о том, кто мыл покойницу. Я же, сообразив все по-своему, дергала ее за юбку в попытках разрешить свои, возникшие уже тут, сомнения.
— Почему праба Ирина раньше не умывалась?
Мой вопрос привлек внимание собравшихся старушек, они начали оглядываться, превратив нас в объект любопытства. Этого бабушка Саша допустить не могла. Тактично, с учетом публики, она развернула маленький театр.
— Не умывалась? Как это?! Ты ошибаешься! — все ее интонации, подкрепленные соответствующими жестами, были необыкновенно выразительными.
— У нее лицо теперь белее, — с восторгом первооткрывателя вещала я.
Бабушка Саша задумалась, перемещая взгляд вдоль усопшей. Наконец улыбнулась:
— Ты не видишь, да? Раньше у нее были косы черные — и лицо казалось черным, а теперь платок белый — и лицо кажется белым.
— Да, — протянула я, подражая взрослым, но тут же снова заявила: — Я первой заметила, что теперь у прабы Ирины белый платок на голове! — сельчане заулыбались, для них очень непривычно звучало слово «праба», сокращенное от «прабабушка».
Тут надо пояснить, что праба Ирина в отличие от местных жителей ходила с непокрытой головой. Только зимой она укутывалась теплыми платками, такими, как и все здешние женщины.
— Это правда, — согласилась бабушка Саша. — Ты первой заметила. Стой тихо.
И она возобновила попытки о чем-то договориться с распорядителями похорон, ибо на селе эту миссию всегда исполняли досужие старушки, «знающие обряд». А через некоторое время я заметила, что плотная толпа вокруг гроба начала двигаться. Пришедшие проститься с прабой Ириной перемещались друг относительно друга, отодвигаясь на задний план, и в комнате их становилось все меньше. Наконец, кроме меня и бабушки Саши тут остались только дед Сеня да сама покойница. Дед Сеня оперся сжатым кулаком о край комода, примостил на кулак русую кудрявую голову и громко, навзрыд заливался слезами, никого не стесняясь. Но вот и к нему приблизилась бабушка Саша, что-то шепнула на ухо. Дед согласно закивал, вынул из кармана скомканный платок и, суетливо вытирая глаза, заторопился из комнаты.
Мне стало интересно — бабушка Саша явно что-то затевала. А она тем временем придвинула к столу, на котором возвышался гроб, низенький табурет и, легко подняв, поставила меня на него.
— Чего вы, бабушка? — пыталась упираться я. — Мне страшно.
— Не смотри, отвернись. Вот так, — удовлетворенно погладила она меня по голове, когда я повернулась спиной к столу и уткнулась лицом в ее многочисленные юбки.
Она все время гладила меня, перебирая косички, теребя банты из новых атласных лент, похлопывая по спине и плечам. Но окончательно отвлечь не смогла, и я ощутила прикосновение чего-то холодного и твердого к опухоли под левым коленом. Первым порывом было сказать об этом бабушке Саше, но тут я услышала, нет — угадала, ее шепот, такой же мерный и неразличимый, как был у бабушки Наташки при заговаривании зубов. Я поняла, что бабушка Саша лечит меня, исцеляет. Холодное и твердое нечто все тыкалось и тыкалось в больное место то разминая его, а то словно подгребая окраины опухоли к центру.
Сколько это продолжалось — не помню. Я оцепенела от страха, когда до меня дошло, что бабушка Саша манипулирует не чем иным, а рукой мертвой прабы Ирмы. Это праба Ирина забирает с собой мои хвори!
Бабушка Саша еще и еще водила по мне мертвой рукой. Было так страшно, что я готова была сорваться и бежать подальше отсюда, от тихой прабы Ирины, от плачущего деда Сени, от бабушки Саши, и только ее теплая рука, заботливо удерживающая меня, помогала преодолевать страх. Бабушка лечит, ей нельзя мешать, — успокаивала я себя. Но успокоила ли? — ведь на этом мои воспоминания о тех событиях обрываются. Помню лишь, что бабушка Саша из комнаты выносила меня на руках — почему? — и я, глядя назад из-за ее плеча, видела, как медленно смыкалась толпа, пропускающая нас к выходу.
Господи, как прекрасно детство своей забывчивостью! Я забыла эту историю тотчас же. И только спустя годы, прокручивая в памяти свой опыт, наткнулась на нее. А может, так было задумано бабушкой Сашей? Теперь не спросишь, не узнаешь.
Прошло время, в течение которого родители не знали о том, что предприняла бабушка Саша в отношении моей болезни. Они и раньше старались как можно реже посматривать на опухоль, чтобы не внушать мне страх. Хотя теперь я подозреваю, что они боялись накликать беду: если не смотреть — авось пронесет. А теперь, видя меня резвой и веселой, бегающей без устали со сверстниками, несколько успокоились и, казалось, забыли прежние тревоги. И вот настал час снова показать меня районному хирургу. Как и в первый раз, папа положил меня животом на стол, пододвинул ближе к себе керосиновую лампу и, перед тем как ощупать больное место, принялся внимательно его осматривать. Тусклый огонек лампы кидал от меня и от него, низко склонившегося надо мной, неровные тени. Папа долго вздыхал, отводил лампу от ноги и снова приближал так, что я чувствовала ее тепло, — старался по картине теней усмотреть наличие прежнего бугорка вместо полагающейся подколенной впадинки. Но его не было, а впадинка, наоборот, прорисовалась.
До конца своих дней папа помнил, как боялся тогда прикоснуться пальцами к моей ноге. Осмотр длился дольше обычного. Сначала бережно, с опаской, папа прощупал одну ногу, потом другую, сверяя и сравнивая их состояние.
— Паша, ты видишь, она исчезла! — возбужденно сказал он маме. — Попробуй сама, даже не поймешь, какая нога болела.
— Доця, у тебя ножка болит? — одновременно спрашивал он у меня, не доверяя себе.
— Нет.
— А раньше, какая ножка болела: левая или правая?
— Не помню, — уже чуть не ревела я от напряжения.
К хирургу мы больше не поехали. Спустя некоторое время самоуправство бабушки Саши, приведшее меня к чудесному исцелению, конечно, стало известно. После этого папа в случаях особенных своих успехов любил повторять на манер прабы Ирмы:
— Мы знаем! — при этом он так же, как и она, вскидывал вверх указательный палец.
— Причем тут вы? — шутила мама, намекая на то, что праба Ирина — ее родня, а не папина.
— А ты — тем более ни при чем, — парировал он, потому что мама, к сожалению, врачевать катастрофически не умела, хотя и выходила меня из ста болезней».
Пора написать подробнее о детях прабы Ирины.
Был у Якова Алексеевича брат Иван. Любовь Борисовна его видела всего один раз, когда ей было 7 лет. Известно о нем мало, особенно о послевоенных годах, но все же кое-что можно рассказать. Тут уместно вернуться назад и вспомнить войну с немцами.
Фашистская Германия вероломно напала на нашу страну 22 июня 1941 года, причем на рассвете в 4 часа утра, «когда мирно спали дети», как потом писали поэты. Известно, что 22 июня — это день летнего солнцестояния, когда в природе торжествует свет и тепло, наступают самые долгие дни, а ночи укорачиваются и светлеют. В нашей стране накануне этого космического события в школах ежегодно проводились выпускные вечера, и в самую короткую ночь выпускники прощались с учителями и ранней юностью. Это уже давно переросло в традицию. Возник как бы новый праздник, символизирующий мечты о взрослой жизни, праздник молодых чаяний и стремлений. Его настроениями с энтузиазмом проникался весь советский народ.
Так было и в тот год. Всю ночь в городах и селах кипела жизнь, люди гуляли после официальных школьных торжеств, и лишь под утро ушли отдыхать. Наступила тишина. Страна погрузилась в сон. И тут над головами у них загудели вражеские самолеты, из которых посыпались бомбы, в наших городах и селениях прозвучали взрывы. Первым бомбили Киев — как символ славянской колыбели.
Это напоминание приведено для того, чтобы сказать о растерянности и недоумении советских людей, вызванных нападением Германии. Не удивительно, что первые дни обороны были особенно кровопролитные и страшные, ибо в них проявлялось не столько умение воевать, сколько духовный героизм, беспримерная отвага наших защитников. Тем не менее много советских бойцов оказалось в окружении, а затем и в плену, за колючей проволокой. Кажется, что сами немцы не ждали такого потока военнопленных, они только зашли на оккупированную территорию и еще не успели подготовить лагеря для заключенных, как не успели толком разместить гарнизоны; у них все еще оставалось на колесах.
Агрессор ликовал. Немцам казалось, что они уже захватили новые земли и покорили удивительно работящий народ. Теперь надо было, не мешкая, приступать к хозяйничанью. Но собственных рук не хватало, а местное население состояло из стариков да малых детей, ведь даже многие женщины ушли воевать с врагом. Вот и пришлось немцам часть военнопленных увезти в Германию на свои заводы, где тоже рук не хватало; часть расстрелять, а наименее способных к сопротивлению и непригодных для тяжелого труда отпустить по домам. Некоторым военнопленным удалось из концлагерей бежать. Бежали также Яков Алексеевич и Борис Павлович, о чем будет рассказано позже. Оказался на свободе и Иван Алексеевич — его отпустили немцы.
И если беглецы прятались от немцев в малолюдных местах, то те, кого захватчики отпустили со специальной справкой, могли безбоязненно находиться дома. Немцы же понимали дело так, что отпущенные из плена люди являются их потенциальными помощниками, хотя бы из благодарности за помилование. Именно из них они набирали старост и полицаев для управления захваченными территориями.
Из своих потенциальных пособников гитлеровская администрация и в Славгороде начала создавать местные органы власти, назначать старост, формировать «вспомогательную» полицию. Требования предъявлялись такие: чтобы люди не сотрудничали с советскими органами и одновременно обладали организаторскими способностями. Выбор немцев пал на нескольких человек с не самой лучшей репутацией. По понятным причинам мы не станем называть их имена, достаточно сказать, что они не стали изменниками не по своей преданности Родине, а потому что люди воспротивились их назначению в местную оккупационную власть. Тогда еще, в начале войны, это срабатывало. Несколько женщин, среди них и боевая Евлампия Пантелеевна, скорее всего инициатор, пошли в комендатуру и заявили, что не хотят подчиняться людям низким и бесчестным, что, коль уж так повернулось дело, пусть над ними поставят более достойных людей.
— Например, кого вы хотите видеть старостой? — спросили у них в ответ.
Женщины сначала растерялись.
— А хоть бы моего деверя, — вдруг нашлась Евлампия Пантелеевна, — Ивана Алексеевича Бараненко. Он распорядительный человек, его ни в чем нельзя упрекнуть. Раньше был рядовым колхозником.
Тут осмелели и ее подруги, прокричали несколько других фамилий.
Выйдя из комендатуры, женщины поняли, что теперь названных ими мужчин надо предупредить о случившемся. Даже не предупредить, а просить согласиться на предложение немцев, если оно последует, ведь фактически они толкали этих мужчин на измену родине. Но мужики вошли в создавшееся положение и заверили сельчанок, что будут служить им с умом. Так Иван Алексеевич с подачи Евлампии Пантелеевны оказался немецким старостой. У нас нет сведений о его фактической деятельности. Наверное, были у него поступки и деяния, за которые стоило спросить строго, но славгородцы отзывались о нем хорошо.
Несмотря на кровавые события, пережитые славгородцами в оккупации, к которым были причастны местные пособники врага, Иван Алексеевич избежал страшных обвинений. После войны его, как и других соучастников немецких преступлений, осудили на 25 лет лишения свободы. Он отсидел часть срока, а в хрущевские времена его дело пересмотрели, и в 1954 году отпустили домой. Первым делом он обошел славгородцев, перед которыми чувствовал вину, и попросил у них прощения, а также поблагодарил, что не топили его на суде ради показной ретивости, а затем уехал в Запорожье, где и прожил до конца своих дней. Но это так… — вершина айсберга, главный рассказ о нем впереди.
Самым младшим из детей Алексея Федоровича был Григорий, который до войны проживал вместе с родителями: Алексеем Федоровичем и Ириной Семеновной. Он был необыкновенно красивым, имел легкий улыбчивый характер, неунывающий нрав. Не удивительно, что он высватал себе в жены единственную дочь весьма состоятельных родителей, местную хохотунью Александру (1904 – ~1984), завидную невесту. Александра Федоровна не была красавицей, но обаянию ее не было предела. Высокая и стройная, юморная и неунывающая, она была любимицей Прасковьи Яковлевны и Любови Борисовны и их отрадой в трудные времена. Она так любила своего непутевого мужа, что до конца жизни сохранила верность его родне. Больше всего дружила с его племянницей — осиротевшей после войны Прасковьей Яковлевной, которая часто нуждалась в поддержке сильного духом человека.
Как говорилось выше, Григорий еще до окончания войны вернулся домой живым и сравнительно здоровым. Своим веселым, неунывающим нравом он внушал настрадавшимся в оккупации людям уверенность в прекрасном будущем, его все любили и отогревались возле него душой. Григорий Алексеевич участвовал в восстановлении порушенного войной колхоза, стал главным распорядителем работ, заняв место своего погибшего брата. Должности агронома тогда еще не было, просто тогда не было такой специальности, поэтому его называли главным бригадиром. Но сути дела это не меняет.
Александра Федоровна, жена Григория Алексеевича, работала в колхозе поварихой. На все лето она выезжала со своими помощницами на полевой стан и там кухарила, кормила хлеборобов с ранней весны и до заморозков. Этот образ жизни (хоть и не во всей полноте) показан в советском фильме «Стряпуха». Полевые станы становились вторым домом для крестьян. Ну а зимой Александра Федоровна отдыхала, потому что летние дни ее были заполнены работой от восхода и до первой звезды на небе, так что за сезон она уставала и нуждалась в отдыхе и в том, чтобы уделить внимание дому и семье.
И вдруг через несколько месяцев после возвращения ее обожаемый муж исчез! История эта покрыта тайной, ибо непонятно — то ли он просто где-то сгинул, то ли по своей воле бросил все и уехал. Впоследствии Александра Федоровна говорить об этом не любила.
Вспоминая эту историю, Прасковья Яковлевна отмечала, что ни тетя Шура, ни ее повзрослевшие дети искать Григория Алексеевича никогда не пытались. И о его исчезновении не заявляли в милицию. Создавалось впечатление, что они знали, куда он подевался. Предположения Прасковьи Яковлевны сводились к тому, что на фронте Григорий Алексеевич завел новую любовь. Ну, «на фронте» — это сказано условно. Любовь могла настичь его в госпитале, где он лечился после ранения. И вполне могло быть, что встретил он женщину молодую и энергичную, жадную до жизни, которая не смогла пройти мимо такого редкостного красавца.
А потом он уехал домой, а эта женщина обнаружила, что осталась беременной. Может, не сразу… Может, после раздумий она нашла его и сообщила о ребенке. И это подняло Григория Алексеевича на крылья и навсегда унесло в новую жизнь. Никогда и никому он больше не дал о себе знать. Растворился где-то…
Редко так бывает, чтобы под старость не тронула человеческое сердце ностальгия, тоска по юности, по первой семье, по первым детям и по родным местам. Обычно после активной жизни, на склоне лет, на тихом отдыхе даже самые отчаянные пройдохи вспоминают прошлое и пытаются дотянуться до него, напомнить о себе. Они восстанавливают порушенные мосты, каются в причиненных страданиях, прощают друг другу обиды — делают все, чтобы уйти из жизни в ладу с природой, со встреченными по пути людьми, с родственниками. А тут ничего этого не было — Александра Федоровна прожила до глубокой старости, но не дождалась весточки от первого мужа.
Значит, умер он еще молодым и внезапно, не дожив до возрастной ностальгии, — так считала Прасковья Яковлевна.
А Александра Федоровна так и оставалась до самой старости колхозной поварихой. Как ее, веселую и незлобивую, умную и сильную, любили люди! Любовь Борисовна много писала о ней в других своих воспоминаниях, поэтому нет смысла здесь повторяться.
В преклонных годах Александра Федоровна нашла вторую судьбу в лице Майбороды Ивана Ефимовича (1899 – 1982){5}. Первой его женой была Мария Михайловна Ведмидь{6}, родившая ему двух сыновей.
Александра Федоровна и Иван Ефимович симпатизировали друг другу давно, однако поженились спустя год после смерти его первой жены, так что на свадьбе у Любови Борисовны (26 апреля 1969 года) они гуляли уже вместе, пребывая в семейных отношениях. Свою хату (оставленную ей свекровью Ириной Алексеевной в наследство) Александра Федоровна продала и перешла жить к новому мужу. А в преклонные годы их обоих забрала к себе Галина (по мужу Тёсова), старшая дочь Александры Федоровны.
Галина, внешне была очень похожей на мать. Она выбрала себе трудную судьбу. Школьные науки ей не давались, тем не менее в колхозе работать она не захотела, и после семилетки устроилась работать в бригаду по ремонту железнодорожных путей. Это была не женская работа, грязная и физически тяжелая, но зато там давали жилье и приличную зарплату. Правда, «жилье» представляло собой небольшие вагончики, перемещающиеся за бригадой. Но это было не так уж плохо.
Вскоре молодость взяла свое, и Галина привезла Александре Федоровне на воспитание внебрачного ребенка — сына Николая. О нем Любовь Борисовна писала отдельные истории. Позже Коля оказался неполноценным мальчиком и в дошкольном возрасте, когда мать забрала его к себе, погиб под поездом.
В совсем зрелом возрасте Галина Григорьевна вышла замуж за некоего Тёсова, кажется, у них была дочь Валя. И вскоре после этого семья получила квартиру в Днепропетровске, где-то в Самарском районе. Вот туда-то она и забрала свою маму с Иваном Ефимовичем, оттуда их и отнесла на вечное поселение.
Александр, сын Александры Федоровны и Григория Алексеевича, тоже пошел в мать, был высоким, светловолосым. Он запомнился родне с пригоревшим на солнце и облезшим носом. Таким увидела его в первый и в последний раз Любовь Борисовна, когда он демобилизовался из армии. После месячного отдыха у матери он уехал и больше никогда в Славгороде не появлялся. Наверное, в этом сказалась натура его отца. Кажется, и его мать не знала, где и как он живет. А возможно, он поехал к отцу? Тайна эта так тайной и осталась.
А Надя, младшая дочь Александры Федоровны и Григория Алексеевича, невиданная русоволосая красавица с синими доверчивыми глазами, дорогая доверчивая душа… ушла из жизни в 15 лет из-за неразделенной любви. Вечная ей память, девочке…
Елена Алексеевна, та, что принесла Прасковье Яковлевне в больницу абрикосы и кусочек хлеба, когда у той родилась вторая дочь… Старшая из детей Ирины Семеновны и Алексея Федоровича.
Время снимает завесы тайн и теперь потомкам известно, что у прабы Ирины она была, как тогда говорили, нагулянной — незаконнорожденной. Следовательно, Алексею Федоровичу являлась неродной. Со слов Агриппины Фотиевны (бабушки Бориса Павловича по матери), которая долго прожила в Славгороде и знала историю всех его жителей и которую Любовь Борисовна застала при жизни и успела хорошо узнать, отцом Елены Алексеевны был некий еврей — управляющий помещика Миргородского. Как бы там ни было, но красавицей она была необыкновенной, и свою красоту передала потомкам, даже внукам! Но сказать что-то еще о ней трудно. Со своим мужем Иваном Кировичем Бабенко она жила незаметно, дружно и зажиточно, так что ни в ком больше не нуждалась и к родственникам относилась с прохладцей, даже к родной матери никогда не ходила. Хоть праба Ирина души не чаяла в единственной дочке, но та отказалась приютить овдовевшую мать у себя, объясняя тем, что у бездетного брата Семена ей будет лучше.
И правда, у Елены было много детей. Здесь уже упоминался Иван Иванович Бабенко (Жидок), с которым дружили Борис Павлович и Прасковья Яковлевна, хоть и поругивали за хитрость и лукавство. Затем был еще Павел Иванович, младший из сынов — стройный, статный, черноволосый. Это был первый красавец в Славгороде: на щеках — румянцы, в глазах — огонь, на голове — кудрявая копна. Ах, как по нему сохли девушки! Сколько сердец он разбил! Да и сам пленялся женщинами всерьез: вначале женился на Майе Хлусовой, потом оставил ее и женился на Марии Сотник. А потом просто ходил туда-сюда от одной жены к другой. Обе девушки были из Славгорода, местные красавицы, так что тут Павел Иванович держал правильную линию.
Младшим ребенком в семье была Лидия Ивановна, тоже женщина неописуемой красоты, как и все дети Елены Алексеевны. Чернявая, кудрявая, с большими маслянистыми глазищами, всегда веселыми и насмешливыми. Но в детстве она переболела полиомиелитом, и стала инвалидом, с трудом передвигалась даже с помощью палочки. Лидия Ивановна очень хорошо шила, обшивала соседок и неплохо этим зарабатывала. Она с энтузиазмом копила деньги на операции, очень верила, что они ей помогут встать на ноги. Но несколько операций не привели к успеху. А в результате последней, уж не знаю какой по счету, стало еще хуже — у нее оказались нарушены сухожилия, поддерживающие стопы. Она окончательно встала на костыли, каждый день подвязывала болтающиеся стопы бинтами и так ходила. Больше медицине не доверялась.
Еще одну дочь Елены Алексеевны звали Марией, она была замужем за неким Грибовым, бесконечно ее любившим до самой смерти. Какое-то время Грибовы жили в России, а потом вернулись в Славгород и поселились у его родных на станционном поселке. Их единственная дочь Люба ходила в один класс с Любовью Борисовной, но та в ней не чувствовала троюродной сестры, как в Тае Бабенко, о которой рассказ чуть дальше, или как чувствовала троюродного брата в Павлике Янченко. Люба Грибова была дурнушкой, совсем не пошла в свою красивую маму и ее родню, да и натурой отличалась вялой и пассивной, очень плохо училась. Маленькая Любовь Борисовна таких учеников не замечала.
После смерти Елены Алексеевны, ее младшая дочь Лидия Ивановна каким-то образом оказалась в одном из районных городков Запорожской области, где обрела однокомнатную квартиру. Так вот именно Люба Грибова, как племянница, взялась досмотреть ее до смерти и жила с нею в той квартире. Но жизнь исправляет все наши планы — Люба заболела раком и именно Лидия Ивановна, старая, одряхлевшая, тучная, досмотрела ее до последнего вздоха.
Кстати Мария Ивановна Бабенко (по мужу Грибова) была крестной матерью первой дочки Прасковьи Яковлевны.
Еще у Елены Алексеевны был самый старший сын, кажется, его звали Алексей. Он никогда в родной поселок не приезжал, хоть и жил недалеко, в Балаклее Харьковской области, где работал пекарем (а кем ему еще пристало быть, если бабушка — из семьи хлебопеков?). Он был женат на Лидии Григорьевне Тищенко (самой старшей дочери тети Дуни Заборнивской), соседке Прасковьи Яковлевны по улице. Вот Лидия Григорьевна часто бывала у своей матери, приезжала не одна, а с единственной дочкой Таей.
Любовь Борисовна не знала бы этой семьи, если бы не Тая. Эта ее троюродная сестричка, такая же красивая, как бабушка Елена Алексеевна, точная ее копия, была к Любе привязана, и девочки вместе проводили почти все каникулы, бегая на три двора: то у Прасковьи Яковлевны гуляли, то у Елены Алексеевны, Таиной бабушки по отцу, то у бабушки Дуни, ее бабушки по матери. А в течение учебного года они активно переписывались. Тая и вживую и в письмах настойчиво называла Любу Креолкой — ей почему-то нравилось, что та была неславянского происхождения, что в ней текла древняя восточная кровь, и Тая таким прозвищем пыталась это подчеркнуть. К тому же Тая открыто гордилась тем, что Люба хорошо училась. Маленькая Любовь Борисовна хоть и была несколько нелюдимой девочкой, тихой и застенчивой, но слыла местной умницей в добром смысле, в школе к ней относились очень хорошо, да и вне школы знали и уважали. Так что Тая просто расцветала, слыша о своей троюродной сестре похвальные слова.
По возрасту Тая была на год старше Любы. Вот как Любовь Борисовна вспоминает их последние письма друг другу{7}:
«Помню нашу последнюю переписку. Тогда учебный год только начинался, я училась в девятом классе, когда получила от Таи тревожное письмо. Она сообщала, что сильно влюблена в одного мальчика и что он к ней не очень справедлив. Подробности этого письма забылись, но помню, что в нем что-то показалось мне чужим, каким-то взрослым, непонятным. Затем последовали другие письма, отражающие тот же Таин дух и странное, туманное содержание, намекающие на некие взрослые тайны, о которых мне еще рано знать. Тая многого недоговаривала, писала обиняками. Что-то мучило ее, о чем она не могла писать открыто, хотя и подчеркивала, что я для нее — единственное доверенное лицо. Она давала мне понять, что у нее появилась проблема, с которой она не может никому открыться, даже родителям. Я интуитивно понимала, что моя подруга попала в сложную ситуацию и пытается найти выход из нее, в частности тем, что облегчает душу в переписке со мной. Казалось, то ли она ждет от меня умного совета, то ли сама ищет спасительный шаг, пересказывая мне свои беды. Но что я, сущее дитя, да еще до невероятия послушное, могла ей подсказать, если я даже не понимала, на что она намекает? Какой помощи она от меня ждала? Наконец письма от Таи и вовсе перестали приходить...
Честно сказать, школьницей я была не из тех, кто проявляет инициативу в отношениях. Не то чтобы я не любила набиваться, а просто долгое время не нуждалась ни в ком, не умела быть отзывчивой, нести ответственность за своих друзей, помогать им по личному побуждению. Так получилось и тут: ну, не пишет Тая и не надо, ей виднее, как лучше поступать.
Последнее письмо от нее пришло не скоро, почти под конец учебного года, и после большого перерыва явилось для меня неожиданным. Тая писала, что из-за своей несчастной любви долго болела, не ходила в школу, много пропустила уроков и вообще пережила сложный период, из-за чего ей, видимо, придется остаться в том же классе на второй год. Даже, хорошо помнится, намекала на попытки покончить с собой. Смятение души и плохое самочувствие она связывала с тем предательством, которое узнала от своего возлюбленного... И тут же сообщала, что у нее появилась сестричка. Письмо было длинным и путанным, в нем явно чувствовалось намерение подвести итог какому-то этапу жизни, что-то оставить позади, о чем-то больше не говорить. Надлом, серьезность забот, отрешение от нашего детского мира — вот чем веяло теперь от Таиных слов и рассуждений.
Много позже, когда сама повзрослела и вышла замуж, я поняла, что там тогда произошло. После письма с прозрачными намеками на исход своей грустной истории Тая уже больше никогда не писала мне, да и в Славгород не приезжала, просто исчезла из моей жизни навсегда. Наверное, дело было так: Тая рассказала Лидии Григорьевне, своей маме, что написала мне о нагулянной дочке; а та посоветовала впредь держаться от меня подальше, чтобы я не выдала эту тайну девочке, когда та подрастет.
А ведь по сельским меркам мы были довольно близкими родственниками. Смотрите, как все это рядом: Таина родная бабушка приходилась моей маме родной тетей. В этой фразе есть одно определяющее слово: родная. Не двоюродная, не троюродная... Вот какая близкая это родня — троюродные сестры. Ну... сестра у нее родилась, так сестра. Пусть она будет ей сестрой. А мне Таи всегда не хватало, ее внимания, любви, ее восторга... и красоты. Жаль, что у нее все так получилось».
Семен Алексеевич был младшим сыном Алексея Федоровича. Как и все из рода Бараненко, он выглядел крепышом среднего роста, был полненький, с русыми кудрявящимися волосами, с румянцами на щеках. В молодости он особых знаний и навыков не приобрел и работал грузчиком на железнодорожной станции, а после войны стал колхозным ездовым, всегда пахнущим свежим сеном и ветрами. Его транспортным средством была бричка с волами. Предписанные ему обязанности состояли в доставке кормов из хранилищ в коровник, вследствие чего его дни в основном протекали на улице. Зимой он легко узнавался по кожуху и буркам на чунях, а летом — по соломенной шляпе с широкими полями.
Жил он с законной женой по имени Арина, хмурой и малословной женщиной, тем не менее прекрасной своими качествами. Ее безрадостность людей не отпугивала, а брала их за душу, вызывала желание помочь ей. Тетя Арина была лучшей подругой Евлампии Пантелеевны, и Прасковья Яковлевна в память о дорогой матери заботилась о тете Арине, дружила с нею, часто с младшей дочкой навещала ее. Тем более что с этой женщиной доживала свои дни Ирина Семеновна, бабушка Прасковьи Яковлевны по отцу.
Когда на свет появилась Света, внучка Прасковьи Яковлевны, то именно коровка тети Арины выкормила ее своим молоком. Технологическая цепочка тут была напряженная, учитывая отсутствие тогда холодильников: коровка нагуливала молочко, тетя Арина на утренней заре доила ее и оставляла молоко в условленном месте, а маленькая Люба на рассвете, пока солнечные лучи не коснулись земли, забирала его оттуда и бежала кормить племянницу. Так продолжалось ровно год, казавшийся тогда маленькой няньке вечным.
Затем Света пошла жить по второму кругу. В семье Прасковьи Яковлевны эту дату отметили громко и представительно и перевели жизнь свою на более щадящий режим. Подросшую девочку уже можно было кормить обычной пищей, и наконец-то утренним недосыпаниям ее няньки пришел конец. Это было счастье в чистом виде — миг осуществления мечтаний, сбывшихся надежд, избавления от непосильных трудностей.
Детей у Семена Алексеевича и тети Арины не было. Возможно, по этой причине или не по этой, дед Семен сделал большую глупость или даже подлость — после смерти матери оставил тетю Арину и пошел жить к одной вдове с двумя взрослыми детьми, у которых уже свои семьи были. Там он быстро получил то, что искал — минимум внимания, жестокую болезнь, смерть в петле и забвение. А Прасковья Яковлевна продолжала поддерживать отношения с тетей Ариной. И когда той не стало — она погибла от наезда мотоциклом — именно Прасковья Яковлевна собирала и провожала ее в последний путь.
Семен Алексеевич тоже умер не своей смертью — покончил с собой где-то в году 1967-м, не перенеся страданий от рака прямой кишки. «Услужливая» вторая жена оставила возле него веревку и на целый день ушла из дому — ее красноречивый жест он понял правильно. Как, наверное, понял и то, что родная жена Арина так не поступила бы — любила его самозабвенно.
Жизнь Прасковьи Яковлевны от самой ранней юности до 40-ка лет прошла в хорошем доме, построенном ее родителями на улице Степной, крайней улице западной стороны поселка. Причем этот дом стоял в том ряду, что огородами выходил в поле. В этом смысле Прасковья Яковлевна с детства знала, что такое раздолье и свобода — такой и сотворилась ее душа. Времена года во всей своей первозданности истово проходили перед ее глазами, ни разу не сбившись с шага, как и труд людей, связанный с природой, ибо одно от другого неотделимо, если это часть трудовой страны, а не дачный поселок.
Усадьба ее родителей была оформлена по всем правилам тогдашнего обычая. Имела общий двор с жилым домом, развернутым фасадом на юг. Аккуратный сарай стоял тылом к улице, а фасадом, стало быть, к огороду и к дальним полям. Одним торцом он выходил к дому, как раз тем, где имелся вход на чердак, всегда наполненный свежей соломой и пахнущий яблоками. С другой торцевой стороны сарая возвышался погреб, стоящий в ряд с ним. А напротив них по периметру двора шла пасека, обнесенная живой изгородью из чайной розы, и колодец. Дальше на запад от пасеки и колодца простирался огород, перемежающийся садом — группами фруктовых деревьев. Вся усадьба была обнесена тщательно подстригаемой живой изгородью: кустарником желтой акации — со стороны улицы, по южной и западной меже. Северная часть усадьбы отделялась от соседей чудесным вишняком, хотя ближе к улице вишняк переходил в ряд робиний и яворов{8}. Между домом и улицей, а также между сарайчиком и улицей были разбиты палисады. Около дома палисадник почему-то был затемненный, сырой и холодный. Поэтому тут росли мальвы-самосейки и мята. А за сараем палисад хорошо прогревался солнцем, был сухой и уютный. Здесь рос огромный черный осокорь, а осенью рядом с ним всегда водворялся воз свежей соломы, которую привозили для хозяйственных нужд. Солома во дворе была повсеместно нужна: ею застилали полы в грязную погоду, ею набивали тюфяки, ее давали скоту, ею пересыпали яблоки на зиму, ею топили печь и использовали в других целях.
Наверное, стоит еще упомянуть, что на южной меже, влившись в плотный строй желтой акации, стояло несколько берез и шелковица. Параллельно этой стороне межи, на расстоянии метра или двух от нее, рос ряд вишен, в основном шпанок, но было одно дерево какого-то раннего сорта.
Эта ранняя вишня и шелковица приносили первые плоды как раз ко дню рождения Любови Борисовны. Старшая ее сестра срывала их поутру и оставляла в блюдце на столике у Любиной кровати. Может, и не часто так было, но Люба это запомнила, как с тех пор запомнила и то, что день рождения — это праздник для человека.
Западная сторона межи, соседствующая с открытым полем, была очень густой и просто непролазной. Но посередине она прерывалась небольшой лужайкой, на которой росла огромная раскидистая шелковица — место почти постоянных летних гуляний Любови Борисовны. На этом дереве были такие прочные и удобные ветки, что она туда забиралась, усаживалась как в кресле на одних из них или как на скамейке на других и созерцала окрестности, ела ягоды или читала книги.
А родилась Прасковья Яковлевна не здесь, а там, где жили Сотники, родители Евлампии Пантелеевны. Место это лежит в низовье Дроновой балки по ту сторону, что ближе к центру села. Строить новый дом там было негде, и родители Прасковьи Яковлевны обратили взоры к западной окраине, где неподалеку жили родители Якова Алексеевича. Молодые заложили дом на центральной улице, в самом ее конце. Теперь напротив их бывшей усадьбы стоит автобусная остановка. Но довершить строительство они не успели. Местный архитектор продавал просторный и добротный дом на улице Степной, что было еще ближе к дому Алексея Федоровича, и они его купили, а свой недостроенный продали.
Как видно из предыдущего рассказа, Яков Алексеевич Бараненко был старшим сыном Алексея Федоровича и Ирины Семеновны. Он родился 18 февраля 1896 года в селе Славгород, на улице, соседствующей со Степной. Почему пришлось писать так путанно? Потому что улица Степная с момента возникновения не меняла своего названия, чего не скажешь о соседней — неизвестно, как она теперь называется.
Мимо подворья Алексея Федоровича, называемого мусселевской усадьбой, проходил переулок, сохранившийся доныне, так что оно было угловым. На противолежащем углу переулка, помнится, жила семья Павла Доли с тремя дочками — Валентиной, Зинаидой и Аллой — родившимися перед войной. Все они были рослыми, круглолицыми, кудрявыми и огненно-рыжими. Говорили, что такая масть у них от вырождения, ибо Павел Доля был женат на двоюродной сестре, что часто наблюдалось в еврейских семьях. Правда, все члены семейства Доли были выкрестами и еврейства за собой не признавали, однако это не отражалось на их внешности. Впрочем, людьми они были тихими и хорошими. Павел Доля работал в колхозе, ходил в начальниках среднего звена, жена его сидела дома. После окончания школы его дочери в Славгороде не остались, и старики незаметно ушли из жизни без них.
Через улицу от мусселевской усадьбы стояла хата вдовы Громич. В советское время там оставалась жить Настя Петровна Громич, жена махновца, расстрелянного за участие в тяжких махновских преступлениях. Она воспитывала двух сынов — Володю и Евгения. Володя — высокий, симпатичный и умненький — от рождения страдал пороком сердца и умер совсем молодым, ему было лет 18-20. А Женя… был из тех еврейских детей, которые обязательно отличались уродливой внешностью и неспособностью к обучению, что красноречиво прописывалось на их лицах, но которые сохраняли способность к простому общественно-полезному труду. Он был тихим и спокойным, всю жизнь работал на Славгородском арматурном заводе. У него даже были жена и дети…
По диагонали через перекресток поныне живут наследники рода Тищенко.
Родительский дом Якова Алексеевича до нынешней поры не сохранился, но еще недавно показывал спину переулку, а боком приветствовал улицу.
Яков Алексеевич имел земледельческое образование, которое ныне приравнивается к высшему. Он был первым в селе и единственным до самой войны агрономом на здешних землях. Дело свое знал досконально, за что его уважали и ценили не только простые колхозники, но и начальство.
Род Бараненко — выходцы с Полтавщины. Дед Якова Алексеевича с двумя братьями приехал в Славгород в 1859 году и остался здесь навсегда. История с этими братьями получилась смешная, почему их и запомнили старожилы: их всех троих звали Федорами. Тогда имена детям давал батюшка согласно святцам, поэтому так и получилось.
Время донесло до потомков некоторые подробности из жизни этой семьи, собранные на Полтавщине Алексеем Яковлевичем Бараненко. Легенда гласит, что старший из братьев, который стал Якову Алексеевичу дедом, родился в 1839 году как раз на день великомученика Федора из Пергии, поэтому получил имя Федор. Средний брат родился в 1844 году на преподобного Федора Студита, батюшка тоже нарек его Федором и слушать ничего не захотел. А младший родился в 1848 году на перенесение мощей того самого Федора Студита, и тоже был крещен Федором.
Славгородцы, дабы не морочиться, поступили здраво: оставили за старшим братом имя Федор, среднего нарекли Федей, а младшего — Федуном. Подобная же метаморфоза случилась и с их фамилией. Из Броневских они в Славгороде стали Бранивскими, затем Баранивскими, а когда в 1861 году массово переоформлялись документы граждан, их записали на запорожский манер — Бараненко. Ради исторической справедливости надо сказать, что фамилия, которая так неудачно изменялась со временем, была не для всех братьев родной — они были сводными братьями.
Отец Федора, старшего из них, был из семьи полтавских землевладельцев Миргородских. Однако его родительская семья избрала другой профессиональный уклон и жила за счет небольшой гончарни, обеспечивающей средний достаток, но родословную имела хорошую. Ее начало было положено еще во времена Петра І, когда зачинатель занялся керамическим ремеслом. Отец Федора — Алексей Юрьевич Миргородский — умер рано от неизвестной болезни, а мать Елена Евгеньевна Миргородская — урожденная Муссель — вышла замуж второй раз за Броневского Якова Михайловича, главного инженера их фабрики. В надежде, что этот брак будет долгим и крепким, она перевела себя и сына Федора на его фамилию.
В новом браке Елена Евгеньевна родила еще двух мальчиков, но последние роды были тяжелыми и закончились ее смертью, младенцу едва успело исполниться месяц. Вот так Федор остался круглым сиротой, а его братья Федя и Федун — без родной матери. Яков Михайлович тяжело пережил смерть жены, которой гордился и от которой в значительной мере зависел материально. Он ударился в пьянство и вскоре умер от остановки сердца.
Детей разобрали родственники. Старшего Федора воспитывали в семье опекуна, дяди со стороны матери, Григория Евгеньевича Муссель, откуда за ним неофициально закрепилась еще одна фамилия, материнская — Муссель, в отличие от братьев Броневских. Семья опекуна содействовала образованию Федора. Он окончил гимназию. После этого дядя оставил его при себе, поручив работать в мастерских по изготовлению ковров. Младшие братья, Федя и Федун, росли у Михаила Михайловича Броневского, дяди по отцу, и по причине недостатка ума не достигли никаких успехов. Федя знал грамоту, умел изготавливать деревянные изделия, присматривать за лошадьми. Федун осилить грамоту не сподобился и вдобавок страдал глухотой.
Со временем Григорий Евгеньевич Муссель отдал племянникам остатки родительского наследства и благословил на самостоятельную жизнь. Узнав от дальней родни, что в Славгороде проводятся большие ярмарки по найму рабочей силы (теперь бы их назвали рекрутскими) и, следовательно, есть перспектива встать на ноги, Федор забрал младших братьев и уехал туда с намерением открыть свое дело. Известно, что по прибытию в Славгород Федор взялся за сапожное ремесло.
Вскоре он женился, взяв за женой — Екатериной Несторовной Ясеневой, дальней родственницей со стороны отца — небольшое приданое, и открыл настоящую сапожную мастерскую. Дело его процветало, заказов было много, что позволило открыть такую же мастерскую и на разбросанных рабочих хуторах, которые теперь составляют город Запорожье, а при ней — школу, что-то наподобие нынешних сапожных курсов.
В 1867 году у Федора родился сын Алексей, унаследовавший собственность Федора в Славгороде. Своим чередом Алексей в 1896 году дал жизнь Якову.
С первых лет ХХ столетия ярмарка, кормившая почти все село, начала приходить в упадок, а с ней хирели и обслуживающие ремесла. Алексей Федорович, когда дело его отца пришло в запустение, не растерялся, стал гуртовщиком, а затем хлеборобом, и тем жил. Жена его Ирина Семеновна пекла дома мучные изделия частью под твердый заказ, частью сдавала продукцию в торговую сеть. Алексей Федорович решил своих детей учить другим ремеслам, современным и нужным. Поэтому старшему сыну Якову помог приобрести земледельческую профессию. Выучить остальных детей не смог — денег не хватило, да и времена другие настали.
Из этой ветви рода Бараненко (а на самом деле — Муссель-Миргородских) ныне продолжает эстафету Олег Алексеевич Бароненко (фамилия опять трансформировалась), который передал ее сыну Алексею Олеговичу Бароненко. Живут они в Петропавловске-Камчатском (Россия), род занятий — поэзия и фотография.
Некоторое время Федя и Федун жили возле Федора, а потом Федя завел семью. Он так и продолжал заниматься лошадьми, держал конюшню для приезжих, и при ней ветеринара, заготовителя фуража, конюхов. Со временем изготавливал кареты. Он оказался пылким приверженцем спиртного, как и его отец. Дело закончилось трагически. По себе Федя оставил шесть дочек, двое из которых умерли в юности. Сынов у него не было.
Федя и Федун, к сожалению, стали родоначальниками семей с осложненной наследственностью: глухотой, дебильностью, сумасшествием и другими тяжелыми недугами.
За Федором, старшим из братьев, никаких странностей не наблюдалось. Его дети не имело пороков развития. Прасковья Яковлевна не помнила каких-либо упоминаний на эту тему ни по чьему адресу. Она хорошо знала своего дедушку Алексея Федоровича, могучего старика, прекрасно выглядевшего даже в преклонные годы. Помнила и его брата Павла Федоровича, тоже крепыша, добродушного человека с прекрасным чувством юмора. О нем еще будет рассказано.
Говоря сугубо о Якове Алексеевиче в разрезе вопроса о наследственности, уместно вспомнить две легенды, в основе которых если и лежат достоверные факты, то объяснения к ним нет.
Первая легенда утверждает, что в детстве и в юности он страдал лунатизмом, прямо-таки настоящим и стойким. Не просто там ночами выходил из дома и где-то бродил, а делал то, что делают мальчишки в реальности — лазил по деревьям, перемещался по веткам, забирался на скирды, на строения. Даже известен случай, когда он, опасно балансируя, ходил по стропилам под крышу недостроенного отцовского дома. А это очень опасно, ибо стропила — это наклонные балки, опирающиеся на боковые стены, и при потере устойчивости ухватиться там не за что.
С ним даже можно было говорить, но отвечал он неохотно, вяло и буквально общими фразами, как автомат.
Те, кто видел Якова Алексеевича в минуты проявления болезни, рассказывали, что у него появлялась удивительная способность сохранять равновесие, наблюдалась необычайная гибкость тела и буквально нечеловеческое умение цепляться за предметы. Все это вместе удерживало его от падений и травм. Сомнамбулизм казался совсем не опасным лично для Якова Алексеевича, но был сильно тревожным для окружающих, кто этому случайно бывал свидетелем, навевал на них мистический страх.
Тем не менее Ирина Семеновна при развитии приступа у сына просыпалась и следовала за ним, чтобы его никто не испугал, не разбудил в опасной ситуации. Короче, страховала от неприятностей.
Максимум через полчаса Яков Алексеевич возвращался в свою постель, а утром ничего не помнил. Он верил родителям, что его сон иногда протекал с особенностями, и понимал, насколько эти особенности ввергали их в трепет, поэтому старался бороться с сомнамбулизмом. Первое, что было установлено общими усилиями и наблюдениями, это то, что сомнамбулизм чаще проявлялся летом, а зимой снохождение если и случалось, то происходило в доме, без выхода на улицу, оно не было длительным и практически не замечалось домочадцами.
Потом его возраст стал меняться, и он в снохождении начал вести себя соответственно: уже никуда не взбирался, а механически делал то, что и днем, — ходил по полям. С этих пор он понял, что сомнамбулизм — это состояние, при котором сознание человека спит, а тело просыпается и выполняет свои обычные дневные функции. Выводы о том, как ему жить дальше с такой болезнью, пришли сами собой: во-первых, нельзя кому-либо показывать свою уязвимость, а значит, надо спать отдельно от всех; во-вторых, с ним в снохождении ничего страшного не случится — даже если кто-то увидит его в этом состоянии, то не поймет, что перед ним сомнамбула.
Эти выводы определили дальнейший образ жизни Якова Алексеевича, практически он исцелил себя ими. Теперь ни он сам не страдал от лунатизма, ни окружающие не наблюдали его проявления. Более того, окружающие стали думать, что разговоры о его детском снохождении — просто семейные мифы.
Вот этим и вызвана еще одна легенда, гласящая, что Яков Алексеевич с момента женитьбы практически никогда не ночевал в доме. Зимой спал то ли на чердаке сарая, где для этого с осени заготавливалась солома, то ли на сеновале, где хранилось сено для коровы. А с ранней весны и до поздней осени ночевал в степи, в скирдах.
Детям он говорил, что скрывается от возможных арестов, которые большей частью происходили ночами... Евлампия Пантелеевна, поджимая губы, подтверждала эти объяснения. Но его повадка не ночевать дома продолжалась и после того, как аресты прекратились. И тогда он говорил, что она стала его привычкой, что свежий воздух ему полезен для здоровья и даже что такой режим удобнее для работы, что в пору сева или жатвы абсолютно соответствовало действительности.
Если рассматривать эти две легенды совокупно, то можно думать, что Яков Алексеевич нашел оптимальный способ приспособиться к своему сомнамбулизму, чтобы никого им не озадачивать, не пугать. Конечно, его жена знала это и поддерживала его в борьбе с проявлениями недуга.
Вот почему Прасковья Яковлевна говорила, что приступов лунатизма за отцом не наблюдала. А как она могла их наблюдать, если он спал отдельно от семьи? Ее рассказы об отце основывались на воспоминаниях то ли самого Якова Алексеевича, то ли кого-то из старших, возможно, бабушки или дедушки.
Как бы там ни было судьба Якову Алексеевичу выпала страшная, просто другое слово подобрать трудно, хотя в семейной жизни он был счастлив. Прасковья Яковлевна рассказывала, что ее мать часто говаривала: «Как мне хорошо жить с Яшей! Вот так бы и умереть в один день, чтобы не разлучаться». Как в воду глядела, бедная! Или этими словами сама накликала на себя горькую долюшку?
После женитьбы в 1919 году Яков Алексеевич пошел в приймы (его тесть жил около Сашки Зайца). На то время хата Пантелея Савельевича, полученная от Миргородских в 1870 году, обветшала. Изначально она была выстроена из глины на соломе, но внешний вид ее напоминал не хату, а барский дом, только уменьшенных размеров, конечно. Крыта была очеретом. Все равно расставаться с ней было жалко, потому что она была просторной, со многими комнатами, да и колодезь с хорошей водой, выкопанный внизу усадьбы, представлял большую ценность. Но там была очень покрученная улица, по которой повозкой не проедешь, не то что бричкой.
И Яков Алексеевич начал думать о возведении собственного жилища. В 1928 году взял план под застройку. Начал с времянки. Ее стены возводили из вальков, не из лампача. Лампач — строительный стеновой материал, представляющий собой невыжженный кирпич из смеси глины, соломы и песка, — собирались изготавливать на основную хату.
Потом женился Семен Алексеевич и рядом со старшим братом получил участок под застройку. Семен Алексеевич затеял строить хату без конюшни, по новой моде. А у Якова Алексеевича времяночка и конюшня находились под одной крышей, по-старому.
Возле завода, где теперь стоит пушка, располагался лесосклад. Там братья Семен и Яков покупали пиломатериалы и завозили на для своих построек (балки, доски). Однако Яков Алексеевич не успел отдать их на изготовление столярки. Планы его поменялись в связи с началом коллективизации 1929-1930 годов.
Своей земли Яков Алексеевич не имел, и у тестя ее не было, так что объединить усилия они не могли. Поэтому после женитьбы Яков Алексеевич занимался тем, чем и его отец в молодости, — гуртовыми закупками скота, в основном бычков, которых гнал в район и сдавал на мясо.
Потом экономические и политические условия в стране изменились, люди стали меньше держать скотины, и в 1923 году, Яков Алексеевич перешел на работу в организацию, радиофицирующую населенные пункты. В бригаде он участвовал в выполнении подготовительных работ: размечал территорию, рыл ямы, доставлял к ним и вкапывал столбы, лазил по ним и что-то устанавливал наверху.
В 1926 году, скопив немного денег, купил землю, лошадей, начал заниматься грузоперевозками (Прасковья Яковлевна, рассказывая об этом, выразилась так — он начал чумаковать). О том периоде Прасковья Яковлевна помнит, как однажды перед Рождеством отец привез домой ящик яблок. Для всех это была большая радость. Дети сидели на печи и ели яблоки.
Параллельно с этим Яков Алексеевич обрабатывал землю и выращивал хлеб. Урожай с поля привозили на ток, организованный в своем дворе, гарбами. Наберет гарбу снопов и обязательно… (
В колхоз Яков Алексеевич записался не сразу. Самыми первыми записались неимущие, такие как Соломия Стрельник — семья порядочная, но бедная. За нею пошла Неумывака, возлюбленная Ивана Алексеевича. Правда, Яков Алексеевич к середнякам не относился, но про колхоз долго размышлял. И не он один — вечерами по хатам собирались мужики и советовались…
Позже, когда его принудили идти в колхоз, он отдал туда пару лошадей, букар (была такая машина для вспашки земли и посева зерновых), корову. Другого инвентаря у него не было.
В первый же год, как Яков Алексеевич был назначен главным агрономом, он вывел колхоз в передовой по району. Люди в колхозе работали на совесть, хотя многое делалось вручную.
Яков Алексеевич Бараненко, действительно, был тихим и не то чтобы осмотрительным, но опасливым человеком. Естественно, всех качеств в нем было в его меру, которая у каждого своя. Так вот опасливым он только казался самому себе, привыкшему к своему масштабу и понимающему, что у других он скромнее, поэтому и держался соответственно, словно был и настороженным, и недоверчивым, и несмелым. Но на поверку вышло, что его волевые и мужественные качества далеко превышали обычные значения.
Тут вспоминается Аркадий Исаакович Левит, днепропетровский журналист, выехавший на ПМЖ в Германию. Когда Любовь Борисовна познакомилась с ним, он был уже почтенного возраста. Естественно, в молодости ему довелось пройти войну и, как еврею, — фашистские концлагеря. Любовь Борисовна редактировала его книгу воспоминаний «Угар», и по ходу работы многое обсуждала с ним и из тех времен, и из нынешних. Ее интересовала жизнь в стране, которая так безжалостно обращалась с его народом, с СССР, и то интересовало, как к бывшим советским людям относятся в Германии сейчас.
— Противоречиво: нас там любят, но и боятся, поэтому стараются не выявлять своих чувств, — признался Аркадий Исаакович.
— Неужели любят? — не поверила Любовь Борисовна. — За что?
И ее собеседник произнес поразительную фразу, гениальную!
— Русские непредсказуемы. Живут себе тихо, без амбиций, по-простецки. Бывает кого-то из них даже можно обидеть, они со смешками да юморком стерпят. Но если появляется опасность, грозящая всему миру, из их среды выходят тихие, незаметные люди и истребляют зло.
К таким тихим и незаметным людям относился и Яков Алексеевич Бараненко. Настоящая мощь его человеческой сущности проявлялась в необычных обстоятельствах, иначе говоря, тогда, когда в ней объективно возникала нужда, — в тяжелые исторические периоды, когда к людям подступали голод, несправедливость или война.
Взять хотя бы вопрос о справедливости. Был в истории Славгорода такой случай, о котором Любови Борисовне рассказал Николай Николаевич Сидоренко в пору их работы над книгой «Нептуну на алтарь».
В голодные годы, когда и люди, и власти считали каждый колосок, каждое зернышко, с его матерью случилась беда — она украла в колхозе немного проса, и на нее донес сосед Дмитрий Тищенко, по прозвищу Бэм. И ту чуть не посадили. Рассказчик чертыхнулся, дескать, мать взяла выгребки из сеялки, их бы все равно выбросили, а Бэм этот — просто паршивый человек, в трудное время вовсе ненадежный.
— Думаю, со страху он тогда донес на тетку Анну, — сделала вывод присутствовавшая при разговоре Прасковья Яковлевна, обращаясь к Николаю Николаевичу.
— И что его напугало? — с недоверием спросил тот. — Годами жили по соседству как люди, а тут…
— Может, то, что он стал свидетелем кражи, — продолжила Прасковья Яковлевна. — Ведь за сокрытие преступления тогда тоже карали. А ему и без этого хватало причин для страха. Он был политизированным человеком, часто распускал язык, критиковал Сталина, противопоставляя ему других вождей. Ведь мог же он при этом допустить, что тетку Анну подговорили устроить ему провокацию для проверки на лояльность?
— Как это? — вскинулся Николай Николаевич.
— Ну, допустим, он подумал, что участковый милиционер попросил тетку Анну специально попасться Бэму на глаза с якобы украденным просом. А потом наблюдал, что Бэм сделает. Да и местный представитель НКВД мог такое проделать.
