Уоппинг, один из беднейших пригородов Лондона, расположенный между Тауэрбриджем и Лаймхаузом, подвергся настоящему наводнению. Уже много дней подряд на него рушился ливень, грохотавший по крышам, превращавший улицы и переулки в потоки грязи, переполнявшие канализацию, хлеставшие из полуразрушенных сточных колодцев, сносившие хижины. И, словно этого было недостаточно, более беспокойные, чем когда-либо, хозяйки выливали на улицы ведра и лоханки соленой воды. Двери и окна домов при этом походили на портики судов, через которые во время плохой погоды стекает вода, залившая палубу.

Горожане, где бы они ни жили, всегда жалуются на свою несчастливую судьбу. Но это не относилось к Уоппингу, где несчастье можно было считать хроническим. Жители Сити говорили с иронией, что большинство обитателей любой улицы в Уоппинге легко смогло бы прожить целую неделю на один шиллинг. Трагическая действительность выглядела несколько иначе: можно было разрушить строения целой улицы и просеять обломки через мелкое сито, не обнаружив при этом ничего, стоившего хотя бы шиллинг.

И все же эта нищета мало сказывалась на настроении жителей этого пригорода. Они вставали по утрам, голодные как волки, но все же жизнерадостные, словно птички певчие, и если и ложились вечером спать с пустым желудком, терзаемые постоянным голодом, то такие же веселые. Если в последнее время они и жаловались на непрекращающиеся дожди, то только потому, что они мешали им развалиться прямо на камнях мостовой и вынуждали искать где-либо укрытие, где можно было убить время, продолжая жевать кожаный ремешок или посасывая давно погасшую трубку.

Когда в Англии появились первые паровые суда, то на судоверфях чаще всего не использовались новые корпуса; обычно паровые двигатели, приводившие в действие водяные колеса на правом и левом борту, устанавливали на старые парусники. В результате эти суда были не быстрее парусников. Они лишились своей уравновешенности, и если и обгоняли парусники, более зависевшие от ветра, то их скорость в открытом море была более чем посредственной.

Бриг «Хок», когда-то гордившийся своими квадратными парусами, распределенными на двух мачтах и гафеле, выглядел довольно убого, как пароход, оказавшийся в шкуре парусника.

Но Нед Кросби считал иначе. Гигант развлекался, включая паровую сирену и сея панику среди чаек на Темзе. Он даже нередко кричал зрителям на берегу, что два водяных колеса его парохода могут взбить речную воду в пену, как это делает хозяйка с яичным белком.

Он бросал презрительные взгляды на шхуны, которым приходилось лавировать, тогда как его «Хок» двигался по прямой по направлению к Ширнессу и Дауну. Впрочем, испытательный период, весьма успешный, подходил к концу. Вот-вот должен был начаться первый дальний рейс. «Хок» собирался направиться в Лиссабон, чтобы забрать там груз для одного португальского арматора, находящегося во Флориде.

— Вы набрали потрясающую команду, капитан, — сказал ему лейтенант, сотрудник порта, когда Кросби передал ему список команды.

— Лучшее из возможного, — ответил Кросби с ухмылкой. — Самые примерные матросы. Уверен, что «Хок» будет гордостью британского флота!

После ухода Кросби портовый офицер некоторое время сидел задумавшись. Потом он вышел, постучался в соседний кабинет и вошел в него.

— Калтроп, прочитайте-ка внимательно эту судовую роль.

Инспектор взял документ и принялся просматривать его.

Почти сразу же он с возмущением воскликнул:

— Разумеется, это все хорошие моряки! И в то же время это настоящая банда проходимцев. Похоже, этот Кросби замыслил использовать их каким-то необычным образом. К примеру, он нанял Бюрка на должность главного рулевого; разумеется, лучшего, чем он, моряка никто на Темзе не знает, но я не удивлюсь, если этот тип закончит свои дни на виселице.

— Я согласен с вами, Калтроп, — сказал начальник. — Я вам скажу даже больше. Вскоре у полиции будут на вооружении пистолеты для запуска петард, тогда как бандиты, которых они должны преследовать, имеют на вооружении дальнобойные винтовки. Точно так же английский военный флот до сих пор продолжает использовать парусники, тогда как воды океана давно бороздят тысячи паровых судов.

Калтроп пожал плечами:

— Конечно, шеф. Кроме всего прочего, мне кажется, что у этого Кросби достаточно денег. Откуда они у него или от кого, вот в чем вопрос. По правде говоря, до меня дошли некоторые слухи. Вы же знаете, что Бюрк любит поболтать, когда выпьет. Похоже, что «Хок» не собирается делать остановку в Портсмуте, но один человек собирается сесть на судно где-то в Ла-Манше. Уверен, что вы вздрогнете, узнав имя этого человека. Этот тайный пассажир не кто иной, как Поулкат!

— Вот как — Поулкат! — прорычал лейтенант. — Гром и молния! Когда же, наконец, наша судебная система положит конец деятельности этого бандита!

— Вот если бы удалось пустить фрегат по следам «Хока»! — вздохнул Калтроп. — Но, к сожалению, это невозможно!

— Черт возьми, Калтроп, вы подали мне отличную идею! Подождите меня здесь! Я должен поговорить с коммодором, сэром Уилферсом.

Лейтенант вернулся через несколько минут с довольным видом.

— Слушайте меня внимательно, Калтроп.

Некоторое время они о чем-то долго разговаривали и расстались в хорошем настроении.

На море опускались сумерки. Надвигающаяся ночь заставила потемнеть воды Ла-Манша. Кое-где на берегах зажглись огоньки. Загорелись также и фонари светящихся буйков.

Кросби и его рулевой, стоявшие у планширя, внимательно наблюдали за приближающимся к ним небольшим парусником.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Бюрк. — Какая честь для «Хока» — заиметь в качестве пассажира такого типа, как господин Поулкат! Кстати, должен предупредить тебя, Нед, чтобы ты не вздумал обращаться к нему «Эй, приятель» или «Послушай, дружище»! И вообще, не вздумай считать его старой калошей или еще чем-нибудь вроде этого. Всегда называй его сэром, причем с такой почтительностью, словно ты обращаешься к самому лорду-канцлеру.

Кросби почесал заросший щетиной подбородок.

— Ладно, Бюрк, я постараюсь. Не каждый же день приходится иметь дело с такими деньгами!

— Это дело позволит тебе заполучить пароход, новенький, как шиллинг. Внимание, капитан, он поднимается на борт.

Небольшой парусник пристроился к «Хоку», словно к набережной Ливерпуля, и его пассажир вскарабкался на палубу по веревочной лестнице с ловкостью обезьяны. Спрыгнув с лестницы, он спросил пронзительным голосом:

— Капитан Кросби?

Великан подпрыгнул, увидев перед собой внезапно появившегося карлика с пылающими, словно угли, глазами.

— Проведите меня в свою каюту, капитан. И пусть Бюрк выводит судно на полную скорость, пока мы с вами будем беседовать.

Капитан подчинился, словно матрос перед боцманом.

— Вот мои приказания, которым вы, Кросби, должны следовать неукоснительно, — сказал человечек. — Прежде всего, не стоит экономить уголь, потому что мы должны как можно быстрее прибыть в Лиссабон. Там вы загрузите углем все трюмы. Дайте мне карту!

Кросби, почтительно поклонившись, протянул малышу комплект морских карт.

— Хорошо! А теперь внимание!

Пассажир достал из кармана небольшой золотой компас и приложил его последовательно к двум участкам синего пространства.

— Северная широта, столько градусов… Западная долгота, столько градусов… Вот в этой точке вы будете дожидаться француза. Вы заберете его груз в открытом море. При попутном ветре вы, само собой, пойдете под парусами. Наш запас угля пригодится в случае, если за нами будет организовано преследование.

— Преследование, сэр? — пробормотал Кросби. — И почему нас должны будут преследовать?

Мистер Поулкат бросил на него раздраженный взгляд.

— Я ненавижу вопросы и еще больше ненавижу отвечать на них. То, что я сказал, остается сказанным мной. И я не рассчитываю, что меня будут поправлять. В конце концов, «Хок» — это честное судно, и у его репутации нет ничего плохого. Но я привык все предвидеть, даже самое невероятное и самое неприятное. Понятно?

— Да, сэр!

— Я надеюсь на вас, приятель. Теперь скажите, что с этими двумя озорниками? Они включены в судовую роль?

Кросби громко рассмеялся грубым смехом:

— Нет, конечно. Я не настолько глуп, сэр. Перед тем как выйти в море, я сообщил в полицию, что они бежали. Их теперь будут искать в Лондоне или в других местах, чтобы вернуть в Барнс.

— Отлично! Я знаю много кораблей, на которых требуются крепкие парни на роль юнги. Кстати, сколько им лет?

— Четырнадцать и двенадцать лет, сэр. Но это высокие и сильные юноши. Они принадлежат к той породе, представители которой не умирают после трех ударов плети.

— Я заплачу вам за них сорок и тридцать фунтов, — заявил Поулкат.

Кросби скривился.

— На борту южноамериканского судна я получил бы не меньше, чем по сто фунтов за голову! — возмущенно воскликнул он. — Я уже потратил целое состояние на еду для этих разбойников.

— Не сомневаюсь, — ухмыльнулся карлик. — Разумеется, заплесневелый рис, подшившие бисквиты и гнилая солонина стоят очень дорого. Но вам хватит того, что я заплатил. Вы знаете мою цену, и я не добавлю ни одного шиллинга. А теперь покажите мне товар.

Через несколько минут Джерри и Гиба втолкнули в каюту капитана.

Капитан Кросби не солгал, когда говорил про Джерри, выглядевшего, как подросток. Но его юный брат Гиб казался хрупким, болезненным мальчуганом. Его тонкие и нежные черты лица подходили, скорее, для девушки.

Мистер Поулкат издевательски рассмеялся:

— Этот дылда годится, Кросби. Похоже, он стоит своих денег. Но с каких пор вы стали набирать юнгами сосунков? За младшего я не дам больше десяти фунтов! Ни одним пенни больше!

— У этого мальчишки сейчас приступ морской болезни, — проворчал капитан.

— Тогда вышвырните его за борт… Это судно не является плавучим госпиталем, как я понимаю? — фыркнул карлик.

— Но у него все же есть мышцы на костях, — попытался оправдаться Кросби.

Поулкат снова рассмеялся. Он принялся ощупывать Джерри, словно имел дело с животным, отправляемым на бойню.

— Этот подойдет. Из него можно будет сделать матроса, пригодного для работы на судне. Но другой, настоящий воробей…

Схватив Гиба за плечо, он сильно потряс его.

— Вы говорите мышцы, Кросби? Ха-ха-ха! Здесь нет мышц даже на один глоток акулам! Ничего, кроме костей! И он выглядит таким хрупким, словно стеклянная статуэтка!

На лице малыша Поулката появилось выражение, характерное для жестокого стервятника. Он ущипнул мальчугана за плечо, потом за спину.

— Видите, Кросби, стоит мне ущипнуть его сильнее, и он погаснет, словно свечка!

Он схватил мальчугана за шею, и его ногти глубоко вонзились в юную плоть.

Мальчуган вскрикнул и заплакал. Но в этот же момент он выскользнул из хватки негодяя, которого удар швырнул на стенку каюты с такой силой, что его голова загудела, как пустой котел.

— Только прикоснитесь еще раз к моему брату, — заорал Джерри, готовясь к очередному прыжку. Но Кросби нанес ему молниеносный удар кулаком, бросившим юношу на пол.

— Я должен забить их до смерти, сэр? — прорычал он.

— Никто не забивает до смерти фунты стерлингов, — прошипел Поулкат, пытаясь со стоном подняться на ноги. — Заприте их в надежную камеру. Да, конечно, поскольку на судне нет ничего подобного, их нужно будет отвести в трюм, надев кандалы на руки и на ноги, чтобы у них снова не появилось желание портить настроение честным людям.

Кросби пролаял приказ. Квартермейстер, тоже могучий мужчина, увел из каюты мальчишек, прикованных друг к другу наручниками.

Тихая ночь опустилась на поверхность моря желтовато-зеленого цвета, невысокие волны обрамлялись яркими язычками пламени. Вдали мигали огни прожекторов. Золотой серп луны поднимался над прибрежными скалами, расплывавшимися в туманной дымке.

Высокая труба «Хока» рассыпала красные искры, тогда как паруса на длинных реях гудели, наполненные ночным ветром.

Кросби пригласил мистера Поулката к столу. Гость с подбитым глазом и рассеченной губой был крайне раздражен. Он немного утешился, отхлебнув горячего грога, но не преставал поносить капитана, так что у того зачесались кулаки проучить этого негодяя, единственным достоинством которого были полные карманы денег. Ему все же удалось справиться с этим опасным желанием, и он заставил себя улыбаться словам мистера Поулката, оскорблявшего его так, как ему еще никогда не приходилось переносить за всю его карьеру.

Бюрк стоял за рулем. Он был доволен, так как заковал в цепи двух мальчишек, сопроводив эту процедуру несколькими оплеухами, так как считал своим долгом научить их вежливости.

— Это начало вашего обучения, — заявил он со зловещей ухмылкой.

Юноши промолчали, не совсем поняв смысл этой странной угрозы. И рядом с ними не оказалось никого, кто бы смог объяснить им, в чем тут дело.

Закоулок трюма, служивший карцером, оказался низким и мрачным. Между бимсами сочилась вода, и было жарко, как в аду, поскольку вплотную к карцеру находилась котельная. Джерри несколько раз почувствовал, как его кто-то дернул за волосы. Крыса, чтоб ей провалиться! Но он ничего не сказал своему младшему брату, чтобы не пугать его еще больше. Правда, Гиб все равно непрерывно рыдал, почти не слушая утешений брата.

— Лучше бы мы остались в Барнсе, — жаловался он. — И зачем только ты, Джерри, решил вернуться в этот зловещий Лондон? Там нас ждали одни неприятности.

— Ладно, Гиб, перестань плакать, — сказал Джерри, пытаясь успокоить малыша. — Прежде всего, не нужно отчаиваться. Ты разве забыл, как плохо нам было в приюте?

Приют в Барнсе действительно оказался настоящим адом для двух несчастных мальчуганов. Их кормили там всякой дрянью, а обращались с ними разве что немногим лучше, чем в самой страшной из тюрем.

Тем не менее там они не были полностью лишены слов утешения и ободрения. Поблизости от приюта находилось большое аббатство Сент-Альбан, влияние которого распространялось на окрестности, включая приют. И дирекция не решалась запретить посещения приюта добродетельным отцам-католикам.

С 1830 года английское правительство не хотело открыто проявлять враждебность по отношению к католической церкви, продолжая всячески противодействовать ей неявным образом.

Однажды среди воспитателей приюта стали распространяться слухи, в которых утверждалось, что приют в Барнсе скоро будет закрыт, а его несчастные воспитанники будут переведены в государственные интернаты, находящиеся на севере страны.

Эта новость оказалась катастрофой для Джерри и Гиба. Семья Корбеттов всегда принадлежала к числу сторонников римской католической церкви; даже статуя на носу парусника Ли Корбетта изображала Матерь Божью, а само судно носило имя святого Петра, покровителя моряков.

Убежали из приюта не только Джерри и Гиб. Стараясь не ставить в известность дирекцию, энергичный отец Макферсон помог перебраться в Сент-Альбан многим обитателям приюта.

Джерри и Гиб никому никогда не рассказывали об отце Макферсоне даже под угрозой пытки с помощью раскаленной добела вилки.

Тетушка Эмили, на помощь которой они так надеялись, когда перебрались в Лондон, разумеется, жалела своих племянников. К несчастью, получилось так, что она связала свою судьбу с Недом Кросби… Таким образом, бедные дети оказались в лапах негодяя, который немедленно постарался заработать деньги на несчастных сиротах.

— Будем держаться! — заключил Джерри. — Я никогда не поверю, что добрый отец Макферсон забыл нас. Уверен, он скоро появится.

Разумеется, Джерри сразу успокоился бы, если именно в этот момент смог увидеть, что происходило в жаркой каюте шхуны «Си Галл».

Капитан Тул дружески беседовал в своей каюте с отцом Макферсоном, при этом он курил трубку с отличным контрабандным голландским табаком.

— Я хорошо знаю Калтропа, заместителя лейтенанта портовой инспекции, — заметил отец Макферсон. — Это усердный прихожанин, постоянный посетитель часовни нашего аббатства. Впрочем, если бы он не был столь пылким католиком, он в настоящее время занимал бы гораздо более важную должность, чем простой инспектор портовой полиции. Тем не менее он пользуется уважением коммодора сэра Уилферса и, соответственно…

Когда заходит разговор про дьявола, не стоит удивляться, что появляется его хвост.

В этом случае роль дьявола досталась человеку, вошедшему в каюту — разумеется, предварительно постучавшись, — и который немедленно потребовал свою долю табака.

— Капитан Тул, — сказал Калтроп (действительно, роль дьявола в этом случае исполнял именно он), — я должен сообщить вам кое-что крайне конфиденциально по поводу «Хука» капитана Кросби. И я полагаю, что отец Макферсон не окажется при этом лишним.

Капитан Кросби, рулевой Бюрк, мистер Поулкат и весь экипаж «Хока» вскоре столкнулись с гораздо более серьезными проблемами, чем издевательство над беззащитными сиротами.

Известно, что море в Бискайском заливе крайне изменчиво. Оно встречает вас небольшой спокойной волной и ровным бризом под улыбающимся солнцем. Но стоит вам поверить этой мирной картине и успокоиться, как море начинает бушевать, на его поверхности вместо небольших правильных волн возникает беспорядочное волнение, а бриз мгновенно превращается в шторм. Ласковая улыбка солнца исчезает, и на небе на его месте появляется угрожающая гримаса.

Остров Уэссан, самая западная точка Франции, позволил «Хоку» мирно проследовать к югу. И все шло совершенно спокойно, когда огни мыса Пенмарш исчезли на горизонте. Паровой двигатель равномерно ворчал, а ветер надувал поднятые паруса. Даже морские течения благоприятствовали плаванию, что бывает в Бискайском заливе крайне редко.

Бюрк стоял за рулем. Он был в хорошем настроении и позволил себе замурлыкать песню, которая, как он полагал, способствовала поддержанию благоприятных условий плавания.

«Дядюшка Труба» — это распространенное в то время шутливое название первых пароходов.

Внезапно руль резко дернулся. Бюрк мгновенно перестал напевать и переключился на поток ругательств и проклятий. Затем, посмотрев на запад, он заорал так громко, что его крики заставили Кросби выскочить из штурманской рубки.

— Эй, капитан, посмотри, что надвигается на нас!

Море внезапно покрылось высокими волнами с белыми гребнями, тогда как западный горизонт заволокла рыжевато-серая пелена.

— Проклятье! — проворчал Кросби. — Будет хороший шторм… И очень хороший!

— Да, будет кое-что очень серьезное, — высказался Бюрк, баюкая руку с распухшим запястьем. — Посмотри на мою руку, Кросби! Она почти сломана! И ты знаешь, как это случилось? Глубинная волна!

— Клянусь всеми демонами ада! Тебе придется потрудиться, несмотря на поврежденную руку! — прорычал Кросби.

И, словно упомянутый ад решил немедленно проявиться, «Хок» резко наклонился на левый борт. Короб гребного колеса с плицами на правом борту оказался в воздухе, и колесо яростно взвыло, лишившись сопротивления воды.

— Вот еще одна волна надвигается! — закричал Бюрк.

Теперь Бискайский залив показал во всем размахе свою способность удивить мореплавателей неожиданным изменением своего настроения.

«Хок» мгновенно лишился шпринтового паруса, и многие верхние тали лопнули, словно скрипичные струны.

— Спустите кливер! Шкоты фока! Руль на правый борт! — гремел Кросби, в то время как команда с отчаянной быстротой карабкалась на мачты.

— Руль на правый борт! — повторил Бюрк, прилагавший все силы, чтобы справиться с рулем.

«Хок», внезапно оказавшийся в смертельной хватке Бискайского залива, как это случилось с многими судами весной 1842 года, едва не погиб вместе с двумя десятками других судов.

К счастью, «Хок» был прочным судном, к тому же на нем была команда первоклассных моряков.

Кросби и Бюрк отчаянно старались выйти в открытое море, потому что безумием было бы оставаться вблизи от берега в кипящем море, похожем на непрерывный прибой. Увы! С таким же успехом они могли бы попытаться преодолеть Ниагару на весельной лодке! Ветер и течения дружно гнали судно к пенной полосе прибоя. Гребные колеса без пользы взбивали в пену морскую воду.

На следующий день шторм начал ослабевать, но «Хок» находился в плачевном состоянии. Держалась всего лишь фок-мачта, и даже руль расшатался и вращался в обратном направлении.

Эти происшествия заставили моряков забыть о существовании Джерри и Гиба, по-прежнему запертых в чулане в глубине трюма. К счастью, буря оказалась полезной для них, так как кандалы у Джерри на ногах были повреждены ударами волн со стены, и юноше удалось освободиться от них. Избавившись от оков, он немедленно освободил и своего брата.

Дверь чулана оказалась почти сорванной с петель, и пленники могли без труда выбраться из своего карцера. Но пока они находились в нем в большей безопасности, чем в любом другом месте на судне. Тем не менее Джерри воспользовался свободой, чтобы посетить камбуз, где ему удалось раздобыть немного еды и питьевой воды.

С утра третьего дня настроение у Бискайского залива заметно улучшилось, хотя волнение осталось почти прежним.