— Да нет! — воскликнул Николай Николаевич. — Мать по-настоящему украла просо. Вот интересно, — засмеялся он, — что бы они сделали, если бы она успела его сварить и мы бы его съели?
Присутствующие тоже засмеялись, но как-то сдержанно — тень того строгого времени, о котором говорилось, словно нависла над нами, и они ощутили ее холодное и опасное дыхание.
— Решили бы, что ваш дед Митька брехун! — сказал Женя Вернигора, еще один участник разговора. — Вот за это он точно отвечал бы! Я, например, знаю, что очернителей и разных врагов советского человека тоже не жаловали. Не зря же и Ежова и Ягоду к стенке поставили.
— Но это ты, Николай, знал, что твоя мать по-настоящему украла, — не воспринимая веселости в этом вопросе, сказала Прасковья Яковлевна, — и она знала, что украла. А Бэм не знал. Он о своем думал — о том, что болтает много и когда-нибудь ответит за это.
— Это он после войны таким боязливым стал, когда под немцами побывал, в оккупации. А до войны? — не сдавался Николай Николаевич. — Это же было до войны! Да просто он всегда был ненадежным…
— До войны его чуть не посадили за длинный язык, — тут уже и Прасковья Яковлевна засмеялась. — Тогда вмешался Яков Алексеевич. Нескромно своего отца хвалить, но это правда. Яков Алексеевич членом партии не был, но знал влиятельных людей, которым сады засаживал. Те уважали его за профессионализм, за трудолюбие, вот он перед ними и поручился за деда Митьку, спас дурака. Поэтому Яков Алексеевич его и не боялся, — повернувшись к Любови Борисовне, многозначительно сказала Прасковья Яковлевна. — Он был уверен, что Бэм его не выдаст.
— Ваш отец, тетя Паша, был здесь первым колхозным агрономом? Мне дед так говорил, — обращаясь к Прасковье Яковлевне, спросил Женя.
— Да, ему исполнился тридцать один год, когда в 1928 году здесь основали СОЗ, общество по совместной обработке земли, — разъяснила Прасковья Яковлевна. — В нем объединились двадцать восемь семей со своим тяглом и инвентарем. И отца пригласили туда заниматься агрономией, ведь его хорошо знали как специалиста и организатора. Сначала он членом общества не был, оставался единоличником, но работу, возложенную на него, выполнял, работал в СОЗе по найму. Помню, что с ним расплачивались натурой: привозили нам зерно, семечки подсолнечника, кукурузу, свеклу.
— А чем вы жили в течение года?
— Держали хозяйство. Были у нас свои кони, скот, свиньи, птица разная. Землю возделывали на огородах, пасеку держали. Отец был хорошим пчеловодом.
— Я сызмала у его учился пчеловодческой премудрости! — заметил Николай Николаевич, показывая на банку меда с собственной пасеки, которым угощал гостей.
— Через год это общество превратилось в артель, а в 1930-м году стало колхозом, — продолжала Прасковья Яковлевна рассказывать о Якове Алексеевиче. — Это уже было начало коллективизации. Тогда и мои родители со слезами подали заявление, отвели туда лошадей, скот… Не хотели, но под принуждением пришлось. А что им оставалось делать? В противном случае отец рисковал остаться не только без работы, но и без средств к существованию. Экономика страны менялась коренным образом и надолго, это было очевидно.
Кстати, о том, как преобразовывалось село после революции и Гражданской войны и выходило на социалистическую дорогу, можно прочитать в книге М. Стельмаха «Большая родня». Это отличная книга — правдивая и убедительная.
А тетка Анна тогда легко отделалась, ее продержали ночь в кутузке, забрали украденное просо и по поручительству многих людей утром отпустили.
***
Организация колхозов происходила поэтапно. В Славгороде первыми в колхоз записались члены бедняцкого комитета. По дошедшим до нас свидетельствам, это были, в основном, ледащие люди, бездельники и неучи. Они подавали дурной пример: грабили имущество сбежавших господ, раскулачиваемых богачей, вывезенных в Сибирь, а также работали наводчиками — указывали на хозяев, с которыми надо покончить.
Думается, это примитивный взгляд на события тех дней. Тем не менее об одной из активисток — Соломии Стрельник — рассказывали славгородцы характерную историю. Откуда-то принесла она домой огромное зеркало и поставила в сарае, рядом с козой. На рассвете услышала, что животное сильно блеет. Прибежала в сарай и видит — вся морда бедной козочки залита кровью. Оказывается, та испугалась отражения в зеркале, оторвалась с привязи и ринулась на него рогами. Естественно, стекло разбилось и обломками повредило глаза бедной животинке. Пришлось ее зарезать. Солоха чуть с ума не сошла, лишившись кормилицы!
А также первыми колхозниками стали безлошадные — те, у кого не было тягловой силы и коров. Дальше начали загонять в артель и середняков, и зажиточных крестьян.
Дошла очередь и до Бараненко Якова Алексеевича. Его вызвали в сельсовет и предложили добровольно сдать тягло, а также написать заявление о вступлении в колхоз. Все равно, дескать, он работает там по договору, вот теперь и станет полноправным членом коллектива. Так как он был человеком мягким, сговорчивым, то может, и согласился бы, но его жена Евлампия Пантелеевна воспротивилась, настроилась категорически против перемен. А она не только имела крутой характер, но и влияние на мужа. Видя такое настроение жены, он, конечно, отказался. Тогда несговорчивого человека закрыли в местной кутузке и пообещали, что не выпустят, пока он не оставит свои заблуждения и не согласится с поступившим предложением.
— Ты что, сам себе враг? — говорили ему. — Ты еще нас поблагодаришь, что мы спасли тебя от неприятностей. Знаешь, что ждет кулаков?
Яков Алексеевич колебался. Единоличнику, выросшему в обеспеченной среде, ему претило объединение с бедняками. Не устраивала сама перспектива — брать на свои плечи их судьбу! Это же значило — разделить ее с ними?! Но ведь это очень страшно, человеку не свойственно стремиться к худшему!
Как и все люди его статуса, он в бедах, переживаемых голодными, винил самих голодных, не учитывая внешних обстоятельств и того, как легко впасть в нищету и как потом без сторонней помощи невозможно из нее выбраться.
Слушая свидетелей тех событий, описывающих в негативном свете бедняков, ставших первыми колхозниками, порой кажется, что эти свидетели на самом деле не к беднякам имели претензии, а панически боялись попасть в их положение. И все их показания, их мнение надо относить не к беднякам, а к ситуациям, в которых те находились. Это было как заклинание — заклеймить осуждением того, кто попал в беду, означало самому откреститься от беды.
Не очень разбирающийся в политике, а тем более в психологии, но сметливый, Яков Алексеевич интуитивно понимал это, осознавал, что улучшить свое положение люди могут только сообща, коллективно. Ведь не зря в народе говорят, что гуртом и батьку легче бить! Понимал, что в стране бедняков больше чем богатых, и что государство делает ставку на это большинство, на удовлетворение его нужд. И этому надо способствовать.
Да, потом будет лучше. Но ведь это «потом», возможно, придет после их жизней, а решать и совершать поступок надо сейчас! И как сейчас тяжело отказываться от того, что нажито с надрывом живота — в лишениях, в экономии на куске хлеба, на паре сапог, на лишнем платье для жены!
Евлампия Пантелеевна долго ободряла мужа, чтобы он не падал духом и не соглашался вступать в колхоз, носила ему еду. Яков Алексеевич держался стойко. Когда же власти увидели, что его упрямство может продолжаться долго и что вызвано оно подстрекательствами жены, ее перестали к нему пускать и запретили приносить передачи. Дальше Якова Алексеевича удерживали без еды, били, издевались... Измученный голодом, уставший от побоев, он перестал стучать по стене и подавать жене знаки о себе. Тут-то она поняла, что без согласия вступить в колхоз его живым из застенка не выпустят, что она просто потеряет мужа. Сначала Евлампия Пантелеевна проклинала насильников, а потом сдалась.
Когда Яков Алексеевич возвратился домой, двор уже был пуст. Забрали не только коней и корову, но и свиней, ульи. Даже гусей, кур — и тех переловили. Тогда впервые в жизни он заплакал.
После того как у людей забрали живность, взялись за съестные припасы — выгребали зерно и семена подсолнечника, а кто успел их переработать, то — муку и отруби, масло и жмых. У Якова Алексеевича выкопали из палисадника макитры с медом.
Тут надо сделать небольшое отступление в историю страны, потому что судьбы людей всегда являются следствием этого грандиозного процесса. Попутно помогу читателям понять, почему Сталин пошел на необычный организационный шаг, как вызревало решение о коллективизации и почему коллективизация повлияла на биографии отдельных людей.
Нынешние демократы обвиняют Сталина в том, что он идеей коллективизации помешал нормальному ходу построения социалистической экономики. Но так ли обстояло дело на самом деле?
В декабре 1927 года решением ХV съезда ВКП(б) был взят курс на коллективизацию, которая обеспечила бы рост производительности труда, создала надежный продовольственный фонд и высвободила рабочие руки для промышленности. Что имелось в виду? Имелось в виду поэтапное, в течение 10-15-ти лет, укрупнение сельского хозяйства за счет объединения единоличников. Причем коллективизация должна была быть не сплошной и не насильственной. Основная ее идея состояла в том, чтобы увеличить посевные площади, где могла бы работать мощная производительная техника, а для этого планировалось создать крупные зерновые совхозы на еще неосвоенных землях. Ручной труд уходил в прошлое.
Но как мы знаем, с коллективизацией никто не спешил. А между тем в 1928-1929 годах на Украине разразился тяжелый голод. Он был третьим по счету, с которым советскому правительству пришлось бороться из-за зависимости сельского хозяйства от природных условий — четырехлетней засухи.
План хлебозаготовок в этом горьком году удалось выполнить только ценой повальных обысков в деревнях и последующих судебных процессов. Власти, наученные опытом сокрытия хлеба, осенью 1929 года примерно треть его объема уже изымали с применением силы, особенно в Поволжье, где в предыдущий год было выявлено много злоупотреблений.
Именно зерновой кризис 1928 года заставил Политбюро ускорить поиск новых решений зерновой проблемы через реформирование сельского хозяйства — неприятности достали. Вначале было решено построить десятки зерновых совхозов в зонах нетронутых земель, лежащих восточнее Волги. Как уже упоминалось, требовалось решение не только зерновой проблемы. Нехватка рабочих рук в промышленности тоже заставляла спешить с коллективизацией.
В том же году приняли новый земледельческий кодекс, ограничивающий аренду земли и запрещающий ее для кулаков. В мае того же года, сразу после провала посевной, в Москве была проведена конференция, посвященная проблемам выхода из зернового кризиса. На ней приняли решение о создании зерновых совхозов в восточных областях СССР. Тогдашний глава украинской совхозной ассоциации на этой конференции заявил, что достаточно малейшей засухи на Украине, и ситуация резко осложнится, ибо снова возникнет зерновой кризис. В 1929 году после повторившихся два года кряду холодных бесснежных зим на Украине почти полностью погибли озимые посевы. В июне 1929 года было решено начать наконец подготовку к форсированной коллективизации. В частности, было принято положение об организации машинотракторных станций — МТС.
Понятно, что даже «быструю коллективизацию» можно было трактовать и провести по-разному, все же всегда зависит от конкретных людей и их интересов. Во-первых, «быстрая» могло означать и «сплошную коллективизацию», за год-два, и объединение большинства хозяйств за пять лет.
Высшее руководство страны вовсе не стремилось добиваться коллективизации всех крестьян, да еще за пару лет. Оно выдвигало другую программу: организовать в селах колхозы на добровольной основе, помочь им на государственном уровне, показать остальным крестьянам преимущества коллективного труда и в итоге всех перетянуть в колхозы. Но ведь надо представить, насколько реальна была эта программа. Во-первых, первыми в колхоз потянулись бы самые бедные крестьяне, и новое хозяйство оказалось бы менее обеспечено скотом и инвентарем, чем соседи. Кроме того, этих бедных крестьян еще надо было вооружить знаниями, приучать хозяйствовать. Ведь они и бедными-то были именно из-за отсутствия знаний и опыта. Во-вторых, сам замысел организации колхозов включал и упрощенный механизм увеличенного изъятия продовольствия в пользу города, иначе терялся весь эффект от ускорения индустриализации. Иными словами, жизнь крестьян в новых колхозах заведомо не могла быть лучше, чем у игнорировавших колхозы соседей — как по причине первоначальной бедности, так и в связи с увеличением налоговых изъятий. Единственный выход сделать жизнь колхозников лучше, чем у остающихся единоличников, состоял в том, чтобы усилить налоговое давление на последних больше, чем на колхозы. Но государство не могло уже это сделать — собирать с единоличников ренту, как при царе, большевики не умели, а механизм «ценовых ножниц» оказался не эффективным.
Фактически же, объединения под названиями «товарищества по обработке земли» (ТОЗ), артели, коммуны и совхозы уже существовали в СССР долгое время. Более того, за исключением совхозов и коммун, эти объединения не являлись коммунистическим изобретением, а были известны с дореволюционных времен. Тогда еще они возникли как добровольные крестьянские товарищества. Основными стимулами этих организаций тогда были защищенность от конкуренции, возможность получать государственные кредиты и существенную помощь в обеспечении сельскохозяйственным инвентарем и семенами. На Украине существовало два вида сельскохозяйственных кооперативов (объединений): ТОЗ и артель. Только труд и земля, или ее часть, а также тяжелая сельскохозяйственная техника были коллективными. Домашний скот, жилье и даже часть земель находились в личной собственности крестьян. Это была свободно организованная ассоциация, из которой любой член мог беспрепятственно выйти.
Артель представляла собой группу людей, занимающихся одним ремеслом и объединенных в кооператив по производству конкретной продукции. Сельскохозяйственные артели состояли из крестьян, решивших объединить свои земельные участки, инвентарь, лошадей и совместно заниматься выращиванием урожая. Их работа оплачивалась в зависимости от вложенного в общее дело труда. Каждый член артели имел право содержать собственный дом, корову, овец, коз, свиней и домашнюю птицу. Во время полной коллективизации в Советском Союзе артель стала прообразом того, что сегодня известно как коллективное хозяйство.
Скажу несколько слов и о коммунах, это как раз будет к месту. Так вот, сельскохозяйственные общины начали возникать в период военного коммунизма (в годы Гражданской войны 1918-1921 гг.) Обычно они организовывались на территории бывших помещичьих усадьб. Сельскохозяйственные общины, или коммуны, имели в своей основе не только коллективное ведение хозяйства, но и обобществление всех сторон жизни, в том числе общих домов, столовых, детских садов и яслей и т. д. Члены этих коммун были лишены права на частную собственность, за исключением самых необходимых личных вещей. Коммуны получали большую поддержку со стороны Коммунистической партии и правительства, но все равно были обречены на неудачу. Они или распускались, или, что имело место в большинстве случаев, преобразовывались в государственные хозяйства — совхозы.
Совхоз (советское хозяйство) представлял собой государственное предприятие с привлечением наемных рабочих, получавших регулярную зарплату. Сельскохозяйственные рабочие, занятые на таком предприятии, не были крестьянами в полном смысле слова. В отличие от крестьян в колхозах они были лишены права голоса при распределении дохода от продажи произведенной продукции и не могли участвовать в управлении.
Все эти коллективные хозяйства организовывались на добровольной основе, исключавшей какое-либо принуждение. Но когда высшее руководство выдвинуло нереалистичную программу постепенного заманивания крестьян в колхозы «пряником», партаппарат на местах сразу осознал ее утопичность и осуществил по-своему — путем принудительной коллективизации всех с пополнением колхозного имущества за счет раскулаченных. При этом по понятной причине за основу был взят способ организации кибуцев, разработанный сионистскими социалистами для еврейских колонистов в Палестине. Обобществление собственности в кибуцах было доведено до высшей степени, никакой собственности не допускалось, членам кооператива было запрещено даже обедать дома. Кибуцы, создание которых расширилось после Первой мировой войны, показали себя как очень эффективный производственный уклад (и остаются таковым, например, в Израиле, до нынешнего времени). Видимо, руководство Наркомзема и Аграрного института было под большим впечатлением от экономических показателей этого типа кооперативов и без особых сомнений использовало готовую организационную схему у нас. Вопрос о ее соответствии культурным особенностям русской деревни никто не ставил. Никто не ожидал, что крестьяне съедят скот. Хотя крестьяне предупреждали тех же комиссаров, пропагандистов коллективизации, что «чужая скотинка» останется неухоженной.
Итак, замысел коллективизации возник из программы, принятой в 1928 году и направленной на создание нескольких десятков крупных совхозов на целинной земле в восточных и юго-восточных областях.
А что получилось? Вопреки планам высшего руководства, партаппарат на местах осуществил сплошную коллективизацию уже в 1929-м году. Возможно, это был единственно возможный способ «сдвинуть воз» с места. Но он неизбежно привел к эксцессам. Есть много свидетельств того, что у раскулачиваемых отбирали зерно сами колхозники. И потом сами же эти колхозники гробили технику и скотину, вырубали сады, потому что руководили ими обычно неучи, агитаторы или же местные бездельники. Почему раскулачивание коснулось не только кулаков, но и значительной части середняков? А потому что середняки не хотели добровольно идти в колхоз. Если бы не было насилия, то каждый середняк сидел бы спокойно, зная, что его не тронут. Практика же раскулачивания вела к тому, что такого середняка сразу же переписывали в кулаки или в подкулачники, и он знал об этом. То есть крестьяне знали, что никто не спасется, если не подчинится.
Это пространное отступление я сделала единственно для того, чтобы подчеркнуть, что между принятым решением в верхах и его исполнением в низах стоит большая масса людей со своими личными интересами, с желанием повернуть новое решение прежде всего в свою пользу. Увы, такова природа человека, которая будет проявляться всегда.
Да, Бараненко Яков Алексеевич был истинно «тихим человеком». Лишним доказательством этому служит то, что дети никогда не видели его документов и не держали их в руках, даже не знали дня его рождения.
Нам пришлось долго искать его, опрашивать тех, кто когда-то дружил с Яковом Алексеевичем или просто близко знал его, и сравнивать их свидетельства.
Один из разговоров состоялась с Григорием Назаровичем Колодным. Он охотно возвращался памятью в старое время, в свое детство, снова и снова недоумевал, почему жизнь с мачехой Татьяной Федоровной Рожко была так тяжела. С понятной любовью и обожанием рассказывал о своей родной матери Анне Ивановне Рябикиной, которую хорошо помнил, оплакивал ее гибель. И не потому свое самое сокровенное он пространно изливал на автора этих строк, что ему больше некому было доверить его — у Григория Назаровича было двое детей, — но потому что в нашем разговоре он чувствовал неподдельный интерес к его воспоминаниям.
Анна Ивановна работала в колхозе и весьма ладила с главным распорядителем работ Яковом Алексеевичем. Как-то в пору пахоты она попросилась работать в ночь, объяснив, что днем хочет побелить внутренние стены хаты. Эту традиционную работу хозяйки всегда делали осенью, чтобы зимой в доме было опрятно и уютно. Яков Алексеевич разрешил. И вот, натрудившись за день и устав, женщина пришла на ночную смену. Естественно, заснула на плуге, свалилась под лемеха и погибла.
— Мамы не стало в 1933 году, — рассказывал Григорий Назарович, — обидно погибнуть после такого голода, когда мы пережили его, и все уцелели… Назар Григорьевич, мой отец, был на тридцать лет старше мамы, очень любил ее, до конца жизни берег память о ней и все до мелочей рассказал мне — единственному, кто разделял с ним горечь утраты. Так он утолял тоску по маме.
Вспоминая Назара Герасимовича, отца, Григорий Назарович говорил о его молодости, об учебе на ветеринарном отделении Киевских высших Земельных курсов в 1885-1889 годах. Он не зря дружил с Яковом Алексеевичем, а видел в нем родственную душу, ибо последний тоже там обучался, только на отделении земледелия (по-нашему — агрономии), хотя гораздо позже, в неспокойное время 1913-1917 годов, в канун революционных событий. Разница в возрасте не мешала им считаться соучениками-побратимами и часто навещать друг друга, вспоминать замечательную пору юности. Правда, империалистическая война, как наши предки называли Первую мировую войну, помешала Якову Алексеевичу нормально завершить образование, но нам известно, что каким-то документом о нем он все-таки располагал.
Четырнадцатилетний подросток Григорий (Григорий Назарович запомнил, что тогда ему было именно 14 лет) отирался возле старших, слушал их задушевные беседы. Вот из тех бесед и запомнил, что день рождения Якова Алексеевича приходился на 18 февраля. Естественно, по старому стилю, ибо до реформы календаря еще было далеко. Следовательно, по новому стилю это будет плавающая дата: 1 марта в високосные годы и 2 марта в обычные. Но так как Яков Алексеевич родился в високосный 1896 год, то, скорее всего, датой его рождения было бы названо именно 1 марта.
Второй раз сведения о дне рождения Якова Алексеевича промелькнули в разговоре, возникшем по печальному поводу.
Тогда еще жива была Вера Петровна Шерстюк, работавшая санитаркой в родильном отделении больницы, когда появилась на свет младшая дочь Прасковьи Яковлевны. Кроме того, в юности она дружила с Александрой Сергеевной, свекровью Прасковьи Яковлевны. Все это разом давало ей повод считать себя ее родственницей и называть младшую дочь своей крестницей.
И вот до Прасковьи Яковлевны дошел слух, что Вера Петровна обиделась, что ей не сообщили о смерти Бориса Павловича. А то она, дескать, могла бы прийти на похороны. Какое там «прийти» в ее возрасте?! Просто она хотела увидеться с Прасковьей Яковлевной.
Еще не истекло сорок дней со дня смерти Бориса Павловича, продолжались поминальные дни, и Прасковья Яковлевна с Любовью Борисовной пошли к Вере Петровне, набрав пирожков, конфет, сладких напитков для поминок. В хату Вера Петровна гостей не пригласила, видимо, там, как бывает у одиноких стариков, было грязно, чего она стеснялась. А вот во дворе они погуляли почти с часик. В основном говорила Вера Петровна — соскучилась по звучанию собственного голоса. Говорила с такой поспешностью, будто боялась не успеть с рассказом, или боялась, что гости уйдут и всего не дослушают. Вспоминать начала издалека: как еще девочкой бегала на вечерницы с Александрой Сергеевной, как они влюблялись в парней да выходили замуж.
— А твой дедушка Яков был моей первой любовью, — вздохнула она, — виновато взглянув на Любовь Борисовну.
— Неужели? — та искренне поразилась.
— Да это было чисто по-детски! Не думай плохого.
— Я и не думаю, — смутилась Любовь Борисовна. — Мне просто интересно все знать о дедушке.
— Он был пятью годами моложе меня, — начала она рассказывать. — Как сейчас вижу — веселый, красивый, с румяными щеками, каштановая шевелюра мягко вьется, глаза горят. Как-то гуляли мы зимой в Дроновой балке — уже почти взрослые были, а глупые, — комментировала она. — Теперь в таком возрасте дети другим занимаются, а мы на санках катались. Вот он мне и говорит, что сегодня ему исполнилось четырнадцать лет. «Ой, поздравляю тебя, Якотка!» — я хлопнула в ладони и потянулась к нему, чтобы поцеловать в щечку. Но он первым обнял меня и поцеловал в губы. Потом покраснел и сказал, что в такой день я не должна на него обижаться. Это было, как сейчас помню, восемнадцатого февраля. А почему я запомнила?
— Да, почему?
— Это был день рождения моей сестры, умершей в младенчестве. У моей мамы только один ребенок умер, именно эта девочка, — уточнила Вера Петровна. — И в нашей семье ее всегда помнили.
— Понятно. Вот за этот рассказ спасибо, — растрогалась Любовь Борисовна. — Он очень важен.
— Только ведь по старому стилю, — предупредила Вера Петровна, увидев, что Любовь Борисовна схватилась записывать эту дату.
— А вы не ошибаетесь? Может, он пошутил? Мальчишки, они такие…
— Ты что? Я потом всегда его в этот день поздравляла, а он поздравлял меня в мой день рождения. Такая у нас тайная любовь вышла.
— И больше ничего?
— Ого! «Больше ничего», — передразнила рассказчица Любовь Борисовну. — А чего ты еще хотела? Мы тогда добродетельными были.
Вдруг Вера Петровна сказала такое, от чего ее слушательницы онемели.
— Хорошо, что я не вышла замуж за Якотку.
— Почему Якотка?
— Так его родители называли. Ну и мы тоже — как в семье, так и мы. Он в детстве говорил не «ягодка», а «якотка». Так вот я скажу тебе, что ему суждено было умереть страшной смертью. Знаешь почему?
— Не знаю. Почему?
— В наказание за то, что взял на себя Богово ремесло — спасать людей. Ты же ничего не знаешь! А если бы не он, то вот это кладбище, — Вера Петровна скрюченным пальцем повела за угол дома, где виднелись кресты, — было бы намного шире. Или там… — теперь она показала через дорогу, на стадион, разбитый на месте давних захоронений. — Там копали рвы и бросали в них умерших от голода без гробов и без крестов. И среди них могли бы лежать те, кто ныне живет и не знает, кому жизнью обязан.
— Говорят, что дедушка Вернигора многих спасал от голода, — отозвалась Прасковья Яковлевна, чтобы показать знание вопроса.
Вера Петровна остро посмотрела на нее, почти с осуждением, и замолчала.
— Я что-то не то сказала? — спросила Прасковья Яковлевна, оглядываясь на свою дочь.
— Да то ты сказала, — успокоила Вера Петровна слушательниц. — И Вернигора спасал… Только почему? Потому что и Вернигору спасали. Ведь до революции он служил у пана Миргородского ключником, был его правой рукой. Жил, представьте себе, как кот в сметане, очень и очень славненько. Так что бы с ним стало, если бы новая власть ему это припомнила, скажите? — и сама себе ответила: — Вернигора должен был людей благодарить за молчание. Понятно?
— Не совсем, — призналась Любовь Борисовна. — Ведь вопросы раскулачивания или высылки решали власти, а не люди.
— Еще как решали люди! Ты что думаешь, кто-то по суду это делал?
— Я ничего не думаю, я просто не знаю.
— Списки на раскулачивание и высылку составляли в районе, и то — по предложениям с мест. Это правда. А решение принимали тут — на собрании жителей села. Все законно было: протокол, голосование, подписи. Так что все мы сами решали. Зря теперь на Сталина валят. И списки мы подавали и голосовали тоже мы. И Вернигора прекрасно понимал, за какую доброту людскую отрабатывал. Теперь-то поняла?
— Поняла, — сказала Любовь Борисовна, и посмотрела на Прасковью Яковлевну, продолжавшую молчать.
— Только где бы он брал зерно без Яши, не скажешь? — между тем продолжала Вера Петровна. — Да и придумал ли бы сам людей спасать, решиться на такое?
— Ну, как знать…
— Так вот знай, девочка, что в этом деле все было продуманно. Яков Алексеевич умел тихо и незаметно ворочать большими делами, и людей на них организовывать. Ученый был, конечно, но и от Бога смекалистый. Например, по его почину на вашем краю, напротив Рожновского хутора, разрыли русло Осокоревки, расчистили котловину между холмами, построили плотину и образовали пруд. Три года бились, землю кое-где лопатами копали, кое-где плугами распахивали, потом грузили на телеги и вывозили наверх волами, лошадьми. Каждый день в свободное время, как мурашки, рылись — и сделали-таки. С того времени детям было где купаться. А потом достал мальков и запустил в ставок.
— Да, вот моя мама рассказывала об этом в фильме, который здесь снимали телевизионщики.
— Ну, твоя мама того, о чем я сейчас скажу, не знает, так как ее тогда на свете не было. Я уверена, что именно этот ставок и натолкнул Яшу на мысль в голодные годы спасать людей. Почему спросишь? А вот почему.
Начиналось оно вроде забавы, молодечества. Яков Алексеевич увлекающимся был человеком, горячим. Сначала все больше сады высаживал. Себе сделал сад, братьям родным, двоюродным, другим родственникам саженцы возил, учил привои делать, ухаживать за деревьями. У нас здесь искони никто не знал таких ягод, как малина, смородина. Знали шелковицу и крыжовник, и все. А он начал высаживать ягодники, людей к этому склонять. А какая радость от них детям была, боже милостивый! Они днями сидели в тех кустах, клевали ягоды как воробьи.
Увлечение садами у него продолжалось несколько лет. Но деревья и кустарники — не картошка, их каждый год высаживать не будешь. Кончилось тем, что он завез несколько фур саженцев, собрал вокруг себя садоводов-любителей, и они сообща посадили тот сад, что рос за нашими огородами от Бигмивского холма до станционного бугра. Но это уже было перед самой войной. А за два десятилетия до этого он загорелся ставком.
— Я помню этот сад! — изумленно перебила рассказчицу Любовь Борисовна. — Мы с девчатами ходили туда клей с абрикос сдирать, поесть ранних черешен и вишен. Иногда «белым наливом» лакомились, сливами. Его охранял заикающийся дядька по имени Николай Матвеев, а по-уличному — Душкин, а еще его Пепиком называли. Ох, и боялись же мы его! Но он никого не гонял. Почему о нем такая слава была, будто он страшный и злющий?
— Это он тебя не гонял, Яшину внучку, а другим доставалось от него на орехи. Ага, так вот о ставке, — продолжала Вера Петровна, чтобы не потерять нить рассказа. — После садов взялся Яков Алексеевич за ставок. А здесь, сама понимаешь, одному не управиться. Вот он и собрал вокруг себя мужиков. Ой, умора! — весело рассмеялась рассказчица. — Они так подражали ему! Отпускали усы и ходили с батожками в руках, как он. Но Яков Алексеевич ездил на бричке, ему батожок для управления лошадью нужен был, кроме того, батоги он изготавливал в виде забавы. А те — и себе. Короче, заводилой он был здесь — тихим таким, незаметным заводилой. За непосильные дела не брался. Но если что наметил, то доводил до конца.
Ставочек люди считали его собственностью и называли Баранивским. Яков Алексеевич зарыбил его, и дело пошло — ребятишки купаются, рыбу ловят, раков дерут, забавляются, плавать учатся. Все хорошо! А здесь двадцатые годы начались Гражданской войной, разрухой, засухой… Впереди замаячил голод. Сохрани меня матерь Божья, спаси и помилуй! — рассказчица перекрестилась. — Что делать? Яше двадцать пять лет было, молодой, полон сил. Недавно женился, дочка у них с Евлампией родилась, ты, значит, Прасковья, — рассказчица кивнула на молчащую Прасковью Яковлевну. — Надо было как-то выживать. Опять собрал Яков Алексеевич своих проверенных товарищей, посоветовался и решили они рыбу не ловить, а перекрыть ставок сетками, чтобы она в Днепр не уходила, и делать запасы на зиму. А с поздней осени та рыба спасала людей без счета. Выловили даже мальков, подчистую всю поели. Отваривали вместе с чешуей, перетирали на кашу, заправляли мукой, если находилась, или маслом, солили и ели по ложечке. Отвар пили. Скандалов или недоразумений не было, дружно жили, честно.
Думаю, тот ставочек и та рыба надоумили Яшу в 33-м году серьезно взяться за спасение колхозников, тем более что он, как руководящий человек, отвечал за них перед Богом и властями. И опыт 20-х годов пригодился ему. Конечно, теперь было труднее, ведь утаивать часть урожая — это далеко не то же самое, что ловить рыбу и делить по справедливости. Хотя теперь пруд и считался колхозным, да не дозволено было Якову распоряжаться им по своему усмотрению. Ну, да надежные товарищи возле него всегда находились.
— Все-таки надо отдать должное и этим людям, — поддакнула Любовь Борисовна.
— Если говорить правду, то Илью Вернигору славгородцы не обошли вниманием: благодарили, уважали. А вот Якова Алексеевича забыли. Хуже того, не помогли его дочери в 47-м году, когда она тебя носила, — бросили на произвол судьбы. Тот же Илья не помог! Какой позор! Твоя мама пухлой была, муж ее уже не держался на ногах, старшая дочь без сознания лежала. Если бы не Алексей Яковлевич, то не было бы вашей семьи на свете. Вот так с Яшей поступили. Неправильно и предательски! И это при том, что он всего четыре года назад принял лютую смерть от немцев. Он свободой, даже жизнью своей рисковал, помогая славгородцам выживать в страшные времена. Один 33-й год чего ему стоил!
— Парадокс, — сказала Любовь Борисовна. — Это давно замечено: люди всегда ожесточаются против своих настоящих благодетелей. И очень часто чтут не самых главных героев.
Вера Петровна понимающе покачала головой, затихла. Ее глаза уже плохо видели, тяжелые очки с массивными линзами то и дело сползали на острый нос. Для долгого разговора ей не хватало воздуха. А мысли бурлили, не давали покоя. Не часто ей выпадала удача встретиться с внимательными слушателями, а еще реже — с заинтересованными. А Любовь Борисовна жалела, что не взяла с собой диктофон. Если бы знать!
— И самого Яшу не спасли! — вдруг неожиданно воскликнула Вера Петровна, будто проснулась после минутной спячки. Она подняла сухой кулачок и пригрозила безадресно: — Люди не стоят жертв и подвигов! Иисуса предали… — так же внезапно ее воодушевление угасло, и она ударилась в итоги: — А высший судья, Он есть. И вот что ни говори, а Яша пошел против Него. Бог по заслугам наказывал грешников, а Яша спасал их. Крамола! С одной стороны — Бог, а с другой — грешная тля. А Яша — между ними. За кого грудь подставлял, скажи? — она наклонилась к Любови Борисовне, подслеповато вглядываясь, здесь ли она еще.
— Жалко дедушки… — тихо сказала Любовь Борисовна.
— Наказал его Бог. И людей наказал, отняв у них защитника.
***
Как же Яков Алексеевич и Илья Григорьевич помогали людям в голод, о чем говорила Вера Петровна Шерстюк?
Сейчас можно рассказать о подвиге, совершенном ими в голодное время 1933 года, ведь их давно нет с нами и разглашение тайны об их поступках, не угодных властям, никому не повредит.
Но от кого узнать столь тщательно скрываемую правду?
Конечно, только от Прасковьи Яковлевны. Если же ей, паче чаяния, ничего не известно о ней, то эта страница славгородской истории будет навсегда стерта из памяти о прошлом. К счастью, так не случилось.
— Отец рассказал мне об этом, когда я вела его домой из немецкого плена, — Прасковья Яковлевна заплакала, погрузившись в воспоминания. — Как он позже благодарил меня за это! Бывало, встанет утром, когда я еще сплю, подойдет ко мне, гладит по спине, целует через одеяло и шепчет: «Спасительница моя дорогая, доченька золотая...». — Она вытерла глаза и продолжила: — Долго мы тогда шли, обессиленные от голода и страха, думали не дойдем. Побег из концлагеря дался отцу тяжело, он был очень слабым и не надеялся выжить. Тогда и рассказал о себе. Очень просил сохранить свой рассказ в тайне и когда-нибудь, в лучшие времена, передать его внукам.
Но все по порядку.
В те времена хлеб с поля везли на ток, а с тока в амбар одним видом транспорта — повозками с высокими бортами, подводами. Зерно в них грузили насыпом. Выстилать их тканью, чтобы не было просыпаний, то ли не догадывались, то ли дорого бы это обходилось. Ну а целлофана, который мы применили бы сегодня, тогда еще не изобрели. Короче, с этого все и началось.
Подводы, направляемые на перевозку урожая, допускали к работе после осмотра их Яковом Алексеевичем, который осуществлял, так сказать, входной контроль, так как отвечал за сохранность урожая. Эти подводы не должны были иметь незакрепленных досок или досок с неплотным прилеганием одна к другой. Но непременно где-то случался огрех, возникали щели, откуда на тряских дорогах зерно незаметно струилось вниз. Его в пылище не видно было, оно просто тонуло в ней. Но дедушка Илья знал, что оно там есть, должно быть, и ночами... подметал дороги да просеивал пыль.
Собранное таким образом зерно потом раздавал голодающим людям. Его даже иногда видели за этим занятием. Но одни думали, что он относит собранное в амбар, а другие просто помалкивали. Тем более что и те и другие боялись сами собирать просыпавшееся зерно: колхозному кладовщику это разрешалось делать, а другим нельзя.
— Об этом я сама догадывалась, большая уже была, в 33-м году мне исполнилось 13 лет, — рассказывала Прасковья Яковлевна. — Вот как сейчас вижу сухонького старичка с дуршлагом и метлой на дороге. Сумка, куда он ссыпал добычу, болталась у него за спиной. Но не думаю, что собранного на дорогах зерна хватало на всех, кому Илья Григорьевич помогал. Много надо было иметь зерна, чтобы хоть чуток поддержать голодающих. А когда отец рассказал мне, как все было, тогда все прояснилось... Илья Григорьевич для отвода глаз ходил по дорогам… На самом деле основное зерно для голодающих он получал от Якова Алексеевича. Тот прятал часть необмолоченного хлеба в скирдах, затем ночами вылущивал его там и передавал Илье Григорьевичу. Папаша почти все время ночевал в полях. А нам говорил, что прячется от арестов. И мы верили — время было такое. Когда речь заходила об арестах, он только усы крутил и тревожно поглядывал по сторонам.
Вот значит как! Во время жатвы Яков Алексеевич специально закладывал в скирды необмолоченные снопы, а сверху прикрывал соломой. С весны до поздней осени он не ночевал дома, спал то в старых скирдах, а то уже и в новых, где сторожил урожай, чтобы кто-нибудь не наткнулся на него ненароком, придя за соломой. Дело в том, что брать мешок-другой соломы колхозникам разрешали — чем-то надо было наполнять матрасы, на которых они спали.
В семье Яков Алексеевич объяснял ночные отлучки тем, что боится арестов, а славгородцам, встречавшим его в поле, само собой понятно было, что главный агроном и должен там находиться в любое время. Многие тогда сутками работали и отдыхали на работе, особенно в горячую пору.
На улице Степной, где жил Яков Алексеевич, и правда, многих арестовали. Оснований для этого хватало. Хотя тогда, возможно, люди их не понимали и на всякий случай боялись всего подряд. Например, их соседа Габбаля «взяли» за шпионаж… Теперь понятно, что он был троцкистом и это выражалось в каких-то его поступках. Таких скрытых врагов подрывающих советскую власть, отсиживающихся в медвежьих углах, в Славгороде было немало. Другая категория арестованных — это махновцы. О них, бандитах, и говорить нечего. Они поизмывались над народом вдоволь, и люди радовались, когда к ним справедливость применили.
Аресты происходили в большинстве случаев ночью. Вот Яков Алексеевич и говорил, что пока он на работе, среди людей, его не тронут, а ночью лучше спрятаться. Это очень походило на правду. А может, и было основной правдой!
Наверное, настоящее добро, спасающее мир, и должно быть таким — незаметным, скромным и... непонятным.
С первых дней германского вторжения в СССР Якова Алексеевича мобилизовали на фронт. Он был уже немолодым бойцом, зато опытным, получившим крещение огнем в сражениях империалистической войны. Таких, что называется, обстрелянных людей ценили, и совсем немногим из них выпало получить броню (отсрочку от мобилизации) или укатить в эвакуацию за Урал.
Известно, что Яков Алексеевич, узнав о своей мобилизации, а также о мобилизации зятя Бориса Павловича, хлопотал и в колхозе, и в сельсовете об эвакуации родных, остающихся без мужской защиты, но ему отказали. Представляю, с каким осадком на душе он оправлялся на фронт.
Массовое перемещение населения, промышленных предприятий, имущества МТС, колхозов и совхозов, культурных и научных учреждений, запасов продовольствия, сырья и других материальных ценностей в начальный период Великой Отечественной войны из западных районов СССР на Восток было делом не столько неожиданным, сколько сложным. По своим масштабам и срокам это была уникальная производственная операция, беспримерная в мировой истории, поистине героическая и драматическая эпопея.
По этому поводу известный английский публицист Александр Верт, всю войну находившийся в Советском Союзе как корреспондент Би-би-си и газеты "Санди таймс", писал{10}:
"Повесть о том, как целые предприятия и миллионы людей были вывезены на восток, как эти предприятия были в кратчайший срок и в неслыханно трудных условиях восстановлены и как им удалось в огромной степени увеличить производство в течение 1942 года — это прежде всего повесть о невероятной человеческой стойкости".
Автор книги особо подчеркивал, что "великолепнейший организаторский подвиг" был совершен в советском государстве в самый разгар германского вторжения, когда "огромной важности промышленные районы европейской части" страны оказались захваченными врагом.
Все это правда. Тем понятнее, что такой грандиозный процесс не мог не протекать без издержек и злоупотреблений. Об этом не принято говорить вслух, хотя кое-где и отмечается, что в стране не были вовремя созданы органы, призванные непосредственно руководить перебазированием производительных сил. Признается, что эти вопросы пришлось решать уже в ходе начавшейся войны, зачастую в спешке, а порой и без учета конкретной обстановки, что не могло не повлечь за собой отрицательных последствий. Внезапность фашистской агрессии, громадные размеры развернувшегося театра военных действий, массированные удары с воздуха, артиллерийские обстрелы, превращение многих городов и сел в арену ожесточенных сражений — все это добавляло исключительных сложностей во время эвакуации, требовало от советских людей огромного физического и морального напряжения.
Вообще каждая тема имеет свой уровень запрета. Ее можно обсуждать до определенной черты, но потом мы доходим до того, что обсуждения становятся бессмысленными. За этой чертой нет места вопросам и ответам. За ней можно только чувствовать и понимать, но не разумом, а душой. Тогда внутренние ответы будут точны и понятны.
Вот так и получилось, что, пользуясь неразберихой, многие обыватели под видом ценных специалистов быстренько драпанули в безопасное место, а семьи фронтовиков с детьми и немощными стариками остались под вражеским сапогом.
А уж об эвакуации сельских хозяйств и говорить нечего. Казалось бы, кого же эвакуировать вместе с колхозами, как не главных специалистов? Но нет, главный агроном был отправлен воевать, а необразованные и не имеющие профессий чиновники, прихватив общественное стадо, технику и наличные финансы, вместе с многочисленными тетками и дядьками всех степеней родства ушли спасаться на восток. Читатель должен представлять, что это был шанс злоупотребить положением: от безвыходности, вызванной спешкой, местные власти доверяли беженцам материальные ценности и крупные суммы наличных денег, составляющих колхозную казну или кассу сельсовета, подчас под честное слово. Ведь банковская система уже не работала, а деньги надо было вывезти. В переполненной неожиданностями дороге те распоряжались деньгами по своему усмотрению. Общественные деньги просто исчезли бесследно. Кто там тогда вел учет и контроль, в такой сумятице?!
В дороге эвакуирующиеся при первой возможности избавлялись от техники, а стадо частью съедали, а частью продавали или обменивали на личные блага, обзаведясь оправдательными справками. Во всяком случае, славгородцы дошли до места назначения уже совсем налегке.
Вот как рассказывала об этом Алла Анисимовна Сорока, помнившая эвакуацию как яркие впечатления своего детства:
«Немцы все время нас настигали. За нашими спинами непрестанно грохотал фронт, на подступах к Сталинграду сначала слышались далекие взрывы, а потом начали различаться даже автоматные очереди, отдельные ружейные выстрелы. Война приблизилась к нам вплотную. Всех мужчин, закрепленных за эвакуированным имуществом, а вместе с ними и моего отца, призвали на фронт. Женщины с детьми и стариками бросили колхозную и государственную технику и порученное нам имущество на произвол судьбы, коров все равно уже не было — мы их поели еще дорогой. Освободившись от обузы, мы решили спасать собственные жизни. Нам удалось нанять баржу и переправиться через Волгу. Когда мы плыли, великая река горела, на ее поверхности не видно было волн, не слышно было хлюпанья воды. Все пространство застилал огонь, невысокие языки которого взмывали в небо черными жирными прядями, — горел разлитый мазут».
Оказавшись в эвакуации, славгородцы вовсе не вели себя как специалисты, направленные сюда для укрепления тылового сельского хозяйства. Они остановились в городке Красный Кут Саратовской области, и тут председатель Славгородского сельсовета Оксана Афанасьевна Топоркова без колебаний устроилась работать санитаркой в прифронтовом госпитале, где трудно было отощать от недоедания. А ее сестра Александра Афанасьевна — там же оказалась в прачках. Дора Антоновна Жаран, жена председателя Славгородского колхоза и домохозяйка по образованию, и вовсе нашла себе место в пекарне. Естественно, она имела возможность прокормиться и даже помогала землякам не отощать от голода.
Вернулись эвакуированные славгородцы домой сразу же после освобождения поселка, тут же заняли свои довоенные должности и, пока где-то шла война и умирали люди, принялись приводить отчетность в соответствие с требованиями. И никто даже не подумал спросить, почему же они ничего не привезли и не пригнали назад, ничего не вернули ни колхозу, ни сельсовету. Я вообще не слышала, чтобы после войны кто-то разбирался с судьбой общественных ценностей, доверенных для осуществления эвакуации, чтобы кого-то наказали за их разбазаривание. Не было этого. Так вот если бы Сталин и советская власть были такими страшными, какими их пытаются изобразить, так в этом вопросе не прошли бы мимо, ибо тут были и преступники настоящие и преступления вопиющие. Так уж устроен человек, что лишения и опасность он переносит с большим достоинством, чем соблазн. Видимо, не зря Адама и Еву испытывали не голодом и смертью, а райскими яблоками. Если уж они не устояли, то что говорить об их несовершенных потомках, из поколения в поколение теряющих целомудрие души?!
Итак, с первых дней войны Яков Алексеевич оказался на фронте. Как и большинству защитников Родины, оторванных от рабочих мест неожиданным нападением Третьего рейха, ему не пришлось ехать куда-то далеко — враг уже подошел к родному порогу, где и надо было держать оборону.
Это был период, когда наши крупные воинские части, исчерпав возможности к сопротивлению, повсеместно попадали в плен. Объективных причин для этого имелось немало. Доблестные красноармейцы были всего лишь живые, трепетные создания, и на их волю, вернее на стойкость духа, влияло отсутствие надежного тыла. Им нравственно тяжело было проявлять героизм, зная, что от нещадных немецких налетов в тылу уже горят города и села. Видя потоки беженцев, красноармейцы преувеличивали мощь врага, испытывали тревогу за судьбу близких и неверие в целесообразность стоять насмерть. Атмосфера паники первых недель войны не позволяла также нашим командирам трезво оценивать обстановку и принимать правильные решения по борьбе с захватчиками. Свою роль в этом сыграла, конечно, внезапность агрессии. Да ведь нападение еще было и массированным: 22 июня границу с СССР перешли около 4,6 млн вражеских солдат, большинство из которых обладали опытом ведения боевых действий, были хорошо оснащены и вооружены — на Германию к тому времени работала почти вся промышленность Европы. Немцы сами не готовы были к такому потоку пленных, они не знали ни где их содержать, ни к чему пристроить.
Долго о Якове Алексеевиче родные ничего не знали, и только перед Покровами сарафанное радио принесло весть, что он жив. После кровопролитных боев он даже остался невредим, но попал в плен и находился в Днепропетровском концлагере.
Еще Некрасов писал о характере русских женщин: «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», и сколь бы ни стремились наши недоброжелатели посмеяться над этими хрестоматийными стихами, в них есть сакральный смысл и истина. Эта истина всецело относилась и к тем, кто остался на оккупированной территории. Здесь женщины не просто не теряли надежды на скорое освобождение своей сторонки, не только верно ждали родных и близких с войны, но и всецело способствовали подавлению врага. В соответствии с этим Прасковья Яковлевна, оставив на попечение Евлампии Пантелеевны и бабушки Фроси маленькую дочь, отправилась вызволять отца на свободу. Сейчас это звучит странно — разве может одна двадцатилетняя женщина противостоять вооруженным садистам с псами? — а тогда и вообще казалось полным безумием. Но видно, не зря мы в какой-то мере являемся наследницами воинственных амазонок, ведь доказано, что жили благородные воительницы близ Понта и Меотиды, а это по нынешним меркам рядом с нами.
Прасковья Яковлевна понимала, что отца ей придется искать в толпе других военнопленных — больных и голодных людей. Поэтому запаслась нехитрой едой для них. Это были маленькие бутерброды с салом, завернутые в отдельные листики из школьных тетрадок. На листиках Прасковья Яковлевна писала имя того, кого ищет, и свое указала. А чтобы эти записки-обертки — главная надежда на успех поиска — не соскочили с бутербродов, перевязывала их нитками. Эти бутерброды она сложила в отдельную сумочку. В котомку сунула также одежду для отца, еду для себя с учетом обратной дороги, документы и советские деньги, продолжавшие оставаться в обращении.
Оделась по сезону, понимая, что в дороге идти будет хоть и тепло, может, даже жарко, но придется стоять на городских сквозняках у тюремной ограды, где легко простудиться. Надела теплую кофту, юбку и ватную стеганую куртку — фуфайку, исконную сельскую одежду. Голову повязала кашемировым платком, обулась в сапоги из хорошей кирзы. Это была теплая и удобная обувь, которую, кстати, не каждый мог себе позволить.
Вышла из дому на Покрова, 13 октября, в свой день рождения, и направилась в сторону вокзала. После недолгого похолодания на улице вновь светило солнце и люди, несмотря на праздник, ловили годину, торопились убрать урожай с засеянных еще до войны полей — как раз выламывали с сухих шуршащих стеблей кукурузные початки. Дышалось легко, надежда на удачу мягкими касаниями бередила душу, а мысль работала только на одно: как дойти быстрее, безопаснее и сохранить бодрость. Хотелось сократить путь, идя напрямик, благо поля уже были убраны, да и меньше людей тут встречалось. И Прасковья Яковлевна пошла по бездорожью, однако скоро выяснилось, что это неправильное решение — рытвины и кочки замедляли движение, утомляли ноги.
Чего только не передумала она, идя в одиночестве! Вспомнились страшные скандалы с родителями из-за скоропалительного замужества, как хлыстал ее отец своим батожком с узорной рукоятью, дабы не допустить его...
Дело прошлое...
Борис Павлович приехал в Славгород из-за рубежа, когда ему исполнилось десять лет. И долго воспринимался тут как иностранец. Даже прозвище ему придумали Халдей, которое впоследствии закрепилось за ним на всю жизнь. И не только за ним — его детей, внуков и правнуков до сих пор так называют. Он плохо говорил по-русски, поэтому, когда через два года, ушедших на привыкание семьи к новому месту, обстоятельства позволили продолжить учебу, его не взяли в пятый класс, как полагалось бы, а записали в первый. Из-за этого он, переросток, конечно, чувствовал себя среди первоклашек очень неуютно, на уроках шалил. Английский, который четыре года он изучал в Багдаде, и румынский, который выучил среди детворы, пожив недолго в Кишиневе, начали забываться.
— Почему же в первый? — попыталась изменить решение школьного начальства Александра Сергеевна, его мать. Она пришла к директору с обоснованными претензиями. — Он же знает предметы за четыре класса.
— Исключительно из-за языка, — объяснил ей тот. — Пусть бы он даже освоил устную речь, но ведь не знает родной грамматики.
— Он наверстает, — обещала Александра Сергеевна.
— Вот когда наверстает, тогда и переведем его к сверстникам.
Наперед скажу, что Борису Павловичу не удалось перейти к сверстникам, как не удалось по-человечески окончить хотя бы семилетку, что тогда считалось достаточным для начала трудовой деятельности. Впрочем, документ о неполном среднем образовании он получил — по результатам сданных экзаменов. Затем, в 16 лет отчим — деспотичный человек, патологический тунеядец — заставил его идти работать. В виде исключения трудолюбивого паренька, мучающегося с матерью, рабски подчиняющейся тиранящему ее моральному уроду, взяли учеником слесаря на металлообрабатывающее предприятие — завод «Прогресс», наказав обязательно учиться дальше.
Борис Павлович был высок, строен, смуглолиц и удивительно красив чертами лица — изысканно восточными, мужественными, строгими и в тоже время неописуемо тонкими и благородными. Он был легок в движениях, хорошо сформирован в плечах, физически силен, так как рано познал тяжелый труд, и это помогло ему развиться. Нет смысла описывать его внешность, это все видно на фотографиях.
Конечно, девушки на него засматривались — да еще как! А он выбрал себе скромную хрупкую Прасковью Бараненко, единственную дочь колхозного агронома, ученого человека, зажиточного хозяина, одного из немногих, кого в селе по-настоящему уважали. Прасковья Яковлевна даже помнит, когда впервые заметила, что нравится чернявому Борису. Это было на гулянье возле клуба. Вперемежку с танцами там любили водить хороводы, играть в догонялки и в третьего лишнего.
— Вот мы стоим в круге, — рассказывала она о своей юности, — и как только выпадет Борису водить игру, он обязательно платочек подкинет мне. Я едва отдышусь, а он опять водит игру и опять мне платочек подкидывает. Потом пошел меня провожать. Конечно, моим родителям сразу же донесли об этом.
Ее родители, узнав, что дочка не на шутку влюбилась в Бориса Халдея, встали на дыбы, вовсю запротестовали. Они не могли представить, что эта едва окончившая школу молчунья и тихоня собирается выскочить замуж, да еще за человека без образования, без специальности и к тому же из неимущей семьи. Ее просили одуматься, ругали, не пускали гулять, препятствовали встречам с возлюбленным и даже запирали в доме. При этом Яков Алексеевич вышагивал по двору, иногда заглядывая в окна, дабы убедиться, что пленница сидит в комнатах. И все же иногда Прасковья нарушала запреты, выбиралась на улицу, чтобы тут же умчаться в клуб. Вот тогда и погуливал родительский батожок по ее спине.
Кончилось тем, что об этих распрях узнал Борис Павлович и страшно возмутился — как можно поднимать руку на взрослую девушку.
— Как же сегодня они разрешили тебе прийти сюда? — спросил у нее.
Прасковья замялась, ей неудобно было признаваться, что она снова удрала из-под домашнего ареста.
Техника побега была простой: Прасковья Яковлевна вступала в сговор с братом Алексеем, тем шустрым Алексеем, который потом спас ее от послевоенного голода, и он передавал ей через форточку выходное платье. Она переодевалась, просила брата отвлечь родителей и через ту же форточку выбиралась на улицу, улепетывая на свободу.
Наконец в эту историю вмешалась старшая сестра Бориса Павловича, согласившаяся приютить молодых у себя, если они поженятся без согласия родителей Прасковьи Яковлевны. В один из октябрьских дней 1939 года Алексей снова помог сестре незаметно покинуть дом, и она ушла на самостоятельную жизнь с возлюбленным. Все были поставлены перед свершившимся фактом. Не желая огласки в селе, ее родители сдались и скоро забрали молодых к себе. Они нашли, за что простить непокорную дочь, — за то, что не стала огорчать мать раньше 10 октября, когда отмечался ее день рождения.
Так они начинали.
До Синельниково, районного центра, Прасковья Яковлевна дошла довольно бодро, оставив позади 25 километров. Но было еще светло, и она пошла дальше. На подходе к Илларионово начала посматривать на небо, определяя время по солнцу. Вдалеке над полями то тут, то там замечала канюк или висящих пустельг, высматривающих нагулявших жир сусликов и полевок. Эти птицы просто наслаждалась своим умением зависать над одним местом, быстро трепеща разноцветными крыльями.
Налюбовавшись в очередной раз на пустельгу, Прасковья Яковлевна подумала о ночлеге. Тогда принято было обращаться за любой помощью к людям, пусть и незнакомым, зазорного в этом не видели. И считали, что хороших людей на свете больше, чем плохих. В смутные времена по дорогам Руси бродило много бездомного люду то под видом погорельцев, то под видом голодающих. И их не боялись пускать в дом, им сочувствовали, обязательно усаживали за стол и кормили горячим. Подчас позволяли помыться или даже выкупаться в горячей воде, отдавали старое белье для переодевания. А утром кормили завтраком и собирали им в дорогу еду, которую могли оторвать от своей семьи. Каждый боялся оказаться на их месте и таким способом задабривал судьбу, чтобы она их миловала.
Да и случаев злоупотребления гостеприимством не было. Принцип помощи ближнему и благодарности за такую помощь соблюдался неукоснительно обеими сторонами. Традиция эта была стойкой и держалась долго, даже нынешние поколения ее застали и хорошо помнят. Бывало так, что погорельцы заходили в одни и те же дома, расположенные ближе к столбовой дороге, тогда хозяева честно признавались, что у них уже есть ночевщики и предлагали новым путникам пройти дальше. Это не было отказом, это было правдой. Такие ответы понимались правильно и на хозяев не обижались, а поток людей, нуждающихся в помощи, распределялся по селу более равномерно.
В Илларионово Прасковья Яковлевна пришла уже в темное время, и просто пошла туда, где светились окна. На стук ей сразу же открыли и впустили в дом, где жила хозяйка со взрослой дочерью, приветливо приняли на ночлег. Не дожидаясь вопросов-расспросов, Прасковья Яковлевна сама рассказала, кто она, откуда и куда идет. Рассказала о своей семье, об отце, о его работе и больших заслугах перед односельчанами и по разведению садов, и по устройству ставка с рыбой.
— Господи, да что же ты сама там сделаешь? — запричитала хозяйка. — Да еще молоденькая такая и хрупкая, как стебелек. Ой, горе, горе…
Побеседовав с Прасковью Яковлевной, посочувствовав, снабдив своими советами да добрым словом, добросердечные женщины положили ее спать на теплой лежанке, постелили под бока мягкий тюфячок.
Утром они застали свою ночлежницу в слезах — за ночь ее натруженные ноги распухли так, что обуть свои сапоги она уже не могла.
— Ну, что ж, деточка, крепись. Идти-то все равно надо. Оставляй свои сапоги у нас, — решила хозяйка, подавая ей глубокие резиновые калоши, — а сама обувай вот это. Только портянки наматывай хорошо, да увязывай их, чтобы не растрепались при ходьбе, а то намучаешься. Умеешь?
— Умею, — сказала Прасковья Яковлевна. — Спасибо вам.
— На обратном пути, пошли господи тебе удачу, зайдешь за своими сапогами и мои калоши вернешь.
И Прасковья Яковлевна отправилась дальше. Первые километры дались с очевидным трудом — сильно болели не успевшие отдохнуть ноги. Снова вышла на железнодорожное полотно и пошла по шпалам. Ох, уж эти шпалы — как выручали они сельских людей в непогоду, да и просто спасали в бездорожье и до места помогали добраться без блужданий любому из пеших странников.
Поднявшееся солнце принялось почти по-летнему обогревать землю, от чего воздух к обеду прогрелся и заструился вверх прозрачными струями. На переездах Прасковья Яковлевна видела, что далеко за посадками во все стороны простирались убранные поля, над которыми колыхалось марево — обманчивое степное море с купающимися в нем осенними отавами.
В этих роскошных травах наверняка прятались жаворонки, ближе к водоемам важно расхаживали большие осторожные дудаки. Это были легендарные птицы, славившиеся своей осторожностью, почему их и не каждый мог видеть. Что только о них ни говорили! А на самом деле это были очень крупные птицы, достигающие иногда в весе до 20-ти килограмм. Жили дудаки (дрофы) семейными группами, встречались стаи по 40-50 птиц. Врага замечали издали и сразу же предпочитали уйти, а во время кормежки выделяли охрану. Скота они не боялись, даже паслись рядом со стадами. Бегали очень быстро, дудака не на всякой лошади можно было догнать, умели летать, но сравнительно тихо и тяжело, пролетать большие расстояния не могли. Дудаки обладали недюжинной силой, от врага отбивались активно, поражая его как крепким клювом, так и ногами, нанося при этом очень серьезные раны, которые для некоторых хищников оказывались смертельными.
А на неудобьях, где оставались участки целины, вспархивали и скользили над землей пестрые стрепеты. Это были птицы тоже из семейства журавлиных, но мельче дроф, величиной с курицу.
Повсеместно в этих отавах нет-нет да и слышался одинокий голос перепелки, вещающей «спать пора, спать пора», хотя до вечера оставалось еще много времени.
Прасковья Яковлевна радовалась, что решилась устроить своему отцу побег из концлагеря, и спешила, понимая, что лучше всего помочь с этим в первые дни пленения, хоть и не знала, как давно он находился в заточении. Хотелось думать, что недавно, что с первых дней смог сообщить домой о своем местонахождении. А правила организации побега знала потому, что ее муж, Борис Павлович, до войны вел с заводскими допризывниками уроки по задержанию противника, нарушителя границы или диверсанта, а она, интересуясь делами мужа, иногда помогала ему писать конспекты.
Эти уроки проводились под эгидой районного военкомата и по его заранее утвержденным программам. В программах из идеологических соображений не предусматривалось изучение случаев пленения, ведь плен — это позор, недостойный красноармейца. Но Борис Павлович понимал, что в военных конфликтах, увы, случается контуженному или обескровленному бойцу попасть в лапы противника. Всех эпизодов не перечесть. Это жизнь. И к этой ситуации будущие бойцы должны быть готовы. Военная подготовка по выработке этих навыков имела целью повышение боеспособности и одновременно укрепление воли бойца к сопротивлению. Поэтому и для происшествий, связанных с пленением, они должны были иметь простейший план действий и элементарные навыки, отработанные на таких вот занятиях. И Борис Павлович, на свой страх и риск, рассказывал молодым ребятам то, что знал сам, что вычитал в книгах или почерпнул из рассказов тестя, Якова Алексеевича, имеющего опыт империалистической войны. Борис Павлович по военной специальности был разведчиком, бойцом, способным добывать информацию хитростью или смелостью. Проводя занятия по взятию языка, например, он удачно увязывал это с самозащитой и тренировал бойцов не только умению быстро и надежно сковывать плененного противника подручными средствами, но и самому освобождаться из захватов.
Так вот первая заповедь для гласила, что надо пытаться бежать как можно раньше после пленения. Тогда остается больше шансов на успех, ведь пленный еще находится ближе к своим и ему проще к ним добраться. Если он не ранен, то, пока его не избивали и не допрашивали с "пристрастием", у него есть еще моральные и физические силы для побега. Ведь дальше обычно бывает хуже. И еще: вблизи фронта противник не так хорошо подготовлен содержать и охранять пленных, чем в специальных лагерях, естественно, тут у бежавшего есть больше шансов прорваться на свободу.
Чем раньше осуществляется побег, тем он проще по своей схеме.
Вторая заповедь: важно оставаться в постоянной готовности к побегу, не падать духом, сохранять физические силы.
Все это было так, но отец Прасковьи Яковлевны уже был доставлен в концлагерь, находился далеко от своих. И стража тут была из специальных охранников, и разных других перспектив на побег у него поубавилось.
С такими невеселыми мыслями она дошла до Ксеньевки, приблизилась к Самаре, водному рубежу на ее пути. Идти дальше не представлялось возможным — мост, по которому проходила железная дорога, стоял разрушенным. Скоро Прасковья Яковлевна увидела, что люди сворачивают с дороги и идут хорошо наметившейся тропинкой к пустынному месту берега. Она пошла следом за ними.
Оказалось, что там, за огородами частных домов, нашел себе работу старый лодочник — за червонец с человека он перевозил людей на противоположный берег. Прасковья Яковлевна заняла очередь и присела на лежащую неподалеку колоду, огрызок от ствола большого дерева. Осмотрела стоящих впереди людей — в основном женщины, все молчаливые, даже угрюмые, но с выражением упорства на лице. Значит, притерпелись, приготовились к долгому горю, — подумала Прасковья Яковлевна. Через полчаса она села в лодку. Началось пересечение устья Самары, где эта река впадает в Днепр. Впрочем, место слияния было довольно узким, и, не зная о нем, заметить его не удалось бы. А еще через несколько минут Прасковья Яковлевна снова шагала по шпалам.
Дальше перед ней лежали сплошные пески, барханы, по которым, как по пустыне, вольно гулял ветер. Тут почти отсутствовали признаки жизни, прямо по ходу до самого горизонта все оставалось неподвижным и обезлюженным. Зато слева открылась гладь Днепра, а за ним — возвышающийся на трех холмах Днепропетровск. Придерживаясь поездной колеи, Прасковья Яковлевна торопилась быстрее пройти это глухое место и попасть на пересечение с дорогой, ведущей к еще одному мосту. Идти было еще далеко, но со временем она все больше приближалась к пригородным пустырям, усеянным искореженной боевой техникой, оставленной тут после кровопролитных оборонительных боев. Эти железные останки вызывали муку и боль в сердце, казалось, в солнечных лучах на них еще сверкают искры от пуль, играют отблески выстрелов и пожаров, а под ними умирают раненные красноармейцы. Людская молва донесла до Славгорода весть о геройских боях на подступах к Днепропетровску, и Прасковья Яковлевна знала, что на этих амурских песках держал оборону студенческий батальон и что юные бойцы полегли тут почти поголовно. Жутко было посматривать дальше в ту сторону, словно оттуда еще доносились их стоны, словно над песками продолжал барражировать их не покорившийся вражьему оружию дух. К слову сказать, после войны подвиг студентов-защитников был оценен по достоинству и в честь его в парке им. Шевченко, возле Потемкинского дворца, установлен памятник.
Но вот Прасковье Яковлевне начали чаще попадаться люди, и это немного отвлекло от тревоги и мрачных мыслей. Потому что при приближении к городу ее сердце убыстряло биение, на душу наседало смятение, все думалось: как оно будет, спасет ли она отца, останется ли сама живой. Сомнений, куда идти, не было. Конечно, надо добираться до места своего довоенного проживания.
Вскоре после женитьбы Прасковья Яковлевна снова уехала в Днепропетровск продолжать учебу в Учительском институте. Это было учебное заведение, дающее достаточное образование для того, чтобы работать учителем. По его окончании можно было поступить в университет на четвертый курс. А из этого следует, что этот институт давал не что иное, как неполное высшее образование, по-теперешнему — степень бакалавра.
Естественно, Борис Павлович поехал вместе с женой. В Днепропетровске им предстояло прожить год, в молодости — срок немалый. Решили снять угол ближе к Днепропетровскому тепловозоремонтному заводу, где Борис Павлович устроился на работу слесарем-лекальщиком. Удобно добираться на работу, прежде всего, нужны было ему, потому что он работал посменно. Что такое слесарь-лекальщик сейчас сложно представить, но эта профессия имеет отношение к изготовлению сложных деталей вручную и в единственном экземпляре.
После недолгих поисков они нашли приют на улице Тесной у некоей Нагорной Екатерины. Женщина эта отличалась радушием и добросердечностью, хоть жизнь у нее сладкой не была. У квартирантов остались о ней самые лучшие воспоминания.
Мост через Днепр стоял едва ли меньше разбитый, чем самарский. Его словно разрезали пополам и обе части свалили в реку. Никакой переправы вблизи не наблюдалось, а надвигалась ночь, по всему выходило, что надо было как-то идти по этому мосту. Другого выхода не виделось. Но на правый берег не так-то просто было попасть еще и потому, что немцы тщательно охраняли разрушенный мост, чуть подремонтировав его, соединив посередине длинными толстыми досками, между которыми оставались большие щели, опасные для пешеходов. Прасковья Яковлевна долго уговаривала немца пропустить ее на правый берег, показывала свои документы, даже пробовала давать советские деньги. Но немец прикрикнул, и Прасковья Яковлевна кротко улыбнулась, сделав вид, что просто пошутила от безысходности. Это сработало. Немец улыбнулся в ответ, дескать, понимаю, и махнул рукой. Прасковья Яковлевна несла за спиной увесистый узел с бутербродами для военнопленных, съестными припасами и одеждой для отца и понимала, что ей трудно будет балансировать на разрушенных участках моста, что надо продвигаться с максимальной осторожностью. Незаметно перекрестившись, начала переход. Доски под ногами покачивались и скрипели. И кроме ежеминутной опасности свалиться в воду, существовала опасность схлопотать пулю, которыми иногда обменивались немцы друг с другом для поддержания боевого духа.
Впереди Прасковьи Яковлевны шла женщина и вела за руку девочку лет пяти-шести.
— Только не смотри вниз, — все время повторяла женщина.
Девочка, стараясь так и делать, вовсе перестала смотреть под ноги. Вскоре она, конечно, зацепилась за выбоину в доске или на стыке досок и сильно вскрикнула. От неожиданности у Прасковьи Яковлевны чуть не выскочило сердце. Она остановилась и присмотрелась к впередиидущим, но различила лишь то, что у ребенка свалился с ноги ботинок, проскользнул в щель между досками и медленно полетел в воду.
С трудом преодолев самый трудный участок своей длинной дороги, Прасковья Яковлевна почувствовала, что теперь попала в город, где, к ее удивлению, то здесь, то там начали зажигаться фонари. Она невольно остановилась и словно с благодарностью подняла голову к небу, увидев кроваво-красный овал восходящей Луны. Но вот вместе с продвижением ее в сторону вокзала луна стала постепенно уменьшаться и наконец запылала прозрачным, как раскаленный металл, цветом. Ощущалось, что расстояние между нею и людьми увеличилось. Чуть оторвавшись от всевластья Земли, непоседливая спутница куролесила среди звезд, затмевая фонари белесым, колдовским светом. И как всегда, выйдя на всеобщее обозрение, проявила на себе темные пятна, в которых угадывался неподвижный бог, свирепо поднявший над собою плеть. Бог все карал, карал и никого не миловал... Прасковья Яковлевна отвернулась от луны, не выдав своих надежд.
Она глубоко вдохнула прохладный воздух, вытесняя им из груди затаенные тревоги, затем резко выдохнула и медленно пошла дальше: на бога надейся, а сама не плошай! До улицы Тесной оставалось рукой подать, и ей показалось, что тут она не прошла, а пролетела. Однако к своей бывшей хозяйке постучалась уже достаточно поздно. Ей открыли почти сразу, для порядка спросив, кто пришел.
— Это Паша Николенко, ваша бывшая квартирантка, — полушепотом, чтобы не разбудить настороженную тишину, сказала Прасковья Яковлевна.
— Ой, — послышалось за дверью. — Какими судьбами?! — После нескольких клацаний засова дверь открылась и из нее выглянула Клава, старшая дочь тети Кати, девочка с недостатками развития. — Я вас сразу узнала, тетя Паша, — гнусавила Клава, — по голосу. Проходите!
— Дома еще кто-то есть? — невольно спросила пришедшая, дабы убедиться, что гостеприимство Клавы будет одобрено остальными.
— Папка на фронте, брат в Москве, как был и до войны, а мы все тут, — понимающе засмеялась Клава. — Дома сидим.
В коридоре уже стояла тетя Катя и снимала с плеч Прасковьи Яковлевны ее котомку.
— Снимай обувь, — торопила она гостью. — Освобождай ноги. Устала, бедная. Сейчас мы водички горячей сделаем, попарим тебе их. Женя! — позвала она младшую дочь, умную расторопную девчушку. — Зажигай керогаз, ставь ведро с водой на огонь.
Тут Прасковью Яковлевну накормили, помогли выкупаться, попарить ноги, смазать натертые места разведенным луковым соком. Ей дали свежее белье и постелили на лучшей в доме кровати. Прасковья Яковлевна досказывала свои приключения, уже почти засыпая. Но все же приютившие ее люди поняли, с какой отважной миссией пришла она в город, и прониклись к молодой женщине сочувствием и уважением, готовностью помочь еще чем-то, сделать для нее еще больше полезного.
Утром Прасковья Яковлевна проснулась ни свет, ни заря — сказалась не только сельская привычка рано подниматься, но и внутреннее волнение перед неизвестными событиями, навстречу которым она стремилась. Прасковья Яковлевна ощущала легкую дрожь во всем теле, какое-то будоражащее нетерпение, невозможность медлить и оставаться на месте. Вместе с тем она понимала, что это просто разгулялись нервы, что надо унять это недомогание и, наоборот, набраться терпения, чтобы побороть ситуацию измором. Короче, позавтракала она в одиночестве тем, что ей предусмотрительно оставила на утро тетя Катя, и тихо вышла со двора.
Осень стояла теплая, влажная, именно какую она любила. Дышалось легко. И хотя опять первые шаги дались с трудом, все же теперь Прасковья Яковлевна быстрее размяла ноги, обласканные с вечера теплыми ваннами и легким луковым компрессом. Даже котомка, висящая на короткой палке, перекинутой через плечо, казалась уже не такой тяжелой.
Город достаточно хорошо освещался, и Прасковья Яковлевна отважно пошла на улицу Чичерина, где была тюрьма — там немцы содержали советских военнопленных. Убыстрять шаг не имело смысла — стояла предрассветная пора, с неохотой переменяющая рассветные сумерки на свет дня.
К месту путешественница подошла, когда начало светать, город еще был погружен в тишину, только у забора тюрьмы виднелось несколько человек, как и Прасковья Яковлевна, пришедших то ли вызволить своих пленных, то ли подкормить чужих. Были тут и такие — они истово верили, что в таком случае Господь не оставит без своего попечительства их родных и близких, находящихся где-то на войне, в неизвестных обстоятельствах. Зато гогочущей немчуры с собаками на дзинькающих цепях было, что тучи комариной. Прогулочным шагом они прохаживались вдоль забора, оставляя без внимания собравшихся людей, но все же время от времени поворачивались к ним и, глядя, поверх голов, кричали:
— Вэк! Вэк! Атайти к дароге! Шнель, русишн швайн!
Тогда люди молчаливыми тенями переходили дорогу и выстраивались с противоположной ее стороны, держась все так же вдоль линии забора вокруг узилища.
Вот так часов до девяти немцы не позволяли даже приблизиться к территории, обнесенной колючей проволокой. А людей прибывало, толпа у тюремных ворот становилось все больше. И вместе с восходящим солнцем люди оживлялись и их глаза начинали светиться теплой надеждой.
Но вот охранники устремились к воротам, разбились на два отряда, заняли позиции по обеим их сторонам, и вместе с этим начал улавливаться нестройный топот множества ног и резкие покрикивания, похожие на команды.
— Ведут… — послышался шепот. — На работу выводят…
Не спеша, словно с натугой, открылись ворота и оттуда показались шеренги военнопленных. Они шли строем, похожим на квадраты. Каждую шеренгу замыкали охранники. В миг, которого с таким нетерпением ждали, собравшиеся растерялись и оцепенели. Никто не мог двинуться с места. А все потому, что никого из военнопленных нельзя было узнать. Это были в равной мере заросшие, немытые, уставшие мужчины, еле волочащие ноги. Их измождение достигло таких пределов, что на лицах стерлось своеобразие, и они превратились в одну маску на всех — маску скорой смерти. Ссутуленные спины, поднятые к ушам плечи, болтающиеся на плечах одежды дополняли картину одинаковости этих устало шевелящихся фигур, лишали их индивидуальных различий и внешнего разнообразия.
Колонны прошли и скрылись, а люди так и не тронулись с места. Никто ни к кому не кинулся, никто никого не окликнул. И никто не попытался сократить дистанцию между собой и колонной невольников. Не переглядываясь и не сговариваясь, по какому-то молчаливому единодушию собравшиеся остались стоять и покорно чего-то ждать, хотя понятно было, что ждать придется до вчера — немцы своих пленников не баловали трехразовым питанием и отдыхом. Ждать и догонять… — извечные трудности. Но это тогда тяжело, когда ждешь с минуты на минуту, а минута эта все откладывается. Тут ждалось легче — все знали, когда пленных поведут обратно, поэтому лишними рывками надежды не изнурялись.
Наконец снова показалась колонна, движущаяся в обратном направлении. Теперь охранники дали себе передышку, и пленные шли не таким четким строем, они даже имели возможность приблизиться к стоящим в сторонке людям, понимая, что от них этого ждут. Ведь теперь можно было что-то крикнуть им, попытаться через них передать родным весточку о себе. И истосковавшиеся, заждавшиеся люди не преминули кинуться навстречу колонне. Прасковья Яковлевна пошла следом. Она совсем потеряла страх, видя отчаянные глаза, просящие помощи и подкрепления.
— Это вам, — каждому говорила она, раздавая бутербродики. — Читайте записку, я ищу Бараненко Якова Алексеевича. Передайте ему. Я его дочь.
И это она без устали повторяла каждому человеку отдельно.
Ничто не может продолжаться дольше положенного срока, прошла и колонна военнопленных, скрылась за грохочущими воротами. Люди, выполнив долг дня, начали расходиться по домам, а Прасковья Яковлевна решила стоять хоть всю ночь. Куда ей было идти отсюда? И зачем? Разве не сюда именно она стремилась, прошагав восемьдесят километров до города, да по городу уже не счесть сколько? Толпа у тюремных ворот редела не так чтобы быстро, но пришло время, когда Прасковья Яковлевна осталась совсем одна. На улице заходились сгущаться сумерки. Вой и лай фашистских псов бил по нервам, и она начала подумывать, что до утра может не дожить: если немцы придумают отпустить парочку волкодавов на волю, то они ее просто разорвут. И все же она не могла заставить себя уйти.
Кто знает, сколько бы продолжалась в ней борьба между необходимостью сохранить себя и желанием оставаться здесь до победного конца, если бы вдруг снова не скрипнули ворота. Прасковья Яковлевна оглянулась — из ворот показалась пара лошадей, впряженных в повозку, доверху груженую мусором. На повозке сидело два человека — извозчик, держащий поводья, и грузчик. Подбегать ближе к ним она не решилась, да и они, увидев ее, не проявили никакой реакции. Повозка отъехала на достаточно большое расстояние, когда из ворот выкатилась вторая повозка, словно копия первой. С той только разницей, что теперь сердце Прасковьи Яковлевны неопределенно тенькнуло. Эта повозка уже проехала мимо нее, увозя своих отрешенных от жизни седоков, когда один из них сделал квелый жест рукой в сторону Прасковьи Яковлевны, отдаленно напоминающий манок. Прасковья Яковлевна даже не сразу поняла, что ей предлагают идти следом: то ли у человека сил не было махнуть отчетливее, то ли он сомневался, стоит ли это делать, и махнул в борьбе с самим собой.
Прасковья Яковлевна ринулась вперед, шла, едва поспевая за лошадьми. Вот вторая повозка доехала до поворота, повернула, проехала еще какое-то расстояние, достигла места, откуда не стало видно тюрьмы и ворот, где началась улица с двумя рядами домов по бокам. Тут Прасковья Яковлевна пустилась бежать смелее, чтобы догнать повозку и хоть что-нибудь выяснить у ездоков. Только приблизившись к ней и взявшись руками за борта, она узнала в грузчике, который махнул ей, своего отца. И то — по глазам, по взгляду. Черты его лица от страшной лагерной худобы все равно показались чужими. Яков Алексеевич соскочил с повозки и подошел к дочери.
— Доченька, как ты здесь оказалась? — горячо зашептал он. — Зачем ты так рисковала? Мне тут хорошо.
У Прасковьи Яковлевны оборвалось сердце. Она вспомнила, как ее отца били, принуждая вступать в колхоз и сдавать туда свою скотину, как он долго держался, а потом, поняв, что его жизни угрожает опасность, а семью все равно раскурочат, сдался. Вот тогда его воля и получила первую травму. Теперь он верит, что ему тут удастся выжить. Что делать?
— Все будет хорошо, — заверила его Прасковья Яковлевна. — Все нормально.
Между тем у нее в голове заметались мысли, одна отчаяннее другой, она не знала, как побороть покорность отца, как вдохнуть в него жажду воли.
— Пойдем, пройдемся, — она обняла отца и повела по тротуару вдоль домов.
Она еще пыталась рассказать, как трудно шла сюда, как готовилась освободить его, уверяла, что к ним благоволит судьба, коль устроила так, что он смог выйти и увидеться с нею. Значит, надо бежать. А отец твердил, что нельзя этого делать, что им, послушным пленным, обещали скоро выдать справки об освобождении и по-доброму отпустить домой.
— Ну какие справки, папаша, какое освобождение могут дать немцы? — говорила Прасковья Яковлевна. — Какая доброта от врага? В Славгород вернулось несколько наших, кто избежал плена и просто вышел из окружения после отката фронта на восток. Они живут открыто и пока их никто не трогает. А нам и того проще — мы спрячем вас у колхозников на дальних хуторах. К вам там никто не доберется.
— Нельзя, дочка, — стоял Яков Алексеевич на своем. — Я должен вернуться. Иначе будет хуже.
Прасковья Яковлевна суетилась, вынимала из карманов документы, деньги, показывала, что у них все есть, чтобы без проблем пройти немецкие заслоны и добраться домой. Отец хватал ее за руки, просил ничего не показывать, не говорить и не урезонивать его, что это пустая трата времени. В этой лихорадке движений и слов Прасковья Яковлевна не заметила, как выронила свой паспорт, потеряла его на улице.
Наконец она поняла, что говорит с человеком, отчаявшимся до потери рассудка, что он не внемлет ее словам и убедить его никакой логикой и никакими доводами ума не удастся, хоть она чувствовала кожей, что спасение возможно. Это открытие так поразило ее, что она отшатнулась от отца и прижалась спиной к чужому забору, прикрыв рукой рот, как бы удерживая там невольный вскрик отчаяния. Так они и пошли дальше: Яков Алексеевич по тротуару, а Прасковья Яковлевна — вдоль заборов, слепым движением рук ощупывая их, словно желая увериться в существовании рядом чего-то основательного и надежного, обо что можно опереться. Молчание не было тягостным, ибо Яков Алексеевич посчитал, что дочка согласилась с его настояниями и сейчас старается свыкнуться с мыслью, что домой ей доведется идти одной и что это нормально, так как на это была его воля. А Прасковья Яковлевна — от растерянности и от невозможности пробить отцовский страх словами — просто выпала из событий, существовала бездумно и бездеятельно, по инерции продолжая идти, прижимаясь спиной к заборам и раскинутыми руками ощупывая их.
И вдруг она прикоснулась к чему-то зыбкому. Невольно нажала сильнее, и оно поддалось, отклонившись от руки. Это была калитка, не закрытая на защелку. От легкого толчка Прасковьи Яковлевны она открылась, предоставив путникам свободный вход внутрь ограды. Прасковья Яковлевна как будто только этого и ждала. Сильным и резким движением она втолкнула отца во двор, притворила калитку и прижалась к ней спиной, закрывая выход на улицу. Яков Алексеевич сначала опешил, а потом ринулся прорываться назад. Завязалась стычка, возня с тяжелым дыханием, вскриками и всхлипами. На эти звуки из веранды вышли хозяева — мужчина средних лет и молодая женщина.
— Что случилось? Кто вы такие? — вполголоса проговорил мужчина, скорее, для порядка, потому что тут же остановился и начал присматриваться к странным людям, стараясь понять, что с ними происходит.
— Помогите, — выдохнула Прасковья Яковлевна, — уговорить отца на побег.
— Мне назад надо, — повторял между тем Яков Алексеевич. — Пустите.
— А вы пройдите сначала в дом, — уверенно сказал мужчина и, подойдя к Якову Алексеевичу, обнял его за плечи. — Время же еще есть, вот и поговорим без нервов.
То ли этот спокойный тон, то ли неожиданное гостеприимство, то ли вид молодого уверенного в себе мужчины произвели на пленного увещевающее впечатление. Он враз успокоился и покорно пошел в веранду.
— Спасибо вам, — прошептала Прасковья Яковлевна, проходя мимо радушного хозяина.
— Все будет хорошо, — ответил тот, и ему хотелось верить, будто над миром простиралась его власть. — Сейчас мы выпьем чаю, и все у нас получится.
Пока хозяйка готовила чай, Прасковья Яковлевна вынула из своего мешка одежду отца и предложила ему переодеться в домашнее. Беглец больше не сопротивлялся. Воля молодого мужчины, капелькой перелившись в несчастного настрадавшегося человека и став в нем верой в лучшие дни, творила чудеса.
— Я только обуться не взяла, некуда уже было, — хлопотала Прасковья Яковлевна, поправляя на отце одежки, висевшие теперь, как на колышке.
— Ничего, — отвечал отец. — Дойдем как-нибудь. Мои красноармейские ботинки и на ботинки уже не похожи. Зато теперь мягкие стали и удобные.
Пока Прасковья Яковлевна и ее отец пили чай, хозяин дома вышел из веранды. Возвратился не сразу, но зато принес такой же, как и у Прасковьи Яковлевны, видавший виды мешок и настоящий стариковский посох. Затем уложил в этот мешок лагерную одежду Якова Алексеевича, прикрыл ее сверху освободившимся мешком Прасковьи Яковлевны, завязал и поставил у порога.
— Заберёте эти вещи с собой, — научал он. — А то по нынешним временам негоже путнику идти с пустыми руками. Вооружите своего отца посохом и делайте вид, что он слепой, а вы — его поводырь.
Невольный помощник все время обращался к Прасковье Яковлевне, видя, что ее отец еще не пришел в себя и вряд ли что-то запомнит из сказанного.
Выйдя от этих людей, Прасковья Яковлевна и ее отец, окунулись в ночь, наполненную, к их ужасу, неясным топотом множества ног, звуками беготни, свистками немецких патрулей и лаем волкодавов. Казалось, что даже лунные тени сорвались с мест и носятся в воздухе по какой-то необъяснимой надобности. Эхо дальних криков и хлопки выстрелов действовали на них угнетающе. Они замирали при каждом ближнем шорохе, отскакивали от каждого шевеления, замеченного рядом. И все же, вверившись воле провидения, упрямо продвигались с наклоненными головами, выбирая укромные и затененные места.
А город стоял в осенней торжественности достаточно сильно освещенным и убранным, здесь не видно было местных жителей, зато немцы высыпали, как специально, с вызовом, с куражом демонстрируя свою раскованную ночную жизнь. Они вальяжно прохаживались по освещенным дорогам, избегая плохо просматриваемых участков, громко говорили и без конца смеялись.
Тот путь, который утром Прасковья Яковлевна старалась пройти помедленнее, чтобы не оказаться у тюрьмы слишком рано, теперь почудился ей длинной в сто верст — так они с Яковом Алексеевичем набоялись и настрадались, преодолевая его в новом качестве, в качестве беглецов, преступников перед утвердившейся здесь вражьей властью. Во двор к тете Кате зашли с оглядками и опасениями, все-таки не хотелось, чтобы их тут кто-то увидел.
— Господи, господи, — запричитала хозяйка, открывая перед ними дверь на легкий стук. — А я тут все глаза проглядела. Уж и не чаяла тебя живой увидеть, девочка дорогая, — и она заплакала, обняв Прасковью Яковлевну. — Дочечка у вас чудная, проходите, — растрогано сказала она Якову Алексеевичу, пропуская его в дом.
Тетя Катя встречала беглецов с трогательной заботой, от которой на глаза наворачивались слезы. Она сварила суп и заботливо укутала его тряпками, чтобы не остыл к их приходу. Это подкупало, умиляло, просто заставляло жить и прикладывать старания к победам в любой незначительной ситуации. Прасковья Яковлевна, конечно, тогда не думала о геройстве, о проявлениях человеческой доброй воли, о благородстве и гуманности людских порывов — она просто жила жизнью высоко заряженного духа, и ей это было по плечу, по силам и по сердцу.
— Первым делом ужин, — хлопотала тетя Катя, дав гостям умыться. — Кормить изголодавшегося человека надо осторожно и долго, поэтому не будем терять времени. — Они дружно уселись за стол, и хозяйка всем налила нормальные порции супа, а Якову Алексеевичу — всего один половник. — Через час еще столько же покушаете. А пока что рассказывайте, как же вам удалось вырваться из-за колючей проволоки, прорваться через кордон из немцев и собак, невредимо пройти по городу. Господи, какое бесстрашие…
При хорошем освещении, в тепле и уюте дома, в атмосфере действенной доброжелательности, после свежего сытного ужина настрадавшиеся люди размякли и очень по-разному на это среагировали.
— Пусть папаша рассказывает, коль вы его еще будете кормить, а мне бы спать, — попросила Прасковья Яковлевна.
Тетя Катя постелила ей возле печки, высоко взбив подушки в изножье, для ее ног, чтобы они за ночь отдохнули и хоть немного отошли от отечности. А ее отцу постелила на полу, как он попросил. Только он впал в состояние легкой эйфории, ему хотелось выговориться, и он долго еще рассказывал тете Кате о своих фронтовых делах и о пребывании в плену. А она не забывала через час, потом через сорок минут, потом через полчаса кормить его малыми порциями супа, пока он не сказал, что насытился.
Тогда тетя Катя тоже ушла отдыхать. А Якову Алексеевичу все равно не спалось. Прасковья Яковлевна слышала, как он ворочался, вставал, ходил по комнате. Иногда подходил к ней, гладил по плечам, по спине и целовал через одеяло.
— Доченька моя родненькая, спасительница дорогая, — шептал, стараясь избавиться от чрезмерной, давящей благодарности, выжимающей из него растроганность и вызывающей спазм рыдания в горле.
Под утро, еще не забрезжила заря, Яков Алексеевич разбудил дочку.
— Пора, милая, вставай. Нам надо пройти город до восхода солнца, чтобы меньше попадаться на глаза немцам.
Поднялась и их хозяйка, кинулась готовить завтрак, но Яков Алексеевич, уже освоившись на свободе, взял ситуацию под свой контроль.
— Нет, спасибо за все. Мы позавтракаем в дороге. Нам надо идти налегке, чтобы получалось быстрее, — распорядился он.
В сенях он взгромоздил на спину все ту же котомку со старой одеждой, взял в руки клюку, и в свои сорок пять лет вновь стал похож на древнего старца. Прасковья Яковлевна рядом — в калошах и в портянках до колен — дополняла картину нищих странников. Так они двинулись в обратный путь. Перекрестившись, вышли со двора, навек распрощавшись с тетей Катей и ее дочками. Больше им свидеться не пришлось.
Нельзя было не обратить внимания на то, как влияет настроение на физическое самочувствие. Успокоившись, достигнув цели, ради которой она трудилась и рисковала жизнью, измученная двухдневным переходом и вчерашним целодневным стоянием на ногах Прасковья Яковлевна шла споро, хотя чувствовалось, что и ее отец закалился в ходьбе по фронтовым дорогам. Ему, как колхозному агроному, и так приходилось много ходить по полям, но опыт войны и отступления тоже сказывался. Он, несмотря на измождение, легко справлялся со скоростью, еще и дочку поторапливал.
Вот они спустились к вокзалу, прошли чуть правее от него, пересекли площадь теперь носящую имя Островского, и пошли вдоль Днепра к разбитому деревянному мосту по кривым улочкам местного шанхая — кварталам частных домов. В ночное время здесь было пустынно, зато мост освещался достаточно ярко. Возле него небольшая стайка горожан, работавших на левобережье по приказу немцев, ждала разрешения на переход на ту сторону, и Прасковья Яковлевна с отцом присоединилась к ним. Наконец очередная партия пешеходов преодолела опасный участок, застеленный досками, и немец, отслеживающий поток пешеходов, махнул рукой, дескать, можно идти следующим. Люди дружно двинулись вперед, держась гурьбой, так удобнее было поддерживать друг друга в случае внезапного падения.
На левом берегу основная масса пешеходов пошла прямо, а Прасковья Яковлевна с отцом взяли правее, чтобы выйти к Амур-Нижнеднепровскому вокзалу — они снова намеревались идти по шпалам. А значит, надо было где-то выйти на железную дорогу.
— Вот теперь можно позавтракать, — решил Яков Алексеевич, когда они пришли к вокзалу. — Надо купить хлеба.
— Сейчас, — Прасковья Яковлевна усадила отца на перроне, а сама пересекла площадь и направилась к продуктовым киоскам.
Хлеба там не оказалось, и Прасковья Яковлевна купила два коржа, наподобие домашних пресных налистников. Коржи были мягкими и еще теплыми. Прасковья Яковлевна поспешила назад к отцу.
— Прасковья! — вдруг услышала она позади себя незнакомый требовательный окрик. Впрочем, голос был женским, что не так било по нервам. — Остановись! Николенко!
Прасковья Яковлевна остановилась и на ватных ногах обернулась назад. К ней, приветливо улыбаясь, спешила высокая чернявая женщина лет сорока. Совершенно незнакомая. Но шла война, и приветливые улыбки чужих людей мало что значили. Прасковья Яковлевна очень испугалась.
— Я тебя сразу узнала! — сказала женщина.
— Кто вы?
— Я из Синельниково, тоже ходила мужа из плена выручать.
— А в… а в… — Прасковья Яковлевна хватала воздух ртом, от страха не в силах продолжать. Она даже боялась взглянуть в сторону своего отца, оставленного сидеть на лавочке у парапета. — А выручили?
— На, возьми свои документы, потеряла ты их, — не обращая внимания на состояние Прасковьи Яковлевны, продолжала женщина из Синельниково, протягивая паспорт. — Нет, не смогла, помешали нам.
Оказывается, муж этой женщины тоже вывозил мусор, но ехал на первой повозке. Как и Прасковья Яковлевна, эта женщина, держась в сторонке, незаметно шла следом за повозкой и так следовала аж до места выгрузки. Но им повсюду встречались немцы, и у нее не было никакой возможности приблизиться к мужу. То же повторилось и на обратном пути. Женщина сопровождала возвращающуюся повозку, идя по тротуару, и вдруг увидела под ногами паспорт. Конечно, подняла его. А посмотрев на фотографию, узнала молодую женщину, которая целый день оставалась у ворот тюрьмы, раздавая пленным еду и громко выкрикивая имя своего отца.
Счастливая случайность! Рука судьбы! Что было бы, если бы утерянный паспорт подняли немцы? Даже страшно подумать.
Слушая рассказ этой женщины, Прасковья Яковлевна прикрыла глаза, ибо только теперь со всей ясностью поняла, что она предприняла, как рисковала и чем это могло закончиться в случае неудачи.
— Как вам повезло, что вы на минуту выпали из поля зрения немцев и смогли ускользнуть! — между тем говорила женщина. — Как вам это удалось? А? Как вам вообще удалось вырваться из этого кольца?
— Да-да, — отвечала Прасковья Яковлевна. — Просто повезло… Сама удивляюсь.
— После вашего побега там такое поднялось, что описать невозможно! Немцы поставили на ноги весь лагерь, началась стрельба, обыскивали всех встречных, район сразу же оцепили. Мне пришлось уйти, иначе было бы хуже.
Слушать дальше этот страшный рассказ у Прасковьи Яковлевны не осталось сил, она побледнела и почувствовала, что сейчас у нее разорвется сердце. Видно, это не укрылось и от глаз ее спасительницы.
— Так вот каков твой отец! — воскликнула женщина, посматривая в сторону Якова Алексеевича. — Ладно, ладно, беги, корми его! А мне еще раз придется идти за мужем, может во второй раз повезет, — с горячей надеждой сказала она и подтолкнула Прасковью Яковлевну вперед. — Береги теперь своего отца!
— Ага! — кивнула Прасковья Яковлевна. — Спасибо вам, — и она прижала крепче к груди вновь обретенный паспорт.
Какое там завтракать? После такого события их с отцом вновь поднял на ноги страх и погнал вперед.
— В дороге поедим, — и Прасковья Яковлевна поведала отцу приключение со своим паспортом.
— Это же хорошо, что ты не знала о потере, — заметил ее отец. — Иначе сгорела бы от страха, и ничего бы у нас не получилось.
— Возможно, чего теперь гадать, — унимая дрожь, сказала Прасковья Яковлевна. — Все обошлось.
— Но Бог все-таки существует, — перекрестился Яков Алексеевич.
И все же, если взять в целом, обратная дорога показалась Прасковье Яковлевне длиннее и тяжелее. Ноги вроде как-то адаптировались к нагрузкам и не так болели, как во второй день, но общая усталость давала о себе знать. И хоть Прасковья Яковлевна теперь шла без своего узелка, ее плечи оттягивала вниз непонятная сила, спина гнулась вперед, пополам ломило поясницу.
Когда они подошли к Илларионову, солнце еще стояло высоко, ведь их путешествие началось очень рано. Поэтому можно было бы пройти по шпалам мимо и ближе подойти к родному Славгороду. Но хотелось забрать свои сапоги у той женщины, которая предоставила Прасковье Яковлевне ночлег в первую ночь, а потом снабдила калошами.
Женщина оказалась дома. Операция по смене обуви забрала не больше десяти минут. К радости Прасковьи Яковлевны, отечность ее ног немного уменьшилась, что позволило влезть в свои старые сапоги. Яков Алексеевич, обласканный этой женщиной словами поздравлений, тем временем присел на завалинке и, прикрыв глаза, всеми фибрами естества вдыхал свежий вечерний воздух, улавливая от земли предсказания о будущей зиме и о видах на новый урожай. Он был хлеборобом от бога, и, взяв с поля горсть землицы, растерев и понюхав ее, мог сказать, что на этом поле лучше всего посеять и какой в этом году эта культура принесет урожай.
Затем они тронулись в дальнейший путь. Кажется, эта завалинка, этот неспешно втянутый в себя воздух полей, произвели в беглеце чудо — он перестал ощущать себя человеком, бегущим из плена, он почуял себя частью земли и этих далей. Лучи его глаз словно обняли родные просторы с их холмами и оврагами, словно согрели их перед зимой и этим горьким вражеским засильем, словно приказали Якову Алексеевичу выстоять, выдержать и взрывы, и потрясения и сохранить себя, чтобы взлелеять на земле еще не один урожай.
— Ну что, дочка, — остановился он, выйдя со двора. — Теперь я поведу тебя. Идти по шпалам далеко. Тут можно добраться напрямик, полями. Пошли?
— Пошли, — согласилась Прасковья Яковлевна.
К вечеру они пришли в какой-то хуторок, затерянный в степях. Попросились на ночевку, и тут же нашли у безотказных людей приют, горячий ужин и постель на полу из ароматной свежей соломы. В эту ночь Яков Алексеевич, наконец, спал, и даже утром проснулся чуть позже обычного. Но Прасковья Яковлевна не волновалась — накануне они преодолели гораздо больше половины пути, так что запас по времени у них оставался.
— Сегодня мы будем дома, — мечтательно сказал Яков Алексеевич, вновь ударив посохом о твердь дороги, на которую они вышли, когда покинули последний ночлег в чужом доме.
— Еще один рывок, — отозвалась Прасковья Яковлевна.
Конечно, полями идти было труднее из-за травяного сухостоя и рытвин, и путники часто присаживались отдыхать то на сваленные в кучи сухие будыли подсолнечника, то на стебли кукурузы. Подпитывали себя тоже дарами полей: щелкали сухие семечки подсолнечника, ели оброненную при сборе урожая морковь, и даже на обед запекли в костерке несколько картофелин и разломленную на куски свеколку.
— Не даст мать-земля землепашцам помереть с голоду, — приговаривал Яков Алексеевич, посыпая солью запеченный картофель. — Накормит. А вот хоть бы это можно было бы съесть, — и он потянул с земли какой-то стебель, на который Прасковья Яковлевна не обратила бы внимания. — Тоже годится при случае.
Их проход от места последнего ночлега до дома можно было бы считать почти легким, если бы Прасковья Яковлевна не почувствовала, что натерла внутреннюю сторону бедер, так что дойдя до славгородской станции, уже не могла ступить шагу.
— Я не могу идти дальше, — призналась она.
— Тут немного осталось, менее трех километров, крепись, потерпи, — просил ее отец.
Прасковья Яковлевна крепилась, но чувствовала, что потертости начали покрываться влагой, увеличивающей трение и усиливающей боль при ходьбе. Путники как можно больше спрямляли путь, после вокзала взяли чуть правее, чтобы из-за станционного бугра выйти на свой конец села. Но Прасковья Яковлевна, измученная болью, уже просто кричала при каждом шаге.
— Папаша, идите домой сами. Скажите хлопчикам, пусть возьмут тачку и приедут за мной. Я не дойду сама, — просила она.
— Я не брошу тебя одну в степи, — упрямился отец. — Ложись мне на спину и цепляйся за шею. Я буду тянуть тебя, а ты чуть-чуть перебирай ногами.
— Но мне-то как раз и больно перебирать ногами.
— Давай попробуем.
От станции до первых славгородских усадеб они добирались неимоверно долго. Но вот, измучившись вконец, вышли к задам огорода Семена Алексеевича, брата Якова Алексеевича. Однако у тех дома никого не оказалось, и путники, кое-как проползя по меже, вышли на главную дорогу села — профилировку. Тут уже можно было бы оставить Прасковью Яковлевну, чтобы потом вернуться за ней с тачкой. Но показалась крыша родного дома, взору открылся весь двор и огород. Дойти туда оставалось не более трехсот метров. А более всего подстегнуло еле передвигавшихся путников то, что впереди они увидели Евлампию Пантелеевну с сыновьями. Те сообща тянули тачку, доверху груженную стеблями кукурузы. Евлампия Пантелеевна дергала тачку за дышло, а мальчишки подталкивали сзади.
Эта картина придала Прасковье Яковлевне и ее отцу сил, они увереннее заковыляли следом, радуясь, что их не видят. Так они преодолели часть пути до поворота на свою улицу, затем до своей усадьбы, зашли во двор и остановились. Обессиленная болью Прасковья Яковлевна висела на плече отца, а тот плакал, опершись посохом о землю и положив на посох голову. Евлампия Пантелеевна развернула тачку задом к стенке сарая и отпустила дышло, разгружая стебли. Тут она повернулась лицом к улице и увидела дочь и мужа.
— Яша! Ой, Яшенька! — неистово закричала она своим зычным певческим голосом. — Родненький мой, любимый!
Она подбежала к мужу и, коротко поцеловав дочь, повела его во двор, обнимая за плечи, а вокруг них скакали сыновья, орущие от радости.
Прасковья Яковлевна растерянно оглянулась и тут заметила свою полуторагодичную дочку, стоящую в углу двора и с серьезным видом взирающую на происходящее. Она была вывожена в грязи, в измаранных перекрученных одеждах и с куском чего-то съестного в руках — все, как и полагается сельскому ребенку. Прасковья Яковлевна припала к девочке и зашлась рыданиями. Ее что называется прорвало, она не в состоянии была остановиться, представляя, что могла погибнуть и ее дочь осталась бы сиротой.
***
Весть о том, что Прасковье Яковлевне удалось увести из концлагеря отца и привести домой, быстро облетела село, незаметно в их двор подтянулись люди. Шли кто с чем, просто у каждого была потребность убедиться, что на войне, где наших бьют и наши отступают, можно уцелеть, можно вернуться живым из вражеских застенков и затем можно будет продолжить сопротивление. Можно! Мужчины поздравляли Якова Алексеевича и выражали одобрение его дочери, женщины расспрашивали о своих родных и качали головами, подойдя к Прасковье Яковлевне. Иные, кто уже получил похоронки, плакали, отогревая душу при чужой радости.
Александра Сергеевна, свекровь Прасковьи Яковлевны, не очень дружила с ее родителями. Это были семьи разного уровня достатка и статуса, разного жизненного уклада. Хоть Евлампия Пантелеевна и обшивалась у Александры Сергеевны до замужества дочери и они считались добрыми знакомыми, но позже схлестнулись их частные интересы и развели в разные стороны. Однако Прасковья Яковлевна регулярно навещала свекровь.
Пошла и теперь поделиться радостью, отдохнув несколько дней после похода в Днепропетровск. Прокофия Порфирьевича, мужа Александры Сергеевны, на войну не взяли, и он по-прежнему отирал бока на кушетке.
— Пришла-а, — протянул, едва Прасковья Яковлевна вошла к ним в дом. И это прозвучало так, словно за ней числился какой-то грех и она явилась повиниться в нем. — Вспомнила?
— Здравствуйте! — радостно откликнулась Прасковья Яковлевна, не обращая внимания на неприветливые нотки в голосе свекра. — Да меня же, считайте, неделю дома не было…
— Ну да, отца домой привела, — снова с нотками ревности произнес Прокофий Порфирьевич. — А Борис как же?
Александра Сергеевна нервно завращала глазами, пытаясь понять, куда он клонит, чтобы тут же подхватить его разговор. В противном случае она была бы избита этим самодуром за непонимание ситуации.
— Да, — подхватила она. — Нам люди передали, что Боря в Запорожье, тоже в лагере содержится.
— Да что вы! Правда? — у Прасковьи Яковлевны потухли глаза. Она-то думала, что он на фронте, а не в плену. — А кто сказал?
— Какая тебе разница? — опередил Александру Сергеевну ее муж. — Твое собачье дело вызволить его. Что же ты, не пойдешь туда, если сказал неугодный тебе человек?
— Пойду, — уже тише произнесла Прасковья Яковлевна. — Ну, я собственно, вижу, вы все знаете, и сами живы-здоровы. Так я не буду время терять.
Домой она летела буквально на крыльях, поверив в коварную ложь свекра и свекрови. Зачем они это сделали? Трудно поверить, что ими руководило какое-то благородное чувство по отношению к Борису Павловичу, ведь Прасковья Яковлевна не меньше их о нем беспокоилась. Скорее всего, им просто не по сердцу была чужая радость, претила, задевала, мешала. Александра Сергеевна, как позже выяснилось, была немного фантазерка, считавшая, что в благих целях можно соврать, не озадачиваясь тем, как это отразиться на окружающих. Как бы там ни было, но уже назавтра Прасковья Яковлевна пустилась в новый поход с мешком за спиной.
Опять она добиралась до города два дня, опять ночевала у чужих людей, мучилась с натруженными ногами... Только Бориса Павловича в запорожском лагере не оказалось. А Прасковье Яковлевне не хотелось в это верить, она и день, и два дня простояла возле тюрьмы, каждый раз бросаясь к толпе военнопленных, если выпадала возможность. Прошла неделя, а она все так же каждый день с утра оказывалась у ограды из колючей проволоки, возле эсесовцев с псами. Наученные побегами наших людей, немцы обозлились и усилили охрану лагерей на оккупированных территориях. Прасковья Яковлевна уже давно раздала свои знаменитые бутербродики с записками, научилась различать лица заключенных, смело и громко выкрикивать имя своего мужа. Но все было тщетно. Сначала она думала, что просто в такой большой толпе ее информация дойдет до него не сразу, не в один день. И продолжала ждать. Потом показалось, что некоторые пленные знают ее мужа, но почему-то помалкивают о нем. Что она должна была думать? Конечно, сразу пришли мысли о ранении, о болезни, о неудачном побеге и истязаниях. Ее страх и тревога нарастали. Прасковья Яковлевна теряла самообладание, плакала и просила помочь ей.
Наконец, ее заметили немцы, запомнили хрупкую фигурку, несколько дней подряд бесстрашно припадающую к ограде, обратили внимание на слезы и просьбы.
— Hey, der gesuchte? Эй, кого ты ищешь? — спросил офицер охраны, подходя ближе к Прасковье Яковлевне и повторяя вопрос на плохом русском языке.
— Ehemann, мужа… — Прасковья Яковлевна обернулась к нему, просительно заломив руки.
— Folgen Sie mir (
Следом за этим немцем Прасковья Яковлевна приблизилась к входу в тюрьму, пересекла линию ворот, вошла во двор. Тут офицер дал команду вывести из бараков всех пленных и выстроить на плацу.
— Suchen und Nutzen, — сказал он с вальяжной ухмылкой, упиваясь своей властью над несчастными людьми, и снова перевел на русский: — Ищи и забирай.
Это потом, в конце войны, навоевавшись и наглотавшись собственной крови, познав безысходность, немцы иногда проявляли великодушие и другие человеческие качества. А поначалу это были поголовно сумасшедшие, тронутые манией величия, лишь подтверждающие правило, что хороших немцев не бывает. Идея об их исключительности слишком нравилась им, слишком глубоко проникла в их сознание, казалась им необыкновенно правдоподобной.