Послышались тяжелые шаги человека, спускавшегося в трюм. Джерри закрыл рукой рот Гибу, чтобы он не смог ничего сказать. Через пару минут послышались раздраженные голоса за тонкой перегородкой в машинном отсеке. Разговаривали мистер Поулкат, капитан Кросби и Бюрк.

— Я требую, чтобы мы как можно скорее дошли до Лиссабона! — кричал карлик.

— Это легко сказать, но не так легко сделать! — резко ответил Кросби. — Мы потеряли почти половину парусов, и если сохранится сильный ветер, мы рискуем увидеть, как фок-мачта кувыркнется за борт. Кроме того, гребное колесо на правом борту сильно повреждено, а руль почти полностью заблокирован. Можете уточнить это у Бюрка.

— Да, все обстоит именно так, — подтвердил рулевой.

— Но я повторяю, что мы должны как можно быстрее оказаться в Лиссабоне! — заорал мистер Поулкат.

— Нам придется зайти для ремонта в Байонну, — спокойно сказал Бюрк. — Мы не можем идти дальше в таком состоянии.

— В Байонну! Ты сошел с ума, приятель! Франция сейчас стала для нас самой опасной страной! — прошипел сэр Поулкат. — И не только для меня, но и для тебя, Бюрк! Возможно, даже для Кросби. Там сохраняется в рабочем состоянии гильотина для тех, кто похищает или убивает детей. Ты знаешь, что такое гильотина, Бюрк? Это один из весьма неприятных способов казнить преступника. Как ты относишься к этому?

— Хватит! — крикнул Бюрк. — Замолчите! Мы не пойдем во Францию, это понятно!

— Отлично! Значит, остается Лиссабон. Мы идем туда, — приказал мистер Поулкат. — Там мы найдем убежище от всех неприятностей.

— Ладно, — вздохнул Кросби. — Будем надеяться, что эта чертова машина продержится до Лиссабона!

— А с чего бы она не продержалась? Ведь это лучшее, что создано на сегодня в Англии!

— Это так, — согласился Кросби. — Но подумайте вот о чем. Три или четыре паропровода уже вышли из строя. В рабочем состоянии осталось два. Что будет, если они тоже откажут?

— Они не откажут! — буркнул Поулкат.

— Надеюсь, вас услышит небо, — с сомнением произнес Кросби.

— Или ад! — неудачно пошутил карлик.

После этого юные пленники услышали, как зловещая троица поднялась наверх.

Джерри задумался, Он хорошо понят, что судьба «Хока» зависит от двух уцелевших трубочек.

Он повернулся к брату.

— Послушай, Гиб. Я хочу попробовать кое-что. Оставайся здесь и не высовывай нос, что бы ни случилось. Если можешь, помолись, чтобы мой план удался.

— Конечно, я помолюсь. Тебя обязательно будет ждать успех.

Джерри осмотрел перегородку. Она заметно перекосилась, то ли от ударов волн во время шторма, то ли от удара какого-то тяжелого предмета, сорванного со своего места в машинном отсеке.

Он несколько раз ударил ногой в перегородку, и она почти сразу поддалась. В их закуток ворвался воздух, насыщенный газами от сгоревшего топлива.

Машина продолжала работать достаточно уверенно, несмотря на скрежет, создаваемый поршнями и подшипниками. Из поврежденных патрубков вырывались струи пара. К счастью, машинист, старый шотландец, находился на палубе, где помогал матросам разбирать поврежденный такелаж.

Взволнованный Джерри разглядел блестевшие от смазки тонкие медные трубки, пропускавшие из соединений тонкие струйки пара.

Теперь или никогда!

У него под ногами валялся тяжелый чугунный молот. Он принялся колотить им по трубкам, сгибая и сплющивая их. Струя кипятка брызнула ему на лицо, потом из машины вырвался пар, заполнивший машинное отделение.

Еще один удар оказался последним…

Джерри был отброшен в сторону ударом гигантской руки. Оглушенный, он с трудом добрался до укрытия, где находился его брат.

Им не пришлось долго ждать дальнейшего развития событий.

Страшный удар потряс судно. Сила взрыва едва не расплющила несчастных мальчуганов. На. палубе началась паника, послышались крики.

— Машина взорвалась!

— Вместо Лиссабона мы, похоже, окажемся в пещере с тухлой треской! — пробормотал Кросби.

Мистер Поулкат выглядел совершенно растерянным.

— Только не во Францию, ни в коем случае не во Францию! — стонал он, держась обеими дрожащими руками за свою тощую шею.

Бюрк тоже был сильно взволнован.

— Бидассоа… — пробормотал он. — Граница…

— Что ты сказал, Бюрк? — крикнул Поулкат.

— Перед нами сейчас Бидассоа, — сказал рулевой. — Поставив кливер да еще подняв на фок-мачте все, что у нас осталось, мы сможем дотянуть до Фонтараби.

Поулкат взвыл от восторга.

— Ты прав, мой добрый Бюрк! Испания, конечно, не Португалия, но она и не эта проклятая Франция! Да, конечно, нам нужно попасть в Фонтараби…

Он жизнерадостно запрыгал.

— Фонтараби! Вперед, на Фонтараби!

Кросби пожал плечами и грустно посмотрел на то, что осталось от элегантного «Хока».

Неожиданно Поулкат прекратил свои танцы.

— А что мы будем делать с этими двумя желторотыми птенчиками? — спросил он. — Сходи-ка, Бюрк, посмотри, не превратил ли шторм их в пюре? Или, может быть, взрыв разнес их в клочья? В таком случае мы просто выбросим их в море. Самое простое решение. Испанские власти не такие строгие, как британские, но в любом случае осторожность не помешает.

Бюрк быстро вернулся из трюма.

— Там все разлетелось на куски, но оба шалопая исчезли.

— И ты не заметил следов крови? — произнес Поулкат с явным сожалением.

— Никаких следов! По-моему, они остались живы и спрятались где-то на борту.

— Ну, ты быстро сможешь обнаружить их логово, Бюрк! А как найдешь, прикончи их. Их нужно убрать как можно скорее.

— Полегче! — вмешался в разговор Кросби. — Мне не нравится такой способ решать мое дело.

— Ладно, ладно, Кросби! — ухмыльнулся Поулкат. — Само собой, я выплачу вам суммы, о которых мы договорились. Вы не потеряете ни одного фартинга.

Кросби, кажется, согласился, но вид у него был не слишком радостный.

— Это дело может закончиться виселицей! — сказал он.

— Хорошо, я заплачу вам в двойном размере по сравнению с договором. Но вы должны будете доставить нас живыми и здоровыми в Фонтараби.

— Ладно, договорились, — ответил моряк.

Бюрк в сопровождении нескольких матросов проверил «Хок» так тщательно, что нашел бы даже иголку, будь она предметом его поисков. Через пару часов он, бледный от злости, доложил:

— На судне не осталось ни одной крысиной дыры, которую я не проверил бы, — крикнул он. — Никаких следов. Они просто исчезли!

— Это невозможно! — в бешенстве прорычал Поулкат.

— Как раз вполне возможно, — ответил Бюрк. — На участке, где случился взрыв, я обнаружил большую дыру в корпусе судна, к счастью, расположенную выше ватерлинии. Я уверен, что через эту дыру они были выброшены взрывом.

— Такое вполне возможно, — поддержал Бюрка Кросби.

— В таком случае наша проблема решилась сама собой, — ухмыльнулся Поулкат. — Конечно, я потерял какое-то количество фунтов, может быть сотню или даже больше, но это не важно. Если мы быстро доберемся до Фонтараби, я думаю, что там нас может ожидать приятный сюрприз.

— Вы это о чем, сэр? — поинтересовался Кросби.

— Я скажу вам, когда сочту необходимым, капитан, — ответил Поулкат, добавив в голос загадочные интонации. — Так или иначе, вы ничего не потеряете, уверяю вас.

— Вот это Приятно услышать! — обрадовался Кросби.

— Я все же предпочел бы переломать кости этим двум паршивцам перед тем, как вышвырнуть их за борт! — проворчал Бюрк.

В это время наши герои из последних сил сражались с морем.

— Ты продержишься еще немного, Гиб? Ты можешь опереться одной рукой на мое плечо, — сказал брату Джерри.

— Все в порядке, Джерри, не бойся, я продержусь, сколько будет нужно. Хорошо, что нам помогает течение…

К счастью, Джерри и Гиб были прекрасными пловцами. Когда их подняла на гребень большая волна, они увидели, что течение постепенно подносит их к скалистому берегу.

— А где сейчас «Хок», Джерри? Ты видишь его?

— Нет, Гиб, он далеко отстал от нас, и его несет ветром немного в другом направлении. Если даже на нем ухитрятся поднять остатки парусов, все равно ему понадобится время, чтобы подойти к берегу.

Ветер и течение неторопливо несли ребятишек к полосе прибоя. Он был не очень сильным, и можно было не опасаться, что волны швырнут их на камни.

Наконец, после последнего усилия они почувствовали под ногами твердую почву. Волна выбросила их на пустынный галечный пляж.

Фонтараби находится всего в пяти милях от Байонны, на французско-испанской границе, но этот небольшой городок справедливо можно считать самым типичным испанским городом на всем Иберийском полуострове.

Когда-то это был богатый город со славной историей, говорят, им гордился Карл V. Ко времени нашего повествования он практически исчез, почти полностью обезлюдев.

На небольшом расстоянии от состарившегося городка, у подножья холмов, лежит залив, в который впадает река Бидасоа, возле которой кишит обычное для приграничной зоны население: рыбаки, контрабандисты, бродяги и потерпевшие кораблекрушение.

Уже полтора столетия, как аристократы и богатые торговцы оставили свои роскошные дворцы на Калле Майор (то есть на главной улице) крысам, ящерицам и летучим мышам, обычным наследникам жилья, заброшенного человеком.

В конце главной улицы, примерно в семидесяти метрах от старой церкви Нотр-Дам, мрачная щель протянулась между столь же мрачными строениями, которые все еще выглядят весьма импозантно. Эта щель — узкая улочка, змеящаяся между редкими зданиями.

Ее называют улицей Единственного Фонаря. Почему? Большинство улиц и переулков Фонтараби освещается днем лучами солнца, а ночью — яркой луной и не нуждается в свете фонарей или прикрепленных к стенам домов факелов. Поэтому возможно, что именно на этой улице в глубокой нише в стене здания появился первый масляный фонарь с голубым защитным стеклом, который зажигали каждый вечер в честь святого.

На этой улице очень мало прохожих. Собственно говоря, безлюдными можно назвать все улицы в этом призрачном городе. И она выглядит неприятно, так как, проходя по ней, ты ощущаешь нечто зловещее, даже отталкивающее.

Не спрашивайте меня, в чем тут дело. Величественные аристократические строения на ней ничуть не менее красивы, чем на Калле Майор. И они, увы, выглядят такими же заброшенными… И небо над этой улицей между скульптурами святых на высоких карнизах ничуть не менее голубое, чем над заливом.

Несомненно, водонос со своим черным коромыслом и своими кувшинами из обожженной глины мог бы сказать вам, почему он никогда не появляется на этой улице, точно так же, как продавец рыбы и булочник, никогда не разносящий на этой улице бриоши и лепешки.

Конечно! Водонос — это бедный тип, которому едва удается отдышаться и который поэтому просто не способен вести разговоры; продавец рыбы лишился во время пьянки части языка и едва способен издавать гортанные звуки, да и то лишь в нетрезвом состоянии; что касается булочника, жалкого, робкого существа, то он больше верит в дьявола, чем в святых, способных защитить его.

А старый архивариус Юртадо? Может быть, он лучше осведомлен?

Увы, это не так! Конечно, старый человек может рассказать вам, что город Фонтараби играл сравнительно важную роль в истории как Испании, так и Франции, потому что французы трижды занимали город в 1521, 1719 и 1794 годах. Если он при вас проклянет герцога Бервика и генерала Ламарка, то затем прослезится, вспомнив Карла V, построившего часть церкви Нотр-Дам. Но если вы попытаетесь расспросить его об улице Единственного Фонаря, он внезапно вспомнит, что ему пора нюхать табак, и поспешно скажет:

— Ах да, именно на этой улице находится дворец маркиза де Вилла и Агийяр! Всего хорошего, сеньор!

И он удалится, прикоснувшись к своей остроконечной шляпе и немного подволакивая ноги.

Конечно, те, кто знаком хотя бы в общих чертах с историей франко-испанских войн восемнадцатого века, знают, что после французского вторжения в 1794 году род маркиза де Вилла и Агийяр перебрался на юг страны, оставив оккупантам множество проблем.

Но вернемся в наше время, то есть в весну 1842 года. На небольших апельсиновых деревьях, которыми заросли окрестные холмы, уже появились ароматные золотистые плоды. На причудливо изогнутых оливах появилось множество гроздьев зеленых плодов, а фиги покрылись истекающими сахаром плодами. На деревьях заброшенных садов каждое дупло было занято роем диких пчел.

Калле Майор жарилась на жгучем южном солнце. Крытые брезентом двуколки брошены где попало; выпряженные из них ослики пасутся в синей тени домов, задумчиво пережевывая брошенные им клочки сена.

Но ни один луч солнца не проник на улицу Единственного Фонаря. Поэтому воздух на ней оставался свежим, в связи с чем улица казалась крайне привлекательным местом. Сильный аромат цветущих апельсиновых деревьев, мяты, лаванды и перца превращал атмосферу этого места в целительный бальзам. Абсолютная почти тревожная тишина подчеркивала полуденную жару. Тишину изредка нарушало лишь гудение кружившегося над цветами золотого жука. Даже горлинки перестали ворковать и сидели, словно оцепенев, перед домиками своих голубятен.

Внезапно тишину нарушила громкая песня. Какой-то чудак осмелился затянуть песню в пекле этой пустынной улочки!

Певец неожиданно замолчал, вероятно, задохнувшись. Надо уточнить, что это был довольно толстый мужчина, обливавшийся потом.

— Это все вино из Аликанте, — пробормотал он. — Да поможет мне Господь! И кто только способен пить вино из Аликанте до захода солнца, когда еще не поднялся свежий ночной ветер? Это Педро Альварец, глупый рыбак! Господи, смилуйся над моей душой, вскоре ей это будет так нужно…

Немного отдохнув и успокоив дыхание, он снова запел хриплым голосом:

На этот раз ему не удалось допеть куплет, потому что он добрался до цели своего путешествия. Он остановился перед закрытыми воротами строгого сурового здания с большими сводчатыми окнами, снабженными нишами, балконами и коваными решетками.

— Я приветствую благородное строение светлейшего маркиза де Вилла и Агийяр! — произнес пьянчужка, стянув с головы шерстяной колпак.

Потом он схватил тяжелый, украшенный резьбой молоток и принялся колотить изо всех сил в дверь, создавая гулкое эхо в пустынных коридорах. Но никто не кинулся открывать ему двери.

— Какой я дурень! — воскликнул простодушный малый. — Двери ведь не закрыты! Это опять виновато вино из Аликанте! Чертовски предательское вино! Ах, Педро Альварец, бедный рыбак! Тебе потом придется заплатить за свою слабость!

Действительно, двери не были заперты. Рыбак, пошатываясь, прошел широким сумрачным коридором, по которому вполне могла проехать карета, заглянул в несколько пустынных залов и, наконец, остановился в просторной комнате, залитой солнцем, врывавшемся в помещение через ослаблявшие свет зеленые квадратики окон.

— Вот и я, преподобный отец! — торжественно объявил он, стараясь сохранять вертикальное положение.

— Неужели это действительно ты? — с насмешкой произнес чей-то голос. — Я просто не могу поверить. Мне кажется, что это, скорее, твой дух!

— Еще немного, и так бы и получилось на самом деле, падре! — воскликнул толстяк. — Я сейчас все объясню вам! Этим утром, как всегда, я отправился к заливу, чтобы получить полагающую мне долю рыбы, овощей и фруктов от живущих там добрых людей. Тем не менее, падре, как сказал наш Господь, «не бывает зерен без плевел». И вскоре мне пришлось столкнуться с этим, к моему великому стыду.

Ко мне подошел человек с лицом ангела и сказал:

«Педро, сегодня необычно жарко. Что ты скажешь, если я предложу тебе кувшин со свежей водой?»

Я согласился, падре, потому что никто не будет отказываться в жару от свежей воды, тем более, если она была предложена вам так по-братски!

Он протянул мне кувшин, и я залпом выпил его.

Ах, падре! Представьте мой ужас, когда я осознал, что свежая вода внезапно превратилась в отличное вино из Аликанте! Я сразу же понял, что это нечистый решил подшутить надо мной! Я трижды перекрестился и воскликнул: «Изыди, Сатана!» И человек с ангельским лицом исчез, жутко зарычав при этом. В общем, он превратился в серное облако с огнем и дымом, заставившее меня кашлять и едва не задушившее меня.

— Иди на кухню, неисправимый лгун! — прозвучал все тот же голос. — В наказание тебе придется выпить два кувшина воды. И я обещаю тебе, что эта вода не превратится в вино из Аликанте.

— Два кувшина воды! — простонал толстяк Педро. — Ах, падре, сжальтесь надо мной! Я слышал, что колдуньи прошлой ночью отравили все колодцы с водой в нашей округе!

— Давай, давай, быстрее! Или тебе придется выпить три кувшина!

Педро тяжело вздохнул и со стонами отправился на кухню.

Едва он вышел из комнаты, как священник, разговаривавший с ним, весело рассмеялся. Это был падре Хуан.

Джерри и Гиб оставили побережье и направились к холмам, где, как им казалось, они находились в большей безопасности. Наткнувшись на ручеек, они напились свежей холодной воды; здесь же они нашли пару сочных дынь и множество больших сладких фиг.

Привычный к лишениям, Гиб даже подумал, что они попали в страну Кокань[2]. Он огляделся, пытаясь увидеть волшебные кусты, увешанные медовыми пряниками и сладкими пирогами. Его не удивили бы даже падающие с неба жареные цыплята.

Джерри не думал об этих глупостях и внимательно оглядывался, наблюдая за окрестностями. Он вскоре обнаружил далеко в стороне крыши и башни какого-то населенного пункта, вероятно Фонтараби. Название это он услышал из уст мерзавца Поулката. Этого было достаточно, чтобы город Фонтараби стал для него пугалом. Он решил, что сделает все возможное, чтобы держаться как можно дальше как от самого города, так и от его жителей. Он решил, что им нужно пробираться в глубь суши, подальше от моря.

Но пока они не встретили никаких следов человеческого присутствия, если не считать нескольких полудиких коз, мелькавших в кустарниках то тут, то там. Недовольные появлением мальчишек, они хрипло блеяли и угрожающе трясли рогами, когда им казалось, что гости находятся слишком близко.

Гиб, тоже заметивший городские крыши, спросил у брата:

— Мы пойдем в этот город, чтобы попросить помощи?

Но Джерри отрицательно помотал головой.

— Об этом не может быть и речи. Я уверен, что негодяи с «Хока» рано или поздно доберутся до него.

Вскоре жизнь подтвердила обоснованность его опасений.

Некоторое время они шли по узкой тропинке между невысокими кустами и скоро оказались на вершине холма, с которого можно было увидеть все окрестности, в том числе и устье залива Бидассоа. Пока уставший Гиб валялся на траве, Джерри пристально всматривался в открывшуюся перед ним панораму. Внезапно его лицо потемнело, и он воскликнул;

— Гиб, посмотри туда!

Медленно лавируя против ветра с суши, «Хок» с поврежденными мачтами и разорванными парусами с трудом продвигался к входу в бухту. Вскоре от берега отошло несколько лодок, направившихся к злополучному судну. Джерри разглядел, как несколько человек поднялось на палубу по спущенным для них веревочным лестницам.

— С помощью денег и раздаваемых направо и налево обещаний Поулкат и Кросби легко смогут задурить голову местным рыбакам и направить их, словно сторожевых псов, разыскивать нас, — задумчиво прошептал Джерри. — Нам нужно как можно скорее найти надежное убежище.

Это можно было сделать без особого труда, так как в каменистых холмах нередко встречались глубокие пещеры; повсюду виднелись развалы каменных глыб, и вся местность заросла густым кустарником.

— Так куда же мы все-таки попали? — спросил у брата Гиб, расставшийся со своими иллюзиями насчет страны Кокань.

— Мы в Испании, — ответил Джерри. — Это почти сплошь католическая страна, — добавил он, словно стараясь успокоить себя.

Но его слова прежде всего успокоили Гиба.

— Значит, мы найдем здесь помощь! И нас накормят! — обрадовался он. — Ты же помнишь, как отец Макферсон рассказывал нам о великой католической общине, распространившейся по всей земле.

— Это так, — согласился с ним Джерри. — Тем не менее нам нельзя терять бдительность. Я часто слышал, что особенно нужно опасаться людей, живущих поблизости от границы.

Темнело, когда они добрались до гряды высоких холмов, где спрятались в густых зарослях.

Вдали раскинулся Фонтараби, красивый мирный городок, освещенный косыми лучами заходящего солнца. Легкий бриз донес до них звон колоколов, показавшийся бальзамом для измученных детей. Они нашли множество диких груш и еще какие-то фрукты, мучнистая мякоть которых хотя и оказалась почти безвкусной, но все же помогла им утолить голод.

— Завтра мы двинемся в этом направлении, — сказал Джерри, указав на юг, где над горизонтом вырисовывались темные массы.

— Это тучи? — спросил Гиб.

— Нет, это горы, — ответил Джерри. — И не просто горы, а большая горная цепь.

Он не знал, что они увидели Сьерру-Гипюскоа, последние отроги Кантабрийских гор.

Рядом с ними раздался хриплый крик козодоя; в воздухе началась пляска светлячков.

Далеко на севере по берегам залива зажглись огоньки; слабое зарево отмечало положение уснувшего города.

* * *

В полумраке лунной ночи небольшая группа моряков под предводительством одного из местных рыбаков двигалась к приморским холмам.

— Скажите, мистер Поулкат, — обратился Нед Кросби к карлику, — вы действительно хорошо знаете этот район?

— Помолчите, Кросби, — буркнул Поулкат. — Я вам уже говорил, что в этих местах можно хорошо заработать. Вам этого недостаточно?

— Увы, сэр, конечно, этого недостаточно, — жалобно пробормотал моряк. — Мой «Хок» практически вышел из строя. Хорошее дело, о котором мы с вами говорили в самом начале, растаяло, как снег под лучами солнца. Я полностью разорен и больше никогда не осмелюсь показаться в Лондоне.

— Капитан Кросби, вы знаете, что я думаю о Провидении. И я не буду утверждать, что в результате кораблекрушения оно привело нас в землю обетованную. Но я уверен, что дьявол на нашей стороне. И поскольку я уверен, что я могу считать своим другом именно его, а не его прежнего господина, вы можете спать спокойно. Если вы будете по-прежнему доверять мне, можете не сомневаться, что вам всенепременно достанутся раковины с жемчужинами.

— Если я правильно понимаю вас, сэр, вы не рассматриваете потерю «Хока» как в высшей степени драматическое событие?

— Вы правильно поняли меня, приятель. Если ваш «Хок» действительно потерян, у вас скоро будет другой «Хок»! И, кто знает, не окажется ли новое дело для нас еще более выгодным, чем то, которое мы планировали в начале нашего совместного мероприятия!

Нед Кросби внимательно посмотрел на своего компаньона. Зеленые глаза Поулката сверкали жестоким блеском, и хитрая улыбка змеилась на его губах.

«Что ж, будем надеяться, что он знает, что говорит», — подумал капитан.

И он с энтузиазмом устремился вперед по крутой тропинке, вьющейся между холмами.

Луна скрылась за вершинами высоких деревьев. Рыбак, их проводник, шагавший впереди Бюрка, остановился.

— Это здесь, — сообщил он, указав на мрачное сооружение из дикого камня.

— Это дворец моей святейшей подруги, донны Марипозы! — сообщил Поулкат по-испански.

— Вашей подруги? — удивился рыбак. — Господи, да вы можете забрать ее с собой, сеньор! Я предпочел бы иметь подругой голубую акулу или, на худой конец, хотя бы горного стервятника, чем эту донну Марипозу! Ха-ха-ха! Марипоза[3]! Недействительно стоило назвать стервятником! Это имя подходит ей гораздо лучше!

— Так решила природа, амиго, — спокойно сказал Поулкат. — Ее настоящее имя Oruga[4]. А в кого обычно превращаются гусеницы? В бабочек, приятель!

— Глупости! — буркнул рыбак. — А теперь рассчитайтесь со мной, как было договорено.

Поулкат передал рыбаку несколько серебряных монет, и тот немедленно отправился в обратный путь, не поблагодарив и не попрощавшись.

Три приятеля некоторое время стояли перед массивными железными воротами этого горного замка, обнесенного высокой серой стеной.

Едва они приблизились к воротам, как разразился громкий злобный лай.

— Не думаю, что в этом каменном логове нас более приветливо встретили бы днем, — проворчал Бюрк. — Что же говорить, когда мы заявились поздно ночью?

Мистер Поулкат рассмеялся. Он вел себя на удивление уверенно.

— Все будет хорошо, тем более что мы имеем дело с благородной дамой! Не беспокойся, Бюрк, известно, что летучие мыши, дикие кошки, совы и многие другие животные боятся дневного света. Донна Марипоза сейчас бодрствует, как и мы трое. Дерни за эту веревку, чтобы сообщить хозяйке о нашем появлении.

Где-то в стороне раздался звон колокола, вызвавший очередной приступ бешенства у сторожевых псов.

Долгое время ничего не происходило. Наконец, послышался скрип открывшегося окна, и хриплый голос прокричал:

— Кто пришел?

— Провалиться мне на этом месте, если это не добряк Пунто! — засмеялся Поулкат и крикнул: — Меня зовут Поулкат, сэр Поулкат. Я прибыл прямо из Букингемского дворца, чтобы выразить признательность английского короля донне Марипозе.

Где-то наверху захлопнулось окно. Затем визитерам снова пришлось довольно долго ожидать.

Наконец путешественники увидели, как за кустами сильно заросшего парка загорелся фонарь, очевидно, на конюшне. Повелительный голос заставил собак замолчать.

Заскрипели ржавые петли калитки, и слуга почтительно предложил поздним гостям войти.

— Донна Марипоза рада принять в своем скромном доме сеньора Поулката и его друзей.

Впечатленный торжественным приемом, Кросби с удивлением и уважением посмотрел на маленького человечка, от которого теперь зависела его судьба.

«Провалиться мне на месте, даже у врат ада этот тип будет принят с почестями», — подумал он.

Снаружи замок выглядел ветхим, одряхлевшим, но каков был контраст с его убранством внутри!

Пол и стены были застелены драгоценными мавританскими коврами фантастических расцветок. Повсюду горели большие восковые свечи, распространявшие приятный слегка розоватый свет. В многочисленных фонтанчиках журчала кристально чистая вода, заполнявшая роскошные мраморные бассейны, а воздух был насыщен запахом роз и жасмина.

Пригласивший их слуга остановился перед великолепной резной дверью. Поклонившись еще раз, он произнес:

— Господа, донна Марипоза ждет вас.

Беззвучно отворились двойные двери. Яркий свет в помещении заставил Кросби и Бюрка прищуриться. Этот свет распространял добрый десяток громадных люстр, свисавших с потолка. Кроме того, в помещении круглосуточно горело множество свечей в серебряных подсвечниках, разбросанных по всему залу. Освещенность помещения заметно усиливалась благодаря множеству зеркал, хрустальных, серебряных и золотых ваз.

Когда Неду Кросби в детстве рассказывали сказки «Тысячи и одной ночи», он считал, что это сплошные выдумки. Сегодня же ему показалось, что эти сказки превратились в действительность.

— Добро пожаловать, мой дорогой Поулкат, добро пожаловать, господа.

Голос показался гостям хриплым, грубым и неприятным. Он вызвал жуткое ощущение у Кросби и Бюрка, хотя вряд ли можно было найти больших грубиянов, чем они. Но на Поулката он подействовал противоположным образом, так как он весело рассмеялся. Очевидно, у него резко улучшилось настроение.

Но где находилась произнесшая эти слова хозяйка? Моряки вертели головами во все стороны, но не видели ничего, если не считать пламени свечей и их отражений в зеркалах.

— Нед, — прошептал Бюрк, — посмотри туда, в промежуток между двумя золотыми канделябрами, и скажи, я бодрствую или вижу это во сне?

На невысоком троне над большим золотым покрывалом возвышалась чудовищная голова.

Неужели это была голова человеческого существа? У капитана и его рулевого сразу же зародились сомнения. Голова с перепутанной огненно-красной шевелюрой была гораздо больше, чем голова обычного человека. Кожа, желтая, словно у трупа, свисала с лица большими складками. Под низким лбом кошмарные глаза светились, словно пылающие угли, впиваясь в пришедших с невероятной свирепостью.

Маску дикого животного оживлял только большой рот с выпяченными губами. Отвратительная гримаса, заменявшая улыбку, приоткрывала острые желтые волчьи клыки.

— Позвольте мне представить вам донну Марипозу, — обратился Поулкат к своим спутникам. — А это, донна, мои друзья, капитан Кросби и рулевой Бюрк.

— Я жду вас, Поулкат, уже часа полтора, — прозвучал скрипучий голос. — С помощью моего особого бинокля я видела, как поврежденный «Хок» вошел в бухту. Через час мои слуги сообщили мне о всех ваших бедах. Но отложим на некоторое время разговор о серьезных делах. А сейчас прошу вас к столу, господа. Пинто, помоги мне!

Золотое покрывало шевельнулось, из-под него появился массивный торс, похожий на туловище быка.

Кросби ожидал, что сейчас он увидит появление гигантского существа. Но то, что он увидел, так поразило его, что он замолчал с открытым ртом.

После чудовищного тела появилась пара тощих ножек, похожих на ножки ребенка. Слуги помогла отвратительному карлику спуститься с невысокого трона.

Ночное пиршество под председательством отвратительной донны Марипозы рассеяло дискомфорт, испытываемый Кросби и Бюрком с момента их появления в странном замке. На столе их ожидало изобилие изысканных блюд и напитков. Аромат и вкус спиртного изменили их отношение к страшной хозяйке, и вскоре они стали воспринимать ее как самую очаровательную в мире женщину.

Что касается Поулката, то он ел и пил весьма умеренно. Очевидно, он ожидал начала делового разговора со своей необычной подружкой.

И этот момент вскоре наступил.

По знаку донны Марипозы все слуги мгновенно исчезли.

— А теперь, Поулкат, перейдем к делу, — сказала она. — И хочу вас попросить, говорите как можно короче.

— Я постараюсь, донна Марипоза. Когда мы вышли из Лондона, «Хок» был оборудован великолепной паровой машиной. У нас планировалась встреча в Атлантическом океане с тяжело груженным судном, пришедшим из Габона.

Чудовище ухмыльнулось:

— Конечно, рабы для Южной Америки. Это хорошо! Очень хорошо! Продолжайте, Поулкат. Ваш рассказ мне нравится.

— Парусники Ее Величества с трудом смогли бы перехватить наше судно с паровым двигателем. Но мы попали в шторм в Бискайском заливе. «Хок» был поврежден, а паровой двигатель вышел из строя. И вот мы оказались в очень сложном положении. Мы терпим бедствие. Надеюсь, я был достаточно краток, донна Марипоза?

— Да, достаточно. И у вас есть соображения, как выйти из этого положения?

— Дьявол, мой могущественный помощник, позволил мне добраться живым и здоровым до Фонтараби, а здесь я оказался неподалеку от замка моей благородной знакомой. Этого достаточно для меня, чтобы не впадать в отчаяние, донна Марипоза.

— Значит, вы знаете, что вам делать?

— Конечно!

— И что именно?

— Немного терпения, моя дорогая. Хороший обед обычно состоит из закуски и главных блюд. Так вот, я пока выставил на стол всего лишь закуски.

— Рассказывайте, Поулкат. Но без лишних деталей.

— У нас на борту находились два юных англичанина, четырнадцати и двенадцати лет.

— Два англичанина? — с жадностью переспросило чудовище.

— Да, два чистокровных англичанина.

— Судя по всему, они утонули, — пробормотала уродина.

— Мы тоже так думали вначале. По крайней мере, Кросби и Бюрк. Что касается меня, то у меня есть глаза и хватает серого вещества, чтобы соображать. И у меня есть мысли по этому поводу.

— Еще бы, серого вещества в вашей голове хватит на двоих, — кивнула донна Марипоза.

— После подробного исследования, совершенно сбившего с толку Кросби и Бюрка, я установил, что юные разбойники, которых мы заперли в трюме, смогли освободиться от оков и покинуть судно. Я уверен, что они смогли доплыть до берега.

— Я не сомневаюсь в этом, англичане плавают, как рыбы, — проворчал Кросби.

Красные глаза ведьмы вспыхнули адским огнем.

— Два юных англичанина здесь, в Фонтараби! — вскричала она. — Поулкат, это великолепная закуска! И вы хотите…

— Подать ее на стол, — ухмыльнулся негодяй. — Не думаю, что это окажется невозможным.

— Я заплачу вам пятьсот фунтов стерлингов золотом! — прорычала колдунья.

— Это дело могло бы заинтересовать меня в случае удвоения названной вами суммы, — холодно произнес Поулкат. — Но, как я уже сказал, это всего лишь закуска. Теперь я должен перейти к главному блюду.

— Перестаньте кружить вокруг да около, — злобно прошипела рассвирепевшая донна Марипоза. — Переходите к сути, какого дьявола вы морочите мне голову!

Поулкат наклонился к ней.

— «Корабль без названия» все еще существует? — ласково поинтересовался он.

— Какое он имеет отношение к вашему делу? — огрызнулась колдунья.

— Самое прямое. Так он еще существует или нет?

— Да, существует…

— Он сейчас находится далеко отсюда?

Колдунья, немного поколебавшись, неохотно признала:

— Нет, не очень далеко…

— Он по-прежнему стоит в заливе Мирры?

— Вам стоило бы помолчать об этом, — оборвала его донна Марипоза.

— Хорошо, я молчу… Когда мы вышли из Лондона, в порту готовилась к выходу в море замечательная прогулочная яхта, направляющаяся в Португалию. Я думаю, что ее немного задержал шторм. Вряд ли она окажется в испанских водах раньше, чем через восемь — десять дней. И вы знаете, кто находится на борту «Мейбага», как называется яхта?

— Как вы думаете, каким образом я могу знать это?

— Лично коммодор Уилферс. С леди Уилферс и пятью детьми.

Донна Марипоза ничего не ответила. Казалось, она оцепенела.

Наконец она прошипела:

— К чему вы говорите мне все это, сын дьявола?

Поулкат еще ближе придвинулся к ней, словно опасаясь, что чужие уши могут услышать то, что он шептал старухе.

Когда он замолчал, ведьма захлопала от радости в ладоши. На вопросительный взгляд Поулката она ответила:

— Вы получите «Корабль без названия», Поулкат. Да, да, получите, не беспокойтесь. Что же касается ваших сорванцов, удравших с «Хока», то я знаю, что мне делать. Вы слышали лай моих собак? Но вы еще не видели их. Это громадные псы, прекрасные ищейки. Если парни действительно выбрались на берег, как вы предполагаете, я обещаю вам, что эти милые собачки быстро отыщут их. Она способны вытащить грешника из ада, если я прикажу им это.

И донна Марипоза так свирепо глянула на Поулката, что у того мороз пробежал по коже.

— Хорошо, эти два шалопая послужат для меня закуской, как вы говорите. Главным блюдом будет коммодор, леди Уилферс и пять ее ангелочков. Неужели все это не приснилось мне, и наш властелин дьявол остановил на мне свой выбор?

Она схватила дрожащей рукой серебряный кубок и залпом выпила его.

— Выпейте и вы за нашу удачу, мой дорогой Поулкат!

Карлик послушно поднес бокал к губам, но, отхлебнув, сразу же стал кашлять и задыхаться. Лицо его покраснело, а из глаз полились слезы.

— Да у вас на столе настоящий жидкий огонь! — прохрипел он.

— Ничего особенного, обычный адский нектар! — ухмыльнулась колдунья. — Я пью его только тогда, когда ко мне приходит удача, как, например, сегодня. Вы должны понимать, Поулкат, что вы — единственный англичанин, которого я не стремлюсь немедленно придушить голыми руками и швырнуть в печь, чтобы поджарить, как простую курицу?

— Мне кажется, что я хорошо помню об этом, — холодно произнес Поулкат, посмотрев на своих спутников, задремавших после совершения подвигов Пантагрюэля.

Кипевшая злобой колдунья продолжила:

— Около ста пятидесяти лет назад, после битвы у Альманзы, Бервик предал страшной смерти графа Оругу и его пятерых братьев. Это случилось именно здесь, в Фонтараби. Шестеро членов рода Оруга были повешены, и их тела оставались на виселице, пока стервятники не превратили их в скелеты.

— Но почему он предал их такой страшной казни? — машинально поинтересовался Поулкат.

— Потому, что они убили большое семейство англичан. Отца, мать и пятерых детей, не считая нескольких слуг.

— Это было так давно! — пожал плечами Поулкат.

— Время не имеет значения, когда речь идет о ненависти, об отмщении! Через некоторое время удача снова улыбнулась роду Оруга. В то время они набивали трюмы своих кораблей толпами черных рабов. Но и здесь англичане постарались вставить им палки в колеса. Они задержали шесть наших судов и повесили их капитанов. Четверо капитанов из шести принадлежали к роду Оруга.

Колдунья заскрипела зубами. Наверное, она представила, как грызет кости своих извечных врагов.

— Большинство англичан — это еретики, как их обычно называют. Они вправе выбирать конфессию, и я не собираюсь спорить с ними. Но почему в своих гнусных делах они пользуются поддержкой наших испанских священников, которые, как получается, даже не имеют отношения к их религии? По какому праву они беспокоятся об этом черном товаре?

— Знаете, донна Марипоза, я сам отношусь с большим отвращением к этим фанфаронам в одеяниях из грубой шерсти. И я никогда не жду от них ничего хорошего.

— В конце концов, — сказало чудовище в женском облике, — три года тому назад сэр Уилферс сумел задержать мой первый «Корабль без названия». Два моих племянника погибли в этой схватке. Ущерб для меня был огромным. Примерно тысяча килограммов золота, мой дорогой!

— Черт возьми! — воскликнул потрясенный Поулкат. — Это же огромные деньги!

— К счастью, с того времени мне удалось провернуть несколько выгодных дел, — улыбнулась донна Марипоза жестокой улыбкой. — Если в Испании неважно с золотом, то она богата детворой. А это, Поулкат, гораздо выгоднее, так как существует огромный рынок. Цыгане, египтяне и другие знатоки колдовства дают хорошие деньги за эту ребятню. Говорят даже, что их даже иногда приносят в жертву разным жутким богам. Не знаю, правда это или нет… Но для меня это не имеет значения. Возможно, из них делают уродов, чтобы демонстрировать их на ярмарках… Но я точно знаю, что за них хорошо платят. Мой счет в банке заметно увеличится, и эти бестолковые священники не станут мне мешать.

— Вот, значит, как… — проворчал Поулкат. — И вы рассчитываете хорошо заработать на двух малышах из семьи Корбеттов…

Адское создание рассмеялось:

— Я думаю не об этом, мой благородный друг. Никаких мыслей об этом. Они будут использованы, чтобы оплатить часть долга крови, которую Англия задолжала благородной фамилии Оруга.

Поулкат пожал плечами и зевнул.

— Вам нужно поспать, Поулкат, — проскрежетала старуха. — Не подражайте этим свиньям, которые давно храпят за моим столом. Сама я никогда не сплю, и мои друзья должны привыкнуть к этому. Но мы закончим этот приятный вечер, когда познакомимся с прекрасным товаром, попавшим в мои руки. Мои сундуки забиты золотыми и серебряными монетами, но деньги меньше всего интересуют меня. В моих подвалах полно драгоценных камней и украшений, но я никогда не пересчитывала их. Все это — мертвая материя, а мои настоящие сокровища должны быть живыми, они должны дрожать и плакать, заставлять мое сердце биться сильнее от восторга и осознания моего могущества. Этой ночью вы сможете разделить мою радость.

Она позвонила в серебряный колокольчик.

Мгновенно появился Пинто.

— Пусть сеньор Карпио немедленно придет сюда.

Через пару минут Пинто привел в зал мужчину с головой стервятника. Он был одет очень броско; в руке он держал плетку из черной кожи с позолоченной рукояткой.

— Поулкат, — сказал донна Марипоза с хищной улыбкой, — я представляю вам дона Карпио, верного хранителя моих сокровищ.

Двое могучих слуг помогли старухе устроиться в переносном кресле, выложенном подушками из золотистой ткани, и понесли ее со всеми возможными предосторожностями.

Поулкат не смог сдержать беспокойства, проходя едва освещенными коридорами. Чем дальше он шел, тем темнее становилось вокруг. Скоро его окружила полная темнота, и только факел в руке Пинто помогал им различать голые стены коридоров.

Они спустились по грубо высеченным в скале ступенькам и очутились, как им показалось, в сыром подвале.

— Ты знаешь, Поулкат, сейчас мы находимся на глубине тридцать метров, — сообщила донна Марипоза человечку, шагавшему рядом с портшезом. — Прекрасное место, чтобы хранить сокровища, не так ли?

Шедший впереди Карпио остановился перед небольшой дверью, обшитой металлическими листами, и достал из кармана большой ключ. Дверь распахнулась с омерзительным скрежетом. Поулкат вздрогнул.

Они услышали жуткий концерт стонов, плача и жалобных возгласов.

— Я же предупреждала вас, что мои сокровища живые, они плачут и трепещут! — воскликнула злобная мегера.

В колеблющемся свете факела Поулкат разглядел группу сбившихся в кучку детей возрастом от пяти до десяти лет. Жалкие лохмотья едва прикрывали тощие фигурки. Несмотря на скудное освещение, можно было разглядеть, что их тела покрыты синяками и ссадинами — следами бесчеловечного обращения.

Карпию щелкнул бичом.

— Встать! — рявкнул он.

Дети подчинились, но недостаточно быстро, так как они почти не могли держаться на ногах. Поэтому безжалостный бич свистнул снова, оставив красные полосы на тощих спинах.

— Прелесть, что за картина, не правда ли, Поулкат? — проскрипела адская красотка. — Благодаря моему воспитанию они научатся подчиняться своим будущим хозяевам, и тем не придется бороться с непослушанием. Я привыкла поставлять потребителю только товар высшего качества!

Внезапно ее глаза вспыхнули гневом.

— Что я вижу, Карпио? Где девчонки?

Старый палач задрожал.

— Госпожа, я собирался доложить вам сегодня вечером, — пробормотал он, — но вы были за столом с гостями, и я не решился помешать вашей беседе.