Прасковья Яковлевна несмело прошлась вдоль шеренг, повторяя имя своего мужа и всматриваясь в лица заключенных. Она спрашивала у стоящих, нет ли его среди тех, кто не смог подняться и прийти сюда или среди расстрелянных немцами. Ей отвечали, что нигде такого нет и не было. После третьего обхода офицер остановил Прасковью Яковлевну властным жестом.
— Nicht gefunden? (
— Nicht gesehen, — тихо ответила Прасковья Яковлевна. — Не увидела, — повторила для ясности по-русски.
— Auch an der Front? Er schießt noch? (
Двое из них выскочили вперед и нацелили на женщину автоматы, легкими их покачиваниями давая понять, чтобы она шла к выходу. Прасковья Яковлевна не успела сделать и десяти шагов, как всеми взведенными нервами почувствовала неладное. Она резко обернулась как раз в тот момент, когда офицер, желая позабавиться, отпустил поводок своего волкодава.
Только увидев мчащегося к ней пса, Прасковья Яковлевна поняла, какую оплошность допустила. Коль нет тут мужа, надо было брать первого попавшегося пленного и выводить, надо было хоть кому-то помочь. Заодно это не подействовало бы так раздражающе на немцев, как то, что ее муж остается на фронте и где-то продолжает стрелять в них. Возможно, еще не поздно?
Прасковья Яковлевна застыла на месте с широко распахнутыми глазами, устремленными на офицера. Она старалась не смотреть на волкодава, лишь подумала, что жизнь ее окончена, когда на запястье сомкнулась слюнявая челюсть. Следующим движением зверь должен был повалить свою жертву и начать рвать ее. Но, видимо, взгляд женщины, странным образом не реагирующий на видимую опасность, прожег и удивил офицера. И он не выдержал, резко гаркнул псу команду остановиться и подобрал поводок. А может, у этого фашиста были тут такие развлечения? Кто знает...
— Я побоялась указать на мужа, — отдышавшись в два глубоких вдоха, сказала Прасковья Яковлевна, продолжая игнорировать присутствие псов. — Он здесь.
— Ausgang! (
Прасковья Яковлевна решительно пошла вперед и вывела за руку молодого мужчину, выхваченного из толпы взглядом по удивительному внешнему сходству с мужем.
— Entsorgt! (
Прасковья Яковлевна со спасенным из плена человеком прошла квартала два, прежде чем он пришел в себя и решился заговорить.
— Только что женился и сразу война, — начал с досадой повторять он. — Мне теперь в другую сторону надо.
Оказалось, что это бакинец, студент Днепропетровского горного института.
— Где тебя ждет жена?
— Мне на юг надо, в Мелитополь, — повторял азербайджанец. — Спасибо, век буду Аллаха за вас молить.
— Как тебя зовут?
— Теймур. Запомните?
— Запомню, — улыбнулась Прасковья Яковлевна. — А дальше?
— Аббиев, Теймур Муслим оглы. А вас как зовут, жена Бориса Павловича Николенко?
Прасковья Яковлевна назвала свое имя и улыбнулась, что ее мужа запомнили все обитатели лагеря. Значит, передали бы ему, что она его ищет, и он бы обязательно вышел на связь. Вот теперь она окончательно убедилась, что мужа в лагере не было. Она назвала свое имя и распрощалась с Теймуром.
Возвращалась с грустными мыслями и с настроением надежды. Муж не мог подать в оккупированный поселок весть о себе, и Прасковья Яковлевна не знала, что думать, но она твердо верила прабе Ирине, которая посматривала на звезды и не уставала твердить, что он вернется с войны живым. Война между тем не обещала скорого окончания...
Пока Прасковья Яковлевна, моя молодая героиня, возвращается домой, ее мать Евлампия Пантелеевна радуется воссоединению с мужем, а Борис Павлович где-то живет и сражается — пока все относительно благополучно, можно отвлечься и рассказать о материнской родне Прасковьи Яковлевны.
Евлампия родилась 10 октября 1900 года и была третьим ребенком в семье Евфросинии Алексеевны и Пантелея Савельевича, самой младшей. О детских годах ее известно мало, хотя нетрудно представить, какой она росла — Борис Павлович часто повторял, что его младшая дочь является ее точной копией, особенно по характеру.
Он слегка недолюбливал Любу за это, потому что по своему ассирийскому (азиатскому) нраву не терпел женской самостоятельности, не признавал за женщинами ума и права на руководство своей семьей. Ого! Кто бы из нас согласился с ним? Тут ему с тещей здорово не повезло, равно как и с дочкой.
Так вот, если уж так велико ее сходство с Любой, то, глядя на Любу, можно допустить, что маленькая Липа была тихой и послушной девочкой, затем стала рассудительной и сдержанной девушкой, а потом превратилась в верную и любящую жену и защитницу своей семьи.
Не боясь повториться, скажу, что из трех сестер Сотник (Сотничек) настоящую примерную семью создала только она, Евлампия Пантелеевна. Она выбирала мужа не просто по чувствам, но еще и по осознанному расчету — понимала, кто может составить ей пару, а кто нет. И Любовь Борисовна часто говорила, что очень рада многими чертами ума и нрава быть похожей на свою бабушку Липку.
У Наташи, самой старшей из сестер Сотник, девичество окончилось рано и не так, как хотелось бы. Она, что называется, принесла в подоле нагулянного ребенка{12}. Пришлось ей быстро выйти замуж за того, к кому душа не лежала, но кто согласился записать незаконнорожденного сына на себя. А потом поехало… Всего она три раза выходила замуж, и все за мужчин по фамилии Ермак, так что их трудно отличить одного от другого. А еще труднее понять, от кого из них у Натальи Пантелеевны рождались дети.
У Ольги Пантелеевны хоть и был муж, причем умница и красавец, но он сильно пил и в семье был даже не тираном, а садистом, истязателем, так что она не прожила с ним, а промучилась. Он до полусмерти избивал ее и детей.
Особенно доставалось Семену, самому младшему. Однажды отец за что-то покрутил ему уши до синяков. Липка Пантелеевна это заметила и сильно накричала на Макара. Но он не внял ее словам. Опять руки распускал. Тогда отчаянная женщина встретила его за селом, когда он ехал на двуколке, на ходу перехватила вожжи, остановила. Затем выхватила из-за пояса арапник, который всегда носила с собой, и лупила Макара, пока тот ни упал. После этого случая он чуток остепенился. Да сколько раз ему перепадало от Липки Пантелеевны! Лупила она начальственного свояка исправно и старательно. А все равно он оставался несносным человеком. Ольга Пантелеевна уже и преклонные годы повторяла, что вздохнула свободно только после его смерти.
А Липка Пантелеевна была боевой, очень самостоятельной, обижать себя никому не позволяла. Но и за любовь умела воздать — отблагодарить верностью и преданностью.
Роста она была чуть ниже среднего, худощавая, болезненная — сильно страдала грыжей, появившейся от тяжелой работы. Как и ее старшая сестра Наталья, выделялась опрятностью и чистоплотностью — все у нее было выстирано, отремонтировано и отутюжено. Прасковья Яковлевна рассказывала, что ее вещи пахли необычайной свежестью, сухими травами. И мужа Евлампия Пантелеевна держала в чистоте, и детей к этому приучила. Во всем это была обыкновенная сельская женщина, трудолюбивая и знавшая тяготы крестьянских забот, несмотря на то, что выросла не в крестьянской среде. Но выйдя замуж за Якова Алексеевича, она попала в новое окружение и всецело отдалась ему.
А вот характер имела особенный — отличалась настойчивостью, решительностью и упорством. Не боялась принимать решения и нести за них ответственность. По самоощущениям была кормилицей, наставницей и защитницей. Умела высказать свою мысль, отстоять ее, наметить практические шаги к достижению цели. Она не терпела несправедливости, неправды, грубой силы и всеми силами боролась с их проявлениями. Боролась отчаянно, порой могла пойти с кулаками на противника.
Для примера можно привести известный в роду Прасковьи Яковлевны случай, произошедший сразу после обобществления скотины.
Колхозное стадо пасли около кирпичного ставка. Там было просторно, вдоль речки Осокоревки простирались роскошные луга, полные целинных трав. Дней через десять после передачи коровки в колхоз, чуть придя в себя от первого приступа горя, Евлампия Пантелеевна затужила по своей Зорьке, домашней кормилице.
— Не вздумай, Липа, выкинуть какое-нибудь коленце, — предостерегал и даже просил жену Яков Алексеевич, видя ее маету и скорбь по потерянному хозяйству. — Ты еще не знаешь, на что они способны. Радуйся, что мы живы-здоровы остались.
— Бандиты к власти пришли, — ворчала упрямая женщина, долго не вдаваясь в подробности большой политики.
— Власть всегда одинакова, — пояснял ей муж. — Она существует для государства. А для народа важна местная власть, вот тут получается заминка. Тут ты права — всякий сброд в управление пробрался.
Более упрямой женщины, чем жена сельского агронома, в Славгороде не было. Тяжело у нее на душе, значит, она не отказывает себе в печали, радостно — радуется, хочется чего-то — делает.
— Пойдем, дочка, к пруду. Хоть посмотрим на нашу Зорьку. Как она там? — сказала она дочке Прасковье.
Прасковья Яковлевна на то время была уже подростком, надежным работником, помощницей в хозяйстве.
— Пошли, — поддержала она свою энергичную мать.
Дело происходило под вечер. По небу плыли редкие облака, подсвеченные садящимся солнцем. Разморенные зноем коровы, тяжело неся наполненные молоком вымена, лениво пощипывали траву. Зорьку Евлампия Пантелеевна увидела сразу.
— Вон наша красавица! — показала дочке.
— Ага, — обрадованная девочка спряталась за шиповниковым кустом, росшим на склоне холма, и оттуда наблюдала за стадом.
Коровка, еще не привыкшая к новому стаду, паслась в стороне, как сиротка.
— Зоря, Зоря, — тихо позвала ее Прасковья из-за куста.
Коровка услышала родной голосок и подняла голову, на миг замерла, словно на что-то решаясь, а потом быстро побежала туда, где ниже по склону, почти у самой речки, стояла ее хозяйка.
— Пошла, — тронула Евлампия Пантелеевна свою любимицу мужниным разукрашенным батожком.
Евлампия Пантелеевна с дочкой выгнали корову на дорогу и заспешили домой. Добираться им предстояло на противоположный конец села, это чуть больше километра. Незаметно не пройдешь. И тут их увидел местный комсомолец Алексей Михайлович Иванов, проходя мимо.
— Назад! — закричал он и чуть не вскочил верхом на корову, стараясь ухватить ее за рога и вернуть в колхозное стадо.
— Отойди, чума… — со скрытой угрозой предупредила его Евлампия Пантелеевна. — Не то — я за себя не отвечаю!
— Вы что делаете? — кричал активист. — Вы разрушаете колхоз. Сюда, люди!
Евлампия Пантелеевна размахнулась и ударила его батогом. Потом еще раз, еще раз.
— Отойди, паскуда, а то забью, мне все равно! — старалась угрозами отогнать комсомольца.
— Кулаки грабят! Держи их! — заорал он еще пуще, но никто к нему на помощь не торопился.
— Гони, Паша, Зорьку домой, — решительно сказала дочке Евлампия Пантелеевна, вырываясь из объятий самозваного радетеля за колхозное добро, который старался заломить ей руки и отобрать батог.
Защищаясь, женщина вошла в раж и хлестала напавшего на нее человека без сожаления, не сдерживая руки, пока тот не упал. Убедившись, что он живой, лишь притворился мертвым, чтобы его больше не тузили, она плюнула сверху и пошла вслед за дочкой.
Пригнали Зорьку домой без дальнейших приключений. Евлампия Пантелеевна вымыла ей вымя, вынесла низенький табурет, чистое ведро и села доить. Сюда-туда дойками вертит, сжимает их и дергает, а молока нет. Да что такое? Она помяла дойки, помассировала. Нет, не помогает. Испугалась Зорька воинственного ревнителя колхозов, который хотел оседлать ее, и от стресса у нее пропало желание отдавать молоко.
— Беги быстренько за огород и насобирай мяты, — попросила Евлампия Пантелеевна младшего сына Петра. — А ты, дочка, готовь кипяток, запарим зелье для Зорьки.
Напоили корову теплым отваром мяты, успокоили и через два часа сдоили. Роскошествовала Зорька в последний раз дома несколько дней, но все равно пришлось отвести ее назад — Якову Алексеевичу снова начали угрожать узилищем и Сибирью.
А этого Евлампия Пантелеевна допустить не могла.
Она очень любила своего мягкого мужа, жалела его, радела о нем. С односельчанами держалась компанейски, общительно. Близкими ее подругами с детства были Александра Тищенко (Заборнивская) и Арина Бараненко, жена Семена Алексеевича.
Евлампия Пантелеевна и Яков Алексеевич поддерживали дружеские отношения со многими семьями славгородцев, в частности с парикмахером Дмитрием Тищенко по прозвищу Бэм. В свободное время они бывали у него в гостях, где застольничали мало, в основном пели и танцевали. Правду сказать, петь они не умели, зато в остальном им равных не было. Прасковья Яковлевна много вспоминала, как хорошо Евлампия Пантелеевна чувствовала музыку и как легко и грациозно двигалась в танце.
***
Что сказать? Где-то шумели битвы, задумывались стратегические и отчаянно осуществлялись тактические операции, в их ходе незаметно проявлялось геройство защитников родного Отечества, погибали советские солдаты, лучшие люди, золотой фонд страны, а в Славгороде ни о чем этом точных сведений не было.
Тут наступили свои испытания. Люди жили в землянках и погребах, сооружали там печи и топили чем придется. Жили голодно и холодно, этому и названия нет. Спичек, мыла и соли не было. Обычным явлением стали вши, болезни, голод. Летом было легче — все в том же колхозном пруду ловили рыбу, ели всякие травы, что-то удавалось вырастить на огороде.
К тому же немцы, исходя их своих нужд, пытались наладить порушенную хозяйственную деятельность села, и заставляли славгородцев сеять хлеб, убирать урожай, поддерживать в рабочем состоянии ток, колхозную кладовую, кузницу, содержать в порядке оставшуюся тягловую силу и инвентарь. Все это делалось под страхом смерти, потому что люди работать на врага не стремились, тем более что за работу оккупанты не платили. Прасковье Яковлевне тоже довелось работать на току — она подавала зерно на веялку.
Во всех смыслах жизнь в оккупации была адом. Сюда даже похоронки не приходили, люди жили слухами. Говорили, например, что в начале декабря 1941 года под Москвой было предпринято успешное наступление советских войск, позволившее отбросить врага назад. Но ведь это под столицей, а на самом деле откат южных и восточных границ вглубь страны продолжался... что очень тревожило, ведь чем дальше на восток расширялась зона оккупации, тем дольше не придет победа. Это понимали все.
Но однажды докатилась радостная весть — оборонительные бои под Сталинградом, ведущиеся с середины июля по середину ноября 1942 года, закончились переломом в нашу пользу и уже с середины ноября наши войска пошли в контрнаступление. Началась героическая операция «Уран»{13}. В конце декабря того же года операция по уничтожению немецкой ударной группы войск, таранившей наши просторы, была завершена, а в начале февраля 1943 года 6-я армия вермахта в составе своих жалких остатков капитулировала.
Вильгельм Гоффман, один из немецких офицеров, прославившийся своими военными дневниками, 27 октября 1942 года сделал такую запись: «Неужели русские действительно собираются сражаться на самом берегу Волги? Это же безумие! Безрассудное упрямство. Они фанатики, дикие звери, не люди, а черти. Русские — это какие-то железные существа. Они никогда не устают и не боятся огня…» А позже У. Черчилль об этой битве скажет так: «Сам Сталинград стал символом мужества, стойкости русского народа и вместе с тем символом величайшего человеческого страдания…»
— Все, — сказал Яков Алексеевич, услышав просочившуюся в село информацию об этом. — Раз уж наши пошли в наступление, то скоро фронт докатится и сюда. Пора опять готовиться на войну.
— Как на войну? — испугалась Евлампия Пантелеевна. — Мало мы тут горя хлебнули?
— Горем меряться нельзя. Сейчас у всех одно горе — враг на нашей территории. Вот прогоним его, тогда поговорим о радости.
От дня освобождения из плена и до трагической гибели Якову Алексеевичу было отпущено прожить неполных полтора года. Правда, жизнью назвать это было нельзя, ибо постоянный страх, голод, холод и побои, перемежаясь, делали ее невыносимой. Поэтому он очень ждал своих, очень надеялся еще постоять в праведных боях за родную землю и набирался для этого и злости, и сил, и жажды счастья.
Не случилось, не судьба…
Сельские дети с самых ранних лет приучались выполнять в семьях посильные трудовые обязанности. Взрослые работали на производстве или в колхозе, а вечерами — на своих земельных участках. Домом и двором они заниматься не успевали.
Главная детская обязанность была наносить в дом воды, чтобы хватило на все хозяйственные нужды. К этому добавлялись подметание двора и вывоз тачками мусора, хождение в магазин, присмотр за стариками и младшими детьми, выпас и обеспечение свежей травой домашних животных, которые не выпасались, заготовка топлива для печки. Топливо брали, где только можно было — рвали сухостой вдоль дорог, собирали раструшенную на полях солому, брали на дороге высохшие кизяки, подбирали по посадкам щепки и сухой хворост. Свободного времени у детей тоже не оставалось, зато они могли погулять в перерывах между работой или при совмещении полезного и приятного. Компаниями они ходили на выпасы и на собирание топлива, косили траву, нянчили малышню, носили воду из колодцев. По ходу дела могли поиграть или покупаться в реке, позагорать.
Игрушек обычно не было. Совсем малым детям отцы иногда вырезали подобие зверей из деревянных чурок, матери шили кукол из тряпья. Но, подрастая, дети отказывались от таких несовершенных подделок существующих реалий и требовали их в натуральном представлении, поэтому главными товарищами игр становились котята и щенки, козлята, жеребята и телята.
Так было и у Прасковьи Яковлевны.
Родилась она 13 октября 1920 года, став первым ребенком у своих родителей и первой внучкой у бабушек-дедушек, которые все еще тогда были живы-здоровы.
Бог не наградил ее большими талантами к творчеству, не была она рукодельницей, не блистала в учебе, не лучилась энергией и задором, не рассыпалась искрами остроумия, не била рекорды в других сопоставлениях со сверстниками и подругами — короче, не выделялась в обыкновенных вещах. Зато щедро дано было ей долгих качеств, тех, которые сразу не бросаются в глаза, а проявляются только с годами, в разгар судьбы, — терпения и трудолюбия. Тут превзойти ее никто не мог! Кажется, во многих людях они есть, но всем достается их чуток, а ей отпущено было необъятной мерой, всей запредельностью, чтобы хватило на все трагедии и драмы, заготовленные впереди.
Выигрывала она перед подругами и внешностью — была чуть ниже среднего роста (158 см), тонкая и стройная, с ровными длинными ногами и с маленькими узкими ладошками. Ее европейски удлиненное лицо с правильными классическими чертами, имело белую бархатистую кожу и едва заметные румянцы на щеках. Но больше всего ее необъяснимая избранность подчеркивалась меткой на правой щеке — тремя выпуклыми мягкими родинками, расположенными вытянутым вниз треугольником. Они поражали не просто нетипичностью, а очевидной намеренностью выделить ее из толпы.
А еще Прасковья Яковлевна никогда не болела!
Она училась в школе средне, но отличалась аккуратностью и прилежанием, и это привлекало к ней симпатии подруг и учителей. Тихая, застенчивая, старательная девочка ни у кого не вызывала раздражения, и этим нравилась людям.
Яков Алексеевич, словно предчувствовал, каким неласковым будет спешащее к ним грядущее, как мало любви и нежности принесет всем, и посильно баловал дочь. Так, он завел отдельного коня, специально чтобы возить ее в школу и со школы.
— Конь этот послушный был, спокойный. Утром папаша выведет его из конюшни, наденет уздечку, повод забросит ему на спину, и он уже знает, что будет везти меня в школу. Папаша поднимал и усаживал меня в седло, — надиктовывала Прасковья Яковлевна своей дочке на диктофон в январе 2002 года. — Я выезжала за ворота, а там пускала коня в бег, чуть наклонялась вперед и от страха закрывала глаза, только чувствовала, как мои подстриженные волосы развевались на ветру и били меня по шее и по горлу. Приезжала в школу лучше всех наутюженная и в чистой обуви. Особенно конь выручал осенью, когда дороги размокали от дождей. Добравшись до места, я спрыгивала на крыльцо, хлопала коня по крупу, закидывала повод ему на спину и отпускала домой. Он знал дорогу, ведь маршрут был простой: в школу — прямо до магазина и направо, а со школы наоборот. После уроков чаще добиралась домой пешком, самостоятельно приходить за мной конь не был научен. Да и помятое платье и испачканная обувь меня уже не заботили.
Зимой и летом бедной Прасковье не удавалось выспаться. А она так мечтала с утреца хотя бы разочек понежиться в постели, никуда не спешить. Ну зимой, известно, школа тому мешала. А летом-то можно было бы? Нет, летний режим дня диктовала работа.
«Хоть я и маленькая была, щупленькая. Но старшая в семье помощница, и родители меня везде брали с собой на работу. Помню однажды поехали мы в степь на прополку кукурузы и подсолнухов, там у нас огород был. Рано встали, чтобы по прохладному времени больше сделать. На поле папаша встал за агрегатом для прополки, а я сидела на своем коне и руководила им, чтобы он таскала тот агрегат по рядкам. Идет себе конь и идет, монотонно и медленно. Солнышко пригревает. Так хорошо вокруг... И меня невольно клонит в сон! Сижу я на коне, а голова на грудь сама падает. Задремала, значит, я, а конь пошел по полю зигзагами. Папаша гневается и дергает полилку туда-сюда, чтобы не срезать всходы. Потом окликает меня:
— Да веди коня по рядку! Что ты виляешь?
Я очнусь, выправлю дело, а через пару минут опять засну. Наконец, папаша понял, что я просто сплю! Ну, он взял и хватил меня батожком вдоль спины, чтобы надежно разбудить.
А мама шла следом, полола сапой. Эх, как она увидела, что он ударил меня батогом, как раскричалась на него! Короче, сцепились они скандалить, а там уже и солнце поднялось, припекать начало. Пора была домой уезжать. Приехали все сердитые, молчаливые».
Да мало ли неприятностей выпадало на бедную головку Прасковьи, которые никак не позволяли ей всласть поспать с утра?! Взять хотя бы свиней. Хозяйство у ее родителей было большое, свиней много. А ведь тогда их не содержали так, как теперь, — взаперти. Тогда поросята свободно бегали по двору, росли потихоньку и незаметно вырастали. Потом превращались в огромных боровов, хрюкающих то лениво, то требовательно, роющих носами землю... А ведь рядом, за межой, были соседские огороды, где в основном росли кукуруза и подсолнухи. И вот едва на кукурузе появлялись початки, как свиньи без подсказки понимали, что к чему, и начинали убегать на те огороды.
Да хитрые какие: гуляя во дворе, они громко хрюкали да перехрюкивались, а потраву соседских кукуруз творили молча. И хозяева уже знали: раз тихо во дворе, значит, свиньи где-то шкодят.
Ну бывало такое чудо, что иной раз Прасковью рано с утра не будили, оставляли поспать. Так эти же свиньи!.. Кто должен был бежать по них? Могла, конечно, и Евлампия Пантелеевна побежать, только знала мудрая женщина, что добром это не кончится, потому что рассерчает она на жизнь и до конца дня домашним покоя от нее не будет. Поэтому снова дергала спящую Прасковью и кричала, что свиньи — в чужом огороде.
Проснувшись и не успев одеться, девочка, в чем была, в том спешила наводить порядок. Пока бегала по огородам в поисках притихших свиней, пока загоняла их во двор, сон улетучивался, и ее очередная мечта о райском утре снова пролетала мимо.
В разговорах с подругами Евлампия Пантелеевна хвалилась: «Что за чудо-дочка у меня? Ну только скажи, что надо сделать, и она уже летит стремглав, только патленки ее лопочут на ветру».
Тем не менее по-настоящему счастливой жизнь Прасковьи была только до школьного возраста. Сначала ее, маленькую, нянчили дедушка и бабушка Сотники, в доме которых она родилась. Затем родители затеяли строиться и взяли участок на центральной улице, откуда было рукой подать до дедушки и бабушки Бараненко. Тут ей вообще было раздолье: мед, сад, свежий хлеб и коровка во дворе, дающая молоко, из которого делались превкусные продукты. Первая внучка и у Сотников и у Бараненко, девочка{14}, любимица, красивый ребенок из счастливой семьи, в которой муж и жена очень любили друг друга… В маленькой Паше вся родня души не чаяла.
Но вот один за другим у нее появились братья — Алексей и Петр — и детство кончилось тяжкими обязанностями няньки. Девочка плакала от усталости, от беготни за двумя резвыми мальцами, но Евлампия Пантелеевна была строга к ней и загружала работой без скидки на возраст. Скорее всего, поэтому в течение дальнейшей жизни Прасковья Яковлевна не жаловала маленьких детей и их появление в доме считала несчастьем, обузой и нескончаемыми муками. Она была хорошей матерью и бабушкой, но возиться с малышней ей было чрезвычайно тяжело.
Родители Прасковьи Яковлевны создали семью, придя в нее из разных миров — отец от земли, из хлеборобской среды, а мама в девичестве крестьянского труда совсем не знала, потому что ее родители жили, как сказать по-современному, за счет оказания услуг населению. Сказывалось это не столько на их статусе, сколько на образе жизни: Яков Алексеевич занимался натуральным хозяйством, производил сельскохозяйственную продукцию и денежку добывал на базарах, когда продавал ее. Происходило это раз в год — осенью, после сбора урожая. А его жена Липа с детства понимала труд так, что за него сразу дают монету.
Кому жилось проще? Конечно, Сотникам, которые даже домашнего хозяйства не держали, и их не беспокоили ни погода, ни цены на продукты, ни заготовки сена-соломы. Они владели ремеслами (Пантелей Савельевич портняжничал), имели знания (Ефросинья Алексеевна была специалистом по родовспоможению) и этим кормились, а жили в симпатичном аккуратном домике в несколько комнат, выстроенном не по сельскому типу — отдельно от хозяйских построек. Сада при доме не было и прямо со двора, расстилающегося на взгорке, открывался чудный вид на ложбину, по которой протекала Осокоревка и от которой в зной исходила прохлада. Только по кромке нижней границы усадьбу отделяли от дороги кусты дерезы, остающиеся тем не менее ниже взгляда и не загораживающие от него горизонт.
Однако детям своим, трем дочерям, ни профессий, ни специальности Сотники дать не смогли, хотя кое-как и пристроили старших. Наталья, например, была записной нянькой, работала только в состоятельных семьях, на ее услуги очередь стояла, а Ольга просто удачно вышла замуж и никогда общественно-полезной деятельностью не занималась, правда, в старости ей пришлось добывать кусок хлеба самой. И только Липа, самая младшая, осталась без подготовки к жизни. Ей ничего не оставалось, как принять тот крест, который нес ее муж. Так она стала крестьянкой.
Конечно, в каждом образе жизни можно найти свои преимущества, но вот привыкнуть к тому, что в доме никогда нет денег, Евлампии Пантелеевне было очень трудно. Постигать искусство распределения доходов, получаемых раз в год, так, чтобы их хватило на 365 дней, до следующего раза, пришлось долго и мучительно. Иногда ее выручала мать...
Это к тому тут пишется, что маленькую Пашу с детства приучали беречь каждый карандаш, каждое перо или чернильницу, каждую тетрадку, а уж тем более одежду и обувь. Все это могло быть куплено только к началу учебного года и потом уже его не проси.
Гардеробные вещи покупались добротные, чтобы нравились, чтобы их с удовольствием берегли и долго носили. Собственно, это касалось и убранства дома, просто сейчас не об этом речь.
Речь о том, что свою единственную доченьку Евлампия Пантелеевна старалась одевать хорошо и модно. Поскольку в ту пору готовых изделий было мало, достать их было трудно, то платья, костюмы и пальто шились под заказ, причем материал на них брали добротный, качественный. Естественно, перед всяким пошивом искалась искусная мастерица, которая бы не испортила отрез, а сделала из него неповторимый наряд. Это была не столько проблема, сколько приятное женское занятие.
И вот в 30-х годах, по Славгороду пошел слух, что из-за границы сюда возвратилась портниха, жившая тут еще с дореволюционных времен, у которой обшивались баре Миргородские. Звали ее Александра Сергеевна. Рассказывали, что она была замужем за богатым ассирийцем (здесь ассирийцев было много и местные жители называли их халдеями), долго жила в заморских странах, а теперь овдовела и вернулась к матери.
Времена были трудные, голодные. Люди не столько шили новые вещи, сколько перешивали да перелицовывали старые, так что работы хватало всем, кто держал иглу в руках. Хотя, конечно, сельские швеи-самоучки никак не могли ровняться с Александрой Сергеевной, ездившей в Европу и бывавшей на модных выставках в Париже, по части технологии обработки изделий.
Сразу спешить к новой портной Евлампия Пантелеевна с Пашей не стали, да и не с чем было. Тратить время на пошив одной-двух вещей, с их точки зрения, было нецелесообразно. Решили подобраться со всем, что намечалось справить, и все разом отдать в пошив ближе к будущему лету. Паша как раз выйдет из детства, станет подростком и ее надо будет капитально одеть с ног до головы, готовя в старшие классы. Девочка превращалась в девушку, чему должна была сопутствовать весьма ответственная подготовка.
И вот после окончания Пашей пятого класса, едва в конце мая закончились экзамены, все отрезы были собраны в стопку, снабжены нитками и пуговицами, отделочными лентами, резинками и прочим прикладом и отставлены до принятия решения — что дальше делать.
— Ну что? — однажды решительно сказала Евлампия Пантелеевна, пристукнув по стопке отрезов ладошкой. — Пришла пора отправляться к портнихе?
— Ага, — от душевного ликования Паша приподняла вверх худенькие плечи.
— Так что, понесем все к халдейке? — еще раз уточнила Евлампия Пантелеевна. — Или опять пойдем к Беловой? Она проверенная...
— Давай пойдем к новой портнихе, — решила девочка.
Александра Сергеевна жила на другом конце села, на восточном краю, в доме на высоком берегу Осокоревки. К дому прилегал огород, занимающий склон горки, как было и у Сотников. Сам дом поражал размерами и количеством комнат, три из которых составляли швейную мастерскую. Середину первой комнаты занимал раскроечный стол, дальше стояли машины, гладильные доски с утюгами и примерочные манекены. Во второй комнате была примерочная со множеством зеркал, шкафов и сундуков. А в третьей жили девушки, работавшие у Александры Сергеевны швеями.
Пока Евлампия Пантелеевна знакомилась с портнихой и пока та показывала новой клиентке свою мастерскую, Паша тихо пережидала в сторонке. И тут ее кто-то дернул за рукав. Она оглянулась. На пороге стоял чистенький, наутюженный, как игрушка, мальчик. По виду — ее ровесник. Он вообще весь был невероятно красив: смугл, высок, с такими прекрасными чертами лица, что описать их Паше было бы затруднительно. Шоколадные глаза его лучились бархатной мягкостью и теплом, на лице играла дружеская улыбка. Он молча поманил девочку пальцем, приглашая следовать за ним.
Они вышли во двор, и мальчик провел Пашу на огород, к первым грядкам, показал на них:
— Что это?
— Огурцы, — сказала Паша.
— А где тут огиркы? — мальчик повел рукой по грядкам, произнося слова с явным акцентом.
— Но это же одно и то же! — девочка с удивлением посмотрела на него. — Ты что, не понимаешь по-нашему?
— Мало-мало понимаешь, — мальчик стал серьезным: — Скоро будет много понимаешь, — он поднял руки и сделал жест, будто в каждой руке нес по яблоку.
Паша рассмеялась, до того забавным он ей показался.
— Какой тебя имя? — с вызовом спросил он. — Мой Борис.
Паша ничего не успела ответить, ее позвали к портнихе, и она побежала в дом.
Второй раз они увиделись осенью, в школе, куда Александра Сергеевна привела и Бориса. Сначала его посадили в один класс с Пашей, но через несколько дней все поменялось. Оказалось, что он знал курс начальной школы, который прошел в другой стране, но не знал украинского языка так хорошо, чтобы слушать тут материал пятого класса. Ни на один вопрос из прослушанного урока он ответить не мог, запинался, новых терминов не усваивал, а старые знал только на английском языке.
Короче, дирекция школы изменила план его обучения и в один класс с Пашей он больше не ходил. Его перевели в начальную школу, а начальная школа располагалась в другом здании, так что они даже не виделись.
Более регулярно Борис и Паша начали видеться в юном возрасте, когда им разрешено было ходить вечером в клуб. Там был кинозал и площадка, где для юношества устраивались танцы и игры.
Паша стала замечать, что Борис выделяет ее из круга других девушек. Это ей нравилось. Постепенно назревала любовь.
В свое время Алексей Федорович дал своему сыну доступное образование, теперь Яков Алексеевич то же самое старался сделать для дочери. Но что можно было выбрать для девушки, проживая в сельской местности молодой новой страны?
Все виды тогдашней учебы — дошкольная, школьная, профессиональная, высшая — в совокупности представляли систему, которая называлась системой народного образования. «Народной» — потому что обучение в любом заведении было бесплатным и доступным, а школьное даже обязательным. Цель образования, преследуемая государством, была двоякой: дать учащимся знания и воспитать их сознательными гражданами. Последнее означает, что учащиеся должны были знать и разделять марксистско-ленинскую идеологию, понимать политику государства и содействовать ее проведению. Все правильно — кто платит, тот и музыку заказывает.
Основным итогом образования должна была стать готовность человека к работе в трудовом коллективе.
Если говорить конкретно о школе, то за время существования СССР она несколько раз трансформировалась в соответствии с реалиями изменявшейся жизни. Все ее модификации нацеливались на повышение уровня образованности новых поколений. Так, в 1931 году обязательным стало четырехклассное образование. Затем, с 1937 года, в сельских местностях к нему добавили пятый класс. А в 1939 году обязательным стало семиклассное образование.
Но это как минимум, а вообще с 1932 года в СССР уже была налажена десятилетняя школа. Практически изначально она состояла из трех этапов: начального — с 1 по 4 класс; неполного среднего — с 5-го по 7-й; и среднего — с 8 по 10-й класс. Спрашивается, если обязательное школьное образование заканчивалось 7-м классом, то для чего нужны были старшие классы?
А вот для чего. Жизнь, можно сказать, опережала время и требовала изменений в деле народного образования. За получением обязательных знаний в учебные заведения приходило все больше и больше детей. Возрастало количество школ, перед которыми вставали все более сложные задачи. Требовалось много новых специалистов, учителей. А где их взять? Вот старшие классы и стали таким их источником, они давали своим выпускникам профессию — готовили из них педагогов для начальной школы. Кстати, в те годы старшие классы так и назывались — педагогическими. Это, во-первых.
Во-вторых, в вузы принимали только людей с полным средним образованием. Нельзя было поступить в медицинский или инженерный институт, не имея за плечами полной средней школы.
Этот экскурс в историю советской системы народного образования понадобился для того, чтобы читателю было понятно, что Прасковья Яковлевна, окончившая в 1937 году 10 классов, вступила во взрослую жизнь со специальностью на руках, полученной, что называется, без отрыва от родного дома, — была учителем. И хоть она не ходила в отличницах из-за сильного отставания по точным предметам, но гуманитарные и естественнонаучные дисциплины знала гораздо лучше других соучеников.
С новым пополнением педагогов, перед зачислением их на работу в школу или в дошкольные детские учреждения, обязательно проводились собеседования в районном отделе народного образования (районо). Это могло проходить на заседаниях методических комиссий или даже на заседании самого районного педагогического совета. Собственно, работодатель всегда собеседует с тем, кого берет на работу, — или сам, или через своих представителей. В данном случае работодателем выступало государство в лице районо.
Так вот методическая комиссия по филологии согласовала зачисление Прасковьи Яковлевны на должность учителя украинского языка и литературы для преподавания в средних классах. И с сентября того же года она вошла в свои прежние пенаты не ученицей, а педагогом.
Каждый из нас помнит свои школьные годы... Помню как-то в 10-м классе у нас проводился диспут на тему будущей профессии, с опросом. Говорили о том, кто какое поприще изберет для взрослой деятельности после школы. Кажется, из всех учеников ее класса только двое оказалось оригиналами: Лида Белокопытова мечтала стать многодетной матерью, а я хотела быть астрономом — подавляющее же большинство остальных учеников выразило желание быть учителем, а меньшинство прямо созналось, что пойдет работать либо на местные заводы, либо в колхоз. Почему так? Да потому что дети других специальностей не знали, а учителей видели каждый день, как и своих трудящихся родителей тоже.
Вот так было и у Прасковьи Яковлевны — она стала учителем в силу обстоятельств, потому что это была самая высокая образовательная планка, доступная ей. Поступать сразу в вуз она не решилась, прежде всего, страшась вступительных экзаменов. Это не значит, что она не стремилась получить высшее образование. Стремилась! Просто смягчить для себя условия конкурса можно было двумя путями: либо наличием аттестата зрелости{15} с Золотой медалью, либо наличием трудового стажа и направления на учебу с места работы. Для этих категорий абитуриентов существовали определенные льготы.
В связи с тем, что Золотой медали у Прасковьи Яковлевны не было, ей оставался второй путь. Как минимум на год он удлинял дорогу к получению диплома о высшем педагогическом образовании. Но и то хорошо, что годичного трудового стажа было достаточно и для получения от районо направления на учебу и для того, чтобы быть принятой в вуз на льготных условиях.
Так была выбрана школа...
Можно себе представить, как привлекательна была Прасковья Яковлевна для парней — невысокая и стройненькая, скромная, умненькая и хорошо одетая!
Первыми ее учениками стали младшие подруги, те, кто родился тремя годами позже. Правда, для юношеской поры это было значительной разницей, и на классной кафедре, у доски, молодая учительница чувствовала себя уверенно — началось накопление трудового опыта.
Естественно, Евлампия Пантелеевна постаралась справить дочери отличный по тем временам гардероб, ведь теперь она становилась главным добытчиком денег для семьи. Не всего материального достатка, а именно денег, которых им очень не хватало, потому что сами они получали их раз в год. Теперь деньги, так трудно добываемые крестьянским трудом, ежемесячно поступали в дом. Это было чудом! Дочь добилась для своих родителей, годами-десятилетиями берегущих каждую копейку, каждую нитку, каждый горшок, любой предмет, который покупался, а не производился в хозяйстве, — воплощения недосягаемой мечты. По ее примеру и мальчишки, как верили Евлампия Пантелеевна и Яков Алексеевич, обязательно проживут счастливые жизни.
Дочь стала для Евлампии Пантелеевны и Якова Алексеевича мостиком в будущее, реальной привязкой к государству, к новому строю и к его преимуществам. С давних пор они видели широкие горизонты своей жизни не в колхозе, да не случилось у них иначе... Свалиться в крестьянство их заставила нужда, беспощадное время. А в юности отец Прасковьи Яковлевны, получая земледельческую профессию, мечтал о настоящем творчестве — о разведении садов, создании новых сортов ягод и фруктов. Он хотел засадить садами все сельские дворы, все участки, лесополосы, обочины дорог, склоны оврагов — чтобы повсеместно пели птицы, съедающие вредителей природы и оздоравливающе воздух.
Ну а Евлампия Пантелеевна не успела воспитать в себе мечту — пора ей выпала при постаревших родителях такая, что быть бы живу... Однако при благоприятных обстоятельствах активная и деятельная натура, наверное, могла повести ее по стопам матери. Но не отца — шить она не умела.
Многие первые ученики Прасковьи Яковлевны в ее преклонные годы, особенно когда она овдовела, уделяли ей внимание, поздравляли с праздниками, наносили визиты. И всегда с неизменным уважением! Прасковья Яковлевна по-прежнему умела держать марку и никогда не выходить из роли наставника, ответственного за свои слова и поступки. Ее ученики рассказывали, что их учительница украинского языка и литературы была спокойного нрава, добросовестная и старательная, но... не очень увлеченная предметом. Мол, была в ней какая-то холодность или сдержанность, это чувствовалось. Но, как ни странно, демонстрируемое ею спокойное и стойкое исполнение долга производило самый устойчивый, убедительный и запоминающийся педагогический эффект — давало детям понимание того, что любое дело, даже нелюбимое, надо исполнять неукоснительно и аккуратно.
— Всю жизнь я потом вспоминала Прасковью Яковлевну, когда приходилось преодолевать себя и делать не то, что хочется, а что надо на данный момент. Она дала нам мощнейший пример этого! — рассказывала Алла Анисимовна Рой. — Мало ли что нам не нравилось, а делать приходилось. Допустим, приготовление завтрака. А тут перед глазами мы имели чистейшее воплощенное чувства долга. Мы душой чувствовали, что предмет ей не нравился, но свое дело она делала хорошо, основательно. Человек долга — самый надежный человек! И это вызывало уважение и желание подражать ей и ее упорству.
Но... по словам С. Есенина, большое видится на расстоянии — так и Прасковья Яковлевна поняла все о себе с дистанции времени, не сразу. Пока что она с удовольствием отработала первый год, открыв множество интересных и неожиданных истин. Одной из них была особенно поражена и воодушевлена. Это была приятная истина о том, что при повторении предмета все прежние трудности улетучиваются и он восстанавливается в памяти в новом качестве — простом и понятном.
Теперь она не боялась конкурса!
Пора была определяться с поступлением на дальнейшую учебу. Конечно, это мог быть только педагогический вуз, соответствующий профилю трудового стажа, туда ей могли дать направление из районо. Удобнее всего было бы поступить в Запорожский педагогический институт{16}, который был ближе к дому и к которому можно было добираться поездами без пересадки{17}. Ей очень хотелось учиться в Запорожье, куда ее родители ездили на рынки со своей сельхозпродукцией, где все было знакомо.
Но в районо лимит на выдачу туда направлений был исчерпан и Прасковье Яковлевне предложили поступить в Днепропетровский Учительский институт. Учительский институт имел тесные научные связи с университетом, и поговаривали о планах слияния этих вузов. В конце концов, сказали ей, университет есть университет! И это убедило. Хотя, рискни она поступить в Запорожье самостоятельно, без льгот, предоставляемых трудовым стажем, и вся ее судьба сложилась бы иначе — намного ровнее и лучше. Казалось бы — почему было не проявить упрямство и не сделать так, как хотелось, ведь вступительные экзамены ее больше не пугали — она отлично знала то, что ей пришлось бы сдавать. К тому же Днепропетровск был ей чужим, казался неприветливым, и ездить туда надо было с пересадкой в Синельниково.
Но судьба...
Статус выпускника Днепропетровского Учительского института, однако, со временем оказался ниже того, который предоставлял Запорожский пединститут. Непостижимо, но это так. И это было очень несправедливо, потому что он был открыт раньше университета и в дальнейшем сыграл важную роль в его организации. Иначе говоря, университет образовался на базе Учительского института, а не наоборот.
Немного краеведческой истории{18}.
Сначала Учительский институт располагался в доме Н. С. Папчинского, на углу Дворцовой улицы и Архиерейского переулка. Сейчас это улица 8 марта, дом 19{19}, стоящий на пересечении с улицей Дмитрия Донцова{20}.
Однако срок аренды этого дома заканчивался и в 1912-1913 гг. городские власти выделили земельный участок на Симферопольской площади для строительства нового здания института. Архитектором Б. Н. Добротворским уже был разработан его проект, но почему-то дальше дело не пошло.
К тому же к 1913 году учебное заведение расширилось и требовало увеличения учебных площадей, поэтому переехало в дом Айнбергов (улица Клары Цеткин 6-А), который вполне отвечал его потребностям. Пользуясь незавершенностью здания, директор института, статский советник Николай Павлович Руновский, ввел в контракт требование выполнить планировку здания в соответствии с пожеланиями Учительского института, что и было сделано. Известно, что институт арендовал это здание еще в апреле 1920 года, затем его отобрали под жилье.
К счастью, с 1913 года Учительский институт, видимо частично, занимал здание, находящееся на углу улиц Шевченко и Карла Либкнехта, куда со временем и переехал полностью.
А теперь по существу самого Учительского института. Он был открыт 19 октября 1910 года.
С момента образования университета в 1918 году Учительский институт был формально к нему привязан, числясь в его структуре, в остальном оставался вполне самостоятельным учебным заведением. Он готовил специалистов с незаконченным высшим образованием по трехгодичному сроку обучения, бакалавров, как бы мы сказали теперь. Первый курс был общеобразовательным, а на втором и третьем вводились специальные предметы.
В апреле 1920 года все переменилось — решением советской власти Учительский институт был объединен с Высшим педагогическим институтом и преобразован в Екатеринославский Институт народного образования. В его составе были такие отделения: дошкольное, подготовки учителей, социально-историческое, филологическое и физико-математическое.
А спустя еще год Институт народного образования объединили с Институтом теоретических наук и назвали новое заведение Екатеринославским высшим институтом народного образования. Таким он оставался до 1933 г. Дальнейшую его историю, с 1933 года по 1941 год, найти не удалось.
Как видим, Учительский институт много раз реорганизовывался и менял название, но главное, что он оставался в строю.
Во время войны все учредительные документы, история и архив многолетней деятельности Учительского института пропали, восстановить их не удалось, а значит не осталось оснований для его деятельности. В связи с этим он был ликвидирован, а преподавательский состав примкнул к национальному университету.
Но не будем забегать наперед. В сентябре 1938 года Прасковья Яковлевна по результатам собеседования и вступительных экзаменов была зачислена в Учительский институт сразу на второй курс филологического отделения, общеобразовательные предметы ей были зачтены со школьного аттестата.
С жильем она определилась, сняв поблизости комнату в частном доме, скорее всего, совместно с другими студентками, как делали все. А дальше для нее покатилась студенческая рутина — лекции, практические занятия, зачеты, экзамены.
Год истек быстро, настали каникулы, которых так отчаянно ждала Прасковья Яковлевна. Она скучала по селу, по природе, по близости живых и целебных стихий. Город казался ей искусственным чудовищем, и никакие его красоты на нее не действовали.
Тем не менее она невольно проникалась его культурой, образом жизни, традициями, становясь внутренне богаче и сложнее. Многообразное общение пополняло ее практику жизни, которую нельзя было получить в однородной сельской среде. Так, например, Прасковья Яковлевна никогда не задумывалась о языке и национальности людей, а тут это было едва ли не первым, на что сразу обращалось внимание. И таких примеров было много.
Сдав экзамены за первый год обучения и отработав положенный срок на практике, Прасковья Яковлевна на август приехала к родителям. Обновленная, немного теперь нездешняя, более уверенно держащаяся с людьми, она вызывала восхищение парней и зависть подруг. Но все это было естественно и не отравляло жизнь. Днем девушка помогала родителям, а по вечерам, дважды в неделю, бегала в клуб, где были кино и танцы.
Она снова почувствовала себя зеленой и беззаботной, а не строгой учительницей, хотя и понимала, что это иллюзия, что так, с помощью обманных ощущений, с нею прощается хрупкая юность перед наступлением выносливой молодости.
В клубе Прасковья Яковлевна снова встретилась с Борисом Павловичем, который за последние два-три года, пока они практически не виделись, повзрослел, стал уважаемым человеком, хорошим рабочим, еще более привлекательным, чем прежде. Он давно избавился от восточного акцента и теперь в основном говорил по-русски, как его мать, но умел говорить и по-славгородски — на запорожском суржике. Способность к многоязычию, которая является характерной чертой ассирийцев, через отца передалась и ему.
Он вполне свыкся с жизнью на родине, которую только теперь для себя открывал, с удивлением узнав, что вырос в чужом краю, не там, где родился. Единственное, к чему привыкнуть не мог, это темные от металла руки, ведь он был слесарем, много работал напильником и имел дело с металлической пылью, въедающейся в кожу. Никак от этой пыли он избавиться не мог...
Прасковья Яковлевна давно не бывала в клубе, а значит и с сыном своей портнихи не виделась — в старших классах надо было серьезно учиться, и она, долго просиживая за уроками, забывала о гулянках. А работа в школе тем более забирала много времени. К тому же, став учителем, Прасковья Яковлевна не могла позволять себе ветреничать и кружиться на танцплощадке в обнимку с парнями.
И вот снова встреча, в ее, пожалуй, последнее, такое по-детски вольное и беспечное лето... Это были ее последние танцы... Она словно заново открывала того парня, который понравился ей еще мальчишкой.
Дистанция между ними сократилась, и случилось это потому, что в августе 1939 года она была студенткой, отдыхающей на каникулах, и могла позволить себе громко хохотать, бегать в играх, танцевать. Сближающим фактором послужили также и подруги, которые одна за другой выходили замуж, заводили семьи и резко сузили ее круг общения. С кем без них она могла проводить время, танцевать и балагурить? Не бегать же было в прятки со вчерашними ученицами!
Однажды Борис Павлович пошел провожать ее домой...
С тех пор Евлампия Пантелеевна и Яков Алексеевич поняли, с кем встречается дочь. И жизнь их превратилась в ад. Впрочем, как и ее жизнь. С одной стороны, Прасковья Яковлевна теряла голову от разгорающихся чувств к молодому человеку, а с другой стороны — воевала с отцом и матерью, которые, казалось, готовы были потерять ее, но не отдать этому халдею, безотцовщине. Воевала за право собственного выбора. Или за него, своего избранника? Ах, все кружилось у нее перед глазами...
Связь дочери с человеком без надежных корней, с сиротой без гроша в кармане и без видов на приличное будущее, Евлампия Пантелеевна и Яков Алексеевич считали позором. Им было неудобно перед людьми, как будто их дочь нарушила все приличия и пала так низко, что впору было посыпать голову пеплом. Они ходили с поникшим видом и с опущенными головами, отводили глаза от знакомых. И так думали не только они, так думали их родственники и друзья, которые им сочувствовали.
Родители просили дочь одуматься, увещевали ее, ругали, закрывали в доме и сторожили под окнами, чтобы она не выбралась через форточку. Дело дошло даже до розог, которыми однажды ее отхлестал отец за побег из дома. После этого по вечерам Прасковью Яковлевну закрывали в сарае, откуда убежать было невозможно. Но ничто не избавляло ее от больного наваждения. Она оставалась невменяемой.
Евлампия Пантелеевна непрестанно плакала, Яков Алексеевич сжимал виски руками, успокаивая головную боль, бабушка Фрося безвылазно сидела на печи, мальчишки Алексей и Петр ходили в доме на цыпочках... В напряженной тишине, как повилика на огороде, зарождалась и бурно разрасталась обоюдная ненависть. В том, что дочь лишилась разума, бедные Евлампия Пантелеевна и Яков Алексеевич не сомневались, но, как и чем ее лечить, не знали. Они мучительно ждали конца августа, надеясь, что она уедет в город и этот кошмар прекратится. Но юные влюбленные и после начала учебного года умудрялись видеться в выходные дни.
Вернувшись в сентябре на учебу, Прасковья Яковлевна к ужасу своему обнаружила, что беременна. Делать с этим она ничего не умела. Время до поездки домой потянулось долго и мучительно.
Но дома сказать о своем состоянии она никому не смела, кроме виновника своего несчастья.
Борис Павлович, узнав, что его Пашу родители опять избили, не подозревая, что она беременна, растерялся. Надо было что-то предпринимать, и, кажется, ясно, что именно. Только ведь он был не готов к такому повороту дела. Он совсем не собирался жениться — так рано, в 20 лет... Но теперь задумался. Видимо, раз уж так получилось, пришла пора обзаводиться семьей.
Самостоятельно решить возникшую проблему он не мог, потому что вопрос упирались в жилье. Куда вести жену? Ведь это село, чужой угол тут не снимешь. Дома он делил одну комнату с Георгием, младшим братом, еще подростком. И деть его было некуда.
Можно было поговорить с матерью, пожаловаться, чтобы вызвать сочувствие к Паше, авось она найдет выход. Поразмыслив, он этот вариант отбросил. Мать разжалобить трудно — никакие рассказы о побоях ее не тронут, она сама столько их перенесла от мужей, что считала заурядным явлением.
Оставалась бабушка Груня. В своем огромном доме она жила с овдовевшей невесткой и внуками, Николаем, Марией и Борисом-младшим. Места там было хоть конем гуляй. Загвоздка только одна — внуки, выросшие в Багдаде, оставались ей чужими, сколь бы в свое время она ни благоволила их отцу, первому мужу дочери. Вот Георгия она любила, потому что нянчила...
Борис Павлович начал анализировать все варианты. Стоп — так ведь и Людмилу, старшую сестру Бориса Павловича, бабушка Груня тоже нянчила до четырех лет! Может, есть смысл послать именно Людмилу на переговоры к бабушке — в ее доме нашлась бы комната либо для любимого внука Георгия, либо для них с женой.
В конце концов Борис Павлович решил сначала поговорить с братом Георгием, так сказать, в поисках мужской солидарности. Ведь это самый простой вариант — если Георгий согласится и сам попросится на жилье к бабушке Груне, она ему не откажет. И все решится в два счета! Их общая комната целиком останется в распоряжении Бориса Павловича. Борис Павлович был уверен, что тогда и мать подобреет и согласится отдать освободившуюся комнату им с Пашей, как-никак он единственный кормилец в семье, работающий по-настоящему. Это что-то значило!
Но у брата он нашел не солидарность, а непонимание, даже гнев.
— Ты что надумал, халдей заморский?! — закричал Жорж, едва понял, о чем просит старший брат. — Это мой дом, от родного отца мне достался! Ты тут ни при чем!
— Это же только на год, — уточнил Борис Павлович. — После института Паша трудоустроится, и мы найдем другое жилье.
— Ага, выкуришь вас потом, как же! — Жорж криво усмехнулся и едко добавил: — Пусть о тебе твой отец заботится.