— Говори, мерзавец, что случилось? Или я разобью твою тупую башку!

— Это все черный призрак! — простонал Карпио, заламывая руки. — Он пришел сюда, и я не смог помешать ему!

Потрясенная словами слуги, донна Марипоза испустила негодующий вопль.

От неожиданности Карпио едва не выронил факел.

— Призрак внезапно возник передо мной, — пробормотал он. — Огромный и страшный… Он вырвал у меня из рук плеть и принялся избивать меня. От неожиданности и от боли я потерял сознание. А когда я пришел в себя, дверь, выходящая в овраг, была распахнута настежь, и я недосчитался двенадцати девочек.

Старик упал на колени, вскинув с мольбой руки.

— Я не виноват, госпожа, вы можете по-прежнему доверять мне…

В этот момент в темноте разделся суровый голос, заставивший оцепенеть всех присутствующих:

— Пинто, подойди с факелом к двери, выходящей в овраг. И стой там, если хочешь остаться в живых. Мальчишки тоже уходят.

— Это черный призрак! — завопил Карпио.

— Тихо! — прозвучал грозный голос. — Я убью тебя, Карпио, но не сегодня! Твой час еще не настал. А ты, женщина рода Оруга, ты заслужила более суровое наказание, чем простая смерть. Такое же наказание ждет и этого английского негодяя, по которому давно скучает французская виселица. Вперед, ребятишки!

Дети с радостными криками кинулись к двери, освещенной факелом Пинто.

Носильщики, доставившие донну Марипозу в каземат, опустили портшез на пол. Они явно не представляли, что им делать. Вероятно, они ожидали приказа своей хозяйки. Внезапно, получив, очевидно, какой-то незаметный сигнал донны Марипозы, они бросились к выходу, чтобы остановить беглецов.

Огненный луч, сопровождаемый страшным грохотом, прорезал темноту. Стражники рухнули на землю с разбитыми головами.

— Я сожалею, что был вынужден остановить их таким образом, — прозвучал ледяной голос. — Для таких преступников, как они, пулю следует считать слишком почетной смертью. Но у меня не было выбора.

Стайка детей мгновенно растворилась в темноте.

— Надеюсь, вы понимаете, что этим заканчивается ваша торговля людьми, дама из рода Оруга. Я не советовал бы вам пытаться возобновить ее. Впрочем, вы скоро узнаете кое-какие подробности. Карпио, встаньте так, чтобы на вас падал свет. И снимите плащ.

Негодяй автоматически выполнил приказ.

Донна Марипоза и Поулкат вскрикнули от ужаса и неожиданности.

В круге света возник невысокий человечек в ярко-красной одежде. Резким движением он выбил плеть из руки старика.

— Палач! Исполнитель высшего правосудия! — дружно воскликнули сообщники колдуньи.

— Один… Два… Три… — послышался отсчет ударов, посыпавшихся на спину мучителя детей, крутившегося под плетью, словно змея на сковородке.

Неожиданно факел погас, и тюрьму заполнил густой мрак. Все стихло.

Существует распространенное мнение, что после окончания войны между Англией и Испанией закончилась эпоха пиратства в Атлантическом океане и Средиземном море.

Конечно, размах пиратских операций значительно уменьшился, но вплоть до XIX века британский флот продолжал прилагать усилия, стараясь сделать море более безопасным. На протяжении продолжительного промежутка времени небольшие скоростные парусники, великолепно вооруженные и имеющие на борту элитную команду, угрожали безопасности плавания в Средиземном море и в Бискайском заливе.

Подобно паукам, подстерегающим свою жертву, они прятались в укромных бухтах испанских, португальских и североафриканских берегов, чтобы напасть на беззащитные торговые суда. И сколь бы быстро ни прибывали в нужное место патрульные суда морской полиции, пираты всегда успевали скрыться.

Впрочем, в эту эпоху морская полиция только создавалась, и ее главной задачей было задерживать суда, подозреваемые в перевозке рабов из Африки в Америку для нуждавшихся в рабочей силе богатых плантаторов Нового Света.

Так или иначе, но в 1838 году пиратство вспыхнуло с новой силой.

Французская шхуна «Матильда», курсировавшая между Малагой и Нантом, бесследно исчезла на широте мыса Ортегал, и обвинить погоду в ее исчезновении было невозможно. Судно не только перевозило ценный груз, но у него на борту находился богатейший арматор Дюрье-Лассаль, имевший при себе крупную сумму золотыми монетами.

Вскоре пришла очередь торговому английскому флоту потерять таким же загадочным образом несколько кораблей, в том числе «Кемпер-даун», «Оуз» и «Мироку», которых так и не дождались в порту назначения, то есть в Лондоне.

В морских кругах вскоре распространилась жуткая новость о действиях «Корабля без названия», загадочного пирата, поднявшего, подобно своим предшественникам XVIII века, черный флаг.

Несмотря на то, что английское адмиралтейство категорически опровергало эти тревожные слухи, возможно, с целью успокоить слишком мнительных моряков, оно приказало коммодору Уилферсу в начале 1842 года заняться детальным изучением проблемы. Коммодор должен был под предлогом увеселительного путешествия выйти на своей яхте из Лондона в Алжир с остановками во многих французских и испанских портах.

Поулкат знал об этом путешествии, хотя и не был в курсе его основной цели. Он выяснил, что команда яхты «Мэйбаг» состояла всего из двенадцати человек и был уверен, что яхта отправляется в чисто увеселительное плавание с сэром Уилферсом и его семьей.

И он сообщил эти сведения донне Марипозе к ее вящему удовольствию.

В свою очередь она поделилась со своим сообщником некоторыми соображениями. Она сказала:

— Мне жаль, что у нас неполная команда. Я должна сказать вам, Поулкат, что после дела с «Мирокой» я приказала сделать перерыв, чтобы обо мне забыли. Эти пятнадцать человек, которых удалось собрать Пинто, отнюдь не могут считаться хорошими матросами; скорее, это опытные бойцы, знатоки абордажного боя.

— Так вы, значит, собираетесь взять «Мэйбаг» на абордаж? — Поулкат был восхищен до глубины души далеко идущими планами донны Марипозы.

— Разумеется! Что еще мне остается делать? К счастью, у нас есть Кросби, Бюрк и пять ваших матросов, чтобы обеспечивать нашему судно необходимую скорость. И очень удачно, что с нами остался подобранный нами лоцман!

— Это весьма способный парень! — ухмыльнулся Поулкат. — Особенно если он уверен, что у него в кармане вот-вот зазвенят золотые дукаты!

Этот разговор состоялся в вечерних сумерках, когда Пинто, немного пришедший в себя после встречи с черным призраком, подал госпоже на стол изысканный ужин с дорогими винами.

Донна Марипоза неожиданно оказалась в прекрасном настроении.

— По правде говоря, я начала ужасно скучать в своем старом замке, — призналась она. — Даже слезы и стоны малышей-испанцев не приносили мне утешения несмотря на то, что старый Карпио очень искусно расправлялся с этими сопляками. Неделю назад, чтобы доставить мне удовольствие, он свернул шею двум из них, словно обычным цыплятам. Но в конце концов устаешь от всего, даже от цыплят.

Поулкат поддержал ее мнение, и они дружно рассмеялись.

— И я не имею ничего против небольшого развлечения с двумя юными англичанами! — проскрежетала старая колдунья.

Поулкат пожал плечами с безразличным видом:

— Как вам будет угодно, донна Марипоза! Они принадлежат вам.

— Эй, Карпио! Проснись, старый демон! — крикнула она.

Карпио с трудом пришел в себя.

— Сходи, приведи в чувство этих английских поросят, — приказала ему хозяйка. — Если будет нужно, скажи Пинто, чтобы он помог тебе. Это подействует на твои раны, словно бальзам, — засмеялась колдунья. — Надеюсь, ты не потерял свой хлыст?

— Вы же знаете, госпожа, что я никогда не расстаюсь с ним.

— За исключением тех случаев, когда он прогуливается по твоей спине, — фыркнула старая карга.

— Точно так же я никогда не расстаюсь со своей сумкой с инструментами, — сообщил старик, глаза которого внезапно заблестели странным образом.

— Очень хорошо! Ну, ладно, иди!

— Про какую сумку он говорил? — поинтересовался Поулкат, когда слуга ушел.

Донна Марипоза ухмыльнулась:

— Этот Карпио — очень опытный палач, и я за все золото мира не согласилась бы остаться без него. Я уверена, что в соревновании он оставил бы далеко позади самого опытного китайского пыточного мастера. В его сумке содержится целый набор игл, щипчиков и других инструментов, большинство из которых он придумал и сделал сам; с их помощью он может сверлить зубы, выкалывать глаза, поджаривать нервы, не причиняя жертве повреждения, способные закончиться смертью, но вызывающие невероятные страдания.

— Это весьма любопытно! — сказал Поулкат. — Хотел бы я понаблюдать за его работой с братцами Корбетт. Эти мерзавцы заставили меня порядком поволноваться.

— Мы с вами прекрасно понимаем друг друга, — задумчиво произнесла колдунья. — Как удачно получилось, что после несчастья с «Хоком» вы явились в мой замок! Надеюсь, что эта встреча будет началом нашего длительного плодотворного союза! Но куда пропал Карпио?

Вместо ответа послышался отчаянный призыв на помощь. Кто-то забарабанил в дверь.

Поулкат, как человек предусмотрительный, схватился за пистолет.

Бюрк, бледный как полотно, втащил в каюту с трудом державшегося на ногах Карпио, который тут же рухнул на диван, едва рулевой отпустил его.

— Ах, ад и все его дьяволы! Что с ним случилось, Бюрк? — заорал Поулкат. — Кто смог избить его таким жутким образом?

Действительно, Карпио находился в жутком состоянии. Распухшее и посиневшее от жестоких побоев лицо было залито кровью. Из окровавленного рта торчали обломки зубов.

Бюрк, ошеломленный случившимся, не сразу услышал вопрос Поулката, и тому пришлось повторить его.

— У него раздроблена нижняя челюсть, да и позвоночник вряд ли выглядит лучше, — пробормотал Бюрк. — Можете поверить мне, сэр, в это дело должен был вмешаться не иначе как сам дьявол… Я случайно взглянул на него, когда он вместе с Пинто направлялся к переднему отсеку трюма, где были заперты английские мальчишки. Потом послышался жуткий вопль — у меня даже мелькнула мысль, что с судном случилось что-то страшное. Я кинулся к Карпио и Пинто… И знаете, что я увидел, сэр? Пинто ничком лежал на палубе с разбитой головой, а его напарник, как вы могли увидеть сами, находился примерно в таком же состоянии, хотя и держался на ногах.

— Это палач… Призрак в костюме палача, — простонал Карпио. — Как он смог пробраться на борт? Теперь всем нам конец! Господин наш небесный, как я теперь раскаиваюсь во всем, что совершил… Скорее пригласите священника, донна Марипоза, пока я еще жив… Иначе гореть мне в аду целую вечность…

— Кретин! Идиот! — заорала взбешенная старуха. — Можно подумать, что тебя ожидает что-нибудь другое вместо вечного огня! Пригласить на борт священника… Ты что, решил пошутить напоследок?

— Послушайте, Бюрк, — приказал Поулкат. — Вам нужно немедленно обыскать все судно, начиная с трюма и заканчивая сорочьим гнездом на верхушке мачты. Вызовите наверх всю команду. Мне кажется, я догадываюсь, что именно случилось на судне.

Бюрк бросил на него свирепый взгляд.

— Я никогда не боялся существ из плоти и крови, сэр, и я готов драться с ними всегда и везде, — пробурчал он. — Но когда я имею дело с призраками, будь они черными или красными, я всего лишь стараюсь держаться от них подальше. Я достаточно серьезно верю в ад, чтобы на пытаться удостовериться в его существовании.

— Что? — возмутился карлик. — Ты отказываешься выполнять мои приказы?

— В данном случае именно так. И если мне будет позволено, я хочу дать вам один совет. Сэр, постарайтесь обставить это происшествие таким образом, чтобы матросы не узнали о подробностях случившегося. Иначе они немедленно повернут судно к берегу.

Теперь недовольство выразила уже донна Марипоза.

— Если Карпио не может сделать что-нибудь, я сделаю это сама. Приведите ко мне английских мальчишек, Бюрк.

Рулевой ответил злобным тоном:

— Сделайте это сама, уважаемая дама. Я не хочу валяться рядом с Пинто с разбитой башкой. Что касается двух парней по фамилии Корбетт, то если справедливо мнение о блуждающем у нас на борту призраке, то я уверен, что он взял этих ребят под свою защиту. Но я не собираюсь вмешиваться в их отношения. И я не буду повторять вам все, что только что сказал господину Поулкату. Запомните это, госпожа Марипоза! А заодно и вы, мистер Поулкат!

В этот момент раздался крик вахтенного матроса:

— Огни справа по борту!

И тут же послышалась команда Кросби:

— Погасить все огни! Убрать паруса! Лечь в дрейф!

Поулкат бросился на палубу.

— «Мейбаг»! — крикнул капитан, протягивая карлику подзорную трубу. Тот поспешно навел трубу на приближающееся судно. Его так трясло он волнения, что ему пришлось держаться за снасти.

— Вот решающий момент во всей этой истории, — пробормотал он.

В первых лучах утренней зари хорошо было видно, как изящное судно легко маневрирует против ветра на расстоянии нескольких миль.

Лицо Кросби окаменело.

— Брасопить парус, который полощется по ветру! Право руля! Мы отсечем у них ветер перед самым носом!

Поулкат довольно кивнул:

— Сделайте сначала три предупредительных выстрела! Если они не лягут немедленно в дрейф, мы отправим очередной заряд в паруса!

Капитан ухмыльнулся:

— И кто будет стрелять, сэр? Вчера вечером у нас на борту имелся артиллерист, но сейчас он в аду, где поддерживает огонь в топке.

— Вы имеете в виду Пинто?

— Конечно, сэр. Не думаю, что среди наших матросов есть еще кто-нибудь, способный пользоваться пушкой, стреляющей тридцатифунтовыми ядрами.

Поулкат заорал в ярости:

— Вы ошибаетесь, Кросби! Для меня в этой пушке нет секретов, и я сейчас докажу вам это! Держите руль по ветру, а я займусь фейерверком!

Поулкат не преувеличивал. Тот, кто имел бы возможность наблюдать, как он действует рычагами, скользящим устройством и зарядником скорострельной пушки, не только удивился бы его ловкости и умению, но и был бы поражен необыкновенной силой, с которой справлялся со сложным механизмом этот маленький человечек.

— Предупредительный выстрел! — проворчал он. — Какого черта зря тратить порох и снаряды! Я сейчас покажу им, как нужно стрелять!

Раздался выстрел. Облако едкого дыма заволокло «Корабль без названия».

Примерно в пятидесяти метрах от яхты к небу взлетел высокий столб воды.

— Недолет! — закричали матросы на палубе.

— Я видел! — рявкнул на них Поулкат. — Внимание! Сейчас я отправлю им следующее ядро. Надеюсь, оно заставит их поспешно спустить шлюпки на воду! Нам останется только собрать осыпавшиеся фрукты.

Прозвучал второй выстрел.

— Опять недолет тридцать метров! — снова закричал кто-то на палубе.

— В соответствии с морским правом, законным считается число три! — прорычал вышедший из себя Поулкат.

— А число четыре означает равновесие стихий!

Но кто произнес эту фразу?

Поулкат резко обернулся.

— Что ты делаешь здесь? — заорал он. — Твое место на палубе, с остальной командой!

Перед ним стоял небольшой коренастый человечек, показавший себя таким умелым лоцманом, когда судно выходило из гавани.

— Я нахожусь именно там, где требуется, — дружелюбно сообщил лоцман. — А сейчас я прошу вас убрать руки с этого устройства. Иначе мне придется самому выстрелить третий раз. И, уверяю вас, я не промахнусь.

Потрясенный Поулкат с ужасом увидел, что так называемый лоцман держал в руке пистолет с двойным стволом и целился ему прямо в грудь. Он ничего не понимал. И он стал понимать еще меньше, когда увидел, что к нему приближаются Джерри и Гил, держа в руках прочные веревки.

— Свяжите его как следует, друзья, — сказал толстяк. — И затяните узлы покрепче. Ничего, если немного пострадает его шкура… Ага! Тебе почему-то это не нравится, ты пытаешься лягаться… Нет, этот фокус у тебя не получится!

Поулкат действительно попытался ударить Джерри ногой, но неудачно. Второй попытки ему не пришлось совершить, так как лоцман нанес ему удар по голове рукояткой пистолета, и бандит рухнул на палубу.

Потеря сознания избавила его от очередного разочарования, способного взбесить его. Он не увидел, как Бюрк выпустил из рук руль, а Кросби выронил подзорную трубу.

И это не был миражом.

Появившееся к этому времени на небосклоне солнце залило море яркими лучами, и все происходящее было, несомненно, абсолютной реальностью.

К небу поднимался столб черного дыма. В кильватере за «Мейбагом» большое колесное судно приближалось к месту событий на полной скорости. Очевидно, оно должно было представлять главную угрозу для пиратов.

Кабинет французского морского комиссара был заполнен под завязку.

Среди прочих посетителей здесь находились коммодор Уилферс, портовый офицер Калтроп и капитан Тул. Немного в стороне какую-то проблему горячо обсуждали два священника.

— Для меня большая честь познакомиться со светлейшим маркизом де Вилла и Агийяр, — сказал один из них.

— Зовите меня просто падре Хуан, мой дорогой отец Макферсон, — ответил ему собеседник. — Но перед этим позвольте мне представить великого грешника Педро Альвареца. Если он и затрудняется провести всего лишь день без традиционного кувшина вина из Аликанте, то тем не менее он с достоинством носит красную ливрею палача и даже способен вывести пиратское судно из гавани. Разумеется, все это не мешает ему оставаться добрым христианином и, кто знает, стать позднее прекрасным братом-мирянином.

Отец Макферсон не скрывал своего восхищения собеседниками.

— Французы оказываются весьма энергичными, когда решительно вмешиваются в события, — продолжал он. — Вам хватило какого-то часа, чтобы рассказать все о себе. Ведь вы столько лет следили за действиями этой отвратительной похитительницы детей и потом, под прикрытием так называемого черного призрака, спасли из ее страшных когтей десятки маленьких невинных созданий.

— Мне пришлось бороться с огромным богатством этого чудовища, — признал отец Хуан, — и раскусить невероятную хитрость Карпио, моего бывшего мажордома. В конце концов мне удалось решить задачу. И я очень рад, что обнаружил ваших подопечных живыми и здоровыми.

— На этот раз тоже благодаря этому великому грешнику Педро Апьварецу, — улыбнулся отец Макферсон.

С противоположной стороны большого стола, накрытого зеленой скатертью, сидели Поулкат, Кросби и Бюрк. Что касается донны Оруги, для нее в помещение принесли специальное кресло. Она чувствовала себя в нем вполне удобно, в особенности после того, как ей принесли бутылку вина, поскольку она сообщила, что испытывает легкое недомогание.

Слово взял французский морской комиссар:

— Позвольте мне еще раз поздравить вас, сэр Уилферс, с успехом, с которым вы так искусно заманили «Корабль без названия» в ловушку.

Коммодор улыбнулся:

— Некоторые скажут, что нам благоприятствовал случай. Лично я считаю, что на нашей стороне вмешалось само Провидение. Сначала мы всего лишь собирались проследить за перемещениями «Хока», который подозревался нами в незаконных действиях и даже в работорговле. Когда мы получили послание отца Хуана, мы были несколько озадачены. Если пересказать одну английскую поговорку, то получается, что мы искали гвоздь, но нашли целый молоток. Вы должны представлять, что для наблюдения за «Хоком» мы подключили множество линейных кораблей. При этом мы, конечно, старались не выглядеть смешными. Мне пришлось самому подключиться к расследованию и отправиться вслед за «Хоком» на своей яхте. При этом мне очень повезло, что я смог привлечь к делу надежного союзника. Мне удалось тайно переоборудовать «Си Галл», парусник моего друга капитана Тула, в пароход, вооружив его к тому же пушкой солидного калибра. Таким образом, мы сравнялись по скорости и вооружению с «Хоком». Но никто из нас не думал, что в конце концов мы атакуем легендарный пиратский корабль, «Корабль без названия»… Но без поддержки «Фульгуранта»…

По лицу французского офицера было видно, что он с удовольствием воспринял оценку коммодора.

— А теперь, — сказал Калтроп, — нам нужно заканчивать эту процедуру. Французское правосудие настаивает на выдаче английского гражданина Поулката за ряд преступлений, совершенных им на французской территории. Вы не возражаете, сэр?

— Ни в коем случае, — заявил британский коммодор. — Я немедленно подпишу разрешение на выдачу. То, что Поулкат был задержан на французской территории, облегчает процедуру.

— Я протестую! — воскликнул негодяй.

Никто даже не отреагировал на этот протест.

— Донна Марипоза будет передана испанским властям. Передача состоится сегодня же.

— Смерть на испанской земле будет для меня большим утешением, — спокойно прокомментировала эти слова колдунья. — Историческая традиция требует, чтобы члены рода Оруга умирали от руки палача. Но до сих пор мы имели дело исключительно с английскими палачами. В моем случае это впервые будет испанский палач. Это соответствует моим представлениям о патриотизме.

— Фелипе Карпио, которого пришлось доставить в больницу, ждет такая же судьба, — продолжил французский чиновник. — Что касается двух английских моряков, Кросби и Бюрка, то я передаю их в ваши руки, сэр Уилферс.

В 1861 году, в обычный весенний день, Рафлз Гарфильд понял, что мир, в общем-то, совсем небольшой.

Страстный и отчаянный любитель парусного спорта, он вышел рано утром из Ширнесса, один на борту своей небольшой яхты, намереваясь дойти до Флессинга.

Как очень скоро выяснилось, погода не благоприятствовала развлечению. С северо-запада дул сильный устойчивый ветер, «cat nose», или «кошачий нос», как его называют моряки. В связи с этим знатоки ветров, приливов и отливов наверняка отсоветовали бы ему выход в открытое море в такую погоду. Но Рафлз Гарфильд, к этому времени едва переваливший за тридцатилетний рубеж, был таким же упрямым, как и «cat nose». Поэтому он, привыкший поступать по-своему, с легким сердцем вышел из Темзы, взяв курс на Гонт.

Неприятности начались, когда он был на траверзе острова Уолчер.

Яхта резко накренилась, сорвавшаяся с мачты рея ударила со страшной силой его по ноге, перебив кость, и выбросила его за борт.

Ему оставалось только распрощаться с жизнью, если бы в этот день Фрай Куссенс из Бушота не прошел бы немного дальше, чем обычно, вдоль Вестершельде в поисках камбалы и корюшки.

Но он поднял на борт только яхтсмена; яхту ему спасти не удалось.

Куссенс когда-то плавал на судне пароходной компании Кастль Лайн, где усвоил небольшое количество английских слов.

— Я отвезу вас к себе домой, — сказал он. — У нас в деревне прекрасный врач, а мой внучатый племянник, живущий со мной, говорит по-английски так же бойко, как ваша королева.

Сказано — сделано. Доктор сообщил, что для выздоровления пострадавший должен пролежать две или три недели, прежде чем сможет вернуться домой. К счастью, выяснилось, что у Рафлза была скорее трещина в кости, чем перелом.

— Мы вылечим вас здесь, — заявил бравый Куссенс. — Джек составит вам компанию.

Высокий широкоплечий подросток с черными глазами пожал руку пациенту и представился:

— Жан Кантрелл, племянник Фрая Куссенса. Зовут меня обычно Джеком.

— Это же английское имя! — удивился Гарфильд.

— У меня была мать-англичанка. Кстати, если вы любите читать, я могу раздобыть для вас несколько интересных книжек.

Рафлз задумался, нахмурившись.

— Как интересно! Вы так бойко говорите на английском, но произносите слова не совсем так, как это делают англичане. Вы часто делаете ударение не совсем на тех слогах, как это делаем мы.

— Это потому, сэр, что я родился не в Англии. А также не в Голландии и не во Франции.

— Но вряд ли вы родились в Австралии! — воскликнул удивленный англичанин.

— Именно так, сэр. Но как вы догадались?

— Просто потому, что я провел четыре года в Ньюкасле, на восточном берегу южной Новой Галлии, а потом еще довольно долго прожил в центральной части страны.

В этот момент в разговор вступил Фрай Куссенс, человек разговорчивый, любивший узнавать новое и делиться своими знаниями с другими.

— Для тех, кто годами бороздит моря, мир всегда представляется гораздо меньше, чем для тех, кто обосновался на суше. Отец Джека, то есть мой племянник, расстался с Фландрией лет двадцать тому назад. Он был боцманом на английском трехмачтовом судне, проплававшие немало лет. За все эти годы он написал нам только однажды, чтобы сообщить, что он поселился в Австралии, где женился на англичанке, и что у него есть сын. Три года назад он словно свалился с неба, появившись у нас вместе с сыном. Больной, бесконечно уставший, он, как нам показалось, был не совсем в себе, так как рассказывал очень странные вещи. Когда умерла его жена, он решил, что с него хватит жизни в чужой стране, и вернулся на родину. Судя по всему, его здоровье было подорвано какой-то хронической болезнью, потому что он скончался меньше чем через три месяца после возвращений домой. Джек остался сиротой. К счастью, отец оставил ему достаточно денег, чтобы он смог закончить учебу.

— Назовите мне вашу фамилию, Джек! — попросил Гарфильд.

— Жан, или Джон, Кантрелл.

— Как звали вашего отца — Роберт, или Боб, Кантрелл?

— Да, именно так.

— Клянусь Юпитером! — пробормотал Гарфильд. — Какой же маленький наш мир!.. А могу я узнать, где вы родились?

— В Реймон-Террас.

Гарфильд помотал головой, словно приходя в себя:

— Могу я задать вам еще несколько вопросов?

— Конечно, сэр.

— Вы знаете, что такое валлаби?

— Это кенгуру. Небольшой, но дьявольски умный зверек, — с улыбкой ответил Джек.

— Вам знакомы Синие горы?

— В ясную погоду мы хорошо видели вдали их вершины.

— И еще…

Гарфильд несколько мгновений колебался, потом решился:

— Вы знаете, что такое Black Wattle Swamp?

Юноша невольно вскрикнул:

— Болото черных акаций! Но мы жили именно там!

— Действительно, — пробормотал словно для самого себя Гарфильд. — Именно там жил одиночка по имени Боб Кантрелл, он же Роберт Кантрелл. Иногда его называли Голландцем-Кантреллом или просто Голландцем. Вот так неожиданность!

— Это был мой отец, — сказал Джек.

— Вы помните что-нибудь об этих местах?

— Конечно! — ответил юноша с ноткой печали в голосе.

Фрай Куссенс бросил на стол пачку старых мятых бумаг.

— Если вам интересно, сэр, эти бумаги остались от моего племянника.

Гарфильд внимательно просмотрел документы.

— Они доказывают, что Боб Кантрелл может претендовать на участок земли в Новой Южной Галлии. Правда, эта земля не имеет особой ценности, так как находится в диком состоянии и практически не подвергалась окультуриванию. Тем не менее заранее ничего нельзя утверждать категорически. Послушайте, друзья, дайте мне немного подумать. Потом мы сможем побеседовать более обстоятельно.

Через некоторое время Гарфильд снова пригласил к столу Куссенса и его племянника, чтобы поделиться с ними плодами своих размышлений:

— Я принадлежу к старинной семье католиков, девиз которой: «Никогда не удивляйся делам Господа, даже если ты увидел, как вулкан выплевывает конфеты вместо лавы». Поэтому я не удивляюсь результатам нашей встречи, хотя они и были весьма случайными. Я не богач, но и не бедняк. Я эмигрировал в Австралию в надежде сколотить состояние, как это было со многими моими соотечественниками. Если мое пребывание там не позволило оправдаться моим надеждам, то и назвать результат катастрофой нельзя. Рано или поздно я все равно вернулся бы в те края. И сегодня я принял решение сделать это незамедлительно. Я предлагаю Джеку Кантреллу сопровождать меня.

— Я плавал с раннего детства, — заявил Фрай Куссенс, — и я считаю, что человек должен повидать мир, если у него появилась такая возможность. Но, конечно, решать должен сам Джек, никто за него принять решение не может.

Юноша вопросительно посмотрел на Гарфильда:

— У вас есть какая-то цель, которую вы имеете в виду, когда предлагаете мне сопровождать вас, сэр?

— Конечно, есть, — откровенно заявил Гарфильд.

Джек немного подумал, перед тем как продолжить:

— Это связано с документами моего отца, не так ли? Но вы же сказали, что эта земля ничего не стоит…

— Вы умный юноша, Джек, — сказал Гарфильд. — Вы способны быстро понять ситуацию. Когда я находился в порту Джексон, я много слышал о болоте черных акаций.

— Это ужасное место! — воскликнул Джек.

— Именно так мне его и описывали. Оно настолько жуткое, что вошло в поговорку. Такое же название получил и один из самых зловещих кварталов Сиднея.

— Тем не менее мне хотелось бы вернуться туда, — заявил Джек. — Но если вы спросите меня, почему мой отец так поспешно уехал оттуда, мне трудно будет вам ответить. Когда я попытался поговорить с ним об этом после нашего возвращения в Голландию, он страшно рассердился и запретил мне когда-либо возвращаться к этому разговору.

— Вы позволите мне более внимательно познакомиться с договором о концессии, господин Куссенс? — обратился к голландцу Гарфильд.

— Разумеется, никаких возражений!

Гарфильд долго изучал документ. Наконец, достав из кармана лупу, он внимательно рассмотрел какую-то точку на карте, прилагавшейся к бумагам.

— Вы видите этот небольшой красный значок, Джек?

— Да, конечно… Он похож… Пожалуй, он похож на миниатюрный полумесяц.

— Это знак Красного полумесяца, — сказал Гарфильд.

— И что он, по-вашему, может означать, сэр?

— Увы, мой друг, я знаю это. И мой долг предупредить вас, пока вы еще не приняли решения сопровождать меня, что в этом месте мы встретимся с множеством трудностей и даже серьезных опасностей. В худшем случае может случиться так, что мы не сможем вернуться домой, в лоно семьи.

Эти слова, судя по всему, не сильно взволновали юношу. Он хладнокровно взглянул на Гарфильда.

— Мой отец, да и моя мать тоже, хотя она слишком рано покинула нас, приучили меня ничего не бояться. К тому же Свич никогда ничего не боялся.

— Кто такой Свич? — спросил Гарфильд.

— Это наш слуга. Он один согласился остаться с нами в месте, называвшемся болото черных акаций. Он внезапно бесследно исчез за три недели до неожиданного решения отца уехать из Австралии. Может быть, на него напала одна из распространенных в тех местах ужасных желтых змей, с которыми нам приходилось встречаться, хотя, к счастью, не очень часто.

— Мой юный друг, опасными в тех краях считаются не только желтые змеи, — пробормотал Гарфильд.

— Именно это постоянно повторял нам Свич, хотя он был человеком молчаливым и редко объяснял что-нибудь в деталях.

— Поскольку вы так любезно предоставили мне возможность лечиться у вас, — сказал англичанин, — я останусь у вас еще на неделю. Может быть, немного дольше. Таким образом, у вас, Джек, будет возможность хорошо обдумать мое предложение.

— В этом нет необходимости, господин Гарфильд. Я уже принял решение. Я еду с вами.

— Что касается меня, то я могу только сожалеть, что возраст не позволяет мне принять участие в этом увеселительном путешествии! — воскликнул Фрай Куссенс. — Но я мыслями буду с вами.

Джордж-стрит — это самая красивая и самая важная магистраль Сиднея. Она фактически является центром этого молодого, но бурно развивающегося города.

Шикарные магазины, конторы, банки, отели соперничают здесь роскошью друг с другом. Но если вы выйдете на эту улицу с Кольцевой набережной, то явно будете удивлены увиденной посредственностью. Здания здесь неказисты на вид и несут явные следы дряхлости, хотя большинству из них нет и десятка лет. Повсюду из-под тонкого слоя штукатурки, разъедаемой морскими ветрами, выглядывают красные кирпичи; деревянные конструкции потрескались, многие стекла разбиты или штормовыми ветрами, или хулиганами и обычно заменены кусками картона или фанеры. Тем не менее именно на Джордж-стрит находятся самые импозантные строения.

Потому Эбенезер Пикнефф и поместил на визитной карточке своей фирмы фразу: «Бюро на Джордж-стрит», закрыв глаза на убогость своей конторы — всего три небольших комнаты со скудной меблировкой, в которые через трещины в стенах легко проникали холод и сырость, когда дул юго-западный ветер.

Дела, которые приходилось вести мистеру Пикнеффу, были весьма разнообразными. Он учитывал векселя, ссужал деньги под чрезмерно большой процент, находил для местных торговых судов грузы, а иногда и команды для них, торговал концессиями и земельными участками на юге Новой Галлии и подбирал добровольцев для выполнения разных нестандартных работ.

Надо заметить, что господин Эбенезер был приятным человеком; он вызывал доверие у клиентов своим солидным животом, круглой физиономией с аккуратно подстриженными бакенбардами и, конечно, своей полной юмора улыбкой. Он обычно носил куртку французского покроя с перламутровыми пуговицами и желтый жилет с цветочками, на который свисала изящная золотая цепочка от карманных часов.

Каждое утро без четверти восемь он появлялся в своей конторе, из которой уходил не раньше семи часов вчера, чтобы посетить модный ресторан на Уиньярд-стрит, где заказывал капитальный обед.

За ним не числилось никаких пороков, если не считать пристрастия к хорошей еде и ароматным голландским сигарам; он не выпивал, не посещал игорные заведения и бары с сомнительной репутацией, не бывал на бегах, никогда не использовал грубую лексику и всегда придерживался крайне строгих правил поведения.

В этот сентябрьский день 1862 года он выглядел особенно довольным. Он только что заключил весьма выгодную сделку с группой китайских эмигрантов, направлявшихся к Синим горам. Увы, его эйфория продолжалась весьма недолго. Едва он расстался со своими клиентами, как неподалеку от его конторы прозвучал выстрел, заставивший его подпрыгнуть. Надо сказать, что мистер Пикнефф не выносил даже одного вида огнестрельного оружия. К сожалению, в 1862 году стрельба на улицах раздавалась довольно часто, потому что город буквально наводнили летучие собаки. Летучими собаками называют гигантскую разновидность летучих мышей с вытянутой, похожей на собачью мордой, поднимающих жуткие крики на заходе солнца, когда они выбираются из своих темных убежищ.

В этом году тысячи летучих собак оккупировали город, уничтожая сады и огороды, заваливая отвратительным пометом крыши и тротуары. С вечерних сумерек и до утренней зари постоянно слышались выстрелы, причем даже в самом центре города. А с восходом солнца горожане дружно принимались за очистку улиц от трупов животных и следов их жизнедеятельности.

От ночной охоты имели выгоду только китайцы и негры, так как они использовали в пищу отвратительное мясо летучих собак. Поэтому на протяжении всего дня из бедных кварталов доносились запахи жареного мяса.

— Опять стреляют! — громко пожаловался мистер Пикнефф. — Несколько выстрелов подряд! Когда же закончится эта пальба?

— Когда будут уничтожены все летучие собаки! — ухмыльнулся Смудж, его клерк. — И мне почему-то кажется, что продолжаться этот салют будет по меньшей мере лет сто, если не больше.

— Надеюсь, небо все же избавит нас от этого ужаса! — вздохнул патрон, ненавидевший как самих отвратительных ночных животных, так и стрельбу в них из ружей и револьверов.

— Мне кажется, что сегодня собаки вылетели на охоту раньше, чем обычно, — заметил Смудж. — Возможно, это из-за дождя и опустившегося на город тумана, в связи с чем сумерки наступили гораздо раньше.

Он остановился возле окна, наблюдая за кружившимися над городом животными.

— А вот и почтальон! — внезапно сообщил он.

— Сходи, посмотри, нет ли чего-нибудь для нас, — приказал мистер Пикнефф.

Смудж с грохотом скатился по лестнице и почти сразу же вернулся с несколькими конвертами в руке.

— Пара проспектов от «Блекуолл Лайн», утренний выпуск «Сидней морнинг геральд», явно пришедший с опозданием, поскольку газету уже прочитал жулик-почтальон, и письмо. Очень легкое, небольшого формата — скорее всего, это открытка.

— Что ж, посмотрим, — вздохнул мистер Пикнефф, взяв нож для бумаги.

Распечатав конверт, он внезапно вскрикнул и замер, смертельно побледнев. У него сильно дрожали руки, а сигара выпала изо рта, чего он даже не заметил.

— Что случилось, патрон? — спросил Смудж.

— Это… открытка… — пробормотал Пикнефф.

Смудж взял со стола открытку, упавшую рядом с дымившей сигарой. Это была даже не открытка, а просто кусочек картона, явно вырезанный из какой-то коробки. Ни одного слова текста, только небольшой рисунок красной тушью.

— Проклятье! — завопил он, судорожно отбросив кусочек картона, словно это была змея или ядовитый паук.

— Боже милостивый, почему мне не дают жить спокойно? — простонал толстяк.

Смудж ничего не ответил, но, выдвинув ящик стола, достал из него кольт большого калибра.

— Убери эту гадость! — закричал мистер Пикнефф. — Я не хочу видеть ее!

— Вам не кажется, что эта вещь может понадобиться нам? — возразил клерк.

Пикнефф закрыл лицо руками и попытался спокойно подумать. Но почти сразу же он возобновил жалобы и стенания.

— Сходи в порт, Смудж — сказал он наконец. — Попытайся узнать что-нибудь. И… захвати с собой эту штуку. Мало ли что…

— Еще бы, захвачу обязательно, — раздраженно буркнул клерк. — Хотя у меня нет ни малейшего шанса попасть в луну.

— Ради бога, не вспоминай про луну, — простонал его хозяин.

— Вы имеете в виду этот красный значок? — резко бросил Смудж, указав на кусочек картона, на котором был изображен полумесяц.

На следующее утро перед дверями конторы на Джордж-стрит можно было увидеть очередь. Эмигранты-золотоискатели, собиравшиеся приобрести клочок земли, что естественным образом предполагало получение концессии, мелкие дельцы, пытавшиеся сплавить сомнительные долговые обязательства, капитаны мелких каботажных судов, надеющиеся получить заказ на перевозку контрабанды…

Тем не менее им пришлось разойтись разочарованными, так как контора оставалась закрытой весь день.

А также все последующие дни.

— Вы хорошо помните это место? — спросил Джека Рафлз Гарфильд.

— Как будто я только что побывал здесь.

— И вы точно помните, что отец не говорил вам о нем ничего необычного?

— Что такого он мог рассказать мне? Он был человеком грубым, молчаливым, способным раздражаться из-за пустяков… Особенно он нервничал в последние недели перед смертью. Я вам говорил об этом не один раз.

— Похоже, вы даже не знаете, чем именно он занимался. — В голосе Гарфильда прозвучало разочарование.

— Увы, не знаю. Мне известно в самых общих чертах, что он занимался разведением скота и земледелием. И не очень активно. Только в той степени, что было необходимо для выживания.

Гарфильд тяжело вздохнул.

Их путешествие оказалось продолжительным и очень монотонным, но, к счастью, прошло без приключений. Тем не менее Рафлз отдавал себе отчет, что все эти дни, проведенные на борту парохода, не способствовали его сближению с Джеком. Наоборот, у него сложилось впечатление, что Джек Кантрелл становился все более задумчивым и замкнутым.

Правда, однажды, когда чудной тропической ночью они не могли заснуть и долго любовались Южным Крестом, Джек опустил руку на плечо Гарфильда и в порыве откровенности сказал ему нечто неожиданное:

— Вы не думаете, мистер Гарфильд, что мой отец искал золото и действительно нашел золотую жилу?

— Я не исключаю возможность этого, — ответил Гарфильд. — Я не сомневаюсь, что за Синими горами могут быть обнаружены богатые месторождения золота. Но до них, как правило, очень трудно добраться.

— Если только он нашел не золотую жилу, а нечто другое… — пробормотал Джек.

— Что именно?

— То, что с незапамятных времен искали сумасшедшие, мечтатели, преступники… Не спрашивайте меня, я ничего не знаю и могу только предполагать…

С тех пор Джек больше не заводил разговоров на эту тему. Возможно, он даже сожалел о своем порыве откровенности.

Сейчас они уже преодолели Синие горы и добрались до последней в этом районе деревушки, обосновавшейся на краю огромного пространства диких зарослей и болот. Местечко было обозначено на карте крестиком, но Джек вспомнил, что оно называлось «Camden last houses», то есть «Последние дома Кэмдена».

Действительно, пять или шесть крыш торчало над дикими зарослями лавра и олеандра, пахучих растений, распространявших гнетущие ароматы, вызывавшие головную боль. Дома были давно покинуты, их захватила буйно разросшаяся крапива. Только гортанные крики небольших птичек, охотившихся на насекомых, встретили наших путешественников.

Три носильщика, нанятых в Порт-Джексоне, сбросили ношу, разожгли костер, расположившись вокруг него на отдых, и закурили трубки. Двое из них были черными, третий — тасманиец по имени Смит, называвший себя американцем.

Гартфильд и Джек обосновались в наиболее сохранившейся хижине; к ним присоединился Смит. Это был высокий крепкий парень со странно маленькой головкой и глазами желтыми, словно у обезьяны.

— Черные не хотят идти дальше, — сообщил он. — Они требуют, чтобы вы рассчитали их.

Гарфильд отсчитал нужную для расплаты с носильщиками сумму и передал деньги Смиту.

— Ну и пусть они возвращаются! Завтра мы сами понесем свой груз.

— Почему вы не купили лошадь? — проворчал Смит.

— Потому что ее украли бы у нас в первый же день, — холодно пояснил Гарфильд. — Я надеюсь, что ты проследишь, чтобы черные не захватили с собой что-нибудь из того, что им не принадлежит.

Смит кивнул и вышел к костру. Ночь прошла без происшествий.

Утром Смит зашел в хижину. Вид у него был мрачный.

— Они ушли.

— Ничего не пропало?

— Пропали два ружья и патроны к ним.

— Два ружья Снайдера? — спросил Гарфильд.

— Они так называются? Ну, значит, они украли два ружья Снайдера, — ухмыльнулся Смит.

— Ладно, — спокойно сказал англичанин. — Заходи в дом, но не показывайся перед окном. И дай-ка мне свою палку.

Затем он надел на палку шляпу и подошел сбоку к окну. Когда он поднес к оконному проему шляпу, раздались два выстрела.

— Черт возьми! — заорал Смит. — Эти негры хотят застрелить нас! Но я никогда не слышал, чтобы ружья стреляли с таким грохотом! Словно это не ружья, а пушки!