Борис Павлович махнул рукой — он почти наперед знал, что брат у него никудышный человек, просто ничтожный. С невеселыми мыслями, немало упав духом, Борис Павлович побрел к сестре — единственной родной душе, оставшейся у него после того, как мать всю себя отдала второй семье.
— Да никуда вам ходить не надо! — сказала Людмила Павловна, выслушав брата. — Будете жить у нас. Правда, Сергей? — обратилась к Сергею Емельяновичу.
— Я не против, — сказал ее муж. — Надо было сразу к нам идти. Зачем ты унижался перед Жоржем, этим негодяем?
— Да как-то не подумал, что у вас можно... Вы же сами на квартире живете, меня это сбило с толку.
— На квартире, но у нас отдельные три комнаты. Мы ни от кого не зависим.
— Спасибо.
— Комнату мы приготовим, так что устраивай свои дела и приходи, — Сергей Емельянович похлопал Бориса Павловича по плечу. — Не дрейфь, прорвемся.
Домой Борис Павлович летел на крыльях. Решение принято! Теперь он знал, что ему делать. Он поговорит с Алексеем, братом Прасковьи Яковлевны, заручится его поддержкой. Это железный мальчишка! Без его пособничества не обойтись. Надо попросить, чтобы он подготовил Пашины вещи, незаметно собрал их в кучу, упаковал. Как только она приедет на выходные, так сразу ее надо умыкать оттуда. Ну, а потом Алексей должен будет... оставаться при родителях, успокаивать их. Короче, беречь и сохранять. Он справится!
Прасковья Яковлевна стояла в тамбуре на подкашивающихся ногах. Поезд подходил к станции Славгород, а она не знала, что ее ждет на вокзале и дома. Глаза, всматривающиеся в дверное окошко, тревожно бегали по сторонам. Вот замелькали первые станционные постройки, поезд пошел совсем медленно, догнал ждущую на перроне толпу.
Вдруг мелькнуло знакомое лицо — с поезда ее встречал Алексей.
— Что случилось? — еще с вагонной подножки спросила Прасковья Яковлевна. — Ты зачем здесь?
— Мне Борис все рассказал, — ответил мальчишка. — Ты не волнуйся, я пришел предупредить тебя, что мы с ним все подготовили.
Прасковья Яковлевна поцеловала брата в щеку, обняла за плечи, прижала к себе:
— Защитник мой дорогой, мне с тобой ничего не страшно.
И они пошли домой.
— Сегодня ты в клуб не идешь, — рассказывал Алексей о намеченном с Борисом Павловичем плане. — Сделаешь вид, что смирилась с решением родителей. Побег назначен на полночь.
— А Борис придет?
— Ему нельзя участвовать в этом! — Алексей испуганно округлил глаза. — А то скажут, что он обнес наш дом. Ты ведь с собой что-то возьмешь, да? Я приготовил твои вещи, осталось только в сумки сложить.
— Так я что, сама должна буду идти ночью к нему?
— Он будет ждать тебя в переулке.
Так они и сделали.
С вечера долго сидели за общим ужином, слушая рассказ Прасковьи Яковлевны о студенческой жизни, о городских подругах, пока не почувствовали, что притомили родителей и усыпили их бдительность.
В полночь Прасковья Яковлевна тихо открыла форточку и выбралась наружу. Алексей подал ей приготовленные сумки и помахал на прощанье рукой. Операция прошла быстро и без сбоев, как у настоящих подпольщиков.
Утром родители даже не сразу кинулись, что дочери нет в доме, ходили неслышно, чтобы ее не разбудить. Ну а потом нашли записку...
«Мамочка и папаша, простите меня и не ищите. Я пошла к отцу своего будущего ребенка. Мы с ним начинаем самостоятельную жизнь. Не судите, умоляю! Паша»
Что с ними было! Что было...
Как они пережили это горе, как перенесли и остались живы, невозможно представить. Мир померк в их глазах, сузился до одной черной точки. И не стало возможности дышать. Чтобы не сойти с ума, они пытались смягчить полученный удар и твердили, что так бывает. Они обсуждали аналогичные случаи из жизни чужих людей, когда своевольные дети покрывали себя позором, не чувствуя его, а родителям доставалась двойная порция этого позора. Всеми способами они старались найти опору в этой губительной ситуации, чтобы сохраниться.
Так прошел день, и второй, и несколько других дней, похожих друг на друга.
Евлампия Пантелеевна вспоминала свою старшую сестру Наталью, когда та объявила родителям, что нагуляла брюхо черте от кого... Тогда у ее родителей тоже был страшный безмолвный надрыв, и Пантелей Савельевич все время повторял: «Мы потеряли старшую дочь». А потом все постепенно устроилось, даже байстрюка записали на подвернувшегося под руку мужа. Она говорила о сестре зло, с неприязнью, осуждающе, словно тот давний случай и был причиной ее сегодняшнего огорчения.
— А мы потеряли единственную дочь, — словно эхо, отозвался Яков Алексеевич.
Евлампия Пантелеевна взглянула на мужа, кивнула подбадривающе, словно она одна имела право на отчаяние, а ему это запрещалось.
— Алешка! — строго позвала сидящего рядом сына. — Говори, не скрывай, куда ушла твоя сестра? Наверное, без тебя тут вода не освятилась?!
— Да не знаю я, мама, честное слово.
— А чего тут сидишь?
— Так я возле вас. Вы же вот расстроены...
— Иди гуляй! Жалельщик, — прикрикнула Евлампия Пантелеевна.
Алексей встал, вялой походкой прошел к двери, взялся за щеколду. Он раздумывал, пора или не пора сказать родителям правду. По каким-то неявным признакам в их поведении, наконец, определил, что настал час дать им действовать. И решился:
— Ну, я это... Я бы у Людмилы Гончаровой искал...
— Что-о? — грозно повернулась к нему мать. — Значит, сговор?
— Так я подслушал...
— Сейчас ты у меня получишь, стерво. Ведь знал все и промолчал! — она схватилась со стула.
Алексей пулей выскочил за дверь. Теперь он мог спокойно заниматься своими делами, будучи уверенным, что самый опасный момент позади. Дальше родители справятся сами.
По опыту своей сестры Натальи, который ей вспомнился под руку, Евлампия Пантелеевна знала, что в таких ситуациях нельзя медлить, надо спешить, пока молодые сердца не остыли и пока не появилась привычка смотреть на случившееся как на нормальный ход событий. Не дай Бог опоздать, тогда ничего склеить не удастся. Коли должен появиться на свет ребенок, то надо сделать все возможное, чтобы у него был законный отец. Итак, решено было организовать заключение брака к следующему приезду дочери.
К этому дню предстояло многое сделать. Евлампия Пантелеевна все продумала и всем нашла работу. Яков Алексеевич должен был договориться в сельсовете, чтобы там не было задержки с регистрацией брака. Прасковья Яковлевна приезжала из города так, что добиралась домой часов в пять. Так вот к шести часам ее с Борисом Павловичем должны ждать в сельсовете и без очереди или проволочек расписать.
— Скажи им, что случай особенный. Невеста — студентка! Это серьезно.
— Да, скажу, — Яков Алексеевич хорошо умел улаживать чужие неприятности, а перед своими терялся и нервничал.
— Петрусь! — позвала Евлампия Пантелеевна младшего сына. — Ты оббеги, сынок, родню: дедушек-бабушек, моих и отцовых сестер и братьев, пригласи на воскресенье отобедать с нами. Часа на два, так чтобы Паша успела на вечерний поезд. Скажи, по случаю ее бракосочетания. Отдельно подчеркни, что это не свадьба, а просто обед. Понял?
— Все? — запрыгал на одной ноге мальчишка. — Больше ничего?
— Пригласи также родных Бориса, — она блеснула недовольным взглядом, не вполне смирившимся. — Куда ж теперь без них. Приютили нашу беглянку...
— Сделаю! — сказал Петр и убежал.
Алексей, как закоперщик всей кутерьмы, должен был встретить Прасковью Яковлевну с поезда, проводить к Борису Павловичу, потом забрать у Александры Сергеевны пошитое для нее платье, нарядить в него и на шесть часов обоих голубков, умытых и причесанных, привести в сельсовет. А завтра на два часа доставить к родителям на обед.
Раздав всем распоряжения, Евлампия Пантелеевна осталась одна, села за стол и оперла голову о руку. Задумалась...
— Гляди, не захочет Борис записываться с Пашей, а ты такую бучу подняла, — услышала она за спиной несмелый голос Ефросиньи Алексеевны. — Одного позора страшишься, а на другой нарываешься... Засмеют люди.
— Вы, мама, совсем обо мне слабого мнения. Да я еще в первый день, как узнала правду, договорилась с Борисом...
— Неужели ходила к нему?
— Зачем к нему? Я понесла портнихе заказ на новое платье для Паши, а там заставила привести Бориса и обсудила с ним все.
— Ну? И как он вообще?
— Нормально. Поженимся, говорит, если благословите на счастье. Они, видите ли, хотели в городе регистрироваться, по месту Пашиной прописки. Исподтишка, значит. Стала бы я ждать их милости!
Ефросинья Алексеевна села рядом, взяла дочь за руку, погладила ее кулачек, посмотрела ласково.
— Устала?
— Душой намаялась, мама.
— А готовить-то нам немало придется. Вдвоем не справимся.
— Я подруг попросила помочь, Аринку нашу да вот Сашу Заборнивскую, — она кивнула в сторону соседей. — А еще Любовь Назаровна обещала прийти, твоя ученица.
— Хорошо, — прошептала старушка. — А насчет Паши... ты не сокрушайся. Дети, они и даются для того, чтобы жить по-своему. Может, того, что ты для нее хочешь, она не умеет добиться.
— Я уже смирилась, мама, — вздохнула Евлампия Пантелеевны. — Только жалко своих усилий. С ребенком да с мужем пойдет ее учеба коню под хвост.
На улице темнело, загорались первые звезды. До решающего дня оставалось двое суток.
На регистрацию брака родители невесты не пошли, но зато в воскресенье встречали молодых на своих воротах иконой да хлебом-солью:
— Благословляем на счастье, — с поклоном сказали они.
Прасковья Яковлевна, целуя икону, пустила слезу и мысленно попрощалась со своей юностью. Она стала женой в девятнадцать лет — рано и неожиданно. Кто же знал, что так получится...
Жить целый год у сестры молодым не пришлось. Запротестовал Борис Павлович:
— Как это я буду тут неделями жить один, в то время как ты находишься в таком положении... Нам надо быть вдвоем.
— Но это же всего до лета... — попыталась возразить Прасковья Яковлевна, не очень расположенная к новым переменам.
— Все равно, — возразил Борис Павлович. — Ты в свободное время подыщи квартиру, какая тебе понравится. А я приеду и найду в городе работу.
Квартира нашлась быстро, причем совсем дешевая. Это был частный дом на улице Тесной, чуть западнее вокзала. Добираться оттуда до места, где Прасковья Яковлевна слушала лекции, было не так неудобно, как долго: надо было идти пешком до вокзала, потом ехать первым маршрутом трамвая до улицы Артема, а там еще пройти два квартала до корпуса университета на улице Шевченковской.
Хозяйка поселила квартирантов в большую комнату с отдельным входом, которая, однако, отапливалась общей печкой, расположенной в ее половине. Комната была чистая, со всей необходимой мебелью. А на кухне квартирантам выделила отдельный столик с примусом. Конечно, готовить тут настоящие семейные обеды Прасковья Яковлевна не собиралась, но питаться так, чтобы три раза в день есть горячее, вполне можно было.
Зато Борису Павловичу, который устроился слесарем-лекальщиком на Днепропетровский вагоноремонтный завод, до проходной было десять минут ходьбы. При работе в две смены это давало большие преимущества.
Все это было удобно, а главное привычно — частный дом с прилегающим небольшим садиком немного напоминал родное село. Теперь на выходные Прасковья Яковлевна и Борис Павлович и не ездили бы к родителям, но те волновались и готовили им сумки с продуктами, чтобы хватало на неделю.
Сравнивать жизнь девическую с замужней — дело зряшное, потому что не количественные показатели оказались бы разными, а сами параметры.
Так, Прасковья Яковлевна на первой же неделе почувствовала, что у нее стало меньше времени на подготовку к занятиям. К тому же она лишилась подруг, с которыми очень удобно было осваивать новый материал и готовиться к семинарам. А еще теперь она не всегда могла пользоваться читальным залом, где студенты конспектировали первоисточники по истории и философии, по литературоведческим трудам, по литературной критике и читали художественные произведения, разбор которых им давали в лекциях. Это большая масса литературы, причем специфической, которой обычно не было в домашних собраниях, так что без читалки обойтись нельзя было. Наконец, живя рядом с университетом, она могла вместе с девчонками сидеть в читальном зале до самого закрытия, до 23-х часов, и вместе с ними возвращаться домой. Теперь это начисто отпадало, потому что ночью ездить по городу она не хотела. Оставалось не самой конспектировать, а переписывать чужие конспекты, что, конечно, было совсем не то.
Но больше всего ее не устраивало самочувствие, искажающее все окружающие запахи, вкус пищи, тактильное восприятие тканей. Ее от всего мутило, головокружения стали постоянным явлениям, аппетит расстроился, кожа раздражалась от соприкосновения с одеждой и зудела. Раньше она не представляла себе, что носить детей так неприятно. А во второй половине беременности, когда токсикоз потерял остроту, появилась тяжесть в животе, отечность в ногах — подарочки не легче.
Зимнюю сессию Прасковья Яковлевна сдала можно сказать за счет старого багажа и отрывочных сведений из новых курсов, и была недовольна собой. Преподаватели видели ее положение и, конечно, не придирались. Но спекулировать на их сочувствии Прасковье Яковлевне было неприятно. Она чувствовала себя виноватой перед ними.
— В летнюю сессию этот номер не пройдет, — жаловалась она мужу. — Надо налегать на учебники, а не на борщи.
— Ты мне покажи, как их готовить, я сам кухней займусь, — отвечал Борис Павлович.
Он и в самом деле без предубеждения брался за приготовление пищи, легко осваивал кулинарные рецепты, и у него все получалось.
Летняя сессия пришла вместе с летней жарой, особенно невыносимой в городе, где раскаленный камень добавлял к температуре застаивающегося между домами воздуха лишних два-три градуса. Бедная Прасковья Яковлевна задыхалась, обтирала ноги влажными платочками, малыми глотками пила воду. Плюнув на городскую моду, она закрывала голову светлыми косынками, обмахивалась тетрадкой, как веером, ходила только в тени деревьев.
С середины мая, чувствуя приближение родов, попросила деканат принять у нее летнюю сессию и три Государственных экзамена экстерном. И опять ей шли навстречу, сочувствуя раскрасневшемуся и повлажневшему от жары лицу, всей ее отяжелевшей фигуре. Преподавателям нравились ее старательность, ответственность и желание по-настоящему все знать. Ну как можно было не поддержать такого человечка!
Прасковья Яковлевна невероятно спешила. Последним испытанием была сдача Государственных экзаменов, которые ей назначили в дни 29, 30 и 31 мая! Ребенок колотился в животе, она сжимала зубы и делала все необходимые дела без передышки и снисхождения. В субботу, первого июня, ей в деканате вручили диплом об окончании Учительского института.
— А направление на работу получите в своем районо, — объяснил декан, — которое вас направляло на учебу. Вы их стипендиатка, они и будут вас трудоустраивать.
— Спасибо за все, — с чувством произнесла Прасковья Яковлевна.
— Эк, как вы разом все проблемы решали! — подбодрил ее декан. — Молодец! Что значит молодость...
— Так получилось... — усмехнулась Прасковья Яковлевна.
Ехать в этот день в село Прасковья Яковлевна не решилась, побоялась долгой дороги. Поэтому окончание института они с мужем скромно отметили вдвоем, за ужином. Прасковье Яковлевне было грустно. Разве она могла думать, что вот так будет возвращаться с дипломом домой? Не победно, не радостно, не с высоко поднятой головой, а с ребенком на руках и с идущим рядом мужем... Мамочка так ждала этого дня, а она вместо успеха привезет ей мокрые пеленки и детские крики...
Воскресенье прошло все в той же легкой депрессии. Делать ничего не хотелось, душа куда-то рвалась, все окружающее не радовало. Вечером начались схватки. Хозяйка вызвала неотложку.
— Тебя повезут во вторую больницу, — предупреждала она при этом. — Это недалеко.
Свою первую дочь Прасковья Яковлевна родила под утро, когда уже наступило третье июня 1940 года. Девочка была меленькой, с темной кожей. Ее назвали Александрой.
Через неделю, зарегистрировав ребенка в Загсе по месту рождения, Прасковья Яковлевна покинула город и возвратилась домой, к родителям.
Дома было хорошо: землю согревал июнь, шли ароматные дожди, а громы и молнии полыхали совсем рядом, словно просились в гости. И были родители, как всегда, любящие, готовые каяться в своих прегрешениях перед дочерью и прощать ей вчерашние проступки. Они мудро относились к прошлому, понимая, что это грозный океан, в котором можно утонуть. Но лучше поступить иначе — лучше взять с собой лодку и парус и плыть по тихой его глади, греясь под лучами приятных воспоминаний.
Перед Прасковьей Яковлевной лежало лето и простиралось оно до самого сентября. Правда, она съездила в районо, отчиталась об окончании учебы, присовокупила к своему личному делу копию диплома и взамен получила направление в семилетнюю школу села Смушево{21}.
Направлением осталась довольна — место новой работы находилось близко от Славгорода. А наличие там своей МТС обнадеживало, что талантам Бориса Павловича тоже найдется применение. Пока что он временно работал на Славгородской МТС.
Из районо Прасковья Яковлевна вернулась воодушевленной и, наконец, окунулась в долгий отдых. Все остальное могло подождать. Сейчас главное заключалось в свежем воздухе и в хорошем питании, что требовалось и ей, и младенцу. Молоко и молочные продукты от собственной коровки, мед со своей пасеки, яйца и мясо от домашних кур, фрукты из сада и овощи с огорода — все самого лучшего качества и свежести — этого главного сельского достояния и главной потребности человека у нее было вдоволь.
Как раз на усадьбе распустились чайные розы, своими кустами огораживающие домашнюю пасеку — звенящий пчелиный мир. Тогда еще ульи не вывозили в поля, и работящие насекомые носились рядом с людьми, наполняя окрестности звучаниями своих полетов. Им тут хватало света и тени, цветов и ароматов.
Головокружительно пахли липы. От проселка до самого низа, где журчала Осокоревка, шествовали эти роскошные великаны, перемежаемые белой акацией, вдоль дворов ровными рядами, как будто выверенными по строгой разметке. И как ни виляла уличная колея, как ни извивалась, как ни пыталась уйти в рытвины и кочки, а оставалась лежать между деревьями — прирученная ими, служащая людям, не гуляющая безнадзорно.
Ленивые ветерки приносили с ближних полей запахи дозревающих хлебов, пожалуй, наиболее волнующие и пьянящие — не резкие, но доходящие до глубин души, до самой человеческой сердцевины. Под них Прасковье Яковлевне хотелось уединяться и с ноющей тоской в сердце мечтать о будущем, мысленно перемещаться в его даль далекую, где свивать пристанище, чтобы потом, когда ноги донесут туда, чувствовать себя там в своей тарелке.
Неугомонная Евлампия Пантелеевна в один из дней оторвала Якова Алексеевича от дел, и они на двуколке поехали в Смушеву — искать жилье для дочери. Знакомых у них там не было, тем не менее квартира нашлась быстро — они сняли полдома у престарелой доярки.
Надо сказать, что это было время, когда длинные сельские хаты, где под одной крышей располагались и люди и животные, крестьяне перестраивали в жилье на две половины, а сараи строили на скотных или птичьих дворах. Как правило, лучшую половину, восточную или южную, хозяева оставляли себе, а вторую — сдавали или превращали в летние кухни.
Вот и у этой хозяйки так было, и ей повезло, что отреставрированная половина хаты, только год простоявшая пустой, приглянулась приличной семье. Не веря удаче, доярка для верности попросила задаток. И, получив его, успокоилась.
Муж ее по слабости уже не работал, а только сидел на завалинке то под солнцем, то в тени — в зависимости от погоды, и считал пролетающих птиц.
— Одно осталось решить, — подбивала итог Евлампия Пантелеевна на обратной дороге, — как быть с младенцем.
— Да? — удивился Яков Алексеевич. — А как с ним быть?
— Да вот же! Паша ведь девочку не оставит нам, потому что кормит ее.
— Не оставит, я думаю.
— Значит, надо няньку найти.
— Где, Липочка, искать: тут или там?
— Ну как же — там! Не зная человека, к ребенку его допускать? Надо свою брать, надежную.
— Ой, — обрадовался Яков Алексеевич, — у твоей матери таких надежных — полсела. И каждая из них согласится.
Они долго ехали молча, отрешившись от мира. Скорее всего, Яков Алексеевич думал о работе, а его жена — о семье.
— Вредный у нас зять, Якотка, — наконец заговорила Евлампия Пантелеевна. — Чужой какой-то, домашней работы не любит, по каждому пустяку пререкается, не слушается. Вот ты знаешь, что мне иногда кажется?
— Что?
— Он считает своим долгом не позволять жене поступать так, как ей хочется, по ее решениям. Ей-богу! Как будто видит в этом грех или неприличия.
— Может, и видит, Липочка, — вздохнул Яков Алексеевич. — Отец-то у него кто был? Азият. Что с него взять...
— Да вроде же ассирийцы православные...
— Странное православие, что ему пришлось выкрещиваться...
Супругам припомнилось, как в их отрочестве Славгород потрясло известие, что Агриппина Мейн, портниха, обшивающая бар да помещиков, заводчиков разных выдает свою засидевшуюся в девках дочь-красавицу замуж за выкреста. Агриппину Фотиевну никто не знал по мужниному имени, потому что Сергей Феленко умер давно и не здесь, зато знали, что свою Александру она не отдала замуж ни за одного из местных претендентов — выбирала для нее принца.
— Вот я и думаю, — ответствовала на то Евлампия Пантелеевна, — что пороть его надо арапником вдоль спиняки! Жаль, что у Паши характер не мой. У меня бы этот аспид враз переменился.
— Да, намучается с ним Паша, — вздохнул Яков Алексеевич. — Я все это вижу. Хотя руки у него — золотые. Ты же помнишь, как он за два дня сделал мельницу для помола кукурузы? Из ничего, просто из железячек.
— Поговорю еще с Натальей, сестрой, — продолжала Евлампия Пантелеевна о своем. — Она сама нянька и всех других нянек в округе знает. Кого-то присоветует.
— Да, я и забыл. Наталья — самый подходящий товарищ. Вот ты у меня умница!
Идею о том, чтобы нанять славгородскую няньку и увезти с собой в Смушеву, Прасковья Яковлевна приняла с удивлением, потому что раньше не задумывалась над тем, на кого оставлять дочку, когда она будет на уроках. Но после взвешивания всех вариантов согласилась, что мать предложила один их лучших. К Наталье Пантелеевне, жившей неподалеку, по вечерней прохладе пошли, если говорить от лица младенца, бабушка и мать вместе.
Неулыбчивая Наталья Пантелеевна сидела на завалинке против угомонившегося солнца и латала старые вещи. Руки ее ловко мелькали над тканью, пальцы клали невидимые стежки на заплатку. Мастерица она была рукодельничать — редкостная! От ее работы глаза отводить не хотелось. Слушая гостей, она кивала головой, дескать, правильно вы решили и совершенно по адресу обратились. А потом оторвалась от шитья, посмотрела на них.
— Значит, нянька нужна. Так я поняла? — переспросила для порядка.
— Нужна, — подтвердила Евлампия Пантелеевна. — Причем, заметь, сестра, такая нянька, которая сможет ехать с Пашей в Смушеву.
— А-а, вон как... — Наталья Пантелеевна сдвинула плечом и начала вправлять нитку в иголку, выставив ту против солнца. — А далеко это? Я что-то не припоминаю...
— Если сказать точно, то двадцать верст.
— Ого, тогда я точно не смогу. От молодых родителей отдых нужен, а ходить в такую даль туда-сюда мне уже не по силам. Я постарела, Липа!
— Да я про тебя и не думала. Прямо не знаю, — запричитала та. — Может, припомнишь да присоветуешь кого?
— Да чего тут думать? — с чистым недоумением молвила хозяйка и опять принялась шить. При этом она кивнула куда-то в сторону: — Берите Зинку мою. Вон она еле-еле окончила школу и сидит дома.
— Ой, и в самом деле, — улыбнулась Прасковья Яковлевна. — Спасибо, тетя Наташа! А потом мы ей рекомендации дадим. Няньки всегда будут в цене.
— Я и говорю, пускай идет по моим стопам, — согласилась Наталья Пантелеевна. — До сентября я ее всему научу, не сомневайтесь. Будет ваша малышня и агукать вовремя, и расти здоровой.
На прощанье сестры расцеловались, что с ними редко случалось. Наталья Пантелеевна, как наблудила в юности, так всю жизнь потом сестер сторонилась, вроде гнушалась их. А на самом деле, наверное, страшилась почувствовать от них осуждение. Да что уж тут гадать? Молодость осталась позади, и внукам черед настал.
— Однако крепко за нагулянного сына Наталье от матери досталось, — вспоминала Евлампия Пантелеевна, идя с дочкой домой. — На всю жизнь тот урок запомнила. А что толку от него, если у нее от природы выбор такой, чтобы поперек рассудка поступать? Мозги не переделаешь, а от них и все беды.
— Мама... — Прасковья опустила глаза. — Я думаю, старшие дети всегда своевольно поступают, потому что примера у них нет.
Евлампия Пантелеевна только блыкнула на дочь после этих слов, но промолчала и снова погрузилась в себя, задумалась о чем-то.
Вот так и получилось, что Евлампия Пантелеевна ближе была к средней сестре, к Ольге. Но та тоже...
— Вот такие судьбы, — Евлампия Пантелеевна очнулась от своих мыслей, подвела черту под внутренним монологом и строго посмотрела на дочь.
Прасковья Яковлевна, не будучи посвящена в тему материных размышлений, сочла за благо ответить обтекаемо.
— Увы, без ошибок человеку не прожить, — брякнула и тут же поняла, что ее сентенция совсем не касалась матери. Та жила безошибочно.
В Смушеву ехали четырехколесной подводой, нагрузив ее всяким добром, что требовалось каждому переселенцу: слесарными инструментами, книгами, сундуками с одеждой и пеленками, постелью, керосиновыми лампами и примусом, а также продовольствиями в мешках — всем, чего сразу не наживешь. Даже лозовую этажерку сверху положили. Как же без нее? Умственному человеку, работающему с книгами, она — нужнейшая мебель.
Особой гордостью Якова Алексеевича были манежик для внучки, маленький столик и детский стульчик, которые он успел заказать у местных изготовителей плетеной мебели. Хозяйка ведь обещала поставить в комнаты самое необходимое: в спальни по кровати и тумбочке, а в гостиную стол и пару-тройку стульев. Остальное, если хочешь удобства, — вези свое. Разрешила.
Быт молодой семьи наладился за пару дней. Буквально сразу после приезда Борис Павлович устроился в МТС, где его понаслышке уже знали с лучшей стороны, а Прасковья Яковлевна, чуток обжив хату, 31 августа вышла в школу на торжественную линейку по случаю начала учебного года. Это была суббота, тогда — рабочий день. Занятия начинались с понедельника, выпавшего на 2-е сентября.
Как молодую маму ее освободили от классного руководства, но зато уроками нагрузили без снисхождения.
Она радовалась, что выбрала эту школу, а не Знаменовскую, в которой проходила двухмесячную практику на первом курсе. Тогда она, еще по-сельски сторонившаяся чужих людей, отдала ей предпочтение из-за Сергея Семеновича Бараненко, который там работал — своего человека, славгородского соседа, тремя годами старше ее. Он в селе Знаменовском осел сразу после школы и, кажется, основательно — женился и обзавелся семьей. Как раз Прасковья Яковлевна проходила там практику, когда у него родился первый ребенок — дочь Тамара. Сергей Семенович в отрыве от дома тоже страдал от одиночества и приветливо встретил наперсницу детства, познакомил с женой, даже пригласил стать девочке крестной матерью. Прасковья Яковлевна согласилась. Но тамошняя школа была маленькая, захудалая, да и вообще Прасковья Яковлевна не захотела составлять конкуренцию человеку, который показал ей, как надо вживаться в новый коллектив.
Да и расстояние смущало — село Знаменовское лежало в 50-ти верстах от Славгорода. Шутка ли?! За день не съездишь туда да обратно. А это уже проблема при гужевом транспорте, на котором удобнее доставлять грузы, чем по железной дороге, проходящей весьма в стороне.
А тут, в Смушеве, Прасковья Яковлевна никому не мешала и находилась рядом с родителями — те были ее главной духовной опорой и продовольственной базой. Сюда родители запросто смогут приезжать на выходные, поиграть пару часов с внучкой и к вечеру возвращаться домой: и им разнообразие, и ей приятность и польза.
Ученики встретили новую учительницу с интересом, придирчиво осматривали ее наряды — платья и костюмы, пошитые свекровью из лучших по тем временам материалов. Модельные туфли из чистой кожи, на модном каблуке — изысканные, нарядные, хорошо сидевшие на тонкой ноге, тоже не оставались незамеченными. А возможно, их замечали раньше одежды, ведь есть мнение, что главное для женщины — иметь добротную обувь и хорошую прическу.
Проходя во время урока между рядами парт, Прасковья Яковлевна ловила на себе взгляды подросших девочек и почти физически ощущала их. Эти взгляды немало смущали ее, она отнюдь не была самовлюбленной, критически относилась к своим не очень густым волосам, к простой прическе из уложенных на макушке кос.
Но в целом ей, конечно, импонировало внимание учеников, она старалась так готовиться к урокам, чтобы при изложении нового материала увлекать детей и вызывать восторг не только внешностью, но и предметом. Правда, ничего занимательного ни в творчестве Шевченко, ни тем более в чужих по духу Лесе Украинке и Иване Франко, не было, и преподавать их было неимоверно трудно. Для их усвоения требовалось наличие гражданской закалки и идейной подготовки слушателей, а дети были еще маленькими, неспособными разобраться в политических хитросплетениях, заложенных в творчестве этих господ. Но тут выручали романтика речи, описания природы и всего народного уклада жизни. Прасковья Яковлевна учила детей любить прошлое своих предков, их духовное наследие, весь народ в его лучших проявлениях — в творчестве, в земледельческом труде, в понимании природы — старалась поэтизировать эти понятия, показывать их тесную взаимосвязь с бессмертным мирозданием.
Поначалу, хотя и не сразу, конечно, ее уроки зачастили посещать завуч или директор, слушали внимательно и что-то записывали. Однако замечаний после посещений не делали, просили так и продолжать, хвалили.
Вообще отношения с коллегами по работе у Прасковьи Яковлевны складывались ровные. Она не была конфликтной по натуре особой, не требовала от людей абсолютной добропорядочности, не осуждала за недостатки — воспринимала каждого человека в органичном соединении с миром, с обстоятельствами, наконец, с самой собой. Впрочем, это мало ею осознавалось, просто она была уживчивой от природы и хорошо воспитанной с детства.
Казалось бы, она создала для себя идеальный мир, в котором обязательно должна быть счастлива, тем более что муж работал, приносил все заработанное домой, ребенок рос и не болел.
И тут, как в плохом анекдоте... Дело было уже весной. Однажды в школу пришла бригада врачей для производства медицинского осмотра школьников и ее урок отменили. Пользуясь случаем, Прасковья Яковлевна побежала домой. Что ее туда повлекло?
А там застала своего мужа с Зиной в пикантном положении...
Выбежала из дома, как ошпаренная, растерянная, с разведенными в стороны руками — вроде вот-вот закричит вся ее сущность, но крика не было. Хозяйка, увидев ее в таком состоянии, все поняла. Она подошла, тронула Прасковью Яковлевну за руку, повела на свою половину.
— Давай чаю выпьем, вот он у меня еще свежий, — тронула чайник рукой, усаживая квартирантку за стол.
— Да не хочу я...
— Я давно это знала, — продолжала хозяйка, — да жалко было огорчать тебя. Думала, что это безобразие как-нибудь закончится. Да и метелку эту, Зинку, я предупреждала. Но она давно порченная, ей доброе слово не помогает.
— Что же мне делать?
— Как что? — хозяйка улыбнулась. — Сделай вид, что ничего не заметила. Они тебя видели?
— Не знаю... Кажется, нет.
— Вот и ладно. А я завтра же пошлю своего старика к твоим родителям, чтобы они под благим предлогом постарались отозвать твою няньку назад.
— Я все равно не смогу притворяться. Как же жить с мужем после этого...
— Э-э, красавица моя, — добрая женщина пододвинула ей чашку с чаем, горкой сложенный на блюдце колотый сахар-рафинад. — Пей пока что. А я тебе кое-что скажу... Только слушай спокойно.
Прасковья Яковлевна подула на чай, молча отхлебнула из чашки. Горячая жидкость полилась в нутро, согревая ее и даже успокаивая. Во всяком случае дрожь, бившая несчастную женщину после увиденных дома картин, постепенно унялась.
— Муж твой всегда будет нравиться бабам и волочиться за ними. Но заметь: не потому что он плохой или что тебя не любит, просто у него предназначение такое. Кобель он, прости Господи, по рождению. Уж ты не серчай на меня за правду. Мой замухрышка тоже гулял, представь себе! Я терпела-терпела, а потом однажды дала ему мемеля{22}, чуть не изувечила. Думаешь помогло? Да ровно на год или два, а потом опять блудил, паразит.
— И вы ему спускали?
— Что тебе сказать... — обошла женщина вопрос стороной. — Ты впредь не води в дом подруг или молодых нянек. Это первое. А второе — старайся больше через его хвойд{23} действовать, незаметно отваживать их от него. Он только рад этому будет. Научись это делать без скандалов, тихо, незаметно. Будь хитрее.
Прасковья Яковлевна только молча качала головой, мол, согласна, так и надо делать, но делать так у нее никогда не получалось.
На третий день за Зинкой приехал сам Макар Матвеевич Янченко, муж тетки Ольги.
— Зинка, собирайся домой! — крикнул со двора, не заходя в дом. — Там мать твоя помирает, просила тебя привезти.
Зинка знала или нет, чью сметану съела; понимала или нет, что из нее не в коня корм оказался, — но котомку со своим барахлом мигом собрала и была такова. Даже не попрощалась с двоюродной сестрой, которая так доверяла ей, что поила-кормила и приютила под своей крышей; не спросила, на кого ребенка оставляет, племянничку.
Между тем с девочкой осталась старушка, жившая по соседству, с которой хозяйка Прасковьи Яковлевны загодя успела обо всем договориться. Мир не без добрых людей. Та соседка помогала Прасковье Яковлевне смотреть за дочкой до конца учебного года, который был уже не за горами.
Но вот отошло в страну воспоминаний прощание учеников со школами, отзвенели последние звонки, отзвучали вальсы торжественных вечеров. Виновники этих торжеств и их родители ушли отдыхать поздним вечером. В пределах великой страны воцарился просветленный, грустноватый покой.
Георгий Суворов,
погиб 13 февраля 1944 г. во время наступления
при переправе через Нарву
А за ним началась война...
На следующий день после ее объявления Яков Алексеевич на двуколке прибыл в Смушеву — забрал домой дочь и внучку, остальное уже не представляло ценности: ни книги, ни мебель, ни домашняя утварь.
— Я сохраню все ваши вещи до окончания войны, — пообещала добрая хозяйка, подружившаяся с Прасковьей Яковлевной, — у меня есть место. Они вам еще пригодятся, ведь война долго не продлится.
— Кто знает, что она нам принесет, — озабоченно сказал Яков Алексеевич.
— Да охватить наши пространства — это никаких немцев не хватит!
— Они же против нас всю Европу кинули!
Женщина задумалась. Вся Европа — это большая толпа...
— Европе неймется, все суется и суется сюда. То швед нападает, то француз лезет, то теперь эти решили нашего пинка попробовать, — проворчала она уже не столь оптимистично.
Немцы захватывали наши территории, если брать центр, а не окраины, со средней скоростью 30 км в сутки — ровно с такой скоростью, с какой мы успевали вывезти на восток свои производственные мощности.
Ведь в стране началась срочная эвакуация промышленности за Урал. Были составлены планы демонтажа и переправки, затем монтажа фабрик и заводов на новом месте. По-новому, в полную мощь, заработал транспорт, в том числе воздушный и железнодорожный, выполняя плотный график перевозок, даже испытывая перегрузки. Под эвакуацию подверстывались военные планы обороны индустриальных центров, разрабатывались тактики и операции перераспределения военных сил в соответствии с изменяющейся конфигурацией фронта.
Эвакуация, как необходимая составляющая нашей военной стратегии, захватила и мирное население — одна категория людей выезжала в качестве важных специалистов вместе с производствами, другая — планировалась для использования на фронтах, например артисты, журналисты, работники киноиндустрии, другие идеологические кадры, а третья категория под шумок откровенно пряталась от опасности. Практически на местах оставались рабочие, крестьяне и мелкая интеллигенция, такая как педагоги, научные работники, библиотекари, работники музеев, рядовые инженера. Сложный и противоречивый это был процесс, со многими неизученными элементами и нарушениями, с эгоизмом и нечистоплотностью тех, в чьи руки был передан контроль над ним.
То, как происходила эвакуация в Славгороде, в этой книге уже упоминалось. Героического в ней ничего не было и хорошего о ней сказать нельзя, ну а о позорном говорить не хочется, тем более нет желания упоминать имена тех, кто этот позор творил тут.
Но вот с обороной справились, пора пришла заманивать врага дальше вглубь страны, разводнять его, изматывать, чтобы потом повернуть стопы вспять и добить без раздумий.
Нашу областную столицу — г. Днепропетровск — немцы оккупировали уже 25 августа 1941 года, через 65 дней после начала войны. Конечно, это произошло не в один день, Красная Армия отступила только тогда, когда была закончена эвакуация важных в военном смысле предприятий города. Славгород тоже покорился не сразу. Немецко-фашистские войска подошли к нему 13 сентября 1941 года. Ожесточенные бои продолжались до 2 октября. Только тогда гитлеровцам удалось захватить весь поселок. Вот почему люди тут еще лет 10 после войны металл на огородах выкапывали.
С первых дней оккупации немцы установили жесточайший фашистско-террористический режим: был запрещен выход за пределы поселка без соответствующих пропусков, выдаваемых немецкой комендатурой. Населению разрешалось перемещаться по поселку только с 6.00 до 17.00 часов. Виновников в нарушении установленного порядка расстреливали или вешали... К счастью, тут таких случаев не было, люди осторожничали.
Многие упования были на партизан. Естественно, фронт ждал от них военной помощи: организации диверсий, крушений, уничтожения техники и живой силы, налетов на немецкие гарнизоны в селах и городах, освобождения военнопленных, добычи ценных сведений, и других видов нанесения ущерба противнику, всяческой помощи советским войскам, которые, героически сражаясь, освобождали свою страну. Возможно, это было главное дело, ради которого подполье и организовывали.
Но было еще и население, ставшее заложником врага! Оно жило не только высокими идеями, но и своими нуждами. Ему требовалось другое: поддержка, получение хоть какой-то медицинской помощи, информация о фронтовых делах, сведения о повадках немцев в различных военных ситуациях, при наступлении и отступлении. Людей надо было научить правильно держаться под пятой захватчика, немного облегчать их жизнь, чтобы сохранить их и не ослабить страну. Надо было убедить их, что страна — рядом, что она опекает их. Надо было поддерживать их веру в Родину, сохранять живую связь с ней. Подпольщики должны были стать полпредами советской власти на местах, где временно властвовали захватчики. Конечно, все это надо было делать в частном порядке, неназойливо.
Я помню рассказы Галины Игнатьевны Ермак, жены моего двоюродного дяди, о жизни в оккупации. Это была совсем простая душа, с незатейливыми запросами.
— Да нам немцы не мешали, — задорно говорила она. — Мы при них всех детей крестили, кого при советской власти не удалось; все молодые пары повенчали. Гуляли, сколько хотели — гнали самогонку из свеклы, пили и веселились.
Это к тому тут приведено, чтобы показать, что немцы, действительно, не мешали людям общаться друг с другом. И это подпольщики должны были умело использовать.
Со второй задачей, с задачей поддержки и сохранения населения, партизаны полностью не справились. Они даже не брались за нее, за что люди к ним относились с прохладцей. Люди видели не столько их реальные дела, сколько стремление показать начальникам свою исполнительность, добиться наград и почета. К счастью, не везде так было.
И еще, о чем хочется сказать. Читая о славгородских подпольщиках, я вижу, что всех их знаю; если не их, то их семьи, детей. Благодаря этому я хорошо представляю и чувствую ситуацию, в которой они оказались при наступлении оккупации, и их поведение в то время. Так вот, эти люди своей позицией, бойкостью, принадлежностью к партии или комсомолу и до войны выделялись из основной кучи обывателей. Это в большинстве своем были рядовые люди, но вместе с тем запевалы, активисты, передовики и маяки в любом деле. Да понять, что они оставлены на месте для работы в подполье, мог любой простак! Они светились на сером инертном фоне остальных жителей, как изображение на фотопленке. Их невольно мог выдать кто угодно, причем в самом безобидном разговоре. Тут видна большая недоработка тех, кто формировал подполье и партизанское движение. Подбирать сюда надо было людей незаметных до войны, неожиданных, от которых трудно было бы ждать подпольных подвигов. Надо было искать не известных и авторитетных общественников, а тех, кто способен был без крика и показухи взять на себя ответственность. Такие «тихие люди» в коллективах всегда есть, причем их больше, чем мы думаем.
Имея достаточный опыт серьезной партийной работы — хоть и на общественных началах, — полагаю, что я имею право обобщать и давать оценки.
Почему подполье было менее уязвимым в больших населенных пунктах и почти повсеместно проваливалось в селах и небольших городках, даже если не было предателей? Да потому что в многотысячных поселениях люди не знали друг друга, и не могли ни намеренно, ни случайно выдать человека с задатками лидера или просто человека с убеждениями.
Мне могут возразить, что времени было мало, вот и получилась у кадровых партийцев плохая организация подполья. Это оправдание для двоечников. Своих людей надо было знать всегда, а не только в кризисных ситуациях.
Мальчик, родившийся в семье после Прасковьи, был очень красивый, чернявенький, тонкий в кости, но хилый и слабый здоровьем. И все тяготы и заботы о нем легли на Пашу, на первую дочь, которая всегда в семье — главная нянька. Такова горькая участь самых старших детей. Его нарекли в честь дедушки по отцу Алексеем, а в обращении звали Леней.
Но в некотором роде он тоже был первенцем — первый сын, наследник фамилии, надёжа и помощник отца. Маленькой Прасковье, с которой новорожденный был схож как две капли воды, наказывали не спускать с братика глаз, беречь вовсю, и спрашивали с нее за мальца по всей строгости. Спуску не давали — если с ним приключалась очередная ангина или ветрянка, бедная девочка получала от отца батожком по спине, а от матери — словесные утеснения и обиды.
Правда, когда Алексей подрос, то увидел несправедливости, творящие родителями в отношении сестрички Прасковьи, и впредь стал во всем защищать и оберегать ее. Так было до самой его кончины. Но не будем забегать наперед, до этого надо было дожить. Как минимум вырасти.
Через два года в семье появился еще один мальчик — Петр, точная копия Якова Алексеевича. Предусмотрительные родители, дабы впредь сынов можно было отправить в один класс школы и покупать для них один комплект учебников, а не два, при регистрации Петра прибавили ему год{24}. Алексею же умалять возраст поостереглись, а просто, когда настал ему черед идти в школу, под предлогом частых болезней отложили это дело на год. Так и получилось, что братья пошли в первый класс вместе и просидели семь лет за одной партой, только один из них был на год младше сверстников, а другой — на год старше.
Тут уместно подчеркнуть, что буквально на следующий день после окончания ими 8-ми классов средней школы немецкие захватчики напали на Советский Союз.
Наверное, Алексею, переросшему на год своих одноклассников, предметы давались легче, чем Петру, не доросшему год до положенного срока. Однако до сорванца и семижильного, выносливого младшего братишки Петра Алексею было далеко. Хотя в шалостях он ему не уступал, только они ему удавались реже, а значит, и сноровки безопасно шалить у него было меньше. Кончилось тем, что при однажды катании на коньках Алексей упал и получил перелом правого бедра. И не просто перелом, а с дроблением кости. Горе. А тут — война.
Мало того, что враг наступал на родные пороги, так еще и свои творили открытую несправедливость: людей белой кости — дескать, первостатейных специалистов — отправляли подальше от опасности, за Волгу и за Урал. Под видом сохранения народного добра славгородским беглецам, например, даже отдали колхозную кассу, табуны лошадей и коровьи стада, обеспечив их на время проезда до укрытия деньгами, молоком и мясом. А после войны они вернулись, конечно же, без стад, табунов и денег, зато сплошь с золотыми зубами, и никто с них не спросил за съеденных лошадей и коров, за растраченные деньги. Эх, да что там говорить…
А простой народ, стало быть, кого не жалко было отдавать врагу на поругание, оставляли на месте, причем без медицинской помощи (все врачи ушли на фронт), без информационной поддержки, без средств к существованию.
Какие такие в селе имелись незаменимые специалисты, без коих тыл обойтись не мог, не скажете? Как обласканные, так и отвергнутые властями люди этот расклад отлично понимали и взаимно друг друга ненавидели до самой гробовой доски. Но открытой вражды не проявляли.
Пока шла война, находящаяся в оккупации часть советских людей тоже держала свой фронт, да только бои на нем велись неравными силами. Люди переживали лихолетье дружно, во всем помогали друг другу. Они и победу приближали пуще беглецов, ибо хлебнули горя неизмеримое количество, потеряв убитыми больше, чем на фронте. Да и родину-мать, свою землю-кормилицу, крепче привилегированной нечисти, всяких ложных «ценных специалистов», любили и защищали. Это известный парадокс.
Вот, оставшись без врачей, и лечили всем миром перелом бедра неосторожному подростку Алексею — уложили в постель, запретили двигаться, ведь место перелома такое было, что без специального умения в гипс его не возьмешь. Так и жил он обездвижено месяц-полтора. Худо-бедно кость срослась, а вот осколки, начавшие выходить наружу, ранили мягкие ткани, приводили к нарывам и нагноениям, опасным воспалениям и изводили Алексея болями.
Случилось так, что в доме Якова Алексеевича расквартировался какой-то немецкий начальник, а законных хозяев вытеснил в подсобные помещения, в сарай. Там хозяева сяк-так утряслись, но тут Алексей начал гореть в температуре, даже с постели не сползал.
Тогда Евлампия Пантелеевна отчаялась и пошла к немецкому начальнику — просить о помощи. Упала в ноги и заголосила:
— Спаси сына, господин начальник, помоги вылечить, а я тебе припрятанный мед, весь как есть, отдам добровольно.
— Пряталь добро от немецкий солдатен есть преступление. Мы вас за это будем немного вешать, немного стреляйт! — заорал тот начальник.
— Мы от вас не прятали, — преданно глядя ему в глаза, сказала Евлампия Пантелеевна.
— От кому пряталь?
— Его положено зарывать в землю на зиму, так все делают. А сейчас отдам, не пожалею. Истинный бог, правду говорю. Помоги только!
Поверил немец добродушию просительницы.
К счастью, как раз он-то и оказался военным лекарем. Хотя позже Евлампию Пантелеевну расстреляют прямо во дворе, аккурат под той грушей, где был спрятан мед, но сейчас ее сын Алексей был спасен. Врач осмотрел поврежденную ногу и сказал, что она неправильно срослась. Надо, мол, ломать и заново по всем правилам гипс накладывать. Какое "заново"? Кто тот гипс прежде видел?
Необходимые манипуляции немецкий лекарь проделал незамедлительно, профессионально, не жалея лекарств. Алексей и почувствовать ничего не успел. Или может, от радости, что живым останется, ему боль благом показалась? Затем были назначены уколы, и каждодневно доктор сам их ставил, приходя в их закуток, пока у больного жар не спал. А когда гипс был снят, доктор заверил:
— Будет жит. Нога беречь надо, нихт абейн, не работайт.
Короче, по всем рекомендациям больную ногу нельзя было физически нагружать и держать в холоде, в противном случае, сказано было, может развиться хромота. А чтобы лучше вышли осколки, врач накладывал Алексею повязки с какой-то неприятно пахнущей мазью. Походил Алексей с теми повязками, может, с месяц, пока все осколки не вышли, и выздоровел.
Младший брат Прасковьи Яковлевны, нареченный Петром, был похож на отца. Похож-похож, а чем — не скажешь. Яков Алексеевич был пригож и лицом и фигурой, хоть невысок, но ладен статью. А Петр красотой не блистал, оставался костлявым да худым, пока не вымахал выше среднего роста. Во все периоды развития имел слишком узкое носатое лицо, полные губы, удивительно торчащие вверх волосы, русые, волнистые и густые. Чтобы они нормально прилегали к голове, их надо было отпускать длиннее, но Петру Яковлевичу они мешали то на ушах, то на затылке, и он их остригал под мягкий полубокс, оставляя чуть более длинные пряди только впереди и на макушке. Короче, его волосы всегда взлохмаченной копной торчали вверх.
А вот держался он неимоверно приятно: просто, но с достоинством; нрава был самого безупречного — улыбчивый, даже веселый, общительный, благожелательный. Но уж кого не любил, с тем не церемонился, умел поставить на место.
Так как Петр, младший из братьев, был шустрее и выносливее Алексея, то и трудился по поручению родителей больше. Он с детства носил тяжелые ведра с водой и поил скотину, чистил коровник и конюшню, вообще выполнял самые тяжелые и грязные работы. Евлампия Пантелеевна больше всех любила своего безотказного помощника Петруся, совсем не проказника, а просто веселого и бойкого мальчишку.
Эх, ему бы полное образование дать! Да судьба сложилась иначе...
Петр Яковлевич родился, что называется, с руками и с головой, — ко всякой работе был приспособлен и проявлял склонность к наукам. Не имея высшего образования, отличался сообразительностью и обширными знаниями по вопросам, которыми интересовался.
Уже будучи взрослым, он понимал обстановку в стране, разбирался в текущем моменте, знал советскую историю и историю КПСС, главные сведения о других странах. Являясь членом партии, истово отстаивал партийную идеологию и внешнюю политику своего правительства, одобрял внутреннюю его линию. Рассуждения у него были взвешенные, обоснованные, осмысленные, зрелые, ни в коем случае не грешили эмоциональностью или бездоказательностью. Удивительно было его слушать и понимать, что обыкновенный шофер грузовой машины так хорошо и основательно разбирался в политике и здраво рассуждал о высших материях. Для советского человека это считалось нормой, просто люди разделялись на духовных и обывателей. Так вот Петр Яковлевич был, прежде всего, духовным человеком, а потом уже немного обывателем.
Собираясь за праздничным столом у Прасковьи Яковлевны, мужчины вспоминали войну, а позже, когда память о ней немного остыла, без конца говорили о политике. Так вот мнение Петра Яковлевича всегда отличалось классовостью и партийностью, было лишено обывательского интереса.
На самом деле он родился в 1927 году, но, как было сказано, его рождение отнесли на год раньше, приписав тем самым год. И в этом тоже сказалась милость богов, ведь ему отпущена была короткая жизнь, к тому же наполненная потерями, трудами и… рабством в худших традициях варварских времен, да еще в юном возрасте, когда душа человеческая полнее всего открыта миру. К моменту выхода на пенсию он был изношен гораздо больше обычного шестидесятилетнего человека, и тот подаренный судьбой год он не злоупотребил, не использовал на отдых, а продолжал трудиться до последнего дыхания.
Так уж устроено у людей, что их взросление идет рука об руку с воспитанием и обучением. Как правило, окончание начальной школы знаменует прощание с детством и переход в отрочество, а отрочество завершается вместе с получением неполного среднего образования. После него школьники вырастают из подростков и выходят на первые шаткие мостики юности, начало которой разумно соединяется с переходом в старшие классы, с изучением серьезных предметов. В старших классах параллельно накоплению знаний начинают возникать жаркие взгляды и томные вздохи. Как правило, этому предшествует период зарождения симпатий, про которые даже сами юные существа не знают, а только чувствуют тепло в сердце, возникающее по неизвестным причинам.
Братья Алексей и Петр, во всем пригожие домашние ребята, не выпали из закономерностей своего возраста и ровно после седьмого класса начали ухаживать за давно примеченными избранницами. Конечно, те были хорошо им знакомы.
Алексей облюбовал одноклассницу Марусю Горбашко, любительницу похохотать и поехидничать — ладно сложенную миниатюрную девушку с пепельными волосами не Бог весть какой роскошности. Броской внешностью она не обладала, была бесцветная, словно носила на себе задымленную вуаль. Как нетрудно догадаться, одноклассники за глаза называли Машу мышкой. Зато ее серые глаза светились умом и необыкновенным задором, когда она замечала, что кому-то нравится. Ей дано было увлекать юношей своим нравом.
Любовь у Алексея и Марии возникла взаимная и спокойно-стойкая. Но мучительная. И это легко понять. Ведь в пору первых чувств парням хочется выглядеть мужественными, проявлять себя былинными богатырями или античными героями, как минимум Геркулесами, а то и Прометеями. Они жаждут приложения сил, при котором можно поражать своих подруг удалью, отвагой и сноровкой.
Девушек в эту пору одолевают аналогичные желания, они стремятся казаться необыкновенными, загадочными, романтичными, мечтательными. И в мирной жизни все это легко достигается! В обстановке любви со стороны родителей и заботы со стороны просто взрослых людей ничто не мешает юным созданиям носить на себе избранный образ. Влюбляясь, парни и девушки выглядят так, как подсказывает природа, какими они представляются себе, какими их делает прекрасное чувство.