— Почему бы им и не оказаться пушками? — пожал плечами Рафлз. — Теперь ты можешь выйти. Загляни-ка за эти кусты, над которыми вьется пороховой дым. Думаю, тебе покажется интересным то, что ты увидишь.

— А если они снова будут стрелять?

— Не бойся, больше стрелять они не будут.

Смит посмотрел с открытым ртом на Гарфильда, но подчинился.

Отойдя за кусты, он внезапно принялся кричать и ругаться. Потом он вернулся в хижину, бледный и растерянный.

— Ну, что скажешь? — спросил его Гарфильд.

— Клянусь адом, они оба мертвы! Ружья разорвались у них в руках, словно были заряжены динамитом!

— Возможно, это действительно был динамит, — слегка улыбнулся Гарфильд. — А теперь, Смит, выслушай хороший совет. Когда ты устраиваешь с кем-нибудь заговор, никогда не сиди спиной к стене, к забору или к кустам, за которыми может скрываться человек, интересующийся вашей беседой. Ты понял? А теперь я хочу спросить у тебя: сколько ты получил от негров?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — проворчал Смит.

— Ну что ты, ты прекрасно все понимаешь! Так что отвечай. Я не буду интересоваться, кто тебе заплатил, но мне хочется узнать сумму.

— Пятьдесят долларов, — пробормотал верзила.

— Тогда выбирай: или ты идешь с нами, получая при этом вдвое больше, или зарабатываешь пулю в голову. Эта пуля будет у тебя в голове через пять секунд.

— Я пойду дальше с вами, босс! — закричал Смит с посеревшим от ужаса лицом.

— Интересно, есть в этой голове хоть немного мозгов? — ухмыльнулся Гарфильд. — Ты хоть представляешь, куда мы идем?

— К Black Wattle Swamp… То есть к Черному болоту, — пробормотал, задрожав, Смит.

— Там у тебя будет достаточно шансов умереть, если ты не расстанешься с дурными мыслями, — совершенно серьезно заявил Гарфильд. — А пока тебе придется нести основную часть нашей поклажи.

— Я могу тащить на плечах целого быка! — похвастался великан.

Джек Кантрелл молча наблюдал за происходящим. На его спокойном лице не проявились никакие эмоции, и он ни о чем не стал спрашивать.

Гарфильд скользнул по его лицу внимательным взглядом и нахмурился, но не стал ничего объяснять.

Они были готовы двигаться дальше, когда Джек неожиданно взял наизготовку свой карабин и знаком остановил Гарфильда.

В ста пятидесяти метрах перед ними быстро передвигалась неясная тень.

Раздался выстрел.

— Сходи, Смит, посмотри, в чем там дело, — сказал юноша.

Смит быстро вернулся, держа в руках небольшого убитого валлаби. Он с большим уважением посмотрел на Джека.

— На расстоянии ста пятидесяти метров, в густых зарослях… — пробормотал он. — Мне редко доводилось видеть такой меткий выстрел.

Гарфильд прикусил губу и промолчал.

Они продвигались по дикой и пустынной местности. Тем не менее когда-то здесь проходили дороги, но буйно разросшиеся заросли трав и кустарников полностью уничтожили следы деятельности человека. Сохранились только змеившиеся через буш редкие узкие тропинки. Местами почва была заболочена, и пройти здесь можно было по колено в грязи, с трудом вытаскивая ноги из вязкой глины.

Гарфильд в очередной раз взглянул на компас и покачал головой.

— Магнитная стрелка отклоняется от нужного нам направления! — проворчал он.

— Признаки железной руды, — пояснил Джек Кантрелл, указывая на красно-бурую окраску почвы.

— Ты знаешь эти края? — спросил Гарфильд, обращаясь к тасманийцу.

Тот поколебался, но все же признал, что ему приходилось бывать в этих краях.

— Это было очень давно. В то время здесь паслись большие стада.

— И ты, судя по всему, занимался кражей скота?

— Это неправильно называть воровством, мистер. Скот никому не принадлежал и давно находился в диком состоянии. Ведь в то время здесь уже никто не жил.

— Это не так, — возразил Джек. — Здесь жил Боб Кантрелл.

Смит с опаской посмотрел на него.

— Я когда-то слышал это имя, — согласился он, — но мне не приходилось встречаться с этим человеком. Он жил дальше к западу от этих мест, на никого не интересовавшем участке, которого все старались избегать.

— Black Wattle Swamp, — сказал с ухмылкой Гарфильд.

— Не произносите это название, оно приносит несчастье, — буркнул Смит.

Рафлз отозвал своего спутника в сторону:

— Что вы скажете о его реакции, Джек?

— Этот человек прав, — коротко ответил юноша.

— Вы на редкость скрытный человек, — печально промолвил Гарфильд. Джек пожал плечами.

— Я вижу здесь заячьи следы, — заметил он, стараясь изменить тему беседы. — Может быть, нам стоит сделать привал. Пока вы разводите огонь, я попробую подстрелить парочку длинноухих.

Не ожидая ответа, он снял с плеча ружье и углубился в буш, сопровождаемый внимательным взглядом Гарфильда.

— Босс, — обратился к нему Смит, когда юноша скрылся в кустах, — этот желтоклювый паренек далеко не дурак. Я даже сказал бы, что он немного пугает меня.

— Почему?

— Я понял, что никто не знает так хорошо эти места, как он. Парень ничуть не боится болота черных акаций. А я знаю типов, которые не испугаются голодного льва, но тут же спрячутся в свою раковину, едва услышат это название.

— Так, так… — сказал Гарфильд, глядя Смиту в глаза. — Мне почему-то кажется, что ты имеешь в виду фирму «Пикнефф и компания».

Смит явно занервничал.

— Вижу, вам многое известно, босс! Чертовски многое для только что приехавшего в Австралию.

— Мы с тобой сейчас говорили про фирму Пикнеффа, если не ошибаюсь.

— Я не знаю, боится ли этот толстяк львов, и даже не уверен, что он видел хотя бы одного из них, но можете мне верить, я не ошибаюсь на его счет. Вы хорошо платите мне, и вы не стали стрелять мне в голову, хотя имели на это полное право. Так вот, с этого момента я больше не хочу иметь дело с этим Пикнеффом. Вы, конечно, спросите меня: почему?

— Могу сказать, что в твоей башке содержится больше серой материи, чем можно было подозревать, — заметил Гарфильд с многозначительной улыбкой.

— Пикнефф боится только трех вещей: огнестрельного оружия, летучих собак и…

Смит посмотрел с хитрецой на англичанина.

— Думаю, вы и сами знаете, чего еще он боится, — ухмыльнулся он.

— Но ты все же скажи это сам. Доставь мне удовольствие.

Смит наклонился к Гарфильду и пробормотал ему на ухо несколько слов.

Гарфильд плотно сжал губы, как он делал всегда при сильном волнении.

— Я понял, — пробормотал он.

Смит подозрительно осмотрелся.

— К счастью, мы не слишком близко от кустов, — ухмыльнулся он. — Так что мы можем говорить, не опасаясь подслушивания.

— Гарфильд ответил вопросом:

— Сколько?

— Мне нравится слышать этот вопрос, — улыбнулся здоровяк. — Вы явно пришлись мне по сердцу, босс. Вы понимаете все, что нужно, без лишних слов. А только дьявол знает, какими опасными могут оказаться некоторые слова.

— В особенности, если произнести их поблизости от кустов, — пошутил Гарфильд.

— Я сказал это не для того, чтобы посмеяться, — огрызнулся Смит с серьезным видом. — Чтобы ответить на ваш вопрос, не наводя тумана, я скажу, что мне не нужны деньги, а я хочу получить долю в деле.

— Вот как? Ты думаешь, что наклевывается интересное дело?

— Когда Пикнефф встревает во что-нибудь, можно не сомневаться, что завязывается какое-то интересное дело. Дело, позволяющее ему хорошо заработать, а не ограничиться яичными скорлупками. А теперь скажите мне, куда мы идем вслед за этим парнишкой?

Гарфильд в очередной раз ответил вопросом на вопрос:

— Кого из нас двоих поручил тебе убить Пикнефф?

Смит с упреком посмотрел на него.

— Можно подумать, что я не заметил, что вы надели на палку именно шляпу этого парня, а не свою!

— Ты хочешь сказать, что негры не стали бы стрелять, если бы это была моя шляпа?

— Разумеется, босс.

— Этот Пикнефф далеко не дурак, как я понимаю.

— Конечно. Будьте уверены, он гораздо умнее, чем вы думаете, — ответил Смит.

— Продолжай! — потребовал Гарфильд неожиданно резким тоном. — Я хочу знать, что ты имеешь в виду, когда говоришь про дело.

— Я полностью доверяю вам, босс, а поэтому буду откровенен. Вы знаете, кто такой Смудж?

— Не имеет значения, знаю я его, или нет, — сказал Гарфильд, уклоняясь он ответа.

— Ну, как хотите. Однажды вечером Смудж вышел на улицу с большим кольтом в кармане, из которого он стрелял без промаха. Он кого-то искал. Уточню, что он искал человека, найти которого было весьма сложно, если учесть, что никто не знал его в лицо. Но Смудж был хитрым малым.

— Был?

— Подождите, я дойду и до этого. Смудж так никогда и не вернулся из своей ночной экспедиции, и его кольт не выстрелил ни разу. Но стрелял кто-то другой, и тоже очень меткий стрелок.

— Значит, он мертв?

— Мертвее не бывает. Убит пулей в рыжую голову.

И где валялось его мерзкое тело, как вы думаете? В переулке этого грязного сиднейского квартала, который называется Black Wattle Swamp. Любопытное совпадение, правда?

— Действительно, — покачал головой Гарфильд. — Лично я всегда считал крайне важной роль случая.

— Называйте это случаем, мне все равно. Той же ночью были ограблено бюро Пикнеффа на Джордж-стрит. И там пропало нечто весьма ценное — кусок географической карты, если не ошибаюсь.

— И что потом? Продолжайте, ведь на этом ничего не закончилось, — потребовал Гарфильд, утративший свой обычный флегматичный вид.

— Это была карта, воспользоваться которой у Пикнеффа никогда не хватило бы решимости, — пробормотал Смит.

— Он опасался, что…

— Вот именно!

Собеседники замолчали. Они сидели, глядя на огонь.

— Мне кажется, я знаю, у кого находится эта карта, — внезапно сказал Смит.

Он встал и взял ружье.

— Я не большой любитель зайчатины. — пробормотал он. — Я предпочитаю молодого валлаби на вертеле.

Гарфильд отвернулся, ничего не сказав, и Смит исчез в зарослях.

Джек Кантрелл на обращал внимания на зайцев, буквально кишевших в этой местности. Он быстро шагал по звериной тропинке, петлявшей между эвкалиптами, и скоро очутился на берегу небольшого пруда, где остановился отдохнуть, присев на ствол дерева, поваленного ветром. Оглядевшись, он пробормотал:

— Когда-то здесь была привязана плоскодонка. Наверное, она сгнила и утонула.

Он внимательно присмотрелся к зарослям мангров. На его лице промелькнула меланхоличная улыбка.

— Нет, вот она где! Даже, если она ни на что не годится, мне хочется в последний раз посмотреть на нее.

Ловкий, словно обезьяна, он проник в опасные заросли мангров и через несколько метров остановился перед небольшой лодкой.

— Неужели глаза не обманывают меня? Или это мне мерещится? — воскликнул он.

Лодка, уткнувшаяся носом в путаницу корней, не выглядела сгнившей или источенной червями. Казалось, за ней постоянно ухаживали. И она вполне годилась для того, чтобы на ней можно было в безопасности плавать по илистым водам болот.

В этот момент раздался отчаянный крик:

— На помощь! Помогите!

Джек быстро вернулся на сухой берег и бросился в том направлении, откуда послышался повторившийся призыв о помощи.

Пробежав по берегу пруда, он остановился, оцепенев перед жуткой сценой.

Человек отчаянно боролся с огромной змеей, обвившейся кольцами вокруг него и медленно увлекавшей свою жертву в воду.

— Держитесь! — закричал Джек, вскинув ружье к плечу. В то же время он мелодично засвистел.

Змея тут же остановилась и подняла голову, чтобы бросить на юношу холодный взгляд рептилии. Раздались один за другим два выстрела, и голова чудовища превратилась в кровавый комок.

— Не двигайтесь, — крикнул Джек, отбросив ружье и выхватив охотничий нож.

Он не видел лица человека, так как змея, схватившая его сзади, закрыла кольцами верхнюю часть его тела и голову. Он принялся разрезать тело мертвой змеи на части.

Появилось изуродованное давлением стальных мышц змеи лицо. Это был Смит.

— Смит! — воскликнул пораженный увиденным Джек. — Что ты здесь делаешь? Если ты хотел увидеть небольших водяных свиней, то я должен огорчить тебя. Здесь водятся только змеи, которых не едят даже туземцы. Она тебе ничего не сломала? Похоже, все кости у тебя уцелели… Обычно эти создания не душат свои жертвы, а затягивают их в воду, чтобы утопить. Вот твое ружье, с ним все в порядке.

Смит с трудом встал на ноги.

— Вы спасли мне жизнь, — пробормотал он.

— Это не имеет значения. Я просто выполнил свой долг. В любом случае, я рад, что встретил тебя. Может быть, это случайность, но она меня вполне устраивает. Ты должен будешь сказать мистеру Гарфильду, что я не собираюсь возвращаться.

Смит удивленно посмотрел на Джека.

— А я могу остаться с вами? — спросил он наконец.

— Нет!

Смит некоторое время колебался. Потом он взволнованно заговорил:

— Если бы вы не вмешались, это мерзкое создание сейчас закусывало бы мной, — сказал он. — Я буду сопровождать вас, даже если вы постараетесь прогнать меня пинками сапог, словно чесоточного пса!

— Ты знаешь, куда я иду, Смит?

Тасманиец указал на запад.

— Эти болота и водоемы тянутся далеко на запад, словно звенья длинной цепи. Если кому-то удастся пройти по этой цепочке и остаться живым и здоровым, то он окажется у болота черных акаций, возле старой фермы Боба Кантрелла. Я принял решение, и мне плевать на опасность.

— О какой опасности ты говоришь? — поинтересовался Джек.

— Дело в том, что на ферме есть жилец. Но это не человек из плоти и крови, а призрак. Один из самых опасных, когда-либо существовавших на земле. С того момента, как Боб покинул Австралию, этот призрак убил всех компаньонов, где бы они не находились.

— Что за компаньонов ты имеешь в виду, Смит?

— Компаньонов Красного полумесяца.

— А шеф банды? — спросил Джек с легкой дрожью в голосе.

— Призрак не смог до него добраться, — пробормотал тасманиец. — Потому что ему не известно, что такое Красный полумесяц. Никто этого не знает.

Джек внезапно принял решение.

— Забирайся в лодку, Смит. На дне лежит пара весел, поработай ими. И положимся на милость божью!

Плавание оказалось продолжительным и опасным. Смит работал изо всех сил веслами; время от времени к нему подключался Джек, когда нужно было пробиться через участки, занесенные илом или заросшие водной растительностью.

Джек работал рулем с такой ловкостью, что вызывал восхищение у Смита. Время от времени им приходилось пробиваться через мангровые заросли. Каждый раз, натыкаясь на ствол толщиной в руку, они вызывали дождь сыпавшихся с ветвей улиток, тысяченожек и прочих неприятных существ.

Однажды, когда Смит сидел спиной к Джеку, он почувствовал сильный удар по плечу. Когда он обернулся, удивленный, Джек показал ему раздавленное, но еще корчившееся существо.

— Скорпион! — пояснил он.

— Боже! — воскликнул Смит. — Даже гремучая змея не считается такой опасной, как эта разновидность скорпиона! Я получил сильный удар, но без него я уже был бы на пути в адские края. Вы второй раз спасли мне жизнь… Я всегда буду благодарен вам!

— Пустяки, не имеет значения, сказал Джек. — А вот водяная змея выбралась на поверхность. Смотри внимательно, я покажу тебе один трюк…

Он поднес руку к горлу и испустил странный крик, немного похожий на крик утки. Змея сразу же ушла на глубину.

— Она испугалась! — воскликнул восхищенный Смит.

— Эта змея никого не боится. Но сейчас она рассчитывает увидеть поблизости лягушек, а это для нее любимое лакомство, — засмеялся Джек.

В первый вечер этой трудной экспедиции они остановились на небольшом островке, достаточно сухом и поросшим густым папоротником.

— Мы называли этот сухой пятачок «Огонек», потому что это единственное место в районе, достаточно сухое, чтобы здесь можно было развести огонь.

«Действительно, этот юноша знает лучше всех этот край», — подумал Смит, испытывавший все более сильное восхищение Джеком.

Джек поймал большую черепаху, из которой получилось прекрасное жаркое, над которым Смит потрудился не хуже, чем Пантагрюэль. Среди папоротников они обнаружили небольшой родник с кристально чистой водой, которой им хватило, чтобы утолить жажду. Джек также собрал несколько больших грибов. В жареном виде эти грибы вкусом напоминали сладковатый хлеб.

На второй день путешествия небо с утра заволокли угрюмые серые тучи, обещавшие дождь. Поднялся сильный юго-западный ветер, замутивший воду.

Пейзаж изменился. Все вокруг казалось черным, зловещим: вода, илистые берега, кусты, вся растительность. Колючие деревья, тоже черные, теснились на небольших островках среди бесконечных болот.

— Черные акации! — воскликнул охваченный дрожью Смит.

Впервые за все время путешествия Джек незаметно перекрестился.

Казалось, что настроение юноши подверглось влиянию зловещего пейзажа. Его лицо осунулось, и Смит услышал, как он что-то негромко бормочет.

— Вы что-то сказали? — спросил его Смит.

— Просто я почувствовал, что должен немного помолиться, — признался Джек.

— Я всегда верил в ад, — заявил Смит, — но давно забыл про небо. Впервые за много лет я стал вспоминать о нем.

Эти слова взволновали Джека. Его жизнь сейчас оказалась на опасном рубеже. События последних дней способствовали появлению в его характере жестких, резких черт, заставлявших его действовать решительно, без угрызений совести. Но сейчас неожиданно возникшее чувство смягчило холодную жесткость.

Он всегда мечтал вернуться в Австралию. Случай позволил ему реализовать эту мечту. Он думал о своем отце, вынужденном так поспешно вернуться в Европу, словно за ним гнался сам дьявол, и который до конца своих дней терзался печальными воспоминаниями.

Впрочем, он принял предложение Рафлза Гарфильда не поэтому.

Он хотел вернуться в Австралию из-за матери. Матери, которую он потерял так рано, когда она была убита подлым образом! Убитая негодяем, потому что она знала тайну, которую отказывалась сообщить ему.

Великую тайну болота черных акаций!

* * *

— Вот и ферма Боба Кантрелла перед нами! — воскликнул Смит задрожавшим от волнения голосом.

— Идем дальше, — ответил Джек. — И ничего не боимся.

— Но призрак…

— Не бойся, все будет в порядке, уверяю тебя!

— Как странно, — пробормотал Смит. — Это место не выглядит таким заброшенным, как я думал.

— Ты же видел, что плоскодонка тоже не сгнила, заброшенная хозяином, — напомнил Джек.

Тем не менее, Смит на смог удержать удивленный возглас, когда они, войдя в хижину, нашли все внутри в идеальном порядке.

— Смотри-ка, чайник еще теплый! С каких это пор призраки пьют чай или кофе?

— Тем не менее, они убивают появившихся здесь посторонних! Руки вверх! — приказал ледяной голос.

Наши путешественники обернулись, и Смит завопил от ужаса.

Жуткое тощее существо высокого роста целилось в них из двустволки. На его лице можно было различить только свирепое пламя пары глаз, светивших сквозь спутанные прядки седых волос.

Его костлявый палец уже поднял оба курка.

— Успокойся, Свич! — скомандовал Джек, сохранивший спокойствие.

Человек прохрипел в ответ что-то невнятное и опустил ружье.

— Малыш Джек… — пробормотал он. — Джек Кантрелл…

— Я знал, что здесь мог жить только ты, Свич! — воскликнул радостно смеющийся Джек и бросился на шею старому слуге.

— Я всегда знал, что рано или поздно ты вернешься! — слова взволнованного до предела Свича, почти невозможно было разобрать. — Сколько раз я мечтал, что ты придешь и потребуешь у меня отчет о…

— О Красном полумесяце… — закончил Джек. — Так оно и будет, мой друг. И этот момент близок!

* * *

Ужин был простым, но позволяющим восстановить силы после измотавшего все силы маршрута. Ароматный чай, копченая рыба, жареная утка и разновидность блинов, искусно испеченных Свичем, которыми объелся Смит.

После ужин, когда Смит вооружился голландской трубкой, Джек Кантрелл решил раскрыть карты.

— Я теперь могу рассказать тебе факты, известные весьма немногим, — начал он. — И, прежде всего, потому, что я знаю, как тебя мучает совесть, и что ты решил покаяться. Я приехал сюда только для того, чтобы отомстить, но при этом у меня появилась возможность спасти одну душу. Твою душу.

Когда мой отец высадился в Австралии, что случилось очень давно, он встретил английскую девушку, отец которой разорился в результате неудачных финансовых операций, связанных преимущественно с месторождениями золота.