А ровесникам Алексея и Петра выпало другое время, горящее войной, обильное на преследования, унижения, побои, повсеместную опасность, нищету и смерть... Жизнь в таких обстоятельствах никому не добавляет красоты, возвышенности, поэтичности. Алексей всей силой души ненавидел врага и так мечтал о мире, как ни о чем другом! Какой жалкой была юность под пулями, какой противоестественной виделась война и как мешала она расправить мальчишеские крылья...
Он писал Марии стихи, которые при встрече читать стеснялся и поэтому посылал письмами, используя в качестве почтальонов своего брата Петра и ее младшего брата Василия.
Петр не был так лиричен, как старший брат. Возможно потому, что чаще видел свою Дусю Кондру, девушку двумя годами младше его. Она жила по соседству, чуть ниже по улице, и они каждый день встречались на гулянках, происходящих на толоке за огородами. Там собиралась молодежь со всей округи, чтобы поиграть с мячом, побегать взапуски или в догонялки. Младшие девчата, приспособив под скакалки куски вышедших из употребления налыгачей, состязались в прыжках и выносливости.
Дуся была такой же миниатюрной, как и Мария Александровна Горбашко, но отличалась от той необыкновенной красотой лица. Было оно у нее чистое и белое, с матовой кожей. А еще она была шатенкой с шоколадными глазами, что ей необыкновенно шло. Яркая красота обязывала девушку правильно относиться к ней: хранить невозмутимость, оставаться серьезной и уравновешенной, редко улыбаться — иначе она выплескивалась бы как вода из переполненного ведра. Наверное, в более тесных компаниях она все же проявляла признаки живости, за которую Петр ее любил, но представить это трудно. При встрече со знакомыми, Дуся не поднимала глаз, считая ниже своего достоинства первой здороваться. Хорошо еще, если отвечала.
Кондра Евдокия Антоновна, будучи еще незамужней женщиной, проходила дважды в день (на работу и с работы) мимо двора Прасковьи Яковлевны так, словно она несла корону на голове. И маленькая Люба любовалась ею, вспоминая семейные предания о том, что когда-то она была возлюбленной Петра Яковлевича. Сожаление, что им пришлось расстаться, душило девочку, ввергало в желание задним числом отменить войну со всеми ее уродствами. Пусть бы для этих двоих высоко над землей реял плакат с девизом: Петя + Дуся = любовь! Но нет, разбежались их дорожки в разные стороны — под давлением войны.
Был понедельник, один из многих рядовых дней оккупации, этого страшного черного провала в сознании людей. Но счет времени они соблюдали, стараясь не выходить из довоенного календаря. Вот и в этом году вспомнили, что 8 марта — это женский праздник{25}. Вспомнили и обрадовались — вроде лучик света протянулся к ним из прежних дней, согрел и подал надежду.
Едва проснувшись, Борис Павлович поспешил в кузню, где немцы приневолили его заниматься ремонтом сельскохозяйственного инвентаря.
— Куда бежишь, поешь хоть немного, — пододвигая ему отваренного с вечера пшена, ничем не сдобренного, сказала Прасковья Яковлевна.
— Ешьте сами, я в кузне перехвачу. Мы там приладились картошку печь, — Борис Павлович нахлобучил шапку и ушел.
Яков Алексеевич крякнул с досады, что зять сыгнорировал праздник, словечка доброго не сказал никому, и поспешил исправить дело — расцеловал тещу, жену и дочь. Затем они вместе позавтракали все той же постной пшенной кашей и вышли во двор. Тут Яков Алексеевич распрощался с женщинами и тоже быстрым шагом пошел на работу — он должен был подготовить к весне полный план посевных работ, оставшийся от эвакуации колхозный инвентарь и транспорт.
На улице стоял небольшой морозец, пахнущий подступающими капелями. Земля, выбеленная за ночь тонким снегом, казалась чистой и торжественной. Поднимающееся над горизонтом солнце обещало погожий день, хотя повевал холодный ветерок и под ногами недвусмысленно хрустел ледок, образовавшийся на месте вчерашних лунок.
Пронзающие поселок эхо да отголоски со всех сторон доносили сюда невнятные звуки далеких событий. И люди прислушивались — уж не фронт ли приближается. А то ведь на днях тут крутились советские танки, чудом ворвавшиеся в немецкий тыл, пустили под откос немецкий товарняк, который что-то вез на фронт, надежду сеяли. Да и партизаны активизировались, бегали друг к другу да шептались.
Вдруг к ним во двор резкой походкой вошел молоденький немецкий солдат. Ну, к господину доктору иногда приходили немцы, мало ли… Но нет, этот стрельнул глазами туда-сюда и направился к хозяевам, завидев их возле сарая.
— Пряталь мне! — сказал он. — Надо кушайт, — и он разжал ладонь, показывая две таблетки.
— Воды подать? — спросила Прасковья Яковлевна.
— Найн! Дас ист опасно, дифтаншлаг{26}! Пряталь мне, пожаласта. Дот, дас ист туда… — он показал на покатую крышу погреба. — Моя тихо сидель.
— Он просит спрятать его, — догадалась Евлампия Пантелеевна. — Тебя спрятать?
— Я! Я! — закивал головой немчик. — А потом моя ушель.
— Ну иди, сиди на здоровье сколько тебе надо.
— О, гуд! Данке, — и немец скрылся в погребе.
— Форма у него какая-то странная, — заметила Прасковья Яковлевна. — Я еще не видел такой.
— Так они же понабирали в армию черте кого, — буркнула Липка Пантелеевна. — Кто их поймет, может, для малолеток специально придумали… Ты видела, что он еще ребенок совсем?
— Да видела...
И каждая из них занялась своими заботами. Прасковья Яковлевна убирала двор, Евлампия Пантелеевна пошла доить корову и заниматься ее кормежкой да поением, а проснувшиеся мальчишки еще оставались в жилище — обминали кукурузу с початков.
Некуда было людям спрятаться…
Каратели взяли Славгород в плотное кольцо и начали то кольцо сжимать, по дороге выгоняя из хат и дворов всех жителей мужского пола и толпой угоняя их куда-то. Были тут и подростки 13-ти лет и старики, перевалившие за 80-летний возраст. Всех их толкали в спину дулами автоматов и прикладами винтовок гнали вперед, не позволив ни одеться, ни обуться. Кого как застала горькая судьбинушка, тот так и пошел на общую для всех голгофу.
Растерянность, охватившая людей, словно запечатала их уста — слышны были только покрикивания немцев да лай собак. Плененные люди молчали.
Зашли каратели и во двор к Прасковье Яковлевне, прошлись по дому, убедились, что там живет немецкий постоялец, и вышли.
— Где папа? — спросил один из немцев у Прасковьи Яковлевны, показывая на гуляющую во дворе Шуру, которой шел третий год.
— Кто? — не поняла Прасковья Яковлевна, беря ребенка на руки. — Никого нет…
Может, оно и обошлось бы, но в это время, заслышав громкие голоса, из своего временного жилища вышел ее брат Петр. Каким-то чудом, он мгновенно все понял — понял, кто перед ним и зачем пришел. На глубоком выдохе крикнув «Каратели!», он сорвался с ног, молнией свернул за угол сарая, а там резко затормозил и присел под стенкой.
Хорошо, что он сообразил обойтись без имен! Лешка должен был услышать его голос и догадаться, что младший брат выкриком предупреждал об опасности именно его. Размышляя в ускоренном темпе, Петр также похвалил себя, что сообразил присесть за углом — немцы подумают, что он выскочит с другой стороны сарая и побегут на улицу ловить его там. Ему же тем временем надо будет броситься в противоположном направлении, пересечь двор, взять левее и спрятаться в густой меже. Затем, если удастся, пробраться по ней до конца огорода и оттуда удрать в открытое поле.
Алексей тем временем продолжал обминать кукурузные початки. Он, конечно, услышал предупреждение Петра и правильно понял его, но что ему оставалось делать? Более того, он понял, что Петр попал в смертельный переплет, поэтому прислушался, что последует за его выкриком. Но за порогом как будто ничего не происходило, звучали голоса, и то — тихие. Так… — лихорадочно прикидывал Алексей, — брат не назвал меня по имени. Значит, немцы подумают, что он кричал просто с испугу, а не для предупреждения кого-то другого, и не войдут в сарай. Нет, пока что нельзя выходить! Надо пересидеть на месте…
А немцы, продолжая действовать, разделились на две группы: одна действительно пошла на улицу ловить беглеца, а вторая все же направилась в сарай, и скоро Алексея вытолкали во двор. Дальше потащили к воротам.
В тот же миг во дворе показалась вышедшая из коровника Евлампия Пантелеевна с подойником в руках и увидела эту картину.
— Где Петька? — тихо спросила у Прасковьи Яковлевны, проходя мимо нее и направляясь к немцам.
— За сараем схоронился, — быстро ответила та.
Пока Алексей продолжал упираться, так что его приходилось тащить волоком в сторону улицы, Евлампия Пантелеевна приблизилась к группе карателей.
— Куда тащите мальчишку? Отпустите его! — сказала требовательным тоном.
— Вэк! — угрожающе крикнул на нее один из немцев, окрысившись.
— Что значит «вэк»? — смело возразила женщина. — Я его мать и отвечаю за него. Он ничего плохого не сделал. Отпустите немедленно! — и она, расталкивая фрицев, попыталась вырвать сына из их лап.
Но немцы молча скрутили ей руки и удерживали на месте, а Алексея энергичнее потащили на улицу. Ситуация обострялась, потому что никто не хотел отступиться от своего: смешно было думать, что убийцы оставят в покое жертву, как невозможно было представить и то, что Евлампия Пантелеевна безропотно отдаст им сына.
Неимоверным усилием она вырвалась из удерживающих ее рук и с кулаками налетела на карателей, сопровождавших Алексея, начала отдирать их руки от мальчишки. Скорее всего, она интуитивно отвлекала фрицев на себя, чтобы предоставить сыну шанс на побег. Так теперь кажется с дистанции времени.
— Оставь его, ирод проклятый! Он больной, его немецкий доктор лечил! — приговаривала Евлампия Пантелеевна. — Ему нельзя работать!
Бедная, она думала, что Алексея забирают на принудительные работы. Неужели она так и не догадалась, куда его уводили? Тогда, значит, Бог хоть чуть-чуть над ней смилостивился, перед уходом в мир иной не дал понять страшной правды, что ее дитя уводят на расстрел.
Но каратели плохо понимали русскую речь. Они только по тону догадывались о настроениях или намерениях этой женщины. И видели, что она мешает им выполнять свое дело.
— Вэк, вэк, руссишез тетка! — каратель, в которого вцепилась Евлампия Пантелеевна, отталкивал ее от себя, бил по рукам, голове и плечам, толкал в грудь. — Шнель, тетка, пошель вон!
Каратели, вышедшие на улицу на перехват Петра, услышали крики во дворе и подумали, что там поймали их беглеца. Они остановились и стали ждать. Мальчишка, оказавшийся в руках карателей, был очень похож на убежавшего. Они успокоено закивали головами, полагая, что это он и есть, и загалдели, дескать, не ушел подлец. К счастью, они не поняли, что подростков было двое.
События развивались стремительно, все что-то предпринимали и каждый хотел добиться своего. Только один Алексей понимал, что удрать ему не удастся. И дело даже не в больной ноге, просто он со всех сторон окружен немцами, и рядом нет хотя бы какого-то укрытия. Решаться сейчас на побег нельзя. Он понуро присоединился к группе задержанных мужчин, и побрел вперед, вяло уклоняясь от немецких ударов.
Прасковья Яковлевна все так же стояла с ребенком на руках посреди двора и боялась пошевелиться, даже боялась спрятаться. Сама себе, пока не трогалась с места, она казалась незаметной частью пространства, а малейший шаг мог ее обнаружить, выдать и стать роковым. Она все видела, но ни на что повлиять не могла: и мать и братьев ей было одинаково жалко. И что тут было делать? Ее мамочка рисковала собой ради своих детей, значит, и ради нее, ради маленькой Шурочки… Вдруг Прасковья Яковлевна сильнее прижала девочку к себе, спрятала в нее лицо, чтобы не закричать от невозможности видеть то, что разворачивалось у нее на глазах, и зашептала как заклинание: «Надо сберечь дочку…»
А разворачивалось вот что: Петр рассчитал, что немцы покинули двор и решил бежать. Он выскочил из-за сарая, пересек наискосок двор, в саду прикрылся вишнями, а дальше, нырнул в кусты желтой акации. Там притаился, перевел дух, затем сноровисто побежал между колючими ветками по направлению к полю.
— Беги, сынок! Беги-и! — закричала Евлампия Пантелеевна, непонятно к кому обращаясь. Стоя посреди двора, она, конечно, видела бегущего Петра. Он перемещался большими прыжками, виляя то вправо, то влево, будто не мог выбрать направление. И скоро скрылся из виду. Наверное, Евлампия Пантелеевна поняла, что он спасется, и это добавило ей отваги: — Ироды, чтоб вам сдохнуть! — исступленно закричала с новой силой. — Отпустите сына! — она снова побежала на улицу. Чтобы и старший сын мог бежать, надо было все время отвлекать от него внимание немцев…
— Молчайт, мама! — крикнул совсем молодой каратель. — Пошла, вэк!
Он вышел ей навстречу и так сильно оттолкнул, что она упала. Евлампия Пантелеевна испугалась и, поднявшись, отбежала назад во двор. Фашисту этого показалось мало — он потряс винтовкой ей вслед. Она отбежала еще дальше, под самый сад, но затем неистовая природа и горячее материнство пересилили ее осторожность. Она остановилась под грушей и оттуда закричала зычно и угрожающе:
— Чтоб вам кровью умыться, варвары! Вы дикари! Прокляну вас, если не отпустите сына! — однако ее угроза никого не испугала, группу задержанных медленно погнали вниз по улице. Евлампия Пантелеевна, не находя выхода ярости, ударила себя в грудь, захрипела от бессилия: — У-у-у фашистские выродки, все передохните на нашей земле!
Тот фашист, который отталкивал ее во двор, казалось, не обращал больше на крики внимания. Но последние слова ему не понравились, особенно слово «фашисты». Он буквально зарычал, так что задержанные и конвоиры остановились и посмотрели на него. А он как-то без особенного старания прицелился и выстрелил. Казалось, он все еще пугает крикливую женщину. Но нет…
В тот же миг Евлампия Пантелеевна беззвучно упала под грушей.
— Мама! — Прасковья Яковлевна опустила дочку на землю, схватилась за голову. — Ой-и-и!! — запричитала она. — Мамочка моя! — и, уже не остеригаясь, побежала к убитой.
Не веря в худшее, не веря, что беда вот так запросто может прийти в их двор, среди дела дня, когда светит солнце, она подбежала к Евлампии Пантелеевне, приподняла ее голову от земли и тут увидела на виске круглое отверстие, из которого толчками вытекала густая темная кровь.
— У-и-и!!! Убили! — закричала Прасковья Яковлевна. — Что вы наделали, изверги, нелюди?!
Алексей, видевший происходящее с улицы, отвернулся от него и как-то решительнее пошел дальше, а Петр, отбросив страх, выскочил из кустов желтой акации и вовсю пустился по полю. Скоро он скрылся за ближайшими холмами.
«О, дайте умереть!» — этот страшный, беспомощный хрип Прасковьи Яковлевны, бьющейся о землю у трупа матери, нёсся вслед ее братьям, нёсся дальше их, разносился по простору и времени, как проклятие войне и захватчикам.
Об этом событии рассказывал и Николай Николаевич Сидоренко, очевидец, который все прекрасно помнил, потому что был чуть младше Петра и Алексея. Он прибежал во двор, где случилось убийство, через несколько минут после него, привлеченный криками Прасковьи Яковлевны. Вот как изложены его воспоминания в книге «Нептуну на алтарь»{27}.
«Но самое сильное впечатление, отчеканившееся в душе навсегда, никогда не казавшееся сном, а остающееся ужасной правдой, — был крик Прасковьи Яковлевны Николенко. У нее на глазах немцы убили Евлампию Пантелеевну Бараненко, ее мать, — единственную женщину из всех расстрелянных. Убили прямо во дворе, под грушей, где она стояла, заламывая руки к Богу и прося пощады для своих детей.
Услышав крики и не подозревая, чем они вызваны, Николай, побежал к дяде Якову, где любил запросто пропадать на пасеке. Прибежал и увидел… Запечатленная картина по сей день стоит перед глазами, будто он навсегда остался там, изваянный жутью. А за воротами все еще стоял немец, сделавший роковой выстрел. Он не успел опустить винтовку, и хищное дуло, казалось, искало новую жертву, примерялось к появившемуся во дворе Николаю, обмершему перед происходящим. Мальчишка загипнотизировано смотрел в четную точку и не двигался.
— У-и-и!!! Ой-и-и!! — неслось из уст охваченной горем Прасковьи Яковлевны. — Изверги! Нелюди! — кричала она и зажимала рот рукой, боясь, что немцы поймут ее слова и отыграются на ее дочке, стоящей рядом.
Из пробитого виска Евлампии Пантелеевны струилась черная, густая кровь и растекалась по затылку, шее и лицу, а оттуда попадала на руки дочери, успевшей подбежать и обнять убитую за голову, напрасно стараясь заглянуть ей в глаза и увидеть там проблески жизни. Вытирая слезы, бьющаяся над убитой женщина наносила красные мазки на свои щеки, пряча в ту материнскую плоть проклятия и стон беспомощности, ненависти и жажды мщения. И то было последнее, чем могла защитить ее Евлампия Пантелеевна, последнее — утопить в своей крови дочкину крамолу, бунт, а значит, — смерть.
— Дайте, — хрипела потерявшая силы Прасковья Яковлевна, — умере-е-ть!
Все остальные звуки терялись и глохли в этом на всю вселенную несущемся то ли вое, то ли стоне, таком тоскливом и долгом, что он казался составной частью войны, пожаров и страшных кончин».
По дороге к группе задержанных добавлялись другие мужчины, которые по крикам из дворов, где раньше случилась беда, поняли, что происходит, но не успели скрыться. Все они молчали, только мерили друг друга острыми оценивающими взглядами, наверное, прикидывали, кто в новой ситуации друг, а кто враг, кому можно довериться и есть ли шанс на спасение. Процессия достигла нижней улицы, идущей вдоль Осокоревки, повернула налево и направилась в центр поселка. Там, возле моста через речку, на свободном участке берега, остановилась.
Задержанных, доставленных со всех концов поселка, набралось около 150 человек. Их согнали в низину, сбили в кучу, окружили со всех сторон вооруженными карателями и овчарками. С флангов от них — со стороны поселка и со стороны моста — поставили пулеметы. А впереди на возвышенности стояли немецкие офицеры и толпились люди, в основном, подростки — невольные зрители. Их тоже силой пригнали сюда, чтобы видели, чем может закончиться неподчинение властям.
Алексей пробрался внутрь толпы задержанных, заметил Бориса Павловича с побелевшим лицом, подошел к нему.
— Как ты тут оказался, Борис? — спросил он у зятя. — Ты же был на работе.
— Вот с работы меня и взяли, — ответил Борис Павлович. — Не только меня, а всех. Тут и папаша ваш и дедушка Алексей.
— За что они нас, не знаешь?
— А чтобы мы не шли воевать, когда наши придут. Они боятся нас, Алешка, понимаешь… Смотри, даже стариков забрали. Тут и мой отчим с братом, и мой дядька родной…
Алексей встревоженно оглянулся. Чуть в стороне увидел поникших, прислонившихся друг к другу отца и своего деда. Яков Алексеевич и Алексей Федорович явно ослепли от горя, ничего не замечали вокруг. Он пробрался к ним.
— Сынок! — кинулся к Алеше Яков Алексеевич. — Зачем ты здесь?
— Пришли во двор, забрали…
— А с остальными что?
— Петька бежал, живым останется. А мама… маму убили… — и Алексей рассказал отцу все, что успел увидеть.
Яков Алексеевич сгреб колпак в кулак, дернул с головы, закрыл им лицо, громко зарыдал.
— Незачем мне жить, сынок, коли так. А ты выбирайся отсюда, слышишь! Всеми силами выбирайся.
Наверху, где стояли немцы, наметилось какое-то оживление. Немцы зашевелились, начали резче перебрасываться отдельными фразами. Наконец один из них взял рупор. Он долго что-то говорил, размахивая рукой с перчатками и вертя головой по сторонам.
— Зачем тут речи? — удивился Алеша. — Перед обреченными…
— Значит, что-то будет, — ответил Борис Павлович. — Давай слушать.
Наконец, они поняли, в чем дело. Немцам нужна была рабочая сила, всякие специалисты — все же жизнь продолжалась, и они даже надеялись выиграть войну. Поэтому этот фашист сказал, что надо отобрать 30 человек для продолжения хозяйственных работ. А также предложил выйти всем, кто согласен последовать за армией вермахта, обещая помилование.
— Идите, идите! — зашептал Яков Алексеевич. — Оба идите!
— Куда «идите»? — возразил Алеша. — С немцами уходить?
— Да причем тут… Эт, братец! Пока они разберутся…
— Шнель, шнель! — орал немец.
И тут раздался голос кузнеца Сулимы:
— Так, а что, кузнецы уже не нужны?
На этот окрик немцы отреагировали немедленно — он подсказал им принцип отбора тех, кого можно было помиловать.
— Кузнецы, выходите из толпы! — распорядился главный немец.
Борис Павлович не стал медлить и резко пошел на выход.
— Я кузнец и хороший механик, — отважно сказал немцу. — Спросите у любого.
Немец обвел глазами нерусскую внешность смельчака и, кажись, остался доволен его аккуратностью и подтянутостью, затем глянул на толпу своих прихвостней, те дружно закивали головами, подтверждая сказанные слова.
— Кто еще? — гаркнул немец, отводя Бориса Павловича рукой себе за спину.
Видя, что с Борисом Павловичем ничего плохого не случилось, из толпы вышли еще десятка полтора-два мужчин, и все они тоже получили свободу.
— Идти работать! — приказал им немец. — Пропустить их!
Так Борис Павлович избежал расстрела.
Ошарашенные неожиданным спасением, мужчины дружно заспешили прочь, но, дойдя до больницы, с испугом поняли, что им лучше разойтись по разным направлениям. Борис Павлович пошел не по нижней дороге, которой их гнали сюда, а по верхней, центральной. Тут ему легче дышалось, а сердце билось так, что, казалось, не выдержит этого темпа. Он дошел до самого центра поселка, никого и ничего не замечая, и вдруг обнаружил, что идет в полном безлюдье, в неестественной для населенного пункта тишине.
Так ведь в каждом дворе беда, — сообразил он, — куда же я иду, что скажу дома? Борис Павлович понял, что радость его преждевременна и не будет ему прощения, если он вернется один, не попытавшись хотя бы кого-то спасти от смерти.
И он пошел назад, в ту страшную изложину.
Еще издали увидел, что к руководящей группе карателей присоединились местные старосты. Может, и раньше они там стояли, да он их не заметил… Главное, сейчас старостам немцы разрешили вывести по 2-3 человека. Среди старост Борис Павлович увидел Ивана Алексеевича Бараненко и Никиту Федоровича, который в довоенное время служил в церкви дьяконом{28}. Уверенности Борису Павловичу было не занимать, и то сказать — его ведь на законных основаниях отпустили! Подойдя к старостам, он прислушался к оживленным разговорам и понял, что каждому из них разрешили поручиться за двух-трех человек и вывести их из толпы обреченных.
Борис Павлович почувствовал надежду: как-никак первый приходился Якову Алексеевичу родным братом, а второй — кумом, крестившим Прасковью Яковлевну. Они вдвоем (тем более, если умножить на три!) запросто могли поручиться за Якова Алексеевича, за его отца и за сына. Правда, на Алексея Федоровича его сын Иван обижался из-за Марии Неумываки, хоть и скрывал это... Но дело было прошлое, да и потом — разве в такой момент, когда стоит вопрос о жизни, вспоминают старые обиды?! Ведь от них никто не помер…
О своем отчиме Борис Павлович не думал, да простится ему это прегрешение.
— Дядя Ваня, — подступился Борис Павлович к Ивану Алексеевичу, — заступитесь за наших! Век за вас молиться будем!
— А кто тут ваши? — не без высокомерного ехидства неожиданно спросил тот, медленно поворачиваясь к Борису Павловичу и меряя его взглядом.
— Ну да… — проситель замялся. — Я неправильно выразился. Они, скорее, ваши. Я имел в виду вашего брата Якова и вашего отца Алексея Федоровича… Еще вон Алексей, родной племянник ваш.
— Отец говоришь… — нахмурился Иван Алексеевич. — Он меня счастья лишил, не могу я простить ему этого… А брат Яков что? Он разве заступился за меня, когда отец запретил мне жениться на Марии?
— Но то же другое дело…
— Какое другое? Хорошо тебе говорить, а мне лично они жизнь испортили.
— Дядя Ваня, — увещевал Борис Павлович мстительного свояка, — что вы такое говорите? Вспомните, ведь это Евлампия Пантелеевна порекомендовала вас в старосты и благодаря ей вы сейчас стоите тут, а не в той толпе, — Борис Павлович кивнул на обреченных. — Спасайте людей, иначе потом вам все припомнится!
— Никому не буду помогать, понял? Пусть сами спасаются.
— Хотя бы Алексея заберите оттуда! Пацан-то вам ничего плохого не сделал.
— А чего ты тут отираешься? — пошел в наступление Иван Алексеевич? — Тебя для чего помиловали? Для работы! Вот иди и работай, а то, знаешь… И не указывай мне!
У Бориса Павловича от злости затряслись губы, да не мог он ничего сделать… Враги кругом… Беспомощность, она тяжелее горя. Он повернулся к бывшему дьячку, крестному его жены, Никите Федоровичу Ермаку:
— Может, вы, крестный, поможете? Спасите хоть кого-нибудь.
Дьячок, слышавший разговор Бориса Павловича и Ивана Алексеевича, ехидно хмыкнул:
— Если Иван тебе отказал, то с чего вдруг я начну свою голову за вашу родню подставлять?
— Мужики, да вы что, с ума посходили? Что с вами делается? Немцы разрешили вам спасти людей, а вы не хотите?
— Поручись за вас, а потом неизвестно, каким это боком выйдет, — буркнул кум Якова Алексеевича.
— Крестный, вы же церковный человек, милосердный. Не откажите! Вы же кум Якову Алексеевичу, близкий друг, — продолжал просить Борис Павлович.
— Всего этого уже нет, хлопче, все осталось в прошлом. Так что иди работать, правильно тебе дядька Иван сказал.
— Иди, спасайся! — тем временем толкал Алешу к выходу его отец. — Скажи, что ты знаешь немецкий язык… Сынок, я хочу, чтобы ты жил… Умоляю...
— А вы, папаша, как же? Я не могу без вас.
— Иди, сынок! Не думай обо мне. Не жить мне без Липы, пойми. Не могу я бросить ее одну на том свете. Иди сам…
— Кто знает немецкий язык, выйти сюда! — снова заорал главный каратель.
И тут Алеша решился. По-взрослому резким движением он обнял отца, прижался к его щеке губами. «Прощайте, папаша... Папаша...» — прошептал. Кивнул дедушке Алексею.
— Я знаю! — крикнул после этого и начал активно пробираться на выход.
Он подошел к немцу и вытянулся перед ним.
Тот опустил рупор, скользнул по мальчишке быстрым взглядом и вдруг резко заговорил по-немецки, так что тут и знающий человек растерялся бы. Алеша ничего не понял, но сориентировался — решил просто короткими фразами сообщить о себе.
— Мое имя Алексей. В нашем доме живет немецкий доктор. Он лечил мою ногу, — указал рукой на место перелома. — Я волнуюсь. Извините, — сказал по-немецки. Понимая, что испытание им провалено, Алеша помялся, затем все же произнес то, чего не хотел говорить, но что было единственным спасением в данный момент: — Я буду честно служить великому Рейху.
И тут слушающего его карателя тронул за рукав другой немец, стоявший рядом, что-то зашептал на ухо. Каратель угодливо улыбнулся на сказанное и повернулся к Алексею:
— Гуд, гуд, хороший малчик, — с этими словами грубо схватил Алексея за ухо, словно мстя за что-то, вытянул из толпы и оттолкнул в сторону. — Иди к мама, на свой дом.
Борис Павлович с замиранием сердца следил за Алексеем, и когда тот был отпущен, подбежал и обнял его за плечи. Мальчишку надо было немедленно уводить отсюда, он и так насмотрелся на гибель матери, а тут готовилось более страшное зрелище.
И правда, в это время главный каратель отдал рупор стоящему рядом немцу и ударил сложенными перчатками по левой ладони, словно подвел под чем-то черту. Затем, повернувшись к пулеметчикам, подал знак готовиться к стрельбе. Те сразу же прильнули к пулеметам и начали наводить их на толпу обреченных людей. Разговоры закончились… Сейчас начинался ад.
Не надо Алексею видеть это.
Борис Павлович понимал, что Яков Алексеевич со своего печального далека, словно уже из прошлого, из его холодной бездны, наблюдал за ними. Он видел зятя и сына спасенными, безопасно стоящими в стороне, за кругом оцепления, и радовался, что довершил свое последнее и главное дело — сделал все возможное, чтобы они уцелели, подтолкнул и благословил их на это. После рассказа Алексея Яков Алексеевич верил также, что и Петр останется жить. Ну… хоть чем-то утешен… К тому же он совсем не хочет погибать на глазах у сына! Это унизительно.
Борис Павлович так ясно и пронзительно понял это, как будто тесть прокричал ему свои мысли в ухо. Это был ментальный приказ, поданный Борису Павловичу с расстояния.
— Пошли, брат, домой, — разворачивая Алексея в другую сторону, сказал он.
А тот не мог оторваться от отца, все смотрел на него, словно хотел взглядом, какой-то запредельной магией, как шестом, вытащить его из приговоренной толпы, вытянуть из круга смертников, спасти. Он не трогался с места, только резко двигал плечами и уклонялся в стороны, чтобы Борис Павлович не тормошил его, пока Яков Алексеевич не махнул ему рукой, дескать, уходи.
Миг расставания, миг отвода глаз от дорогого облика, миг прощания навсегда — с еще живым… — наконец, остался позади. Алеша как во сне шел рядом с Борисом Павловичем и на ходу что-то шептал, разобрать можно было только отдельные слова: «папаша… хорошо начинался… простите… мама». Он все время встряхивал головой и то замедлял шаг, то срывался бежать — такой невероятной представлялась ему реальность, до такой степени он не верил, что избежал расправы над собой. Когда он стоял за воротами дома, в окружении рычащих псов и гавкающих карателей, и дула винтовок впивались ему в спину, когда на его глазах до невероятности по-животному убегал в поля брат Петр и мертвой падала мать, тогда обреченность так глубоко проникла в него, что до сих пор не отступает. Он боялся, что наваждение пройдет, что он очнется и снова окажется в котловане под прицелом пулеметов…
И тут за спинами у них зазвучала песня. Это обреченные мужчины запели «Интернационал», дабы в последний раз подать миру весть о себе, в последний раз донести свои голоса до родных, попрощаться с ними, слиться с просторами. Да ведь и слова «Интернационала» эти исконные хлеборобы, оказывается, знали!
Таким выявлением презрения к врагу и доказательством своей несгибаемости перед врагом они подбадривали не только себя, но и детей, вынужденных быть свидетелями зверской расправы над ними. Они демонстрировали присутствующим воистину мужское поведение, гордый народный патриотизм, который неимоверно трогает и впечатляет, когда с божественной искренностью исходит от простого человека, от труженика.
Так проклинали немецких захватчиков и их хозяев и прощались с жизнью те, кто был главной ценностью мира, солью земли — русские мужчины.
Разные люди: одни необразованные и без политических принципов, другие недовольные решениями советской власти, третьи неумело и наивно преданные ей — стоящие сейчас перед лицом смерти, неожиданно сплотились в протесте и не нашли более мощного и мужественного средства объединения, чем эта песня. Они вроде признавались своей великой Родине, которую раньше воспринимали так буднично и порой с брюзжанием, что сейчас каялись в этом, они признавались ей в верности и бесконечной любви. Находясь на краю гибели, они прославляли ее и возвеличивали солидарность людей в борьбе за ее счастье, ибо нет ничего выше Родины, нет ничего величественнее и святее — эту правду они оставляли людям как завет, с этим убеждением уходили в вечность.
Песня настигла Бориса Павловича и Алексея, когда они отошли от места трагедии за ближайший поворот. Затем до них донеслась пулеметная стрельба, от звуков которой хотелось упасть на землю и зарыться вглубь — чтобы не слышать ее, чтобы не знать о ней, чтобы ее никогда-никогда не было… Но молодые сердца их мужались, ибо знали, что без их горячего участия ничто не закончится — ни стоны, ни выстрелы, ни убийства. Это они должны покончить с войной! Они должны все вытерпеть, все вынести и любому проклятию положить конец. Они сжимали зубы до скрипа, сжимали руки до побеления косточек, сжимали губы до немоты…
А когда уже подходили домой и улавливали первые нотки уставшего плача Прасковьи Яковлевны над погибшей Евлампией Пантелеевной, издалека услышали уханье взрывов — это немцы забрасывали расстрелянных гранатами. Борис Павлович и Алексей остановились и молча обнялись.
— Набирайся, Алеша, мужества, — заботливо сказал Борис Павлович, — дома обстановка не легче.
— Знаю.
На входе во двор они столкнулись с совсем молодым немцем в форме карателя, чуть ли не задом пятящимся на улицу. У него было искаженное страхом лицо, бледное, с расширенными глазами, и виновато согнутая фигура. Завидев двух мужчин, он дрожащей рукой показал на убитую Евлампию Пантелеевну:
— Мама бах-бах, ай-я-я-ай… — и, ударив себя в грудь, добавил: — Их бин нихт! Моя быль спрятан, там, — он показал на погреб. — Моя нихт бах-бах!
Ни Борис Павлович, ни Алексей не поняли, откуда тут взялся этот немец, может, к постояльцу приходил… Его лепетание или соболезнования их не тронули, и они прошли мимо.
Только много времени спустя, когда Прасковье Яковлевне и Борису Павловичу душевное состояние позволило обменяться деталями того страшного дня, Прасковья Яковлевна вспомнила о немце, который показывал таблетки и просил спрятать его, потому что он не хотел их принимать.
— Не знаю, что это значило, — закончила она рассказ об этом эпизоде.
— Все просто, — объяснил Борис Павлович, — карателей перед акциями, да и солдат перед атакой, немцы пичкали наркотиками, после чего они теряли страх и сочувствие к людям, убивали с хладнокровной жестокостью. Немецкие вояки все поголовно были наркоманами, так что, моя дорогая, мы не с людьми сражались за мир, а с бешеным зверьем.
После обеда населению разрешили забрать погибших. Вереница теней, в которых превратились люди, на телегах или с тачками в руках потянулась к скорбному месту. За своими погибшими пошел и Борис Павлович с уцелевшими братьями Прасковьи Яковлевны — ему предстояло найти не только Якова Алексеевича и Алексея Федоровича, но и отчима Прокофия Григорьевича Николенко с его братом Федором Григорьевичем Николенко и материного брата Феленко Порфирия Сергеевича, потому что их дети еще не могли этого сделать. Оцепенев от горя, с затерпшей душой и одеревеневшим сердцем долго ходили они между трупами, залитыми кровью, заваленными фрагментами тел.
Наконец нашли Якова Алексеевича, узнали по чумарке{29}. По-деловому осмотрели труп со всех сторон, чтобы не перепутать. Да, это был он: шапка упала с его головы и половину лица снесло взрывом. Больше ни одной раны на теле! Значит, пулеметная пуля его не взяла, и он был еще живым, и даже не раненным, когда их начали забрасывать гранатами. Как жаль, что этот взрыв его достал…
Рядом лежал Алексей Федорович, спокойный, словно уснувший, с единственной раной — в сердце! Его, оказывается даже взрывы не достали, он был убит в последний момент, когда фашистское офицерье ходило между трупами и добивало уцелевших из револьверов.
Алексея Федоровича и Якова Алексеевича привезли в дом Алексея Федоровича, там обряжали в последний путь. А Евлампию Пантелеевну оставили дома, где она погибла.
Похоронить убитых немцы разрешили только через три дня! Это время им понадобилось для составления и уточнения списков погибших.
Хоронили Алексея Федоровича, Якова Алексеевича и Евлампию Пантелеевну в отдельных гробах, которые изготовил из подручных средств Павел Федорович, брат Алексея Федоровича, сам промыслом Божьим едва избежавший расстрела. Выше было описано, что немцы вывели его из смертельного котлована после первых пулеметных очередей, впечатленные тем, что он неустанно молился Богу.
Павел Федорович пришел к своим родственникам, имея в руках только плотницкие инструменты, больше у него ничего не было. Но на месте у каждого погибшего хозяина нашлись рейки, доски, какие-то горбыли, короче, древесный материал, который, тем не менее, сгодился.
Других людей вообще хоронили в простынях, и таких было большинство.
Все погибшие в этот день упокоились в братской могиле. Гробы тех, кого оплакивала Прасковья Яковлевна, поставили столбиком: снизу Алексей Федорович, над ним Яков Алексеевич, а сверху Евлампия Пантелеевна.
Прасковья Яковлевна никогда не отошла от этой травмы, всю жизнь горячо оплакивала родителей, словно потеряла их только вчера.
О расстреле в Славгороде написано много, причем не только людьми честными, понимающими те события и соболезнующими погибшим и их семьям, но и скрытыми врагами, пробравшимися в ряды бывших советских людей и разъедающими народ изнутри ложью, провокациями и предательством. Сейчас эта нечисть подняла голову. Страшно было читать статью одной журналистки Днепропетровской областной газеты «Зоря», которая написала об этом событии в одобрительном тоне, а о Прасковье Яковлевне выразилась так: «…та жінка
Немцы практически сразу после расстрела запустили в население слухи о том, что они вынуждены были пойти на крайние меры из-за деятельности партизан и из-за того, что славгородцы надругались над трупами воинов вермахта, погибших при подрыве поезда. Дескать, кто бы их умными назвал, если бы они за это не постреляли людей, не отомстили.
Что послужило причиной этой циничной лжи?
Ну, во-первых, психология каждого преступника, у которого нет ни малейшей морали, такова, что в преступлении виновата жертва. Самыми характерными в этом смысле являются утверждения педофилов, что растерзанные ими дети сами соблазняли их; домушники обвиняют обворованных, что те плохо закрывали свои дома; карманники говорят, что пострадавшие от них люди плохо стерегли кошельки, и т.д.
А во-вторых, каждый преступник понимает, что он преступник и что рано или поздно ответит за свои преступления. Поэтому и готовит загодя оправдательные аргументы.
Рассмотрим, какой в конце февраля была обстановка на фронте, проходящем вблизи Славгорода.
Во второй половине февраля 1943 года войска Юго-Западного фронта продолжали выполнять операцию «Скачок» по освобождению Северного Донбасса. 6-я армия (командующий Ф. М. Харитонов) должна была овладеть переправами через Днепр на широком участке от Кременчуга до Запорожья. В авангарде двигалась 14-я гвардейская танковая бригада В. И. Шибанкова. Успешно пройдя часть пути, 11 февраля она вышла на позиции, удобные для обстрела железной дороги Днепропетровск — Павлоград. 17 февраля, после взятия советскими войсками Павлограда, 25-й танковый корпус нацелился на Запорожье. Основные силы 6-й армии подошли к Синельниково. К 18-му февраля войска Юго-Западного фронта (командующий Н. Ф. Ватутин) вышли на рубеж Новомосковск, Синельниково, Павлоград, Красноармейское, Краматорск, Лисичанск, Славяносербск, Лутугино, Ровеньки. В полосе 6-й армии (командующий Ф. М. Харитонов) фронт практически отсутствовал. Войска 6-й армии вели бои за узлы сопротивления в Новомосковске и Синельниково, а передовой отряд 25-го танкового корпуса (командующий П. П. Павлов) встал в 20-ти километрах от Запорожья в связи с отсутствием горючего.
В самом Запорожье в это время заканчивалось военное совещание с участием высшего командования Третьего рейха, и выход советской танковой группы на подступы к Запорожью произвел на Гитлера неизгладимое впечатление. Если раньше он настаивал на контрнаступлении на Харьков, то теперь согласился с наступлением против войск Юго-Западного фронта — захват советскими войсками Синельниково им был очень невыгоден.
20 февраля 267-я стрелковая дивизия и 16-я танковая бригада должны были овладеть Новомосковском, 25-й танковый корпус наступать на Запорожье, а 1-й гвардейский танковый корпус — на Синельниково. Во исполнение соответствующего приказа 267-я стрелковая дивизия вышла в район Новомосковска, сюда же приблизились части 4-го гвардейского стрелкового корпуса. 41-я гвардейская стрелковая дивизия и основные части 25-го танкового корпуса завязали бои за Синельниково.
Из этой исторической справки видно, какой запутанной, сложной и динамичной была часть фронта, прилегающего к Славгороду{30}. Вот так и получилось, что 18 февраля 1943 года на его околицах неожиданно показались танки Красной армии — со звездами. Их было не более десятка, и шли они вдоль железной дороги со стороны Запорожья. На подъезде к Славгороду, у мостика через речку Осокоревку{31}, они увидели одинокого юношу. Это был Николай Федорович Бачурин{32}. Танкисты остановились и спросили у него, что это за местность и какая тут обстановка. Николай сообщил численность и расположение вражеских войск, а также предупредил, что ехать по впередилежащему мостику опасно — немцы на днях его заминировали.
— Спасибо, парень, — усмехнулся танкист. — Но, похоже, нам туда и не надо. Мы чуток сбились с маршрута, — он повернулся назад и подал команду следовавшим за ним товарищам, стараясь быть услышанным через гул моторов: — Разворачиваемся! — затем сделал отчетливый жест рукой, подчеркивающий слова.
Боевые машины дружно тронулись, повернув на восток. Там, на железнодорожном перегоне Славгород – Новогупаловка, не удержались и пустили под откос попавшийся под руку немецкий эшелон с авиационной техникой. И то сказать: как можно было допустить, чтобы на твоих глазах столько вооружения перло на фронт, если уничтожить его было делом плевым? На шум выстрелов и грохот взрывов нагрянули фашисты. Завязался бой, в котором гитлеровцам пришлось поджать хвост: потеряв несколько танков, они драпанули вон. А советские танкисты, исправляя свой маршрут, развернулись и ушли в обратном направлении.
Гитлеровские вояки были изрядно напуганы инцидентом, так что без задержек оставили поселок, и славгородцы полмесяца жили свободно, наслаждаясь иллюзией, что война окончилась. Но к 4-му марта захватчики опять явились, прояснив обстоятельства внезапного происшествия. Оказалось, что его причиной послужило не приближение фронта, не наступление и не партизаны, а след от продвижения группы советских танков, пробивавшихся к Днепру, которые промахнулась и по ошибке зашли слишком далеко в тыл противника{33}. После этого оккупанты уже отчетливо знали, кто поверг их в паническое бегство.
Тем не менее они все равно врали и выдумывали такое, чего местные запуганные и измученные оккупацией люди и вообразить не могли. Вот, дескать, трупы со взорванного эшелона славгородцы по сговору с партизанами поставили раком, оголив им задницы. Других положили навзничь и нагадили им на физиономии. А еще, дескать, вытащили у погибших из карманов фотографии родных и повыкалывали им глаза.
Борис Павлович рассказывал: «В 1943 году, когда начал приближаться фронт, немцы вообще резко изменились, потеряли прежнюю уверенность, держались с опаской, на любое непредвиденное событие реагировали болезненно. А тут — взрыв поезда! Он просто потряс их. И они стали видеть в Славгороде партизанское погселение, этим и объясняли расстрел 8 марта. Дескать, они расстреливали и партизан, но и заложников из мирного населения — в отместку и в назидание на будущее. И люди в это верили, люди не считали немцев жестокими по натуре, это их Гитлер такими делал.
А немцы понимали, что за расстрел им тоже могут мстить, и больше никогда тут не ночевали».
Население оккупированных зон не могло осознать, что к ним пришел не просто враг — что их подмяло под себя чудище обло{34}, и с тех пор мирными жизнями распоряжаются взбесившиеся от наркотиков{35}, отупевшие от равнодушия твари без жалости и морали. К ним взывать, пытаться их понять, а тем более оправдывать — смешно и бесполезно, ибо у нищего не просят подаяния. И стали они такими не по вине кого-то или чего-то, нет, — они стали такими в силу их природы и воспитания, образа жизни, помыслов и поступков. Те, кто воспринимал немцев как обычных разбойников, позарившихся на чужое добро и решивших немножко потрепать соседей, кто верил россказням о чьей-то внешней вине их жестокости, — в том числе и о своей вине, вине жертв! — были просто больны слепотой души! И тут не знаешь, то ли прощать такую душу, то ли плакать над ней, обреченной из-за болезни на погибель. Уж на что Борис Павлович наелся немецкой «правдивости», а и он поверил их измышлениям, как видно из приведенного отрывка.
Любовь Борисовна рассказывала, когда впервые узнала о славгородском расстреле: «Я была маленькой, когда впервые услышала от отца о расстреле и о причинах, приведших к нему. Но я как советские женщины подкармливали пленных немцев, сочувствуя им{36}, и внутренней своей сутью не поверила, что люди с такими милосердными сердцами могли совершать поступки, противные их представлениям о правильности, приписываемые им вражеской ложью. Наши люди понимали, что мертвый враг — уже не враг. И не стали бы издеваться над трупами. Такие поступки сегодняшнему миру демонстрируют англосаксы. Да, конечно, немцы в силу своей ментальности так и поступали, и продолжают поступать. Но мы — не они! Людям, воспитанным на благородных православных традициях, такое варварство чуждо. Но нужные слова ко мне пришли позже, а тогда я отцу перечить не стала».
На самом деле, не будь партизан и взорванного эшелона, немцы все равно бы устроили в Славгороде расстрел. При отступлении они делали так повсеместно! Теперь об этом известно. Достаточно вспомнить белорусскую Хатынь, ставшую символом таких трагедий. Там почти один к одному повторилось то, что тремя неделями раньше пережил Славгород: 22 марта 1943 года карательным отрядом было уничтожено 149 жителей — и опять же якобы в качестве мести за убийство нескольких немецких военнослужащих{37}. Надуманная причина, облыжное и бездоказательное обвинение в духе сожженного Рейхстага — традиционный ход нелюдей, их метка. В наши дни — это якобы взорванные арабами нью-йоркские башни торгового центра, якобы найденные у иранцев бомбы или якобы отравленные в Лондоне Скрипали. Надуманные или подстроенные обвинения как повод для агрессии — это их метод.
Палачи погубили тысячи жителей в крупных городах, таких как Житомир, Киев, Брест, Минск, Львов, Ростов, и др. и в каждом, в каждом селе, оказавшемся в оккупации. Да что там — от сел они вообще не оставляли камня на камне. Отступая, гитлеровцы прибегли к так называемой тактике «выжженной земли»!
Взять для примера Харьков. Из более чем миллионного населения к августу 1943 года там осталось всего 190 тыс. человек. Центр был уничтожен полностью — после Сталинграда Харьков считается наиболее пострадавшим от войны крупным населенным пунктом в СССР. Причем, дело тут не только в боях, — многие учреждения и предприятия нацисты перед отходом уничтожили намеренно.
Сегодня Юрий Кнутов, военный эксперт, директор музея войск ПВО, пишет: «По приказу командующего группой армий “Юг” Эриха фон Манштейна нацисты расстреливали мирное население, сжигали села, угоняли скот в полосе шириной в десятки километров от Днепра. В Донбассе всех жителей — от младенцев до стариков — убивали и сбрасывали в шахты. Манштейн потом пытался оправдать себя в книгах, которые писал, но в них полно лжи. Он — военный преступник».
Казнями, голодом и созданием невозможных условий для существования гитлеровцы за два года убили от 8 до 10 миллионов жителей Украины, около 3 млн человек были угнаны в рабство. Нацистами было уничтожено 714 украинских городов и поселков, 28 тыс. сел, свыше 16 тыс. заводов и фабрик.
В документах Нюрнбергского процесса приведены данные по количеству уничтоженных и расстрелянных мирных советских людей, так распределенных территориально:
- РСФСР 1 793 000 чел.,
- Украинская ССР — 4 497 000 чел.,
- Белорусская ССР — 2 198 000 чел.,
- Латвийская ССР — 644 000 чел.,
- Литовская ССР — 666 000 чел.,
- Эстонская ССР — 125 000 чел.,
- Молдавская ССР — 64 000 чел.
В целом по СССР потери мирного населения составили 9 987 000 чел. Это, конечно, была неточная статистика, собранная наскоро, чтобы, пользуясь моментом, можно было в принципе предъявить счет врагу. Позже эти данные выражались другой цифрой — 13,7 млн человек, — но и они были промежуточными, значительно заниженными. Окончательное число потерь мирного населения за годы войны показало ужасающую правду — они превысили чисто военные потери.
Карательные функции на оккупированной территории СССР, направленные на уничтожение населения, осуществлялись гестапо, СД и полицией. СД (отряды особого назначения службы безопасности) были созданы специально для осуществления «принудительных мер в отношении гражданского населения» и обеспечения захвата самых значительных материальных объектов и контроля над ними в тыловых районах армии. Отрядам СД предоставлялось право действовать по собственному усмотрению. В тылу армии использовались оперативные группы (айнзацгруппы) и оперативные отряды (айнзацкоманды) СД.
Не стоит даже пытаться уложить в одну книгу то, что могут вместить только архивы{38}...
Фашисты боялись, что освобожденные люди возьмут в руки оружие и пойдут с Красной Армией добивать их. Конечно, так и было бы! Поэтому они и зачищали после себя территории.
Но дети и внуки убитых славгородцев, коих вместе с пленными красноармейцами было 159 человек, продолжили их дело — до победного конца. В составе советских войск они взяли Берлин!
Теперь известно, как немцы готовились к встрече с советскими людьми. В мае 1940 года они разработали секретный план «Ост», предусматривающий порабощение многих народов Восточной Европы, в том числе и советского. Этот план касался не военных операций, не битв и не сражений, он касался жизни обыкновенного человека, оказавшегося под фашистской пятой. Строя захватнические прожекты, эти изверги заранее распоряжались жизнями мирных людей, как собственным имуществом!
Когда война стала страшной реальностью, согласно «Осту» на захваченных территориях установился особый оккупационный режим, он назывался «новым порядком». Что он означал?
Вот коротко его суть.
1. С фашистских солдат и офицеров снималась всякая ответственность за любые преступления в отношении жителей оккупированных территорий.
Высшим органом по управлению захваченной советской территорией с 18 ноября 1941 года было Министерство по делам оккупированных областей на Востоке (Восточное министерство). Его возглавлял Альфред Розенберг, а заместителем был Альфред Мейер, который постоянно тут сидел{39}.
Территория, где жили герои этой книги, входила в генеральный округ «Днепропетровск» с центром в г. Днепропетровске. Округ состоял из Днепропетровской и части Запорожской областей.
2. Развернулось беспрецедентное ограбление оккупированной части СССР: специальные хозяйственные инспекции реквизировали продовольствие, ценности, ресурсы; даже чернозем вывозили с Украины в Германию — куда уж дальше ехать…
3. Население оккупированных территорий использовалось на принудительных работах по расчистке и разминированию дорог, строительству укреплений, на работах по обеспечению жизнедеятельности оккупантов — по производству сельхозпродукции, бытовых услуг и услуг по ремонту техники; вводилась всеобщая трудовая повинность, а кто уклонился, попадал в лагерь. Кстати, на оккупированных территориях вообще людей карали буквально за все: за отказ от работы, за распространение слухов, за передвижение в ночное время, за убой скота без ведома оккупационных властей и т. д.
4. На захваченных территориях фашисты создавали лагеря смерти и концлагеря, к 1943 году их было 20 крупных и 460 мелких{40}.
5. Производился угон молодежи в Германию{41}, всего в рабство попало около 5-ти млн советских людей, если не больше, ведь из одного только небольшого поселка Славгород угнали 168 человек.
Так вот чем поддерживался этот «новый порядок»?
Конечно, силой оружия, структурой управления, но и… внутренними врагами, коих было больше, чем называют официальные источники, учитывающие не все их категории. Они не брали в руки оружие, не стреляли в людей, но вреда принесли едва ли меньше, чем пули. Правда, врагами они названы в некоторой степени условно, потому что многие из них себя врагами не считали и преступления многих остались не доказанными.
Племя скрытых врагов разношерстное, и откровенные трусы в их ряду были не главной бедой. Наоборот, трус всего боялся, он больше помалкивал да старался притвориться незнайкой и на глаза не попадаться. А вот эдакие бравые смельчаки, вместо трезвого расчета начиненные слепой отважностью, представляли настоящую опасность, в том числе и для самих себя.
В этом смысле показателен случай с комсомольцем Бачуриным. Далеко после войны, в 60-е годы, Прасковья Яковлевна работала с его матерью в одной организации{42}. Мать юного героя была не первой молодости, в годах, но с Прасковьей Яковлевной дружила — их роднил не возраст, а горе, пережитое в оккупации. Они часто вспоминали его и оплакивали своих погибших. Иногда при этом присутствовала и Любовь Борисовна, так что детали той истории не остались тайной.
— Коля рассказывал, что после встречи с советскими танками какое-то время стоял и смотрел им вслед. А заслышав звуки боя, убежал оттуда. Он примчался домой с радостной вестью о том, что, мол, наши наступают, — покачивая головой, каждый раз повторяла Бачурина. — Он был совершенно один и боялся, что я его словам не поверю. И вдруг его арестовали, начали допрашивать…
— Значит, кто-то видел его…
— Кто-о? Ты же знаешь, какое там глухое место, особенно осенью, — Бачурина терялась в догадках, стараясь понять правду о сыне.
— Тогда, может, по дороге домой он кому-то рассказал… — предполагала Прасковья Яковлевна. — То ли новостью поделился, то ли похвастался, что сообщил танкистам важные сведения. А его предали…
— Это можно было бы понять: ну как же, такое событие… Колю вполне могло распирать желание сообщить друзьям, что советские войска на подходе, что он видел их и даже разговаривал с ними, — мать героя готова была обсуждать любые предположения, чтобы докопаться до истины. — Но только сомнительно это, ведь он испугался и потому убегал …
— Его все-таки кто-то видел с танкистами, точно, — постукивая кулачком по столу, настаивала Прасковья Яковлевна. — Видел тот, кто остался живым. Понимаете, звуки сражения в селе слышали многие, и назавтра мальчишки могли сколько угодно хвастать, что помогали советским бойцам и поэтому Славгород стал свободным. Вряд ли эти фантазии могли представлять настоящий интерес для фашистов.
— Кто же это мог быть, а?
— Ну, допустим, там сразу за мостиком Караси живут… У них во время войны был склад оружия и, главное, — явка.
— Да если бы только почувствовалось неладное, я бы спрятала Колю на хуторах, — Надежда Николаевна вытирала повлажневшие глаза и словно переносилась в тот март 43-го... — Никакая собака не нашла бы. Но ничего же такого не было, вот в чем дело.
— Получается, что действовал профессионал.
— Кто?
— Скрытый враг это был — немецкий информатор, — невозмутимо разъясняла Бачуриной Прасковья Яковлевна.
Статью, на которую сделана ссылка, писали люди простые, в писательстве неискушенные, поэтому слог у них получился несколько туманный, порой неточный. Подтверждением служит то, что там почему-то не приведена дата расстрела… Это очень странно! Ну, как это — в энциклопедии сообщается исторический факт, описывается, а дата не приводится, тем более что она известна?! Полагаю, это сделано далеко не просто так… А вдруг авторы специально выражались обиняками? Они, например, написали, что Николаю Федоровичу Бачурину, когда он беседовал с танкистами, «помогал комсомолец В. Джеболда». Это что-то новенькое! Или этой фразой они намекнули на некое обстоятельство, о котором не могли писать открыто?
Ведь сразу же возникает вопрос: почему этого комсомольца В. Джеболду фашисты не арестовали, не мучили и не расстреляли, если он помогал? Его нет в списках погибших! Как немцы могли узнать о Бачурине и не узнать о его помощнике, если эти парни были вместе? Как и чем мог помогать смелому комсомольцу Джеболда? И кто же стал причиной трагедии: Николай Федорович, своим молчанием спасший Джеболду, или Джеболда предал погибшего Николая Федоровича, а сам остался в тени?
Это почти риторические вопросы, не требующие ответов по причине очевидности. И вообще, это написано не с целью поиска немецкого осведомителя, а для того, чтобы показать, как можно погибнуть, а то и других погубить, одной только беспечностью в опасных обстоятельствах. Конечно, 17-летний герой, как видно из дальнейших событий, держался мужественно. Но… как же не помешало бы ему скрыться из Славгорода после встречи с танкистами! Бесконечно жаль, что тут он проявил… все ту же слепую отважность. Да и мать его тоже.
Видимо, в душе она укоряла себя за это, потому что прожила недолго, умерла от сердечного приступа, едва выйдя на пенсию. До появления книги «История городов и сел Украинской ССР» она не дожила. Так, видимо, и не узнала хотя бы намека на правду о сыне.
Эта история в Славгороде не забыта и поэтому ради истины должна быть досказана до конца. Автор этой книги была близко знакома с Сидоренко Николаем Николаевичем, многолетним председателем Славгородского сельсовета и автором указанной здесь статьи, на предмет которой мы с ним много беседовали, особенно в последние годы его жизни{43}. Автор спросила его о Джеболде: откуда он взялся, кто он такой и чем помогал Бачурину?
— Сбором материала и написанием статьи занимался Александр Григорьевич Пиваков{44}, — пояснил Николай Николаевич. — Моей задачей было обеспечить ему доступ в архивы и найти людей, с которыми он хотел побеседовать, свидетелей. Так вот фамилии Джеболда я лично не встречал.
— Не мог же Пиваков ее придумать!
— Может, в архивах вычитал, а скорее всего, услышал от людей. Тогда еще были живы те, кто знал правду про партизан. Ну, и про провокаторов да предателей тоже…
— Да-а, молодец Александр Григорьевич, сумел намекнуть потомкам о своих находках и догадках, — только и оставалось сказать в ответ.
— А Николая Бачурина я знал, — Николай Николаевич тяжело вздохнул. — Шустрый был парнишка. Жалко его. Правда, он все равно не избежал бы расстрела, если 14-летних всех подчистую забирали…
— Так хоть бы не намучили перед этим… Эх, убежать бы ему вовремя из села, ведь, может, той встречей с танкистами Бог об этом и намекал — спасал от расстрела… А он не понял. Беспечность!
Но не только люди, неаккуратные в общении, представляли угрозу, когда пришел враг. Были и настоящие провокаторы, намеренно подводящие людей под неприятности и регулярно докладывающие немцам о том, что из этого получалось. Где они брались и как появлялись, провокаторы?
Об этом, в частности говорит факт из жизни Георгия Прокофьевича Николенко. Георгий Прокофьевич сообщил его своей родной племяннице Любови Борисовне 24 августа 2001 года. Тогда они собрались по случаю десятого дня рождения Украины и в семейном кругу отмечали выступление Любови Борисовны на митинге, где она читала свои произведения и где ей от лица администрации Славгорода преподнесли хлеб-соль.
К тому времени Георгий Прокофьевич уже очень болел, плохо передвигался, практически потерял сон и вообще чувствовал близкий конец. Он тяжело перенес недавнюю смерть Бориса Павловича, старшего брата. Но его поразило то, как за ним неотлучно присматривала Любовь Борисовна. Он был поражен ее самоотверженностью, преданностью отцу, так что к 40-му дню со дня смерти Бориса Павловича зарезал козленка из своего стада и полтуши привез племяннице — в подарок за спасение его брата.
Так вот положиться в свои последние дни у Георгия Прокофьевича было не на кого, и он просил племянницу досмотреть и его, а взамен раскрыл перед ней душу предельной откровенностью и выражением доверия.
Присутствовала при этом разговоре и Прасковья Яковлевна. Читатель, прочитав рассказанное Георгием Прокофьевичем, присовокупит свой опыт и сам сделает выводы.
Почти все, кто был свидетелем расстрела, повторяли одно и то же — загонщики зашли к ним тихо и незаметно, неожиданно. Так было и тут — Прокофия Григорьевича Николенко и его 12-летнего сына Георгия Прокофьевича захватили во дворе и толчками в спину погнали на улицу, ничего не объясняя. Там уже толпилось несколько человек, вокруг которых стояли немцы с собаками. Что это именно каратели, отец и сын поняли не сразу. Негромкие переговоры немцев между собой звучали не угрожающе, вроде они не относились к делу.
Во всяком случае, Александра Сергеевна из-за стрекотания швейной машинки, на которой работала, сразу ничего не услышала. А когда что-то встревожило ее и погнало из хаты, то своего мужа и сына она едва различила в толпе других мужчин, через минуту скрывшихся за поворотом. «Опять на работу повели» — подумала она. Такое уже бывало. И она зашла в хату и продолжила шить.
На месте, куда пригнали собранных по селу мужчин, их рассортировали — подростков отправили стоять на бугорке, за шеренгой распорядителей мероприятия, а старших мужчин погнали ниже в балку, в большую общую кучу. Скоро Георгию Прокофьевичу стало ясно, что тут намечается кровавое побоище, а им уготована участь зрителей.
Тревожно бегающими глазами он видел подготовку к расстрелу и понимал, что сам умрет при первых же выстрелах, его сердце не перенесет этого горя. Но тут грянул «Интернационал» — неожиданная песня, наполненная особыми интонациями и особым мужеством обреченных! Песня спасала их от ужаса происходящего, поддерживала дух в последние мгновения жизни. На лицах немцев прописалось замешательство, и на мгновение они опешили. А 12-летний Георгий тем временем согнулся, пробрался между стоящими людьми и пустился наутек. Он бежал так быстро, как еще ни разу не бегал, полагая, что ему вслед начнут стрелять. Хотя это не пугало — он готов быть умереть, лишь бы не видеть, как это происходит с другими. Но выстрелов не было. Сердце его неимоверно колотилось в груди, он задыхался, но не останавливался. Кажется, тогда он и надорвал его...
Выбежав за пределы поселка, какое-то время он скрывался в посадке, потом приметил в поле стог соломы и перекочевал в него. Там выбрал сухой участок, зарылся и заночевал. Так скитался дня четыре. Только потом к вечеру пришел домой. Все каратели уже ушли из села, убитые были похоронены, и своего отца он больше не увидел.
Через день-два его вызвали в комендатуру и предложили написать заявление о согласии работать на великий Рейх — предупредили, что в случае отказа расстреляют и его мать. Он написал. Инструкции, как ему отныне вести себя и чем заниматься, давали устно.
На старости Георгий Прокофьевич клялся своей младшей племяннице, что после ухода немцев никто его в течение всей жизни не беспокоил и никакого зла своей стране он не сделал. Возможно, хотя автор этих строк убеждена, что это ложь. Ненависть его к своей стране была такой стойкой и отравляла воздух вокруг него настолько сильно, что одно это уже было немалым злом. Но откуда это в нем взялось, такое пережившем; кто поддерживал в нем это тление и за счет чего оно происходило — это осталось тайной.
— Подобных случаев тогда было очень много. Вот и моих братьев заставляли писать такие заявления, хотя им удалось уклониться от этого. Они ведь были постарше Георгия Прокофьевича. К тому же на момент вербовки у них уже не было родителей, так что бояться было не за кого. Других таких историй я с полной достоверностью, то есть услышанных из первых уст, не знаю, ибо не занималась специально их собиранием, но даже и по этим примерам видна закономерность того, как работал механизм создания скрытых врагов, — рассказывала Прасковья Яковлевна.
Эти заявления, оставленные почти детьми в местных канцеляриях VI отделения Главного управления имперской безопасности (РСХА), вовсе не безобидны, ибо не теряют силу со смертью тех, кто их подписал, а переходят на детей и внуков, множась со временем невероятно. Так что война оставила после себя тяжелое наследие. Скрытые враги, совершенствуя свои структуры, гнездятся теперь в пятой колонне, в обществах по борьбе за права человека, в различных молодежных субкультурах (типа готов и эмо), в либеральных кругах, в среде диссидентов, писателей, музейных работников и просто среди тех, кто живет благодаря мужеству советских солдат.
Вот из таких и подобных им ситуаций вырастали эти диффузные силы мелких, но многочисленных вредителей. Они совершали преступления перед своим народом то ли по непониманию ситуации, то ли из страха, то ли по убеждению и помогали фашистам поддерживать оккупационный режим, выматывать силы из советских людей, сеяли в их рядах дезинформацию и панику. И во всех смыслах мешали приближающемуся фронту.
А уж как они действуют теперь — это отдельный разговор.
Фактически расстрел начался гораздо раньше того дня, когда по мирным славгородцам ударили из пулеметов. Ведь убивают не только пули. Прасковья Яковлевна помнила назойливую фашистскую пропаганду, начавшуюся с первого дня оккупации и выливающуюся на них обильными потоками. Захватчики твердили о трусливости советских солдат, о миллионах сдавшихся в плен предателей и о слабости Красной Армии, вынужденной отступать. «Никто вас не защитит!» — повторяли они в листовках и по радио, и эти слова действовали как яд, лишали осиротевшее население всяких чаяний, и, конечно, силы и воли к сопротивлению.
Да, первые ошеломительные недели войны были таковы, что в фашистский плен попало немало советских воинов. Но они не сдавались врагу, а сражались с ним до последнего и попадали в плен в бессознательном состоянии, раненные, контуженные, измотанные неразберихой, оставшиеся без боеприпасов. Причем случалось это после кровопролитных боев, где врагу наносились ощутимые удары!
Доказательств этому тогда, когда шла война, взять было негде, и пленные, возвращающиеся домой после побегов, оставались оболганными и униженными, хотя много героического могли бы рассказать — и рассказывали — о якобы проигранных боях, о своем участии в них. Но теперь мы знаем правду — о войне написано много воспоминаний и исследований. Проигранных боев не бывает — любой бой умаляет силы противника. Ради истинности сказанного приведу лишь один пример.
Начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Франц Гальдер в своем дневнике 26 июня 1941 года записал: «Группа армий "Юг" медленно продвигается вперед, к сожалению, неся значительные потери. У противника, действующего против группы армий "Юг", отмечается твердое и энергичное руководство». На следующий день, 27 июня, он отмечал: «На фронте… события развиваются совсем не так, как намечается в высших штабах». Приблизительно через месяц, 11 июля 1941 года, он продолжал: «Командование противника действует энергично и умело. Противник сражается ожесточенно и фанатически. Наши танковые соединения понесли значительные потери в личном составе и материальной части. Войска устали», а еще через неделю: «Войска сильно измотаны… Боевой состав постепенно сокращается…».
Вот так.
Но, как говорят наши нынешние заклятые «друзья» англосаксы — every acquisition is a loss and every loss is an acquisition — каждое приобретение есть потеря и каждая потеря есть приобретение. В стиле ленинской диалектики это приблизительно звучит так: любой процесс имеет свое начало, развитие и завершение — так было и с советской обороной, перешедшей затем в наступление и в победу. Но все эти стадии надо было пройти, и выстоять в них… И попадание советских солдат в плен было, увы, одним из неизбежных этапов этого доблестного пути. Зато они выжили, и многие вернулись в строй, продолжая борьбу.
Так было, например, с Яковом Алексеевичем, опытным солдатом, воевавшим с немцами не первый раз, прошедшим фронта империалистической войны и оставшимся ни разу не раненным. Он был физически крепким, выносливым и настойчивым человеком. И, несмотря на трудное вхождение в послеоктябрьскую жизнь, преданным великой идее социализма, которую успел понять и оценить.
Он был готов к дальнейшей борьбе, для чего и рискнул на побег. И чисто по-мужски хотел дальше бить врага, как можно хотеть довести до конца внезапно прерванное занятие. Разве же это был пленный человек? Это был человек, урезанный в возможностях делать то, к чему стремилась душа. Но дух его пленным не был.
Так было и с Борисом Павловичем, плененным в Севастопольском котле, где погибнуть было делом плевым и более всего бесперспективным. Он потом совершил чистое безумие — бежал на ходу поезда, причем невесть на что рассчитывая, ведь вокруг были немцы, а фронт находился далеко на востоке. Но выжил и потом сражался до конца войны!
Никто из пленных пленным быть не хотел и в душе пленным себя не чувствовал. Оказавшись в фашистских застенках, советские воины не мирились с этим и только искали удобного случая для обретения свободы и последующей расправы с врагом.
Немецкие пособники, скрывавшиеся в среде мирных жителей, по наущению своих хозяев распускали слухи о том, что советы будут расстреливать тех, кто побывал в плену, и судить оккупированных. Они подстрекали людей действовать в пользу Германии и уходить вместе с немцами на запад. Об этом еще будет написано и здесь, и в книге о Борисе Павловиче.
Но верить врагу — себе вредить. Нет ни одного примера из жизни славгородцев, кто бы так делал. И прошедшие годы показали правоту тех, кто верил в справедливость своей Родины, не обманувшей эту веру, — в послевоенные годы никого не арестовывали, не судили, не держали в застенках. Во всяком случае, не делали этого беспричинно.
То же самое касается и мифов о слабости армии в целом и об ее отступлении в первые месяцы войны...
Конечно, проигрываемые оборонительные бои не нравились населению, остающемуся незащищенным и несущему на себе тяготы порабощения и весь ужас потери своей страны. Каждый житель, не сумевший выехать в эвакуацию и освободить территорию для действий фронта, понимал, что война пройдет по нему катком, что весь огромный мир, существующий вокруг, встанет против него. И ни поля, ни луга, ни птицы, ни звери не смогут помочь ему перед лицом неприятеля.
Как бы кто ни симпатизировал Западу, но лишь полные глупцы могли думать, что захватчик приходит на чужую землю не для своего блага, а для цветущей жизни покоренных. Это безумная мечта идиотов! Такого в мировой истории никогда не было и, естественно, не будет. Да и заблуждение такое, если и жило в замороченных головах, то только теоретически, а при первых клевках жареного петуха быстро излечивалось.
Прасковья Яковлевна рассказывала, как боролась за спасение своей души и рассудка от отчаяния с помощью точных наук, которые в школе так не любила, но которые очень пригодились ей в трудную минуту. Она вела подсчеты происходящего. Через Ивана Алексеевича, своего родного дядьку, которого ее мать «выдвинула» в старосты, она узнала приблизительное количество немцев, держащих в повиновении Славгород. Затем разделила количество славгородцев, на это число немцев и высчитала, сколько приходится оккупированных людей на одного оккупанта. Иначе говоря, подсчитала, сколько советских людей требовалось, чтобы отвлечь с фронта одного фрица и связать его управленческими задачами в тылу. Получалось, что если немцы дойдут — не приведи господи! — до Урала, то воевать на фронте у них будет некому.
Потом она перепроверяла себя, деля площадь оккупированной части СССР опять же на количество немецких солдат… Получалось практически то же самое — чем дальше от своих границ уходила непобедимая армия «великого Рейха», тем больше она размазывалась по нашим просторам и теряла боеспособность — кусок застревал в ее глотке. Грех было этим не воспользоваться!
Свои расчеты Прасковья Яковлевна показывала родителям, братьям, мужу, когда он вернулся из плена, чтобы лишний раз подбодрить их, да и себя, и заверить в том, что отступление Красной Армии не является трагедией, что это специфический военный ход. Это обманный маневр. На сокращающейся территории СССР, — рассуждала она, — происходит нечто, подобное сжатию пружины, накапливающей потенциал; как в физике. Распрямившись, эта сжатая сила ударит по захватчикам с потрясающим эффектом.
Такие разговоры обладали целительной силой, помогали вдохнуть в душу озон надежды, с затаенной радостью ждать новых сообщений. Стратегия отката советских войск в свой тыл с перемалыванием фашистов в оборонительных боях виделась ей отчетливо и убедительно. И когда она слышала, что Красной Армией сдан еще один город, то понимала, что отступление произошло тогда, когда немцы уже выдохлись до невозможности победить, а наши должны были сохранить остающиеся силы, чтобы после передышки продолжить дальнейшую борьбу. Сокрушение врага шло методом постепенного истребления его мощи на отдельных территориях, где он был бит и размыт и не мог достигнуть достаточной для сопротивления концентрации силы.
Несведущему человеку трудно оценить, насколько правомерными и целесообразными были операции сложения и деления военных данных. Но суть была в другом — в условиях оккупации, да еще при досадном увеличении ее зоны, эта арифметика своей простенькой логикой держала в форме упование на возмездие и избавляла разум и нервы от полного истощения.
Без сомнения, советские военачальники, разрабатывающие стратегические планы по истреблению взбесившегося гитлеровского монстра, как-то использовали преимущества наших больших территорий, не говоря уже о климате и плохих дорогах. Позже, подводя итоги войны, немцы в своих просчетах и в своем проигрыше многое этим объясняли. И даже сетовали! Вроде дары, ниспосланные России природой, это чье-то субъективное коварство, — известно, что мешает плохому танцору…
Люди в оккупации жили в условиях удушающей нехватки информации с боку советской стороны{45}, ничто и никто не поддерживал их дух на протяжении долгих двух лет этой невыносимой борьбы за выживание. Невольно питались они слухами и теми средствами, которые изыскивали сами, чтобы вера в обретение свободы и справедливости не погасла.
После расстрела в дома славгородцев вдруг зачастили немецкие прихвостни — старосты и полицаи. Казалось, они приходили из милосердных побуждений, чтобы успокоить бушующее море горя, снять надсаду после трагических событий, смягчить в людях тоску по погибшим. Но, скорее всего, они имели задание разнюхать обстановку, узнать, не готовится ли какая-нибудь месть оккупантам, чего те просто панически боялись. Эти визиты казались странными, бесцельными, потому что выливались в беседы о повседневной жизни, о здоровье, о видах на урожай, короче, о разной чепухе. Понять, что затесавшимся гостям надо и чего они добиваются на самом деле, было невозможно.
Скоро, однако, хождения к сельчанам прекратились так же вдруг, как и начались, а следом пошел слух, что комендатура интересуется молодежью, составляет некие списки, причем в них фигурируют и девушки… Что за списки, зачем? Неужели начнут заново преследовать тех, кто избежал расстрела, или решили также и с девушками поквитаться? — люди не знали, что и думать. И то сказать, откуда им было догадаться о мерзости рабовладения, о принудительном использовании чужой физической силы, о подневольном труде, если русские никогда не превращали в рабов тех, кого брали под свое управление?
Примеры тому на наших глазах — бывшие союзные республики СССР. Чем они являлись до великого Октября? В большинстве случаев каждая из них представляла собой всего лишь глухой, забитый, неразвитый исторический придаток, географическое захолустье Российской империи, повсеместно без своей письменности и светской культуры и без видов на то, чтобы их развить. Достаточно пересмотреть фильм «Огненные дороги» о Хамзе Ниязи, производства «Узбекфильм», чтобы вспомнить, в какой нужде эти народы прозябали, какую жалкую жизнь влачили. Только при СССР они расцвели, обрели цивилизованный вид, человеческое достоинство, вышли из-под дикого гнета шейхов и мулл, освоили грамотность, накопили опыт, позволивший им впоследствии, уйдя на собственную дорогу, стать государствами. Вот что мы несли и несем другим народам!
А что получали и получили взамен?
В ноябре 1941 года, когда у немцев дела на фронте пошли плохо, им дано было указание использовать на германских промышленных объектах «русскую рабочую силу». В январе 1942 года эта задача конкретизировалась и обогатилась плановым показателем: вывезти на принудительные работы в Германию 15 млн рабочих рук из оккупированных районов СССР. Это огромное количество людей! Если мерять на города, то немцы получили указание вывезти к себе 15 городов с миллионным работающим населением — это соизмеримо с отдельной большой страной. Ужас состоял в том, что угнанным надо было работать на врага. И не просто работать, а именно для того, чтобы этот враг убивал твоих родных и калечил твою родную землю.
Сначала немецкие военные функционеры настороженно отнеслись к этому решению верхов Третьего рейха, они опасались, что присутствие советских людей на их территории окажет разлагающее идеологическое воздействие на жителей — потому что советские люди своей образованностью и человеческими качествами повсеместно вызывали симпатии, желание подражать им, стать на их сторону. Но все же с весны 1942 года, когда после провала блицкрига немцы подгребли на фронт всех своих мужчин и у них в тылу возник ощутимый дефицит рабочих рук, развернулась массовая отправка советских людей в Германию.
Лживые оккупанты угон подневольного населения на свои предприятия начали с вербовки. Они предприняли широкую агитационную компанию, поиск добровольцев с обещаниями счастливой жизни, достойной оплаты и приличных условий труда. Простаки поверили этим посулам и сами пришли на отправные пункты, спасаясь от разрухи, голода и безработицы. Но таких было немного, да и те довольно быстро поняли, что их заманили в капкан.
Подавляющее большинство советских людей отправляли в Германию в принудительном порядке. Вот для этого немцам и понадобились списки, которые они тайком составляли и уточняли.
Методы угона были настолько дикими, что не поддаются описанию. По городам, поселкам, деревням шли облавы — немцы их называли «охота за черепами». Убийства, изнасилования, сожжения домов были делом обыкновенным. Почти любой человек мог быть схвачен в любом месте и в любое время. Людей отвозили на сборные пункты, удерживали там, а затем везли в Рейх.
Итак, на Славгород накатывала вторая волна потерь, правда, казавшихся не смертельными, — тех подростков, юношей и девушек, кому удалось избежать расстрела, силой погнали в рабство, словно они попали в руки диких ордынцев. Каждого из них сначала вызвали в комендатуру и под роспись предупредили о предстоящем отъезде. На всех сразу транспорта не нашлось, поэтому их увозили несколькими партиями — всего 168 человек. За уклонение от отправки грозили расправой над семьей.
Некоторые моменты того, как это было, известны со слов Зинаиды Сергеевны Ивановской, с которой велись беседы при написании книги о Юрии Артемове, ее племяннике, погибшем на линкоре «Новороссийск» в октябре 1955 года.
«Вывезли из Славгорода одну группу молодежи, другу, третью… Зину не трогали. Она, конечно, радовалась и из дома не выходила, людям на глаза не показывалась, думала, что о ней забудут. Где там!
Попала Зина Ивановская в последнюю группу пленных, насчитывающую двадцать человек. Их отправляли 25 мая 1943 года. Среди них были Мария Дмитриевна Суханова и Екатерина Николаевна Изотова, Зинаида Петровна Тищенко (
До самой Польши их не выпускали из вагонов, боялись, что они убегут. Так бы оно и было, потому что парни и девушки, только что оторванные от дома, особенно остро чувствовали приближение советских войск и только ждали удобного случая для побега. А когда пересекли бывшие границы СССР, тогда начали выпускать. Но как? Человек присядет под кустиком по нужде, а немец стоит над ним и держит за плечи. Такое только представить — и то от стыда сгореть можно.
Пленных также ничем не кормили. Питались они тем, что взяли из дому. Каждому родные что-то в сумку положили. Зине в дорогу мама и бабушка испекли кукурузный торт. Это был деликатес, который полагалось съедать свежим. А она не съела, берегла на худшие времена, и он зачерствел и раскрошился. Зина крошки выбросила и дальше ехала голодная. Только в Познани каждому пленнику дали кусок хлеба, смазанного томатной пастой.
Наконец группу привезли в Ганновер и определили на каторжные работы. Зинаида Сергеевна попала в прессовочный цех самолетостроительной фабрики «Лейхметаллберке». Немцы знали, что русская молодежь сообразительная, и никого не обучали. Зину, например, с первого дня поставили к фрезерному станку. Показали один раз, что надо делать, и все. Это были маленькие станки, на которых полагалось зачищать трещинки на изношенных деталях самолетов.
От сверхчеловеческого напряжения у работников уставали глаза. Во-первых, немцы не заботились о хорошем освещении для работников, а во-вторых, рабочий день длился двенадцать часов: с пяти часов утра до пяти часов вечера. И это еще было хорошо, а в прокатных цехах работали в две смены. Это вообще ужас!
Жилы пленные в бараках, по двадцать человек в каждом, спали на двухъярусных нарах. Всего в лагере, куда попала Зинаида Сергеевна, удерживали шестьсот человек. Бытовые условия были ужасные: туалет и моечная, кухня и столовая находились под одной крышей. Собственно, это был погреб, где стоял полумрак, и питаться приходилось наощупь.
Сначала их кормили дважды в день: в полдень и после работы. В полдень давали баланду, а вечером какой-нибудь бутерброд. Хлеб выдавали раз в сутки — одну буханку на четыре человека. Делили его между собой сами.
Молодых людей изводило постоянное недоедание. Если бы сейчас предложили охарактеризовать одним словом то, как им жилось у немцев, то сказано было бы одно слово: голодно. Очень страдали мальчишки, подростки. Им ведь надо было расти и развиваться. А с чего?»
Советские люди, остарбайтеры (нем. Ostarbeiter — «восточный работник»), вывезенные в Германию насильно, де-факто содержались на положении рабов. Под эту категорию подпадали и советские военнопленные, которых использовали на самых тяжелых работах при минимальном питании, фактически уничтожая их таким образом.
Затем, конечно, было освобождение и репатриация, но сначала молодые люди два года провели в концлагерях, в частных хозяйствах, принудительно работая в чужом краю! Мучили не два года, изъятые из юности, которые ничем не возместить... Мучило понимание того, что страданиями и трудом ты укрепляешь не свою страну, а вражескую.
Последнюю группу славгородцев 10 апреля 1945 года освободили американские войска. Еще некоторое время разбирались кто и откуда, так что домой Зинаида Сергеевна и ее товарищи по несчастью попали 31 августа — через пять месяцев после освобождения.
Мария раньше всех узнала о том, что молодежь будут приглашать на работу в Германию. Еще не началась в селе рекламная кампания, а они с матерью уже тайно обсуждали дома варианты будущего с учетом открывающихся возможностей, прикидывали, насколько выгодно завербоваться к немцам.
— Ничего, с ними можно работать, — прикидывала Матрена Сидоровна. — Сложно, зато надежно. Надо жить там, где есть работа.
Матрена Сидоровна, мать Марии, работала уборщицей в управе и иногда могла слышать по кабинетам обрывки разговоров, несущие в себе ценную информацию. По крайней мере, она видела, кто в Славгород приезжал, кто уезжал, и могла догадываться — зачем. Да и просто чувствовала настроение немцев. Все это выдавало их намерения, и давало ей уверенность, что она разбирается в обстановке.
— Боязно немного, — поежилась Мария. — Не наши они. Все у них не так
— Там уже весь западный люд работает, поляки тоже, — рассуждала Матрена Сидоровна, которая и принесла эту новость с управы. — Надо пробовать. А то, что не наши они, так и наши даром денег не дают.
— Клаву не возьмут, у нее ребенок, — начала прикидывать Мария, — а нам с Василием можно попытаться.
— Да Васька еще малый, — засомневалась мать. — Не возьмут его. А тебе, если решишься, надо торопиться. Как только начнут записывать, сразу иди. Может, тебе тогда лучшее место в Германии достанется. Первым выбора-то больше будет.
Матрена Сидоровна в управе все подслушала правильно — на следующий день в Славгороде появились воззвания и плакаты с текстами: «Твой труд в Германии приблизит конец войны», «Мы едем в Германию работать за мир и лучшее будущее». На плакатах были изображены веселые парни и девушки с инструментами в руках, ниже мелким шрифтом было дописано что-то вроде того, что великая Германия дает людям работу и хлеб.
Ну вот что простой человек — наивный, воспитанный на добре и на сталинской идеологии, при которой слово
Размечтавшиеся добровольцы писали заявления, заполняли учетные карточки в сельской администрации. Написала такое заявление и Мария Горбашко, причем одной из первых. Никому она о своем решении не рассказывала, ни с кем, если не считать матери, не советовалась, ничьего участия не просила.
Затем, когда набралась группа из 20-ти добровольцев, началась проверка их благонадежности. Все это длилось не день и не неделю. Далее, сказали им, если у полиции не возникнет вопросов, их отправят в сборный лагерь, где будет еще одна проверка. Добровольцев оккупанты все время обрабатывали, беседовали с ними, обещали хорошее снабжение в дороге, а в самой Германии хорошее обеспечение, хорошие жилищные условия и оплату труда. Обещали также заботиться об их остающихся на оккупированной территории семьях.
Не скоро выяснилось, что это была ложь от начала до конца. Людей, попавших в капкан грязного обмана, везли в рабство без учета потребностей, практически не кормили, издевались над их человеческой природой. А в Рейхе превращали в скотину, вынуждали жить в нечеловеческих условиях, где они гибли тысячами. Не сразу люди узнали правду о сущности немцев, что это не люди, а наделенные коварством ящеры, рептилоиды.
Но тут в Славгороде случился расстрел, и тогда уже спала с глаз доверчивых простаков розовая пелена, они прозрели, с
Матрены Сидоровны не было дома, когда к ней в хату пришли каратели, забрали Василия и куда-то повели. Мария осталась одна с трехлетней сестрой Ниной, тем не менее, забеспокоившись, выскочила за братом, но потом увидела, что в группе, куда он влился, было уже человек пять-шесть, причем одни мужчины, и успокоилась. Имея свое на уме, обратила внимание на необычную форму немцев и подумала, что это те, кто занимается завербованными на работу в Германии и готовит их на выезд туда. Может, подумала, на инструктаж повели. Васька ведь тоже написал заявление, и от него его приняли. Странно, конечно, ведь ему только 13 лет.
Ничего не екнуло в ее сердце. Заколотилось оно только тогда, когда Васька вернулся домой белее мела, с дрожью в руках, с пропавшим голосом.
— Они их всех убили, — сипло сказал он. — Наших мужиков убили. А мужики падали и пели «Интернационал».
— Кого убили? Кто пел?
— Нельзя тебе ехать в Германию, Машка.
— А тебе можно?
— Я по дороге убегу! — решительно заявил Василий. — А тебя там... Ты же девочка, они тебя испортят, жизнь твою покалечат.
— Подожди, не паникуй...
— Я все про них понял.
И он ушел в темную спаленку, размазывая по щекам слезы. Только часа через два, отлежавшись и успокоившись, Василий рассказал Маше о расстреле, что он там тоже был, но под пулями не стоял, а только смотрел, как умирали другие.
Когда Мария узнала от брата о страшной трагедии, узнала, что мальчик, которого она любила, с которым встречалась, был приговорен к смерти и чудом спасся, благодаря своей находчивости, в ней что-то перевернулось.
— Поздно мы прозрели, Вася. Что же делать? — она заметалась по комнатам.
— Даже мамкина работа в управе нас не спасет от этих зверей! — сказал мальчишка. — Понимаешь, это не люди, это что-то бездушное, неживое.
Маша поняла, что она уже ничего не изменит. Заявление написано ее собственной рукой, и возврата нет. Но сейчас в ней заговорила не досада за опрометчивый поступок, не жалость к себе, а стыд перед людьми за доверие к врагу. Как она могла поверить в добрые намерения фашистов? Что ее ослепило? Неужели просто хотела заработать денег, приодеться, стать красивой... и помочь матери.
Почему она не думала об Алексее, когда писала заявление? Почему забыла мечты об этом принце с пылающим взглядом, о неразлучной жизни с ним? Алеша словно оставался вне ее земной жизни, вроде он был лишь образом грез. Светил ей оттуда, из прекрасного будущего, как звезда. И вот она чуть не потеряла его, своего любимого, дороже которого нет на свете... Каким ненужным и пустым стал бы мир без него!
Маша ужаснулась. Быстрее надо мчаться к нему, все-все сказать! Обнять, прижать к себе и никуда не отпустить! Она схватила с вешалки платок.
— Посиди с Ниной, — попросила брата.
— А ты куда?
— Побегу к Алеше... Знаешь, я рада, что он остался жить.
Василий загородил ей дорогу, расставил руки на пороге.
— К нему нельзя...
— Почему?! — закричала Маша. — Я скажу, что люблю его. Ты не понимаешь... Что бы я делала, если бы он погиб?
— Пойдешь позже, — твердо сказал мальчик. — Сейчас у него три трупа в доме...
Вот как все устроено — жил себе в селе тихий человек, вроде бы его не все знали, не всем он был дорог, не все в нем нуждались, а не стало его — и жители встрепенулись, загудели, крестятся, просят для него прощения грехов и милости Господней. Погибла Алешина мать одиноко на краю села, сложила голову под грушей, защищая свое дитя, обеспечивая ему возможность скрыться от убийц, а люди уже узнали обо всем, забеспокоились, закачали головами, плачут...
— Значит, потом...
— После похорон пойдешь, — ласково сказал Маше потрясенный Василий, доселе не подозревающий, что его сестра влюблена в Алешу Бараненко, красавца, который, может, ей, серой мышке, и не пара.
Маша выдержала срок, пошла к Алексею по истечении девяти дней православного траура. Она просто вошла во двор и осталась стоять, пока ее не заметили. Это был Петр, и он сразу же позвал брата.
— Соболезную, — тихо сказала она Алексею, когда тот приблизился и, вопросительно заглядывая в глаза, взял ее за руку.
Много дней молчавшая, копившая в себе отчаянный замысел, сосредоточенная на почти святом благоговении перед Алексеем, Маша вдруг потеряла мужество и заплакала. Слезы текли по щекам, а она их не вытирала, только смотрела на своего мальчика, благодарила Бога, что видит его, что чувствует тепло его рук...
— Не надо, Маша, — Алексей начал вытирать ей слезы.
— Это я о родителях, — прошептала девушка, задыхаясь от нежности. — А о тебе скажу не то... Поздравляю, что остался жить. Спасибо, этим ты подарил мне счастье.
— Успокойся, — с мягкой улыбкой сказал Алексей, и впервые в его голосе она почувствовала по-настоящему мужские нотки. — Все уже позади.
Она внимательнее присмотрелась к нему. Как он повзрослел!
Алексей вдруг показался ей выше и стройнее, чем раньше. Куда-то исчезла нега его движений и жестов, ее место заняли упругие мышцы, наполненные готовностью к действию. Глаза, еще недавно беззаботно-детские, сделавшись большими и выразительными, тонули в потемневших обводах. А их взгляд, раньше обволакивающий, стал слишком прямым, изучающим и требовательным, проникающим до самой души. В углах твердо сжатых губ появились складки. Даже нос заострился и стал изящнее.
У Маши закружилась голова.
— Нет-нет, — в замешательстве сказала она, — все впереди, Алеша. Я чего пришла? Чтобы сказать... Пойми, идет война, немцы отступают и мстят. Тут сто раз можно погибнуть. Но даже, если не погибнуть, то... не сохранить чистоту. Понимаешь? И я... я хочу отдать ее тебе, подарить, — Алесей слушал девушку сосредоточено, словно учительницу на уроке математики. — И надо спешить, — с твердостью заключила Маша.
— С чем спешить? — словно не понимая, о чем речь, спросил Алексей.
— Я хочу отдаться тебе, мой мальчик, мой принц... — зашептала Маша, приникая к груди Алексея. — Пока мы живы, надо спешить.
Сослаться на рассказ Зинаиды Сергеевны об угоне в Германию пришлось потому, что Петр Яковлевич, повествуя о том времени, по-мужски был скуп и не вдавался в неудобные подробности своей печальной и унизительной одиссеи. Да и вообще он многое считал мелочью, что можно было пережить и о чем не стоило вспоминать, в том числе мелочами ему казались недосыпание и голод. Последний, в конце концов, приведет его к болезни и к ранней смерти. Но все равно невыносимее всего для него были разлука с Родиной и постоянные надругательства над святынями — поощрение доносов, допросы и побои.
Угодил он в рабство за строптивость.
После спасения от расстрела Петр Яковлевич все-таки был занесен в списки ребят, которых немцы намеревались завербовать и оставить на местах для тайной работы на великий Рейх. Против СССР, значит. Как-то его вызвали в комендатуру, а он взял да и не пошел туда ни в положенный срок, ни позже. Ничего он не знал, конечно, и никакого подвоха не подозревал, просто не пошел из чувства протеста. Тогда за ним прислали полицая, наказав тому за ухо привести подлеца, иначе худо будет. Любят фашисты людей за уши таскать, однако, — подумал полицай, направляясь на улицу Степную, понимая, что угроза насчет худа не пустая и ему не избежать порки, если он не доставит вредного пацана в управу.
Когда Петр оказался в кабинете немца, отвечающего за вербовку будущих агентов влияния, его начали заставлять писать соответствующее заявление.
— Не буду я ничего писать, — разобравшись в ситуации, заупрямился юнец.
В ответ на это его молча и по-деловому избили, потом встряхнули, посадили на стул, дали воды и продолжили беседу. Переводчик не понадобился — те, кто работал на местах с подневольным населением, за три года неплохо освоили русский язык.
— Тебе еще бить? — спросил немец.
— Не надо, — честно ответил строптивец.
— Тогда пиши.
— Не буду. Я не хочу на вас работать.
— Почему?
— А я болтливый и не смогу хранить тайну.
Немец озадачено почесал переносицу и заглянул в бумажку, что лежала у него на столе. Скорее всего, это был список расстрелянных, составленный по факту случившегося. В том списке Евлампия Пантелеевна значиться не могла, так как она погибла не на расстреле, а дома, так сказать, в порядке частной инициативы, о чем вообще мало кто знал.
— Ты есть сын Бараненко Яков?
— Ага, — притворно зевнул Петр Яковлевич. — Он самый сын.
— Вот мы твой папа бах-бах, да?
— И что? — парень с холодной открытостью посмотрел на врага.
— Не напишешь — будем мама бах-бах.
Петр Яковлевич на минуту замолк, словно задумался, а на самом деле, чтобы угомонить закипевшие в нем негодование и отвращение, чтобы не выдать фашисту свои болевые точки. Немцу показалось, что этого русского упрямца охватило сомнение, что сейчас он подумает и даст согласие на сотрудничество. И вдруг в ответ прозвучало совсем неожиданное:
— А, валяйте… — Петр Яковлевич даже вяло махнул рукой, потом указательным пальцем нацелился на немца и с улыбкой добавил: — Бах-бах!
Немец икнул, словно удавился глотком воздуха, и вопросительно посмотрел в угол, где стоял полицай, доставивший парня в комендатуру.
— У него больной голова? — спросил у полицая, брезгливо покривившись.
Полицай пожал плечами, дескать, он тут ни при чем.
— Чего же вы хотите? Повредился, — печально произнес он.
— Пошел вон, русишн швайн! — заорал немец на Петра, выпучив глаза. — Штебн, вайпа{46}…
После этого Петр Яковлевич из огня попал в полымя — его перекинули в списки на отправку в Германию, полагая, что там больная голова помехой не будет.
Дома, рассказывая Прасковье Яковлевне о том, какой разговор у него получился в управе, он искоса поглядывал на брата. Что могла сказать Прасковья Яковлевна? Она просто выслушала и промолчала. Но промолчал и Алексей. И тогда Петр Яковлевич, оставшись с ним наедине, решил выяснить, почему это его не вызывали в комендатуру, ведь он на год старше.
— Наверное, они отбирают здоровых, — неуверенно ответил Алексей. — А у меня же нога…
— Что-то ты темнишь, браток, — серьезно насторожился Петр Яковлевич. — И с расстрела тебя отпустили, и тут не трогают… Странно это.
— Чего ты пристал ко мне с расстрелом? — обиделся Алексей. — Там за меня наш постоялец поручился.
Он так убежденно это сказал, что и сам удивился. Отныне при любом упоминании о расстреле, он будет говорить, что спасся милостью немецкого врача, который лечил его ногу от перелома. В некотором смысле это было правдой и воспринималось людьми с пониманием.
Алексей радовался, что даже родной брат не заметил, как изворотливо он избегает встреч с полицаями.
А что Алексею оставалось делать, стоя в котловане под прицелом немецких пулеметов? Надо было думать не о себе, а о том, как спасти отцу последний миг жизни. Надо было постараться и что-то сделать, чтобы отец ушел в бессмертие не с огорченной, а со счастливой или хотя бы успокоенной душой.
На краю гибели мальчишка вынужденно, по примеру героев из древних легенд, превозмогал себя. Конечно, он не понимал величия и мужественности своего поступка, ибо действовал безотчетно, руководимый впитавшейся в кровь православной моралью. Он как умел, так и выполнял свой сыновний долг.
Объявление о согласии работать на великий Рейх, конечно же, с его стороны было всего лишь уловкой. Его предательство с самого начала задумывалось как фальшивка, и отец, скорее всего, догадался об этом. Не мог не догадаться, зная своего смышленого ребенка. А тот рассчитал, что этот маневр лично ему спасет жизнь и позволит отцу уйти в бессмертие с чувством победы, одержанной над обстоятельствами.
После расстрела Алексей сознал, что совершил и чем должен будет расплачиваться за обещание честно работать на Третий рейх, к каким ухищрениям должен будет прибегать, чтобы обелить себя перед своей совестью. Но с этим он справится! Главное, что он выполнил последнюю волю отца. Надо было видеть страдания Якова Алексеевича, мольбы и отчаянный порыв вынести свое дитя из этого ада, в котором он сам очутился, чтобы понять великую истину: принимать смерть от врагов на глазах отца нельзя, это непростительная жестокость. Смерть на глазах отца погубила бы обе их души: отцу она отравила бы вечную жизнь непереносимыми муками, а самому Алексею, как виновнику мук, принесла бы вечное раскаяние за них.
Немцы убили плоть отца, — размышлял Алексей, — но он, сын, спас душу отца и навсегда поселил в ней уверенное спокойствие за детей. Он успел рассказать отцу, что Прасковье ничего не грозит, что Петр убежал и спасся... Затем ему самому надо было спастись и в последний момент избавить душу отца от огорчения и безысходности, чтобы осталась она в радости, что все дети выжили, и в таком состоянии ушла туда, где ее уже ничто не потревожит и не изменит.
Со сложной задачей, касающейся отца, Алексей справился. Теперь предстояло подумать о себе и как следует покрутиться, чтобы на самом деле не стать предателем. «Отец верил в меня, — твердил себе Алексей. — Он знал, что я и эту проблему одолею!»
Образ отца неотступно стоял перед мальчишкой, словно тот еще что-то хотел сказать ему, еще от чего-то уберечь. Алексей долго думал об этом, сопоставлял, вспоминал, наконец, сообразил, что делать.
Благо, наступало лето.
Он выбрал удобную минуту, отвел Прасковью Яковлевну в сторону от ребенка, который постоянно требовал внимания, и поведал, как получилось, что он дал обещание работать на врага. Он понимал, что именно этот эпизод ей может передать Борис Павлович, который при этом присутствовал. Но Борис Павлович не видел умоляющего взгляда Якова Алексеевича, не слышал его призыва, просьбы, наказа спасаться, а без рассказа об этом все остальное теряло истинность.
Сейчас Алексей обрисовал Прасковье Яковлевне все, как было: последние минуты жизни отца, последние его слова, последнюю просьбу и невозможность не внять ей, — и сестра все поняла.
— Что же делать, Леня? — спросила беспомощно.
— Беда в том, что я не знаю их дальнейших действий, — Алексей Яковлевич имел в виду немцев. — Понимаю только одно, что мои слова — пустой звук. Должен быть документ. Понимаешь?
— Нет...
— Мне надо скрываться от немцев, пока они не уйдут. Они не должны меня найти. Тогда документа не будет.
— А нас они не убьют?
— Паша, — Алексей ласково взял сестру за руку. — Ну за что вас убивать? Во-первых, убивают каратели, а они уже уехали отсюда. Во-вторых, вы немцам ничего не обещали.
— Так и папаша ничего не обещал, а видишь...
— Нет, не то ты говоришь. У немцев была запланирована карательная акция, и они ее провели. А кого дома не застали или кто убежал, тем ничего не было. Их не искали и их семьям не мстили. Разве не так?
— Так. Ну и что ты предпримешь?
— Еще не знаю. Может, на хутора подамся, у старушек пересижу. А ты всем говори, что не знаешь, где я. Мол, просто ушел из дому.
Как-то вечером Алексей гулял с Марией вдали от села, и она опять вспомнила о расстреле, рассказала, как уводили из дома брата Василия. Как будто между прочим Алексей заметил тогда, что все беды проистекают от офицера «Абвера», который засел в славгородской комендатуре и из-за которого нельзя чувствовать себя в безопасности. Когда только он уберется отсюда?!
С некоторых пор шустрый пацан вычислил, кто шепнул распорядителю расстрела распоряжение о нем, по чьему приказу его за ухо вытащили из смертельного котлована, что за сила стоит за его спасением, и понял, что эта сила не оставит его в покое, ибо он — ее должник. Но кому об этом скажешь? Кому пожалуешься? Надо было самому выбираться из этой ситуации.
— А какой он из себя?
— Если б знать... — Алексей задумался, вспоминая того, кто заступился за него перед главным карателем. Но вид прошептавшего магические слова офицера расплывался. Он не мог его описать. — Предполагаю, он ни во что не вмешивается, сидит тихо... Только беседует с нашими людьми, больше с молодежью, с детьми. А может, я ошибаюсь.
— Наверное, не ошибаешься, — задумчиво сказала Маша, жуя соломину. Они с Алексеем спрятались в стог соломы, и смотрели на просыпающиеся звезды. — Какой-то немец уже вызывал Ваську...
— Правда? — оживился Алексей. — Чего он хотел?
— Не знаю, — Маша сдвинула плечом. — Васька говорил, что вроде там и другие пацаны крутились.
Алексей сдержал учащенное биение сердца и не стал расспрашивать дальше.
— Да, наверное, это тот самый офицер и есть.
— Я через мать могу узнать, когда он уедет, — вдруг сказала Маша. — Уж что-что, а то, что кабинет опустеет или поменял хозяина, она легко заметит.
— Да-а, — закладывая руки за голову, сказал мальчишка притворно безразличным тоном. — Это было бы хорошо...
— Короче, у нас с тобой секретный заговор получился, — пошутила Маша, но Алексей перевел ее внимание на другое:
— Ты стала моей женой, и это самый лучший заговор. Остальное — болтовня.
Конечно, ни на какие хутора Алесей не пошел, а жил в скирдах или в посадках, как когда-то его отец. Попробуй найти его там! Он дважды не ночевал на одном месте. Иногда внезапно появлялся дома, держа ушки на макушке, брал еду, менял одежду. Иногда на ночь забирал с собой Машу, и она совсем не догадывалась, что фактически ее возлюбленный находится в бегах от власти. Впрочем, его домашние, конечно кроме сестры, тоже не понимали, что он скрывается от полицаев, и полагали, что все дело в медовом месяце с девушкой.
Несколько раз к ним приходили посыльные из комендатуры, но Алексея не заставали. Потом были и полицаи... Со всеми разговор получался одинаковый.
— Он же у нас это... страдает болезнью, во сне ходит по крышам, — простодушно поясняла им Прасковья Яковлевна. — А после расстрела совсем от дома отбился.
Местные люди старшего поколения знали, что, в самом деле, Яков Алексеевич был лунатиком. Выходит, и сыну болезнь передалась... Выслушивая объяснения, полицаи кивали головами, вздыхали и что-то бормотали про себя.
— Раньше не замечалось такого, а теперь... прямо беда, — жаловалась дальше Прасковья Яковлевна. — Видимо, переживания повлияли.
— Ну, Бог милостив, — шептали удрученные пособники врага и крестились перед уходом.
Так продолжалось до тех пор, пока в управе не возник приблизительно такой разговор:
— Варум{47} моя не встречаль Алексея Бараненко? — спросил подчиненных вербовщик из «Абвера», который, в самом деле, прибыл в Славгород для работы с подростками. Это по его приказу детей сгоняли на казнь в качестве зрителей. Он лично присутствовал тогда среди карателей и хорошо запомнил бойкого паренька, которого «лечил немецкий доктор». Все у него были на заметке. — Он что, не ловим?
— Да толку его ловить! — сказал кто-то из присутствующих полицаев. — Он лунатик. Бродит где-то по ночам. Домашние уже махнули на него рукой. Свихнулся.
Офицер поднял вверх палец, поводил им из стороны в сторону:
— О, найн, найн! Петр с болным головом, и эта опять? Так никс не будит!
— Бывает, господин офицер, — возразили сомневающемуся абверовцу: — У него и отец был лунатиком. Наверное, и дед. У них даже фамилия такая — от слова «баран». Что же вы хотите?
— Что ест баран? Барон, виконт?
— Не-е! Муфлон это, если сказать по-вашему. Или этот...
— О, я-я... Это не нада! — и абверовец вычеркнул Алексея из своего списка.
Годы спустя об этом эпизоде поведал Прасковье Яковлевне бывший полицай Иван Алексеевич, ее дядя, который присутствовал на том заседании у абверовца.
— Дело прошлое, — хвалился он, — но это именно я «отмазал» племянника Алексея от вербовки в «Абвер».
— Спасибо, дядя Ваня, — механически произнесла слушательница.
— Зла я никому не делал, — рассуждал дальше тот, — но и за добро ответственности не брал. А тут само так получилось, спас я парнишку. Может, за это Бог и помиловал меня...
Этот откровенный разговор возник по семейному поводу — его участники стояли тогда на похоронах Семена Алексеевича, еще одного дяди Прасковьи Яковлевны. Как будто хороший разговор, человеческий. Но тут же он был испорчен безотчетным замечанием бывшего полицая:
— Не будь у моего брата Якова лунатизма, так его старший сынок сейчас по ночам матюки писал бы на заборах, а не сидел в начальницком кресле на Камчатке, — после этого Прасковья Яковлевна отошла от рассказчика под предлогом прощания с покойником и больше с ним никогда не виделась.
Ах, какая зависть говорила в этом человеке! И вызвана она была тем, что в 1943-м году юный Алексей сумел сам увернуться от вербовки, а впоследствии сумел стать человеком, которому Родина доверила важный государственный пост. Иван Алексеевич, отказавшийся спасать от расстрела отца и брата, явно тосковал теперь по несовершенному добру, поэтому старался приписать себе хоть какое-то благодеяние. Конечно, такой разговор в кабинете абверовца, скорее всего, имел место, придумать его бывший полицай не мог по скудоумию, но сказал за Алексея веское слово явно не он. Куда уж ему было умничать да острить перед немцем — с его трусостью!
Распуская перья перед племянницей, этот «герой» даже не сообразил, что глумится над общими родственниками. Но для нас в сказанной им фразе главное другое — она позволяет убедиться, какой низостью заставляли немцы заниматься тех, кто в подростковом возрасте согласился работать на Третий рейх.
Но вернемся в весну-лето 1943 года. Тогда Алексей рано радовался, что улизнул от абверовца, который так и отбыл из Славгорода без его заявления. Беды, насылаемые фашистами на советских людей, еще не кончились. Знать об этом юноша не мог, даже не смог это предвидеть своим тонким чутьем из-за отсутствия житейского опыта... И попал на ново-ордынскую каторгу, как кур в ощип.
Петр попал в первую партию угоняемых. Кажется, его фамилию в эти списки вписали с особым злорадством, помня, как ловко он отвертелся от вербовки.
Готовили его в дорогу Прасковья и Борис, стараясь ничего не упустить из того, что может понадобиться. Прасковья Яковлевна, прежде всего, заботилась о пропитании. Она напекла Петру молочных коржиков{48} и вергунов{49}, сварила вкрутую пару яиц, картошки в кожушках, даже достала кусочек сала. Ну и из одежды самое необходимое подобрала. А Борис, побывавший на фронте, первым делом собрал Петру аптечку, какую смог с учетом того, что в их доме все-таки жил врач, хоть и немецкий.