Это была умная женщина с благородным характером, собиравшаяся вступить в монашеский орден, чтобы покаяться. У нее для этого имелись важные мотивы. Она была внучкой Ричарда Холлоу, безжалостного бандита, державшего на протяжении многих лет в страхе весь буш в районе Южной Новой Галлии и особенно досаждавшего золотоискателям. К концу жизни, когда австралийская полиция загнала его в угол, он скрылся в малодоступном районе болот, поросших черными акациями. Именно там он хранил свою добычу.

Не стоит думать, что речь шла о грудах золота. Нет, потому что в этом случае он не смог бы скрыться так быстро. На похищенное им золото он приобрел громадный рубин, стоивший миллионы фунтов стерлингов. Этот рубин имел форму полумесяца. Поэтому его и назвали Красным полумесяцем.

— Не может быть? — вскричал Смит. — Или я плохо расслышал? Красный полумесяц — это драгоценный камень?

— Терпение, приятель! Этот камень, не знаю, насколько справедливо подобное мнение, считался камнем, приносящим несчастье. Из-за него было совершено множество преступлений лицами, стремившимися завладеть этой драгоценностью. Он был также камнем, приносящим несчастье потому, что когда-то принадлежал монастырю в Гоа, в Индии. Чтобы завладеть камнем, хищные завоеватели не остановились перед разрушением монастыря и убийством монахов. Но, вернемся к времени Ричарда Холлоу. Только моя мать знала, где ее дед спрятал это сокровище; этим местом было болото черных акаций.

Если после замужества она убедила отца переселиться сюда, то в значительной степени это было связано с надеждой искупить страшные преступления своего деда.

Прошло много лет. Я родился и вырос на этой ферме, где был счастлив, несмотря на почти полное одиночество. Ты согласен со мной, мой добрый Свич? Потом в Австралии появился известный разведчик-геолог. У этого весьма культурного человека из хорошей семьи был один серьезный порок — он был страстным игроком. Поэтому у него ушло совсем немного времени на то, чтобы проиграть все, что ему удалось заработать в Австралии.

Может быть, он смог бы встать на ноги благодаря честной работе? Но, к несчастью, до него достигли слухи об огромном богатстве Ричарда Холлоу. Но, если он узнал, что золото разбойника было превращено в сказочный драгоценный камень, то только благодаря неосторожной откровенности моего отца.

Отец одолжил небольшую сумму у дельца по имени Пикнефф. Когда он пришел к нему, чтобы вернуть долг, его напоили виски. Отец, никогда не пивший ничего крепкого, опьянел настолько, что выболтал все свои секреты.

Судя по всему, Пикнефф не собирался немедленно отправиться с грабительской экспедицией в болото черных акаций. Он был слишком труслив для этого. Но судьба подбросила ему геолога, проигравшего все свое состояние и пришедшего к нему за деньгами. Пикнефф не только одолжил ему денег. Он нанял группу подозрительных людей и поставил во главе банды своего нового приятеля. В хозяйстве Боба Кантрелла возникли проблемы, а несколько его работников даже были убиты. Что касается стада, то оно было постепенно уничтожено.

Но мой отец был упрямым фламандцем. Он поклялся своими фламандскими богами, что никогда не оставит ферму.

Однажды, когда он был на охоте, на ферму заявился предводитель бандитов и приказал матери выдать место, где хранился легендарный рубин. Она решительно отказалась. Вспыхнул яростный спор, быстро переросший в кровавый допрос, в ходе которого мать была убита.

В результате убийства бандиты потеряли всякую надежду выяснить, где находилась драгоценность. Им пришлось придумывать другие способы добраться до богатства. Они начали грабить одиночные фермы, отнимая у местных жителей все, имевшее хоть какую-то ценность. Через какое-то время предводитель банды получил кличку Красный полумесяц, а членов банды стали называть Компаньонами Красного полумесяца.

Банда установила режим террора в регионе; даже полиция избегала оказываться у нее на пути.

Кем был предводитель банды? Никто не знал этого и даже не видел его лица; в том числе и члены банды, потому что он всегда носил красную маску.

С ним был знаком только Пикнефф. Ведь это именно он одолжил в самом начале деньги бандиту и нанял его на работу. Но даже Пикнефф боялся своего «работника» и старался не вмешиваться в его дела.

После убийства жены отец некоторое время оставался на ферме. Он владел несколькими ценными земельными участками в окрестностях Сиднея и не страдал от отсутствия денег.

Вскоре он получил информацию от Пикнеффа, который сообщал, что его владения были переданы в арбитражный суд. Поскольку сообщение несло в себе неясную угрозу, отец решил уехать из Австралии.

В это же время пропал последний остававшийся с нами слуга Свич. От Пикнеффа отец узнал, что Красный полумесяц пригрозил убить его единственного сына, то есть меня.

Я могу только догадываться, что произошло в конторе на Джордж-стрит. Вероятно, Пикнефф пообещал отцу выкупить у него по хорошей цене все земельные участки до того, как он уедет в Европу. В обмен на это он хотел узнать, где находится легендарный рубин. В это время отец был уже тяжело болен и даже страдал галлюцинациями. Поэтому вполне возможно, что он поддался на уговоры.

Можно не сомневаться, что Пикнефф не стал делиться полученной информацией с предводителем банды, его бывшим наемником, так называемым Красным полумесяцем. Припугнув его возможностью выдать в руки правосудия, он сам организовал банду и отправил ее на поиски сокровища в болота черных акаций.

— Но они не приняли во внимание присутствие Свича, — ухмыльнулся старый слуга, прервав хозяина. — Со мной произошел несчастный случай, из-за которого я, потеряв память, полтора месяца пролежал в хижине лесоруба. Вылечившись, я вернулся на ферму и нашел ее покинутой и заброшенной. Я долгое время скрывался в зарослях, убивая одного за другим бандитов, пока не перебил их всех. К сожалению, среди них не оказалось Красного полумесяца.

Что касается Пикнеффа, то он так никогда и не решился показаться в этих краях.

— Ну, а я застрелил Смуджа, — спокойно сообщил Джек. — В порядке законной самозащиты, иначе он убил бы меня.

— А Пикнефф? — спросил Свич.

— Я позволил ему скрыться.

— Почему? — возмутился слуга.

— Потому что я не люблю убивать напрасно.

— Тем не менее он не ушел от наказания, — внезапно вмешался в разговор Смит.

— Рассказывай! — приказал ему Джек.

— Когда он отказался заплатить мне обещанные пятьдесят долларов, я рассвирепел и двинул ему кулаком в челюсть. Удар оказался слишком сильным, потому что он упал и больше не двигался. Это произошло не в его конторе, а в его квартире на Глоуб-стрит. Он планировал убить вас, мой юный босс, убить с моей помощью. Он подозревал, что вы, сын Боба Кантрелла, были вызваны в Австралию Красным полумесяцем. Он и Смудж видели вас на сиднейской набережной, когда вы сошли с парохода. Они решили, что вы, несмотря на юный возраст, представляете для них серьезную опасность, а учитывая прошлое, вы наверняка станете их злейшим врагом.

Свич нанес Смиту страшный удар, едва не сбивший великана с ног. Потом он сказал:

— Будь доволен, приятель, что ты так дешево отделался. Будем считать, что мы с тобой в расчете.

Потом он взял свое ружье и ушел.

* * *

Через несколько дней, когда Смит собирал дрова для печурки, он увидел старого Свича, приближавшегося к ферме со спутником.

— Босс! — крикнул он. — Свич ведет к нам типа со связанными за спиной руками, а на роже у него красная маска!

Джек вышел навстречу посетителям.

— Сними с него маску, Свич! — приказал он.

Слуга подчинился, но сделал это так грубо, что незнакомец вскрикнул от боли.

— А вот и вы, Рафлз Гарфильд, — сказал Джек.

— Это конец моих приключений, — негромко сказал англичанин. — Я раскаиваюсь, Джек!

— Я с самого начала знал, что вы — это Красный полумесяц, — сказал юноша.

— А я с самого начала чувствовал, что приближаюсь к своему наказанию. Я ощущал справедливую руку Всевышнего, но у меня не было сил избежать кары. Возможно, я стремился к наказанию как к искуплению своих грехов? Но несколько раз едва не поддался желанию убить вас. Вероятно, это я переживал в моменты, когда судорожно цеплялся за то, что считал своим предназначением.

Эти разговоры явно надоели Свичу. Он подошел к стоящему рядом дереву и крикнул:

— Это дерево кажется мне достаточно прочным. А с этой большой веткой оно напоминает мне виселицу. Ну-ка, Смит, сделай скользящий узел!

— Я не буду просить, чтобы вы помиловали меня, — сказал Гарфильд. — Я искренне раскаиваюсь, Джек, и я готов умереть без протестов, с полным пониманием того, как я погубил свою жизнь. Я теперь понимаю, что мне было предназначено судьбой отправиться к Гонту на своей яхте, перевернуться… и повстречать вас. Это мое alter ego предложило вам сопровождать меня в Австралию, не сомневаясь в том, что я двигаюсь на встречу с моим неизбежным наказанием. Теперь я расплачиваюсь за все, совершенное мной, своей кровью. Простите меня, если сможете… А на моей могиле поставьте небольшой крест… — Помолчав, он обратился к Смиту: — Ты готов, Смит?

— Я готов, — прорычал великан, набросив скользящий узел ему на шею.

— Остановитесь, — приказал Джек. — Сними с него эту веревку, Смит.

— Если так, то я отправлю ему пулю в голову, — проворчал Свич, наводя ружье на пленника.

— Опусти ружье, Свич.

Повелительный голос Джека не оставлял вариантов для мстителей. Рафлз Гарфильд удивленно посмотрел на него.

— Поторопитесь, пока меня не оставило мое мужество.

— Я думаю, что вы искренне раскаиваетесь, Рафлз Гарфильд. Этого для меня достаточно. Что скажет моя мать, когда я увижу ее на той стороне, если я не дам вам шанс расплатиться за свои преступления? Уходите. Я уверен, что вы знаете, что вам нужно сделать.

Когда Гарфильд удалялся, понурив голову, Джек повернулся к своим спутникам, молча наблюдавшим за происходящим.

— Я уверен, что мы трое образуем отличную команду, чтобы заняться этой фермой, — сказал он.

— Еще бы! — воскликнул Смит. — Вы сделали из меня другого человека! И я клянусь, что вы об этом не пожалеете.

— Я тоже надеюсь на это. Иначе тебе сильно достанется от меня, — пробурчал Свич, рассмеявшись.

Этим же днем Джек Кантрелл сжег небольшой кусок карты, на которую был нанесен красный значок, отказавшись таким образом от поиском проклятого рубина.

* * *

Рафлз Гарфильд твердо решил расплатиться за свои преступления.

Вернувшись в Сидней, он явился в полицию, где признался во всех своих преступлениях.

Отданный под суд, он был готов к казни через повешение. Но его откровенные признания и явное раскаяние смягчили судей. Он был осужден на пожизненную каторгу.

Через три года он скончался, когда пытался помочь другому заключенному во время крупной эпидемии холеры, свирепствовавшей на островах Южных морей.

В 1835 году почтеннейший Ричард Тадеус Вэйн, советник окружного трибунала Престона, был назначен его величеством королем Англии на высокий пост лорда-судьи Верховного трибунала покоренной Ирландии, на территории графств Мюнстер и Коннахт. Его первейшей и главнейшей задачей было подавление любыми способами любых, даже самых незначительных, волнений и попыток взбунтоваться, то есть, жесткое поддержание порядка.

Таким образом, перед почтеннейшим Ричардом Т. Бэйном, пуританином, членом одного из самых видных семейств Великобритании, была поставлена главная цель его жизни. Действительно, ничто не могло вдохновить его больше, чем преследование католической церкви, апостолической или римской, а также ее приверженцев.

Ему не пришлось долго ждать возможности применить свои таланты.

Барон Теренс Траверз предоставил убежище в своем замке, расположенном у подножья горного хребта Энни, восьми католикам-ирландцам, в том числе двум священникам. Несмотря на то, что он был обязан следить за исполнением законности, он постарался спасти их от виселицы.

Он знал, что это дорого обойдется ему.

Вскоре после этого Ричард Т. Вэйн торжественно вступил в Лимерик. Через несколько дней он произнес свой первый смертный приговор.

Барон Траверз был приговорен к повешению, и все его имущество было конфисковано в пользу Короны.

Через полчаса после казни судья Вэйн, весьма довольный самим собой, покинул тюрьму, где принимал участие в повешении.

Внезапно раздались два выстрела.

Первая пуля просвистела мимо уха нового лорда-судьи, вторая прервала жизнь палача, повесившего, также с нескрываемым удовольствием, барона Траверза.

Стражники и полицейские набросились на бледного юношу, державшего в руке еще дымившийся двуствольный пистолет.

Не успели они заковать стрелявшего в кандалы, как гигант в плаще из грубой черной шерсти ворвался в толпу, вырвал мятежника из рук полицейских и исчез с ним.

Этим же вечером грозные изображения креста впервые появились в Лимерике на стенах домов английских чиновников.

Ричард Т. Вэйн раздраженно дернул за шнур звонка.

Прошло довольно много времени, прежде чем он услышал гулко отразившийся в пустых коридорах стук открывшейся и захлопнувшейся с грохотом двери, после чего до него донеслись звуки шагов волочившего ноги Беллоу, его камердинера.

— Лодырь! — вскричал лорд-судья. — Почему графина с порто нет на обычном месте? Или я должен угощать гостей сахарной водичкой?

Беллоу рассмеялся, изобразив на лице глуповатую гримасу.

— Действительно, ваша честь, графина там нет. Пусть святой Патрик превратит меня в устрицу, если графин находится на месте!

Судья Вэйн был настолько ошарашен подобной наглостью, что замер, забыв закрыть рот.

— Негодяй! — прорычал он наконец, немного придя в себя от возмущения. — Как понимать твое дурацкое объяснение?

Беллоу покачал головой с философским видом.

— Графин был тем не менее на месте несколько минут назад, ваша честь. На своем обычном месте, рядом с серебряной пепельницей, в которую вы положили свою сигару. И это был большой графин из хрустального стекла. Однажды человек, разбирающийся в огранке стекла, сказал мне, что это графин из настоящего богемского хрусталя и стоит по меньшей мере три фунта стерлингов. И вот он исчез!

— И вот он исчез! — повторил Вэйн, язвительно ухмыльнувшись. — Я знаю, что ты у меня самый главный кретин на земле. Но куда пропал этот драгоценный графин? Вот в чем вопрос.

Было видно, что этот вопрос не поставил Беллоу в тупик, хотя он и принялся чесать затылок с задумчивым видом.

— Действительно, ваша честь, именно в этом заключается вопрос. Я хорошо знаю, что он был на три четверти наполнен красным портвейном 1820 года, лучшим для виноградарства годом этого столетия, как мне сообщил один специалист-винодел. И я не знаю, где сейчас находится графин. Другой вопрос — каким образом он исчез. Но этот вопрос вы мне еще не задавали, ваша честь.

Судья Вэйн тяжело вздохнул и откинулся назад в своем бархатном кресле.

— И только таких дурней можно найти в качестве слуг в этой убогой и примитивной Ирландии! Ну, ладно, Беллоу, так каким же образом исчез графин?

— Я тут ни при чем, ваша честь, и никто, кроме меня, не переступал сегодня порог этой комнаты. Из этого со всей очевидностью следует, что в дело замешан призрак.

— Призрак! — возмутился Вэйн. — Всегда и во всем виноваты призраки! Ты жалкий суеверный тип! В каком году ты живешь?

— Мы живем сейчас в 1850 году, — ответил Беллоу. — Если это не слишком благоприятный год для виноделия, то он гораздо более удачен для виселицы. Это значит, ваша честь, что ни один судья не повесил столько обычных ирландских мятежников, чем вы в этом году. А мы еще находимся только в начале осени… Ах, ваша честь, завтра у палача снова будет отличная работа! Нужен будет надежный скользящий узел, потому что очередной кандидат на виселицу — священник, которого зовут отец Кокс, — это верзила ростом под два метра и невероятно сильный.

— Замолчи! Почему я должен слушать эти глупости? Я требую от тебя ответ всего на один вопрос: где графин с портвейном?

Беллоу в отчаянии всплеснул руками.

— Если бы его стащил кто-нибудь из слуг, выполняющих здесь иногда разную мелкую работу, я бы отхлестал его до крови. Если бы это был посторонний грабитель, он схлопотал бы пулю в голову. Но, ваша честь, что может такой простой смертный, как ваш покорный слуга, против призрака?

— Призраки, повсюду эти призраки! — сердито буркнул Вэйн. — На прошлой неделе моя лошадь закусила удила, и я едва не очутился на мостовой с переломанной шеей. Ты сказал, что не сомневаешься, что это призрак напугал мою лошадь. Я пригласил друзей на ужин, но на кухне случился пожар. Опять во всем оказался виноват призрак! Кто-то украшает фасад моего дома зелеными крестами, пропадают мои бумаги, дверные замки выходят из строя, хулиганы бьют стекла в окнах, из-за чего я постоянно простужаюсь… И кто виноват во всем этом? Призраки, одни только призраки! Эта мерзкая страна населена не только нищими и жуликами, но и дураками! Я вынужден жить в настоящем сумасшедшем доме!

Беллоу беспомощно пожал плечами.

— И как же может быть иначе, ваша честь? Одна дама — я даже полагаю, что речь идет о леди, — хорошо разбирающаяся в проблеме с призраками, говорила мне, что существуют призраки разной природы. Например, призраки утопленников, в большинстве своем это моряки или рыбаки, обычно настроены весьма печально, и им достаточно небольшого пятачка земли, чтобы уснуть вечным сном, не нарушая покой живых. Напротив, призраки висельников ведут себя совершенно иначе. Да, ваша честь, нет более злобных, более вредных и более мстительных призраков, чем они. И, если я осмелюсь высказать вам свое жалкое мнение, я не стал бы отправлять на виселицу ирландских мятежников, католических священников и всю прочую папистскую мерзость, а просто бросал бы их в Шаннон с грузом свинца на шее. Последуйте моему совету, ваша честь! Вы увидите, насколько спокойней станет ваша жизнь!

Судья Ричард Т. Вэйн, низенький полный человечек с рыхлым телом, был труслив настолько, что вздрагивал, когда в комнате жужжала большая муха. Он считал, что этих насекомых всегда следовало опасаться. Ведь это мог быть овод или даже какая-нибудь ядовитая муха! Тем не менее, он с гордостью считал себя самым строгим, самым безжалостным судьей в графствах Мюнстер и Коннахт. Ведь он за весьма короткий срок вынес больше всего смертных приговоров.

Тем не менее, несмотря на трусость, он боялся призраков отнюдь не больше, чем любой англичанин. В данный момент его прежде всего беспокоила невозможность найти подходящих слуг. Ирландцы не любили работать прислугой у английских чиновников, в особенности у тех, кто имел отношение к судебной системе.

Поэтому хитрец Беллоу мог позволить себе дерзости, не опасаясь потерять свое место.

— Ради бога, — вздохнул судья, — принеси другой графин и налей в него самый лучший портвейн. Предпочитаю быть ограбленным — пусть даже призраком, — чем спорить со слугой. Сегодня меня должен посетить капитан Пиви. Когда он появится, приведи его прямо сюда.

— Он придет, если рана не будет слишком глубокой. В противоположном случае он не придет.

— Что еще за бессмыслицу ты несешь?

— Я просто хочу сказать, что примерно час назад капитану Пиви разбили голову. И человек, разбирающийся в травмах головы, сообщил, что рана весьма глубокая.

— Боже мой! Какая жуткая страна! — простонал судья Вэйн. — Здесь убивают самых верных слуг его величества! Но… Что это такое?

Послышался стук в наружную дверь.

— Кто-то постучался к нам! — воскликнул Вэйн. — Открой, Беллоу! Это наверняка капитан Пиви.

— Это значит, что рана не слишком глубокая и что специалист по травмам головы ошибся, — проворчал Беллоу, выходя без особой спешки из комнаты.

Действительно, это оказался капитан Пиви.

В дверном проеме появилось худое лицо, желтое, словно яичный желток. На нем вызывающе торчал тонкий красный нос, над которым из-под окровавленной повязки выбивался пучок черных жирных волос.

— Я могу войти?

— Конечно, конечно, мой добрый Пиви! Это животное Беллоу никогда не научится достойно встречать гостей. Садитесь, мой дорогой друг. Один момент, я должен позвонить слуге, иначе этот осел забудет про порто.

Пиви отказался жестом от портвейна.

— Не нужно вина, Вэйн. Лучше пусть принесут ром или бренди. После приключения, которое мне только что довелось пережить, моему организму требуется что-нибудь посерьезнее.

На столе появилась бутылка рома, и Пиви налил себе полный стакан.

— Уфф! Вот так-то лучше! — заявил он с улыбкой, опрокинув подряд два стакана без перерыва.

— Рассказывайте, мой друг… До меня дошли только более или менее странные слухи…

— Еще немного, и мой череп был бы расплющен! К счастью, доставшийся мне камень весил всего унцию с половиной. А вот другой потянул по меньшей мере фунт.

— Вы говорите загадками…

— Всему свое время, Вэйн. Скажем, что отправной момент истории — как вы по привычке начинаете свои доклады — это завтрашняя тяжелая работа.

— Конечно. Это будет казнь мятежника Кокса.

— Я не знаю, следует ли его считать источником волнений. Но нельзя сомневаться, что это настоящий черный ворон, а этого мне достаточно. Он помог шестнадцати преступникам-ирландцам, разыскиваемым правосудием, отплыть на корабле в Америку.

— Все это мне известно, — нетерпеливо произнес Вэйн.