Правда, узнав, сколько беды пришло в этот дом после расстрела, тот врач, никак не связанный с карательной операцией, тем не менее стал избегать молодых хозяев, словно брал на себя часть вины за содеянное его соплеменниками, если немцам вообще были знакомы человеческие чувства. Или может, так у него проявлялась врачебная этика, ведь если брать по большому счету, то его профессия предусматривала совсем другие цели — сохранения жизни. Как-то, увидев во дворе Алексея, заскочившего домой за пропитанием, он вышел из дома и поманил его пальцем к себе.
— Как нам нога живет? — спросил, когда Алексей подошел к нему.
— Работает, — буркнул тот. — Спасибо.
— Моя не знала, что будет бах-бах... — опустив глаза, проговорил постоялец. — Моя бы предупредиль... — Алексей молчал в ответ, и немец продолжил: — Может моя помогайт свой пациента?
— Может, — сказал Алексей. — Нам лекарства нужны.
— Для партизан?
— Нет. В дорогу взять. Брата в Германию забирают.
— О, я, я! Моя понимайт. Моя даст много лекарства, — и постоялец вынес Алексею целый короб с солдатскими пакетами, объяснив, что для чего применяется.
Борис Павлович, меньше всех бывавший дома как до расстрела, так и после, с утра до ночи пропадавший на работе, мало знал вражеского постояльца, но тоже заметил изменения в его поведении, только интерпретировал их по-своему.
— Боится теперь нас немец, — рассматривая лекарства, говорил он, — как бы мы не стали мстить ему за погибших родителей. Ичь, расщедрился! Но с худой овцы хоть шерсти клок...
С этим печальным скарбом Петра провожали в чужие края.
На перроне каждого пленника неласковой судьбы окружали родственники, порой многочисленные. А возле Петра стояла только сестра Прасковья с мужем. Дома осталась бабушка Ефросиния с маленькой Шурой и Алексей. Это была вся их теперешняя семья. Чувство сиротства, бесприютности, усиленное этим расставанием, гнуло к земле плечи угоняемых в рабство людей, впрочем, как и остающихся дома.
Петр не был затурканным двоечником, много читал, много знал, и изначально прекрасно представлял себе, что на чужой земле его не ждут пряники. Он понимал, как опасно и гадко быть подневольным работником, бесправным, силой и угрозами принуждаемым к труду. В свое время В. И. Ленин писал, что нет ничего омерзительнее, чем, будучи рабом, не сознавать своего рабского положения. Так вот Петр случившееся с ним осознавал. Чего в нем не было, так это примирения со своим положением, не было молчаливого его приятия.
Правда, примирение и сопротивление он понимал по-своему, что впоследствии и обусловило отличие его судьбы от судьбы брата Лени, но это случилось и выяснилось позже.
Немцы барражировали между провожающими с видом всезнающих воронов, иногда перекаркивающихся между собой, но не вмешивающихся ни в чьи в дела. Так продолжалось до появления железнодорожного сигнала об отходе эшелона. Тогда и вороны в немецких военных мундирах зашевелились, приказали отбывающим садиться в поезд. Сразу, словно из-под земли, возникли конвоиры и начали каждого пленника подталкивать к ступеням вагона. Те, передергивая заплечные котомки, неохотно отделялась от родных, ныряли в зев двери и скоро возникали в рамках окон. Множественными очагами в толпе провожающих взорвались крики и плач, мелкими раскатами грома рассыпались последние напутствия и даже слова прощания. Когда идет война и ты не знаешь, куда она тебя закинет, то разлука с неопределенным сроком сильно попахивает вечностью.
С Алексеем Петр попрощался еще дома.
— Не знаю, что тебя ждет, — говорил ему Алексей. — Так ты уж береги себя там, не лезь на рожон, постарайся вернуться живым.
— И ты, братик, — обнимал Алексея чуть не плачущий Петр, — постарайся тут выжить.
Прасковья, провожая брата, плакала и говорила обнадеживающие слова.
— Петрусь, война скоро кончится. Наши уже близко. Они больше не отступят.
А Борис Павлович, уже имеющий опыт побегов, покашливая от волнения, пожимал Петру руку и повторял с неприкрытым значением:
— Действуй там по обстановке. Только сначала семь раз отмерь.
Характерно, что и отбывающие и провожающие с абсолютной уверенностью знали, что их разлучают ненадолго. Это было настолько естественное знание, что над ним даже никто не задумывался. Так должно быть и так будет — потому что иначе быть не может! Та же мера веры и уверенности жила в их душах и в отношении победы — СССР должен избавиться от скверны и очистится, потому что это будет правильно.
Мгновения прощания еще долго будут помниться Петру, впервые заброшенному в большой мир. Будут мелькать перед его глазами лица Алексея, Прасковьи и Бориса. Всю дорогу Петр будет думать о них, оставшихся в большей опасности, чем та, что предстояла ему, — его-то везли на работу, где он нужен живыми. А другая часть семьи оставалась в оккупации, в окружении беснующихся палачей, расстреливающих советских людей в отместку за необходимость отступать. Лица родных, удаляющиеся и скрывающиеся от Петра за общей завесой невозвратных утрат, становились все более зыбкими, все более неуловимыми.
Зато в сознании яснее проступали их напутствия и звучали живыми голосами, навсегда запечатлеваясь в памяти. В них поразительно легко угадывались осторожность Алексея, оптимизм Прасковьи Яковлевны и упрямая непокорность Бориса Павловича, и Петр невольно размышлял о том, насколько слажено это сочетание. Осторожность, оптимизм и непокорность — эти слова стали девизом, которым он будет руководствоваться всю оставшуюся жизнь. Эти напутствия, эти простые слова не раз спасут его в опасных ситуациях и в немецкой неволе.
В Синельниково Петра пересадили в товарняк и дальше повезли вагоном, где сидений не было, окон, по сути, тоже не было. Пленники, лежали на полу, устланному соломой, и с тоской посматривали на маленькие отверстия, забранные решеткой. Их было по два с каждой стороны вагона. Наверное, они служили для вентиляции, потому-то и располагались так высоко, что надо было становиться на плечи друг другу, чтобы заглянуть в них. Мальчишки, выстраиваясь в очередь, так и делали, и благодаря этому определяли свое местонахождение.
Неунывная молодость тем и хороша, что не гнется под игом обстоятельств, в любой ситуации находит то, чем можно увлечься. Так было и теперь. Петр, никогда не бывавший дальше Запорожья, вдруг оказался на таких головокружительных просторах, что невольно испытывал восторг. Едут и едут, а родная земля кружит и кружит вокруг них. Неохватная, богатейшая, прекраснейшая!
— Петька, да можно ли все это отдавать фрицам, а? Это же наша земля, исконная! — спрыгнув с плеч Петра после очередного глядения в окошко, говорил Семен Поляков, ошарашенный масштабами своей страны.
Это был новый знакомый Петра, почти земляк, родом из Синельниково.
— Уже отдали... Чего теперь спрашивать?
— Если война идет, значит, не отдали. Это сейчас лично мы отдаем ее, уезжая к фрицам! — горячился Семен, сын сварщика одного из синельниковских заводов. — Неужели ты согласен помогать немцам удерживаться тут и бить наших? Что мы делаем, друг? Это презренное смирение! Мы не должны уезжать от своих.
— Сейчас мы бессильны что-либо сделать, — уныло отвечал Петр, посматривая на нового друга, как на малое дитя, не нюхавшее пороха.
— Нет, не бессильны. Мы должны бежать. Понимаешь? Пробраться к нашим и драться! Из тебя будто воздух выпустили, парень. Встряхнись!
— Я уже один раз бежал, браток, — и Петр, сев на корточки под стеной вагона, все-все рассказал Семену про славгородский расстрел, про свой побег, про гибель родителей. Долго длился его рассказ, но Семен слушал внимательно.
— Да-а, — тоном раздумья сказал он после этого, — тебе, друг, досталось. Сочувствую.
— В том-то и дело, — согласился Петр. — Второй раз такого шанса бог мне не пошлет. Помню, папаша говорил иногда: в одну воронку снаряд дважды не падает. Так что извини, нарываться на пулю не спешу.
— Странно, — растеряно сказал Семен, — другие люди после своих удач, наоборот, становятся увереннее прежнего, а ты завял.
— Да не завял я, Сеня! Я понял себе цену...
— И что? Ты же смог убежать! Так что тебе не нравится?
— А то! — гневно выкрикнул Петр. — Не моя в том заслуга, что я уцелел. Во-первых, меня мама прикрыла. Она вызвала огонь на себя. Пока я бежал, она все время мелькала у карателей перед глазами и кричала... специально...
— Поступок твоей мамы, конечно, героический. Только не надо лишать его смысла. Мама ведь спасала тебя не для того, чтобы ты гнул спину на ее убийц... Она бы стыдилась такого сына. Нет, Петя, ты должны бежать. Должен, перед памятью родителей!
— И потом, — словно не слыша Семена, продолжал Петр. — По мне немец не стал стрелять... Он просто пожалел на меня пулю, посчитал меня мелочью, не стоящей усилий. Думаешь, это легко сознавать? А стоило бы ему выстрелить, и моя песенка была бы спета. Я видел, как с мамой получилось. Ее с первого раза... — и сразу точно в висок... Эти люди умеют делать свое дело.
— А ты что, ничего не значил в своем побеге? Что это за позиция? Именно ты разобрался в обстановке, решился бежать и бежал, используя возникший шанс.
На эти слова Петр округлил глаза, но не сразу нашелся с ответом.
— Что я значил... — как будто глядя на себя вчуже, чуть погодя сказал он. — Наши толоки значили больше меня. Я так быстро бежал, что не успевал понять, что под ногами находится. Но учти — при этом я отлично знал все кочки и выбоины и автоматически перепрыгивал их. Вот не знай я с детства исхоженных мест, обязательно сто раз упал бы, и был бы убит. Это в ответ на вопрос о моих личных заслугах в том побеге.
— Твоя мама, безучастный немец и родная земля... — это тебя спасло, — подытожил Семен. — Ну что ж, добросовестный анализ.
— Мой анализ показал, друг, что ни один побег не обходится без жертв, без чьей-то смерти. А я этого больше не вынесу, — заключил Петр.
Поезд продвигался медленно, в отличие от шедших на фронт, которым давали зеленый свет. Он постукивал на стыках и потряхивал ездоков, точно настоящий конь, даже иногда фыркал и заливался распевными гудками, изображая ржание. Но это нисколько не огорчало едущих на нем невольников — спешить им было некуда. Да и теплее им было на душе, когда за вагоном простиралась родная земля.
Петр с Семеном сдружился по-настоящему. Они почти не расставались, если не считать того, что иногда Петр уходил к Дусе.
Евдокия Антоновна Кондра тоже попала в угон, и ехала в этом же вагоне. Она ни с кем не общалась, держалась особняком, отчего Петра пробирала особенная к ней жалость. Он нежно опекал свою девушку, старался подбадривать ее.
Не только Семен, другие пленники тоже спорили о побеге, но Петр в таких разговорах не участвовал. А когда те напрямую спрашивали его мнения, он был непоколебим и твердил: если нынешнее состояние не грозит смертью, то изменять его, подвергаясь смертельному риску, — глупо.
— Да и девчонок нельзя оставлять одних, — при этих словах Петр кивал на Дусю, терпеливо ждущую его в сторонке, чтобы, когда Петр возвратится к ней, трогательно прижаться к нему, как делают котята. — На кого я оставлю свою девушку? Я за нее в ответе.
Семен пытался говорить Петру о моральном долге, о ценностях высшего порядка, но, видя его надломленность, его желание побыть вне войны, замолкал и оставлял его в покое. В споре с ним Петр, скорее, защищался, чем отстаивал свою позицию, а значит, он был слаб и просто хотел выиграть время на восстановление своей воли. Так это понимал Семен. Он, конечно, всерьез замыслил побег и искал себе попутчика, потому что одному трудно было бы дойти до фронта. Петр это понимал, но оставался при своем мнении.
Ничего не поделаешь, понял Семен, просто Петр чувствует свои возможности, чувствует, что с этим побегом ему не справиться. Такой попутчик ему был не нужен. Придется бежать одному!
— Как ты собираешься это сделать? — прервал молчание Петр, словно подслушал мысли Семена.
— Подожди, — резко поднятой рукой остановил тот Петра. — Послушай меня, сейчас мы решаем не просто бежать или ехать в Германию. Мы делаем более важный выбор — со своей страной нам оставаться или быть врозь с нею. Я зову тебя не на мщение за родителей, ты можешь этим не заниматься. Я призываю к выбору судьбы. Подумай о себе, о своем будущем. Без Родины у нас его не будет!
— Моя судьба — это Дуся, а ты свою, видно, еще не нашел, — упрямо ответил Петр. — Так ты бежать как собираешься?
— На остановке, конечно, — потухшим голосом ответил Семен. — Вот раздумываю, как нырнуть в заросли, когда фриц меня под кусты поведет. Что скажешь по этому поводу?
— Надо толкнуть его со всей дури и дать драпака! — хохотнул Петр. — Пусть поваляется под кустами, как настоящее дерьмо.
— Можно и толкнуть... — согласился Семен. — А можно отвлечь.
— Как-то все это: отвлечь, толкнуть — ненадежно, кратковременно, — Петр щелкнул пальцами. — Надо еще что-то искать. Основательное, чтобы у тебя было время отбежать подальше.
— Понимаешь, на чем я строю побег? На том, что поезд из-за меня стоять не будет и за мной не погоняться. Это главные факторы. Тут положительную роль сыграют ограниченное время стоянки и неукоснительное соблюдения графика следования поездов!
— Тоже верно, — согласился Петр, как-то на глазах веселея, что Семен прекратит свои приставания к нему. — Ну, немца я беру на себя. Отвлеку. Значит, на остановке идем вместе в самые густые заросли. Я правильно понял?
— Договорились! — обрадованный Семен ударил Петра по подставленной ладошке. — Советские заросли — злейшие враги фрицев, — пошутил он.
Удобный случай представился только на киевщине, когда их повели облегчиться не в жиденькую лесополосу, а в подлесок настоящего кондового леса. Петр видел, что Семен чуть стороной идет за ним, и увлекал конвоира подальше в кусты, повторяя:
— Давай сюда, дружок, чтобы девчата не видели. Понимаешь?
— Понимаешь, — строго гудел конвоир. — Садись тут! Я закрывайт тебья.
— А можно сначала осмотреться?
— Смотреть? — переспросил немец. — Можно.
Петр ловко извернулся и прыгнул на растущую неподалеку шелковицу, начал взбираться на нее, крича:
— Отсюда виднее, сверху! И ягодки тут есть! Ребята, навались на шелковицу!
Конвоир, не ожидавший такого поворота, сначала опешил, а потом поднял крик, взвел винтовку.
— Стреляйт! Шпринген! Шнель!
— Не надо, — закричал Петр, смеясь. — Я уже спрыгиваю. Разбегись!
Пока он дурачился, на него смотрели немцы, конвоирующие других пленных, а пленные под шумок рванули в лес. Петр увидел, как за ними почти бесшумно сомкнулись заросли, и спокойно спрыгнул на землю.
— Не сердись, — как лучшему другу заулыбался он конвоиру. — Ну надо же человеку размяться.
— Шнель! — орал немец. — Риндер!
Бока Петру немцы все-таки намяли, оттузили слегка. Били в основном прикладами ружей. Но не сильно, даже как-то лениво, словом, — для порядка. Он покорно заслонялся руками, а потом просто поднялся и побежал в вагон. Но это было ничто по сравнению с радостью, что за беглецами, в самом деле, никто не погнался. Хотя до фронта было более пяти сотен километров, и этот побег просто висел на волоске. Да их побега немцы, возможно, и не заметили.
В вагоне Петр увидел, что Дуся слегка почернела, полагая, что он убежал вместе с Семеном. Но при его появлении ее черноту как ветром сдуло — она просияла. И Петр понял, что поступил правильно, оставшись возле нее.
Если, пригнав в Германию, девушек посадили в цеха и заставили выполнять несложные операции, то парням пришлось надрывать животы на физически тяжелых работах под открытым небом. Добыча камня в каменоломнях, расчистка каких-то завалов и разрушенных зданий, строительство новых корпусов, ремонт железных дорог — вот чем они занимались. От постоянного ношения тяжестей болели все кости, изнашивалась обувь и одежда. А от того, что они преимущественно дышали пылью с примесью вредных веществ, саднило горло, резало в глазах и ныло в груди.
Условия жизни были невыносимые. В холодную казарму, обнесенную высоким забором, их загнали несколько сот человек. Спать уложили на каменный пол, усыпанный опилками.
Петр попал в строительную бригаду какого-то большого завода, где изготавливали военную технику и оружие. Работали здесь не только угнанные с востока, но и французы, военнопленные поляки, испанцы. Подозрительней всего и придирчивей всего немецкие мастера и надзиратели относились к русским, видя в них заводил. За каждую мелочь — рукоприкладство, угрозы.
Работали, не разгибая спины, молча. Обедали тут же, на улице, где им давали миску холодного супа из картофельной шелухи. Хлеба к обеду уже не оставалось — все 300 граммов голодные мужчины поедали еще утром. Вечером их пригоняли обратно в казармы. Еды, сна, теплой воды и неизодранной одежды не хватало. И так каждый день.
Усталость, голод, тоска овладели людьми. Естественно, молодежь накапливала в душе бунтарские настроения. По вечерам парни обсуждали свое положение. Словно готовясь к выступлениям против местного начальства, они говорили друг другу, что не имеют отношения к войне, которую развязали сами немцы, и с ними не должны обращаться как с врагами; что их привезли сюда, забрав от родителей ни за что, ни про что. Но каждый разговор тут же становился известен немцам, после чего следовали допросы, побои, показательные издевательства. Несколько человек в результате такого обращения погибли. Терпеть это становилось все невыносимее, все опаснее. Некоторые пытались бежать, но безуспешно. Беглецов ловили и возвращали назад.
Но не только голод и изнуряющий труд уничтожали подневольных тружеников в Германии. Особенно невыносимо было демонстративное нежелание гитлеровцев видеть в них людей, постоянное унижение их человеческого достоинства, стремление зверствами и террором убить в их душах стремление к свободе, к проявлению духа, заставить примириться со своим рабским положением.
— Узнать бы только, на чьей совести гибель наших товарищей, а там… — заикнулся однажды Петр Яковлевич в своем окружении, которое считал надежным.
— Да знаем мы его, этого вертухая, — сказал кто-то. — А толку?
— Будет толк! — тут же живо откликнулся Василий Кураев из Мелитополя. —Приговариваем? Кто «за»?
Кроме троих, ведущих разговор, еще человек пять молча подняли руки, выражая согласие.
Петр Яковлевич работал на мощении и асфальтировании дорог. Точно описать применяющуюся тут технологию трудно, но известно, что ему и его товарищам приходилось варить смолу и что-то заливать ею. Конечно, они давно убедились, что доносчик выявлен безошибочно и только искали удобного случая, чтобы поквитаться с ним.
— Мой зять предупреждал, чтобы я семь раз отмерял… — сказал Петр Яковлевич Василию Кураеву, когда тот кивнул на недалеко стоящего предателя и повел глазами к бочке с кипящей смолой.
— Вокруг никого нет, — ответил коротко.
Ну, что ж, удобный момент выпал именно на их долю, и они не имели права не воспользоваться им. Эти парни вдвоем вбросили предателя в бочку с кипящей смолой.
Остальных подробностей, рассказанных Петром Яковлевичем о своем пребывании в Германии, ни Прасковья Яковлевна, ни Любовь Борисовна не запомнили, но эту забыть не смогли. Он говорил об акте возмездия тихо, опустив глаза, и повторял, что после расправы над доносчиком им стало легче жить, они вздохнули свободно. Побои и издевательства над ними прекратились — немцы боялись их трогать. Видимо, еще и то сыграло положительную роль, что немцы чувствовали приближение фронта и приближение расплаты за свои злодеяния и не хотели новых эксцессов.
Затем пленников освободили американцы и забрали в пересыльные лагеря, организованные специально для остарбайтеров. Но в американских и английских лагерях Европы скопилось очень много советских людей, и их начали отсылать в лагеря Америки, Египта, Ирана и других стран. Создалась такая мешанина, в которой все труднее было разобраться, поэтому выезд домой задерживался на месяцы.
Содержание заключенных в лагерях стало головной болью для союзников: их надо было кормить и решать их дальнейшую судьбу. Западу они, если приходилось заботиться о них, не нужны были.
В какой-то степени справедливо то, что политика фашистов по отношению к населению оккупированных районов теперь расценивается как разновидность геноцида. Она привела к болезням и гибели сотен тысяч советских людей. Целые города и районы обезлюдели. После победоносного завершения войны миллионы советских людей вернулись в родные края. Но немало их осталось на чужбине, большая часть в безымянных могилах, а меньшая — в положении перемещенных лиц. И потребовалась большая работа Советского государства, чтобы найти насильственно вывезенных с Родины людей и помочь им депортироваться, то есть вернуться к своим родным и близким.
За насильственное лишение советских людей самого дорогого, что может иметь человек — Родины, фашистские преступники также предстали перед судом народов.
Как бы там ни было, славгородская молодежь возвращалась домой с новыми надеждами, с планами на будущее, ведь фашизму сломили хребет. Войны больше нет! Они приедут в милые мирные дома!
И только Зинаида Тимофеевна Ермак, двоюродная сестра Петра Яковлевича, была невеселой — освобождение из рабства разлучило ее с любимым. Им стал некий мужчина из Москвы, который имел там жену. Он не мог жениться на Зинаиде Тимофеевне, но воспользоваться ее молодостью и любовью не отказался. Теперь она ждала ребенка, который все явственнее заявлял о себе.
Уже дома она родит девочку, назовет ее Александрой. И никогда не выйдет замуж.
В целом можно сказать, что Славгород и славгородцы, а с ними и все герои этой книги, выдержали испытания войной и оккупацией, расстрелом и другими трагедиями, и их мужеством, стойкостью и моралью можно только гордиться.
Низкий поклон всем, кто дал нам жизнь и спасал во все времена!
Со второй партией забрали в Германию и Алексея. На этот раз Прасковья собирала да провожала его точно так, как и Петра. За исключением того, то она бала одна и что Алексей наотрез отказался брать с собой теплые вещи.
— До наступления холодов я буду дома, — твердил он. — Убегу по дороге.
— Леня, возьми, — просила Прасковья. — Вдруг не получится убежать.
— Получится! Борис в худших условиях бежал, и я смогу, — твердил упрямый юноша. — Я не намерен работать на врага, я хочу бить его. Бить, бить и бить! — сжимал он кулаки.
Переубедить его сестра не смогла.
И еще одно отличие было в проводах Алексея — наравне с сестрой его провожала Маша, любимая девушка, тайная невенчанная жена. Она терпеливо стояла в сторонке и, казалось, ничего не ждала. Алексей, сразу же по приходу на вокзал увидел ее, взял за руку и подвел к сестре.
— Вот, — сказал ей, — меня Маша провожает. А она — такая девушка, что приносит удачу, — пошутил он.
Затем Алексей с Машей отошли чуть в сторонку и начали свой диалог, диалог влюбленных, в котором было все: и признания в чувствах, и клятвы в верности, и надежды на скорое воссоединение.
— Маша, — в волнении говорил Алексей, — как только закончится война, сразу поженимся. Хорошо?
— А учиться когда?
— Выучимся вместе, — заверял ее Алексей.
Еще из того прощания он запомнил их долгий поцелуй — открытый, взрослый. После него Алексей вскочил на подножку вагона.
— Нашу молодежь начали забирать в Германию. Всех лиц подросткового возраста угнали туда, и мальчишек, и девушек, — позже рассказывал Алексей Яковлевич. — Брата младшего забрали, а я увильнул.
За этим «увильнул» многое скрывается, о чем Алексей Яковлевич говорить не хотел. Естественно, он увильнул, потому что постоянно прятался в полях и не жил дома. Если бы абверовец-вербовщик добрался до него и взял с него подписку о согласии работать на немцев, то Алексею прятаться бы не пришлось — таких парней в угон не брали.
Не подозревая, что угон будет осуществляться несколькими отдельными партиями, и полагая, что дело это закончилось первыми угнанными, Алексей перестал прятаться и попал-таки во вторую партию.
В апреле 1943 года на станции Синельниково стоял поезд, в котором находилось 256 отправлявшихся в Германию молодых людей. Райком — секретарь подпольного райкома партии В. И. Иваненко — направил на станцию агитаторов. После проведенных бесед вся завербованная молодежь, за исключением 6-ти человек, разбежалась. Вообще синельниковские партизаны действовали смело и напористо. Поэтому везти новую партию угоняемой молодежи через Синельниково фашисты поостереглись и повезли их через Запорожье.
Алексей Яковлевич рассказывал:
— Меня забрали вторым потоком и увезли в Запорожье. Держали нас на заводе «Запорожсталь». Оттуда — в эшелон и в Германию. Из-под Белой Церкви — станция такая и городок — я бежал. Я и Иван Небаба, тоже наш, славгородский парень... Нас потом развела судьба. Во всяком случае, бежали мы вместе. И был еще третий парень, но не наш, не славгородский, поэтому я не помню его фамилии. Мы сбежали. И дошли до Днепропетровска.
Очень лаконичный рассказ.
Между Белой Церковью и Славгородом лежат километров 400, если считать по прямой. Получается, Алексей с Иваном Небабой и их третий неизвестный попутчик преодолевали это расстояние вместе? Сразу после побега они шли втроем, пока не дошли до Днепропетровска, и лишь потом разделились и выбрали разные дороги? Это вряд ли так. Ведь они шли по оккупированной территории, да еще в сторону фронта, да еще в тот период войны, когда немцев гнали взашей, — все это для бдительных оккупантов представляло угрозу: вдруг эти юнцы являются диверсантами! Немцы не любили необъяснимых поступков, праздных прогулок со стороны подневольного населения. Они в каждом видели партизана.
Скорее всего, беглецы уклонились в разные стороны сразу, как только поняли, что так будет безопаснее. Где это случилось — неизвестно. Главное, что вовремя.
Но нас интересует Алексей. Шел он осторожно, предпочитая обходить селения и передвигаться по безлюдным местам. Хотя и там были свои риски — немцы в любых щелях искали подрывников и парашютистов. Правда, при его росте, что был чуть ниже среднего, при щуплости телесной оболочки и легкого прихрамывания на больную ногу он больше походил на сироту-заморыша, а не на грозного воителя с бомбами. Возможно, такая внешность не раз выручала его в некоторых ситуациях так, что он и сам об этом не знал. Например, случались люди, которые подвозили его на транспорте — все же это была помощь.
Экипированный из дому так, чтобы прожить пару недель в автономном режиме, Алексей имел под рукой все, вплоть до соли и спичек, чтобы не пропасть с голоду. Взятые еще из дому запасы еды, а также наши леса и лесополосы, богатые ягодами и грибами, которые он запекал на костерках, подкрепляли его силы.
Все же иногда он приближался к людям, чтобы в огородах нарыть картошки или свеклы — в запеченном виде это была прекрасная еда. Подростки даже дома, гуляя в лугах и на толоках, запекали эти овощи и лакомились ими.
Алексей направлялся домой, где оставалась Мария, главная притягательная сила. Он не знал, что пока дойдет до места, ее с последней партией заберут в Германию и их жизненные пути разойдутся навсегда.
Но вот он начал слышать грохотание фронта, проступающее все более явственно при приближении к Днепропетровску. И понял, что идут бои за Нижнеднепровск — поселок в восточной части левого берега Днепропетровска, где расположен один из крупнейших сортировочных железнодорожных узлов. По этой причине данную часть Днепропетровска иногда называют Днепропетровск-Узел.
Он остановился, раздумывая, в какую сторону пойти и возможно ли вообще обойти этот участок фронта. И тут услышал женский голос, обращенный явно к нему:
— Куда тебя несет, сынок? Тикай скорее из города, потому что скоро здесь очень жарко будет.
Он оглянулся и увидел женщину, тут же отбежавшую от него, испугавшуюся его бездонного взгляда темных, как безлунная ночь, глаз.
— Вот и я вижу, что идут сплошные бомбежки. Самолеты в небо поднялись и наши, и немецкие. И все туда же, в Узел этот, кидают металл, — сказал Алексей с улыбкой. — А вам спасибо за предупреждение.
Алексей понял, что фронт ему пересечь не удастся, слишком тут плотный огонь везде. Значит, надо залечь где-то в тихом уголке и переждать, пока фронт пройдет через него сам. Место, куда он попал, для этого не годилось — не мог же он просто оставаться посреди улиц и дорог, нужно было искать человеческое жилье. Хотя бы нору какую-нибудь.
Обходя город, он случайно попал на железнодорожную ветку, что вела на запад. Выбора не было, ибо дольше находиться в зоне боев нельзя было. Да и силы его уже покидали. Чудом ему удалось забраться в товарный поезд и доехать до Верховцево. Опять он далеко отдалился от Славгорода, опять ему придется шагать и шагать до него, если удастся уцелеть. Но ничего, этот путь он уже проделает по освобожденной территории, среди своих.
Однако для пересидки Верховцево тоже не годилось, ибо тут тоже был железнодорожный узел, за который могли разгореться жаркие бои. С этими мыслями Алексей покинул этот городок и пошел пешком еще дальше на запад, на Вольные Хутора{50}, успокаивая себя тем, что кружит он в пределах своей области.
Дело шло к вечеру. На землю ложился сумрак, а на душу Алексея — тоска-печаль. Видно было по всему, что придется ему ночевать где-то под кустами, а с утра искать пристанище. Но на подходе к селению случился ему в дороге старичок.
— Куда шагаешь против ночи, малец? — заговорил он к Алексею.
От неожиданности Алексей остановился, посмотрел на старика и вдруг все-все рассказал ему, как-то уложившись в пяток фраз.
— Не знаю, найду ли тут то, что ищу, — закончил он.
— Пойдем, сынок, ко мне, коли такое дело, — сказал старик, и повел его с собой.
И тут, в который уже раз, Алексей оценил то преимущество, что был один — вряд ли старик осмелился бы взять к себе в дом трех зачумленных бродяг. Голодный, измученный, грязный, потому что добирался от Белой Церкви где пешком, а где... как придется, он имел не столько жалкий, сколько угрожающий вид. Слишком сильно надо было ненавидеть врага и слишком истосковаться по советскому милосердию, чтобы пожалеть случайного человека, являющего собой такое зрелище. Но старик приютил Алексея у себя — напоил, накормил, помог смыть грязь и оставил дожидаться своих.
И только тогда, когда советские войска, форсировав Днепр, безостановочно прогнали немцев через эти Вольные Хутора на запад, Алексей отправился домой.
Дорога домой была открыта! Алексей почувствовал, что ему даже дышать стало легче. Единственное, что заставляло его спешить и нервничать, было то, что он может не успеть на войну. А он хотел поставить на ней и свой автограф, свою метку.
— Я так хочу вбить свой гвоздь в гроб фашизма, что не задержусь у вас, дедушка, — с нотками извинения сказал Алексей в тот день, когда бои с полыханием огня и рокотом оружия отошли на безопасное расстояние. — Мне надо спешить, надо идти домой. Не обижайтесь.
— А то остался бы... — вздохнул благодетель. — Привык я к тебе. Да и нет у меня никого...
— Остался бы, кабы не война. Надо помочь нашим мужикам, устали они от нее, проклятой.
— Ты говорил, что тебе нет еще 18-ти лет или обманул?
— Нет, не обманул, — усмехнулся Алексей. — Но может до мобилизации на какие-нибудь курсы пойду... подготовительные. У нас до войны, например, были курсы для допризывников, и работе этих курсов помогал мой зять, сестрин муж.
Убедился старик, что в дом его попал, действительно, правильный парнишка, и загрустил еще больше от расставания с ним. Но делать было нечего, жизнь брала свое. Собрал он Алексею котомку с провизией, распрощался, благословив на бои и мирный труд.
Наверное, с километр Алексей шагал на восток, размазывая слезы по щекам — жалко было оставлять дедушку одного. И он думал, что после победы обязательно к нему заедет и отблагодарит по-настоящему, не только на словах.
Забегая наперед отметим, что Алексей исполнил свое намерение, но, увы, дедушки уже не было на свете — слишком надолго Алексея задержали военные дела.
А тогда душа его постепенно успокоилась, приветливая осень, еще теплая, согрела его и своим великолепием навеяла более веселые мысли. Алексей зашагал бодрее. Скоро он опять был в Верховцево, но, к сожалению, на этот раз на поезд сесть ему не удалось.
Так он и добирался до самого Славгорода пешком, опять ночуя то в свежих стогах соломы, то в копнах сена, то у добрых людей.
Вошел в свой двор едва ли более чистым, чем попал к старичку из Вольных Хуторов.
— А вот и Леня вернулся! — бросилась к нему Прасковья Яковлевна. — Здравствуй, братик!
— Что значит «и Леня»? — с радостно забившимся сердцем спросил Алексей, обнимая сестру. — Неужели и Петя сбежал?
— Нет, не Петя, — погрустнела Прасковья Яковлевна. — Да ведь после тебя немцы и Бориса угоняли, — продолжала она. — Вот он и вернулся, вчера только — тоже бежал от них.
— Угоняли? — настороженно переспросил Алексей. — Зачем они им понадобились?
— Не знаю, целую группу наших мужиков, больше ста человек, вроде как в плен взяли и погнали впереди себя при отступлении... — сдвинула плечом рассказчица. — Борис говорит, что немцы со всех сел выгоняли мужчин и угоняли с собой.
— Просто прикрывали свои зады нашими людьми, подонки! По дороге они бы их все равно расстреляли. Люди им уже не нужны. Понимаешь, сестра? Их песенка спета! — вскипел Алексей.
— Может, фашисты сами это чувствуют, и старались помешать нашим мужчинам попасть в Красную Армию, чтобы пойти за ними вдогонку?
— Может, и так. Но каков, Борис, а?! Ей-богу, сестра, твой муж молодец! Научился запросто от немцев бегать! А вот Петр... Что с ним? Есть вести?
— Вестей нет, из чего я заключаю, что он доехал до Германии. А насчет побега... Бежать-то, я полагаю, очень трудно, не каждый может. А то бы все разбежались...
— Но Петя-то наш сумел от расстрела убежать, значит, и тут смог бы.
— Может, не захотел, — неуверенно произнесла Прасковья. — Там же Дуся... А она вряд ли способна быстро бегать.
— Да, я и забыл, — Алексей устало сел на скамейку, стоящую у стены их жилища, на которой любил по вечерам отдыхать Яков Алексеевич. — Дуся хорошая девушка, да лучше бы им было расстаться до угона...
— Почему?
— Ты представляешь, сестра, что значит молодым беспомощным девушкам попасть в лапы взбесившегося врага? — Алексей со значением посмотрел на сестру, но увидел в ее глазах только непонимание. — Это же бесправные рабыни! Не убережет Петр свою Дусю от лиха... Только себе его наживет...
— Господи, что ты говоришь...
— Ладно, — тряхнул он головой. — Не будем гадать... Дай мне умыться, сестра.
Как всегда, у их колодца стояли бочки, доверху наполненные водой, чтобы не рассохлись за лето. Вода в них на солнце нагревалась до горячего состояния, особенно в такие дни, какие стояли в этом сентябре, по-летнему жаркие. Оттуда брали воду для купания, а вместо нее доливали новую, взятую из колодца.
Прасковья занесла жестяное корыто в дощатую загородку, где у них было нечто вроде летней купальни, и, взяв ведро, направилась к бочкам.
Настала прежняя жизнь... Жизнь!
Как приятно теперь греет землю заходящее солнце. Алексей, улыбчиво прищурившись, подставлял лицо ласковым лучам и освобожденный от грязных одежд торс.
Затем была мобилизация…
Алексей не стал ждать, пока в начале ноября ему исполнится 18 лет — сам поехал в военкомат, попросился добровольцем на фронт. Его сразу же мобилизовали, уже назавтра он отбыл из дому.
Ну, держитесь, фашистские сволочи, — думал он, возвращаясь домой для сборов к отправке на фронт, — теперь-то я отомщу вам, сколько смогу!
После мобилизации Алексей сначала попал в Харьков, в запасной полк. В запасных полках производилось обучение, формирование маршевых подразделений и направление на фронт в действующие части по специальности. Время нахождения военнослужащего в запасном полку обычно составляло от нескольких дней до пяти-шести месяцев, если приходилось учиться. С Алексеем именно так и случилось, его направили на краткосрочные курсы, где он научился профессии сапера. Так что, пока ему пришла пора идти на фронт, он успел достичь совершеннолетия.
Как он этого ждал! Ему не терпелось скорее взять в руки оружие, стрелять по врагам, которые вторглись в его дом и убили родителей. Страшнее этого ничего нет на свете! Поэтому он интересовался, когда и куда направляют тех, кто окончил обучение. Он хотел знать, где окажется, чтобы подготовиться к предстоящей военной судьбе. Он уже был мудрым, этот юноша. И узнал, что несколько маршевых рот перед ним ушли на юг, на Южный фронт. Там ребята, конечно, не попадали в одно подразделение, потому что маршевая рота — это временное формирование, это просто рота, направлявшаяся маршем на передовую для пополнения или для доукомплектования частей и соединений действующей армии.
Алексей вообще с жадностью впитывал новизну, которая нахлынула на него в армии, потому что за время оккупации изголодался по человеческому общению, по новостям. До войны — ах, как грустно звучит эта фраза, грустно оттого, что хорошая жизнь отошла в прошлое — и общения и новостей у советских людей было вдоволь. Но ведь тогда им это казалось чем-то само собой разумеющимся, а теперь Алексей знал, что так бывает не всегда, что это — главная роскошь жизни. В Красной Армии были комиссары, которые регулярно информировали бойцов о делах на фронте. Как хорошо было жить с открытыми глазами, знать, что делается на свете!
Теперь Алексей знал картину происходящего. Если говорить о Южном фронте, куда ушли ребята, то он был вновь создан после Сталинградской битвы в январе 1943 года. Силы этого фронта участвовали в Донбасской операции, затем провели Мелитопольскую операцию и освободили Донбасс, дальше прорвали оборону противника на р. Молочная и вышли к низовьям Днепра и к Крыму, а там захватили плацдарм на южном берегу Сиваша и блокировали с суши крымскую группировку противника.
Кстати, 20 октября 1943 года Южный фронт был переименован в 4-й Украинский.
Все эти детали интересовали Алексея, хотя главным для него было оказаться в рядах сражающихся солдат, чтобы выполнить долг перед погибшими родителями и отомстить за них немцам.
Наконец дошла очередь и до него, но он поехал не на Южный, а теперь уже 4-й Украинский, фронт, а совсем в другом направлении, в неожиданном направлении. Группу военнослужащих, в которую он попал, вдруг одели в полушубки, в валенки, в меховые рукавицы, выдали им шапки-ушанки и подшлемники и отправили на север. Алексей попал на Волховский фронт, которым командовал генерал армии Кирилл Афанасьевич Мерецков, Герой Советского Союза, прославленный военачальник{51}.
Так начался боевой путь Алексея.
Что происходило на этом фронте? Во второй половине января 1943 г. войска Ленинградского и Волховского фронтов провели совместную операцию под кодовым названием «Искра» по прорыву блокады Ленинграда южнее Шлиссельбурга. Они сформировали коридор, обеспечивавший сухопутную связь с городом.
И все это время, исчисляемое со дня прибытия на фронт, там воевал Алексей.
Он рассказывал, по своей привычке говоря скупо, пунктирно о делах тех дней:
— Волховский фронт после окончательного снятия блокады Ленинграда чуть быстрее продвигался на запад... Тогда мы уже больше не пешком шли, а эшелоном ехали.
В январе-феврале 1944 г. войска Волховского фронта во взаимодействии с войсками Ленинградского, 2-го Прибалтийского фронтов и силами Балтийского флота разгромили группу немецких армий «Север» под Ленинградом и Новгородом, окончательно сняли блокаду Ленинграда, освободили Ленинградскую и часть Калининской областей, вступили на территорию Эстонии.
Дальше, во второй половине июня 1944 г. войска Северных фронтов успешно осуществили Выборгскую операцию, в результате которой были созданы военно-политические условия для вывода из войны Финляндии, союзника Германии. Этим закончился первый этап их летней кампании.
Дальше был второй этап, открывающий направление главного удара — на Бобруйск. Белорусская операция носила название «Багратион»{52}, предложенное Сталиным.
За первыми операциями последовали остальные, от Ленинградского фронта не отставали и другие фронты Красной Армии, совместными усилиями проведя систему крупных операций от Ладожского озера до Карпат.
В осенние месяцы 1944 г. эти фронты участвовали в Прибалтийской стратегической операции, наступая на тартуско-таллинском и нарвско-таллинском направлениях. Освободив континентальную часть Эстонии, советские войска очистили от противника острова Моонзундского архипелага.
— А город Тарту — это моя первая медаль «За отвагу», — рассказывал Алексей Яковлевич. — А вторая была за бои в Восточной Пруссии, мы брали там какие-то города... А Орден Отечественной войны после войны получен, в 1947 году. Надо сказать, что я попал в инженерные войска, сапер. После войны я еще пять лет разминировал Ленинград и Ленинградскую область. И вот в 1947 году мне вручили Орден Отечественной войны. Второй Орден Отечественной войны — это уже юбилейный, к 50-летию Победы. Ну вот так, если коротко.
Тут как раз уместно сказать о том, почему Алексей стал сапером.
Ко времени, когда он попал на службу, от немецких войск была освобождена левобережная часть Украины, а к концу 1944 года — вся территория Советского Союза, однако до окончания войны было еще далеко. И для достижения Победы страна задействовала самый главный резерв — Постановлением ГКО № 6784 от 25 октября 1944 года призвала на службу старших подростков, кто был моложе призывного возраста на 1-2 года. Но эти ребята 16-17-ти лет проходили военную службу в подразделениях, не входивших в состав действующей армии, они шли следом за фронтом. Это были связисты, саперы, пограничники и другие военные специалисты. При необходимости, однако, они тоже выполняли боевые задачи и при этом получали ранения.
Как известно, любое постановление лишь узаконивает наметившуюся тенденцию. Так было и тут — ребята, что были моложе призывного возраста, к 1943 году все чаще оказывались в рядах освободителей.
Однако Алексей, попавший на фронт чуть раньше положенного срока, оказался в первых рядах сражавшихся и, участвуя в боях, успел заработать две медали «За отвагу». После этого его направили на учебу, и фактически война для него закончилась. Хотя не закончилась борьба с нею, с ее последствиями, ведь он был сапером.
— После войны наш полк стоял в Кингисеппе, под Нарвой, — позже уточнял Алексей Яковлевич. — Там были наши зимние квартиры. А занимались разминированием мы всей Ленинградской области, по самым дальним ее уголкам. Она же в блокаде была.
На каждом шагу была начинена взрывчаткой.... Там повсеместно встречались и мины, и снаряды, причем и наши, и немецкие, и чего там только не было. Надо было землю очистить от них и вернуть народному хозяйству.
За разминирование Ленинграда и Ленинградской области Алексей Яковлевич был награжден Орденом Отечественной войны.
Легко о былом рассказывается, да трудно оно достается. Для того чтобы война стала прошлым, всем нашим героям, как и всему советскому народу, пришлось много страдать, тяжко работать, пришлось голодать и мерзнуть, выживать и растить себе смену в нечеловеческих условиях. Но с тех пор, как завоевали они Великую Победу, она каждый год приходит к ним по вёснам, в цветущем мае, как напоминание о пройденных дорогах, как символ пережитого…
Конец первой книги
Когда на славгородские земли пришли полтавские магнаты из рода Миргородских, сказать трудно, в доступных источниках о них сведений не нашлось. Создается впечатление, что они жили тут всегда. Ну, добра этой семьей сделала немало — весь Славгород застроен их домами, которые и посейчас служат людям. И вреда за Миргородскими люди не помнят, поэтому пусть и дальше проходят они у нас просто отдельным участником повествования.
Александра Сергеевна, работавшая у Миргородских портнихой, и ее ровесники, с которыми автору этого повествования доводилось беседовать, рассказывали, что Миргородские были дворянами. Это подтверждают и исторические архивы. Более того, архивы свидетельствуют, что титулярный советник Валериан Семенович Миргородский (1864 г.р. – ?) (Шифр Ф. 1349 Оп. 2 Д. 1550 Л. 11-15; Номер дела 1550), в период с конца XIX до начала ХХ века неоднократно избирался предводителем дворянства Александровского уезда Екатеринославской губернии, например, он состоял на этой должности на 1905 г.
Кирилливского! — двоюродного брата Прасковьи Яковлевны, сына ее тетки Елены Алексеевны, сестры Якова Алексеевича.
См. воспоминания Л. Овсянниковой из цикла «Когда былого мало».
Отрывок из книги Л. Овсянниковой «Преодоление игры», раздел 2, гл. «Сила мертвой руки».
Прасковья Яковлевна говорила, что Иван Ефимович был младше Александры Федоровны на пять лет. Но, видимо, она что-то перепутала, потому что тогда Александра Федоровна должна быть 1891 г.р., т.е. старше первого мужа на 13 лет, но известно, что они были ровесниками. Данные о годах жизни Ивана Ефимовича получены от его внучки.
Первая жена Ивана Ефимовича, ее годы жизни — (1896 – 1965), данные предоставила ее внучка.
О Тае много написано в книге Л. Овсянниковой «Преодоление игры», раздел 1, гл. «Тая, называющая меня Креолкой».
Эту главу нелюбознательному читателю можно пропустить, хотя она содержит много интересного материала по истории коллективизации.
Верт А. Россия в войне. 1941-1945. Перев. с англ. М., 1967, с. 148.
Интересная деталь, у нас по женской линии рождения выпали так: мамина мать, бабушка Евлампия, родилась в 1900 году, мама — в 1920 году, мама родила мою старшую сестру в 1940 году, сестра родила старшую племянницу Светлану в 1960 году, Светлана родила первенца Сергея в 1980 году. А Сергей нарушил канон и родил дочь Валерию в свои девятнадцать лет.
Сталинградская стратегическая наступательная операция, кодовое название Операция «Уран» (19 ноября 1942 года — 2 февраля 1943 года). Она обеспечила контрнаступление войск трех фронтов: Юго-Западного, Сталинградского и Донского — с целью окружения и уничтожения вражеских войск в районе города Сталинграда. Координирование операцией осуществлял начальник Генерального штаба А. М. Василевский.
Пятью годами старше Прасковьи Яковлевны был только Иван Ермак, нагулянный Натальей Пантелеевной (см. сноску 4). Но он же — мальчик.
Так в СССР назывался документ об окончании средней школы. Не свидетельство о получении обязательного образования, а именно аттестат зрелости — об окончании средней школы, полного ее курса.
1 декабря 1921 года в Запорожье были открыты 3-летние педагогические курсы, которые имели статус высшего учебного заведения, а в середине 20-х годов они были реорганизованы в педагогический техникум. Затем с 1933 года он получил статус педагогического института.
Поступление Прасковьи Яковлевны в вуз происходило в сентябре 1938 года. Запорожская область сформировалась 10 января 1939 года, так что тогда Запорожье входило в состав Днепропетровской области, а значит, Синельниковское районо имело право туда направлять на учебу своих стипендиатов.
Информацию, выделенную шрифтом, можно пропустить, ибо она интересна только тем, кто хорошо знает Днепропетровск.
Это так называемый Несостоявшийся особняк. Этот дом упорно продолжают называть особняком. Причиной этого является и его пышный облик, и одинокое расположение на крупном участке. Все внешние признаки соответствуют нашему представлению о пышной резиденции богатого екатеринославца. Только вот история этого не подтверждает.
Это буквально в пяти минутах ходьбы от дома, в котором нынче живет автор этих строк — на самой высшей точке Днепропетровска.
Побила его.
Мы еще не раз встретимся со случаями, когда родители намеренно искажали данные о ребенке при его регистрации. В довоенное время закон на этот счет был мягким и метрику (свидетельство о рождении) выписывали со слов родителей. В крайнем случае могли уточнить данные у сельской повивальной бабки или в церкви. Но при умышленном искажении данных найти улики не удавалось. Круговая порука не сегодня возникла.
В 1921 году по решению 2-й Коммунистической женской конференции было решено праздновать Международный женский день 8 марта в память об участии женщин в петроградской демонстрации 8 марта (23 февраля по старому стилю) 1917 года, считавшейся одним из важных событий, предшествовавших Февральской революции.
С 1966 года, в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 мая 1965 года, Международный женский день стал не только праздником, но и нерабочим днем. Постепенно праздник потерял феминистскую окраску, став днем равноправия женщин.
Яд.
Овсянникова Л., «Нептуну на алтарь». Она есть в Сети, откуда ее можно скачать.
Фамилию и уличное прозвище его я забыла, хотя помнила долго, как и обличье этого лицемерного в своем низкопоклонстве дядьки. Жил он недалеко от мельницы. После войны, как и Иван Алексеевич, был осужден, затем в 1954 году помилован. Возвратившись домой, опять при церкви отирался. Умер в 60-х годах.
Мужское зимнее пальто на фантах, отрезное по линии талии с присобранным по этому шву низом, подбитые ватой. На воротник ставили смушку — молодой каракуль. К чумаркам обязательно шили колпаки из того же материала, что и воротник.
Об этом также можно прочитать в книге Д. И. Рябышева «Первый год войны»: М.: Воениздат, 1990. — 255 с. — (Военные мемуары).
Возле Кирпичного завода.
Об этом написано в книге «История городов и сел Украинской ССР».
Получается, что советские танкисты по ошибке углубились в тыл противника на 13 км. Конечно, им надо было срочно уходить назад, иначе их окружили бы и уничтожили!
«Чу́дище о́бло, озо́рно, огро́мно, стозе́вно и ла́яй» — эпиграф к книге Александра Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Фраза означает: «Чудовище тучное, гнусное, огромное, со ста пастями и лающее».
Немцы постоянно давали своим солдатам наркотики перед атакой, для храбрости. А карателей все время ими пичкали. Вспомним молодого солдата, прячущегося в нашем погребе от акции, в которой его заставили участвовать.
Вплоть до 1955 года много немцев оставалось у нас в плену. Они работали на восстановлении объектов, которые сами разрушили: прокладывали дороги, высаживали деревья в лесопосадках, отстраивали промышленные здания, добывали полезные ископаемые. В частности, они построили трассу «Москва – Симферополь».
Известно, что в хатынской карательной операции участвовали «118-й шуцманшафт-батальон» и особый батальон СС «Дирлевангер». Кто расстреливал в Славгороде, мы не знаем. Может, они же…
Прочитать об этом и узнать точную статистику убийств, совершенных фашистами, можно из книги Н. Мюллера «Вермахт и оккупация», размещенной в Сети. Следует также читать книгу «Сборник материалов Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников».
Назову и остальные отделы и деятелей Восточного министерства:
- политическое (руководитель Лейббрандт);
- экономическое (руководитель Шлоттерер);
- техническое (руководитель Ф. Шютце);
- административное (руководитель Рунге);
- кадров (руководитель Сепвиц);
- прессы и пропаганды (руководитель майор Кранц);
- здравоохранения (руководитель Вагнер);
- юридическое (руководитель Вильгельм);
- культуры (руководитель неизвестен).
Наиболее известные из них: Освенцим, где в газовых камерах уничтожено 4 млн чел., Майданек, Бухенвальд, Маутхаузен, где под музыку Штрауса «Голубой Дунай» вели смертников в газовые камеры, Треблинка, Саласпилси др. Методично уничтожались советские военнопленные.
Остарбайтеры.
В сельпо; Прасковья Яковлевна пошла туда работать в 1954 году, когда подняла детей.
Отчим Николая Николаевича, Горовой Андрей Гаврилович, тоже погиб на расстреле, так что ему была близка эта тема не только по долгу службы.
Мой классный руководитель в средних классах. Теперь Прасковья Яковлевна упокоилась в вечности возле него и его жены.
То, что поступало от партизан, не удовлетворяло запросы населения ни по количеству, ни по качеству. Как известно из устных воспоминаний славгородцев, в среде партизан изначально засел предатель, который во всем мешал, все извращал, толкал на ложный путь и, что называется, пускал под откос. В конце концов, он сдал их немцам, оставшись не изобличенным. Но люди знали его имя, в селе трудно утаить шило в мешке… Фамилию не называю, потому что в Славгороде еще живут его родственники.
Сдохни, гадюка…
Почему.
Так они называли нехитрые домашние прянички из песочного теста.
Вергуны также называют хворостом.
Вольные Хутора — село, Боровковский сельский совет, Верхнеднепровский район, Днепропетровская область.
В начале войны, 21 июня 1941 года, Кирилл Афанасьевич Мерецкой был направлен в качестве представителя Главного командования в Ленинградский военный округ. Но уже 23 июня 1941 года он был отозван в Москву и арестован на основании показаний многих лиц, арестованных в 1937-1938 годах. Те обвиняли Мерецкого в контрреволюционной деятельности, что грозило ему высшей мерой. Началось следствие, но Кирилл Афанасьевич, мужественный человек, не стал ждать его окончания и 28 августа написал письмо Сталину с просьбой о направлении его на фронт. А 6 сентября он был «освобожден на основании указаний директивных органов по соображениям особого порядка». Все понимали — Мерецков был освобожден по распоряжению Сталина, который понял, кто и зачем пытался «утопить» преданного Родине коммуниста. Так что не всех, далеко не всех в те годы расстреливали — многие невиновные выходили на свободу.
Конечно, всей этой истории тогда никто не знал, тем более солдаты, но… слухом земля полнится — легенды о К. А. Мерецком имели хождение в войсках, поднимали их боевой настрой и укрепляли уверенность в своей победе.
Волховский фронт, во втором формировании существующий с 8 июня 1942 года, быстро успел создать свою историю и свои традиции. Он был окутан высоким и отважным духом его командующего. И этим духом проникался каждый солдат.
Детали того, о чем тут вспоминается, можно видеть в киноэпопее «Освобождение», фильм 3-й.