— Очень хорошо! Вчера, имея в виду предстоящую экзекуцию, я попытался найти Смокера, которому было поручено ликвидировать эту небольшую проблему. Я нигде его не нашел.

— Это же палач! Я надеюсь, что в конце концов вы…

— Вы вполне могли надеяться, что я, лучшая ищейка Лимерика, найду его! И конечно, я нашел его! В одном из рукавов Шаннона, в луже воды среди камышей, с зеленым крестом на лысом черепе.

— Знак ирландского убийцы! — воскликнул Вэйн.

— Такое в последнее время встречается все чаще и чаще, — спокойно продолжил Пиви. — Кто знает, может быть, такова будет и наша судьба — появиться у ворот в ад с зеленым крестом на лбу!

— Замолчите! Я не хочу слышать про этот ужас, — простонал Вэйн, заткнув уши.

— Ладно, хватит шуток! Вернемся к реальности! Смокер мертв, и его остается только похоронить. Но его смерть не должна помешать нам повесить Кокса. Я реквизировал карету со свежими лошадьми и отправился в Тилламор, чтобы попросить тамошние власти одолжить нам палача на короткий срок.

— Очень разумный поступок!

— Конечно, заплатив им несколько фунтов стерлингов. Палач по имени Роуп[6] — подходящее имя, не правда ли? — приехал со мной в Лимерик. Должен сказать, что это весьма жизнерадостный тип… Кстати, я пригласил его выпить стаканчик в нашей компании.

— Вот как? — пробормотал почтенный судья, которому не очень понравилось это приглашение.

— Не беспокойтесь, он не сможет приехать. Мы проехали городские ворота и укрепления, когда послышался свист и удар по голове выбросил меня из кареты. Кровь залила мне глаза, и мне было очень больно, но я не потерял сознание.

Я слышал, как кричал и ругался кучер. Когда мне удалось стереть кровь с лица, я с ужасом увидел, что на сиденье напротив меня неподвижно лежал Роуп с разбитой головой. Мертвый, мертвее не бывает! Все дело в том, что попавший ему в голову камень весил около фунта, тогда как камень, доставшийся мне…

Судья Вэйн вскочил на ноги с красным лицом и вытаращенными глазами.

— Два убийства и попытка убийства… Это уж слишком! Если эти бандиты полагают, что им достаточно убивать палачей, чтобы парализовать десницу закона, то они сильно ошибаются. Они могут расправляться с палачами, все равно им не удастся продлить жизнь Кокса даже на один час!

В этот момент в дверь, постучавшись, вошел Беллоу.

— Вот портвейн, ваша честь. Если бы ставни не были закрыты, вы могли бы увидеть большое пламя. Один прохожий, который разбирается в пожарах, сказал мне…

— Вон отсюда, мерзавец! — заорал судья. — Зачем ты это говоришь мне? Я не стал бы возражать, загорись сразу вся Ирландия, от Лимерика до Лондондерри.

Неожиданно страшный удар потряс все здание от основания до крыши. На улице раздался сильный взрыв, за которым последовала целая серия взрывов, все более и более сильных, сопровождаемых воплями толпы.

Пиви вскочил и хотел броситься к выходу, но Вэйн удержал его.

— Осторожнее! Если это начался бунт… — воскликнул он.

— И что тогда? — яростно заорал капитан, резко высвобождаясь.

Распахнув наружную дверь, он окликнул пробегавшего мимо солдата:

— Эй, что тут происходит?

Солдат остановился.

— Как хорошо, что это вы, капитан! Как видите, на улицах города царит настоящий ад! Банда мятежников захватила тюрьму, освободила всех заключенных и подожгла ее. Говорят, что они взорвали несколько зданий. Они убивают всех солдат и чиновников, которые попадаются им навстречу.

Капитан Пиви уже бежал к горевшей тюрьме. Этот грубый и решительный офицер отличался завидным мужеством.

Он уже не думал о своем друге Вэйне, постаравшемся сразу же забаррикадироваться в своем доме.

— Беллоу, — скомандовал он, — заприте все двери, соорудите перед дверьми баррикады из шкафов и другой мебели. Соберите всех слуг. Раздайте им ружья и пистолеты — они должны защищать меня. Не дайте этим ирландским дикарям захватить меня!

— Они не смогут ворваться сюда, — заявил флегматичный Беллоу, выписывая круги в воздухе тонкой тросточкой. — Я держу их на расстоянии. Жаль, что я не могу вам обещать то же самое в отношении этих жутких зеленых огоньков!

— Что еще за зеленые огоньки? — пробормотал ошеломленный судья.

— Я не знаю, связаны ли они с волнениями в Ирландии, — невозмутимо продолжил Беллоу, — но их цвет совпадает с цветом крестов, которые мятежники рисуют на лбах солдат и стражников, которым сворачивают шеи.

— Замолчи! Я больше не хочу слушать тебя!

— Время от времени эти зеленые огни проникают в наши коридоры, сэр. Сначала я пугался, но потом оказалось, что они совершенно безвредны.

— Очевидно, это блуждающие огоньки или что-то в этом роде, — с надеждой в голосе предположил лорд-судья.

— Блуждающие огоньки! — ухмыльнулся Беллоу. — Клянусь святым Патриком, ваша честь, неужели вы думаете, что я не смогу отличить безобидный блуждающий огонек от адского огня? Уверяю вас, здесь опять замешаны призраки. Возможно, они не такие уж вредоносные. В этом случае я постараюсь справиться с ними.

— Я не хочу слышать о них! — завопил Вэйн. — И почему только я не остался тихо и мирно в моем спокойном Престоне!

— Смотрите, вот один из этих огней! — воскликнул Беллоу.

Действительно, коридор и лестница внезапно заполнились бледно-зеленым сиянием. С кухни доносились испуганные крики прислуги.

— Вот и все! — заявил спокойным тоном Беллоу.

Хозяин ничего не ответил ему. Он успокоился в своем кресле, потеряв сознание.

В середине прошлого века пейзаж между эстуарием Шаннона и горами Энни, расположенными севернее, не отличался большой привлекательностью. Здесь чередовались девственные земли, болота и леса — дикие территории, малопригодные даже для редких неопытных и беззащитных путешественников. Тем не менее осенью этот дикий пейзаж выглядел весьма живописно. Никогда не знавшие плуга земли одевались в пурпур роскошных наперстянок, красные буки щедро разбрасывали сладкие орешки, а рыжики, большие красивые грибы, вкусом напоминающие только что испеченный хлеб, высовывали повсюду из травы свои пухлые шляпки.

Болота казались естественными заповедниками, так как кишели чибисами, кряквами, утками-мандаринками и длиннохвостыми утками. Иногда, в сгущающихся сумерках, можно было услышать тонкий свист шилоклювок и даже звонкий крик одинокого гуся.

Одна из уток в настоящий момент жарилась на ярко пылавших смолистых дровах. Вокруг костра сгрудилось около десятка оборванцев, один из которых громко читал вечернюю молитву.

— Аминь! — закончил молитву низкий голос. Мужчина огромного роста, закутанный в плащ из грубой шерстяной ткани, поднялся на ноги.

— Отец Кокс, может быть, мы уже можем приступить к проверке вкуса этой посланной нам Провидением птицы? — поинтересовался парень, давно с нетерпением ожидавший конца слишком затянувшейся, на его взгляд, молитвы.

Священник кивнул.

— Друзья мои, этой жирной утки, копченых угрей и жареных грибов сегодня будет вполне достаточно, чтобы утолить ваш голод. А вот завтра и в последующие дни, когда мы будем пересекать холмы Энни, с едой у нас будет гораздо хуже.

— Может быть, зеленый призрак добавит к нашим запасам продовольствия пару фунтов табака? — с надеждой в голосе поинтересовался старый изможденный крестьянин, жадно поглядывая на поклажу в тюках из льняной ткани.

— Это вполне возможно, Штуфф. Но в ожидании удачи я советую тебе набивать трубку сушеным клевером. У него не такой уж плохой вкус.

Штуфф вздохнул и принялся покорно посасывать свою трубку с отвратительным запахом.

— Еще бы! Тому, кто, как я, избежал скользящего узла на шее, что угодно покажется замечательным! — изрек он мысль, достойную античного философа.

— Как ты, Штуфф? Тебе стоило сказать: как мы все, — заметил юноша, тоже давно жадно поглядывавший на загадочные свертки.

Десяток собравшихся возле костра оборванцев входили в число двадцати двух заключенных, спасшихся от виселицы, ожидавшей их в Лимерике.

После страшного пожара, превратившего в груду развалин большую часть тюрьмы, вырвавшиеся на волю беглецы направились на запад, к морю. Их бросились преследовать солдаты Его Величества под предводительством капитана Пиви. Восемь беглецов были застрелены, еще четверо пропали в болотах или утонули, перебираясь вплавь через Шаннон. Но ни один мятежник не попал живым в лапы кровавой власти.

— Нам помог сам Бог! — сказал отец Кокс.

— И зеленый призрак! — добавил кто-то.

Отец Кокс улыбнулся, но промолчал. На третий день их скитаний в диких местах он появился, сгибаясь под доброй сотней фунтов груза; он принес ружья Шнейдера, охотничью дробь, остроконечные пули, бисквиты и многое другое из самого необходимого.

— Наверняка все это дал вам зеленый призрак! — в восторге дружно воскликнули Дэн и Пат Тавиши.

— Ладно, друзья, перестаньте давать это смешное прозвище одному верному другу бедных гонимых властью ирландцев! — остановил их отец Кокс.

Но старый Штуфф не согласился со священником.

— Я точно знаю, что это призрак, — проворчал он. — Призрак, доброжелательно настроенный по отношению к нам, но тем не менее настоящий призрак. Потому что, будь он существом из плоти и крови, этот мерзавец Вэйн давно отправил бы его на виселицу. Кто другой осмелился бы разбить голову палачам и нарисовать зеленый крест у них на лбу? Кто использовал зеленый огонь, чтобы поджечь дома наших палачей? Кто посылал загадочные корабли с зелеными парусами в заливы Галвей и Донегал, чтобы забрать беглецов и доставить их в безопасное место в стране, где они могут без опаски придерживаться своей религии? Только призрак, я убежден в этом. А призрак зеленый, потому что зеленый цвет — это цвет вечной католической Ирландии, зеленого Эрина[7].

— Правильно! Правильно! — хором закричали братья Тавиш. — Кто мажет зеленой краской мерзкие статуи кровавого Кромвеля? Кто рисует зеленые кресты на домах этих отвратительных англичан, крадущих у нас еду и сжигающих наши фермы? Только зеленый призрак!

— Я служу Богу, следовательно, миру! — задумчиво произнес отец Кокс голосом, дрогнувшим от волнения. — Но тот, кто владеет мечом, от меча и погибнет. В настоящее время эти божественные слова вполне могут быть применены к нашим бесчеловечным преследователям…

Каждый беглец получил свою долю съестного, и, когда от еды остались только кости, утолившие голод изгнанники закурили трубки с плохо пахнущим табаком.

— Куда мы направимся завтра? — спросил фермер О’Брайен, зять старого Штуффа.

— Мы пересечем область болот и выйдем к холмам Энни. Таким образом, мы преодолеем значительную часть пути к заливу Галвей, куда за нами придет судно.

— Холмы Энни! Пожалуй, в тех местах у нас могут возникнуть проблемы с красными мундирами! — с сомнением произнес О’Брайен.

— Возможно! — пожал плечами священник. — Но гарнизон Лимерика в последнее время сильно сократился из-за волнений в провинции Ольстер. Если англичане отправят туда подкрепления, мы сможем пройти область холмов, не встретившись с серьезной опасностью. Кстати, в эти края бежали многие мятежники. Я надеюсь, что Бог нам поможет.

— А заодно и зеленый призрак! — упрямо добавил Штуфф.

— Ладно, пусть будет и зеленый призрак, — согласился отец Кокс с улыбкой. — А теперь помолимся за спасение душ наших мужественных соотечественников, погибших в последнее время за свою родину и свою веру.

Все разом встали, и отец Кокс торжественно произнес:

— Штуфф! — Говори и молись!

Старик начал говорить медленно и серьезно:

— Я был изгнан из своего дома и со своей земли, и все, что я заработал многолетним трудом, было у меня отобрано. Моя жена и двое моих детей умерли от голода. Мой старший сын Деррик был убит солдатами. Мой второй сын Патрик был повешен в Дублине за свою любовь к свободе. Моя дочь Брижит скончалась в сумасшедшем доме из-за бесчеловечного обращения с ней англичан. Мой зять О’Брайен и я были осуждены на смерть за то, что вырвали из рук людей, сбитых с толку провокаторами, французского католического священника. При этом нам пришлось побить одного полицейского, которому, впрочем, мы не нанесли ран. Я прошу вас, Господи, даровать вечный покой нашим дорогим усопшим.

— Теперь ваша очередь, Даниэль и Патрик Тавиши, — приказал отец Кокс.

— Пьяный полицейский из отряда по подавлению беспорядков ударил нашего деда рукояткой револьвера без малейшего повода с его стороны, когда он мирно молился возле церкви Шаннона. На следующий день этого полицейского нашли мертвым с зеленым крестом на лбу. Судья Вэйн заковал нас в кандалы, обвинив в убийстве, хотя у него не было никаких доказательств, и приговорил к виселице. Господи, пусть наши усопшие покоятся в мире!

Один за другим все присутствующие говорили о несправедливостях, перенесенных ими, и молились за своих усопших родственников.

— А теперь погасите костер и свои трубки. Настало время для отдыха. Завтра у нас будет тяжелый день, потому что мы не можем долго оставаться в этом краю изобилия, — заявил отец Кокс, благословляя своих несчастных спутников широким жестом.

Они приготовили постели из сухих папоротников и сосновых веток. Вскоре сон позволил забыться несчастным беглецам.

Бодрствовал один отец Кокс. По всей Ирландии разошлись легенды об этом гиганте в шерстяном плаще. Так, о нем рассказывали, что он мог неделями обходиться без еды и питья, что он легко переплывал Шаннон, держа на спине двух людей без сознания, что он мог ударом кулака вышибить толстую дубовую дверь и так далее. Кроме того, ходили слухи, что зеленый призрак был чем-то вроде ангела, которому Бог поручил помогать отцу Коксу.

Когда он неподвижно сидел в сгустившихся сумерках, он походил на скалу, на которую не способны повлиять ни ветер, ни дождь. Но на его лице лежала печать сильных переживаний. Его взгляд, полный сочувствия, скользил по лицам спящих.

— Не мне суждено, Всевышний, вникать в предписанное вами. Только вам известно будущее. Кто из этих несчастных сможет достичь гор Энни? Кто из них увидит залив Галвей? Сможем ли мы подняться на спасительный корабль? Как бы там не было, пусть исполнится воля ваша, Господи…

Внезапно он выпрямился, вглядываясь в далекий холм, едва различимый за деревьями. На его вершине появился странный зеленый огонек, потом он погас, снова вспыхнул и начал ритмично мигать.

Отец Кокс глубоко вздохнул.

Он сразу же понял язык этого загадочного зеленого огонька, передававшего ему опасную новость.

«Двести солдат под командованием капитана Пиви направляются в горы Энни. Ваш путь на запад перерезан. Всей операцией руководит лично лорд-судья Вэйн. Командный пункт — в замке Травер».

Когда передача сигнала прекратилась, священник глубоко задумался.

— Замок Травер! — пробормотал он. — Ах, этот отчаянный Вэйн! Он провоцирует Всевышнего и его справедливый суд!

Старинный замок баронов Траверов находился в лесу к югу от холмов Энни.

Члены этого семейства когда-то обладали большим богатством, но их великодушие, глубокое сочувствие к страданиям ирландского народа и непомерные расходы на помощь беднякам сильно сократили размеры их состояния.

В эпоху Кромвеля, этого жестокого гонителя католиков, как ирландских, так и английских, бароны Траверы могли бы приобрести множество земель и большое могущество, если бы отказались от католической веры. Но ни один человек из рода Траверов не опустился до такой низости. Нетрудно представить злобу, которую лондонские власти испытывали к властелинам Энни.

Прошло пятнадцать лет с того дня, когда последний из баронов Траверов подвергся унизительной смерти. Мы говорим «последний», потому что Бернар, единственный сын барона Теренса, пропал бесследно в день казни отца. Замок, переданный под охрану нескольких солдат, которым было на все наплевать, превратился в жилище для крыс и ворон. Поэтому нет ничего удивительного в том, что судье Вэйну так не понравился приказ руководить карательной экспедицией капитана Пиви, используя в качестве базы заброшенный замок баронов Траверов. Не очень надеясь на успех, он отправил в Престон и Лондон курьеров с посланиями, в которых он пытался убедить правительственных чиновников, что срочные административные дела требуют его обязательного присутствия в Лимерике, а он сам страдает приступами ревматизма и острой простуды, в связи с чем предписанная ему экспедиция может оказать пагубное влияние на его здоровье.

Никакие доводы ему не помогли. Короткий и четкий приказ высших должностных лиц потребовал от него приступить к немедленному выполнению предусмотренного плана.

Беллоу, последовавший за своим хозяином в это негостеприимное жилье, постарался как можно лучше благоустроить одну из заброшенных комнат, в которой некоторый уют создавал огонь в камине. Он захватил с собой пару бочонков вина и бренди, а также некоторое количество бутылок с портвейном 1829 года, рассчитывая, что хозяин сможет с их помощью хоть иногда забывать о своих заботах.

Сидя в один из мрачных осенних вечеров у камина, судья прислушивался к успокаивающей болтовне солдат во дворе замка.

— Две сотни солдат с капитаном Пиви во главе… — пробормотал он. — Надеюсь, хоть эту ночь я смогу спать спокойно.

Беллоу, занимавшийся приготовлением горячего пунша, для которого он использовал лошадиные дозы рома и сахара, задумчиво покачал головой.

— Сожалею, что вынужден не согласиться с вами, ваша честь. Капитан Пиви и сто солдат час тому назад направились на запад. Похоже, там были обнаружены следы беглецов из Лимерика, как сообщил один тип, разбирающийся в следах. Еще пятьдесят солдат направилось к побережью, чтобы перерезать пути отступления для мятежников.

— Боже! — воскликнул Вэйн. — Получается, что в моем распоряжении осталось только пятьдесят солдат!

— Это не совсем так, ваша честь. Эти пятьдесят солдат под командой сержанта Биллингса получили приказ расположиться в ближнем лесу с появлением на небе луны. А луна как раз только что высунула свой нос из-за деревьев.

— Как же так? — простонал судья. — Получается, что я остаюсь без охраны в этом логове призраков? Я не согласен! Я категорически против такого расклада!

— Боюсь, ваша честь, что вы ничего не сможете изменить. Все эти распоряжения подписаны высоким начальством и заверены печатями. И сейчас эти бумаги находятся у капрала, следящего за их исполнением.

— Хватит! — закричал судья. — Ты сведешь меня с ума! Ты, по крайней мере, проверил, чтобы двери были на надежных запорах?

— Увы, ваша честь, здешние двери лишены замков, а там, где замки остались, к ним давно нет ключей. Но позвольте мне сказать вам, что я полностью согласен с вами: этот замок — настоящее логово для призраков.

— Вздор! Чепуха!

— Именно это я и сказал, когда дурак-проводник, который должен идти с солдатами, чтобы показывать им дорогу, предупредил меня о призраках. Тем не менее, когда несколько минут назад я проходил большим залом, где висит портрет хозяина замка, которого вы отправили пятнадцать лет тому назад на виселицу, я увидел…

Вэйн, в этот момент поднесший к губам бокал с пуншем, задрожал так сильно, что вылил половину жидкости на себя.

— … Я увидел, как по стене скользнул луч яркого зеленого света, — закончил Беллоу.

— И тогда… Но потом… — забормотал лорд-судья.

— Я должен сказать вам, что, если я уже привык к призракам в нашей квартире в Лимерике, мне понадобится некоторое время, чтобы познакомиться с призраками этой дыры. Для начала я отправился на цыпочках разбираться с призраками в большом зале. И мне показалось, что у здешнего призрака более адская природа по сравнению с теми, что я знал в Лимерике.

Со двора долетел громкий голос отдававшего приказы сержанта.

— Вот они и тронулись в дорогу, — сообщил Беллоу мрачным тоном.

Вэйн залпом выпил оставшееся в бокале содержимое.

— Зажги свечи! Как можно больше свечей! — приказал он.

Свечи! Единственное, о чем не подумал верный слуга! Он достал из багажа четыре тонких сальных свечки, давших четыре жалких язычка огня, едва достаточных, чтобы осветить поверхность большого стола из черного дерева, оставляя всю остальную комнату в колеблющемся полумраке.

С другой стороны, в довершение всех несчастий, им не приходилось рассчитывать на луну. Ночное светило соизволило появиться этой ночью в виде тонкого серпа, едва просвечивавшего сквозь туман и слабо освещавшего квадраты окон.

К счастью, бокал с пуншем оказался достаточно объемистым; к тому же Беллоу наполнил его вровень с краями. Таким образом, Вэйн мог извлечь из него достаточно сил и мужества. Вскоре крепкий напиток помог ему избавиться от первых проявлений навязчивого кошмара.

Оцепенев от ужаса, Вэйн увидел, как два раза подряд зеленое пламя пробежало через комнату, и дважды комната оказывалась залита адским зеленым пламенем. Время от времени Вэйн видел еще и зеленый крест, возникавший из ничего перед его мутным взглядом. Кроме того, ему показалось, что кто-то нанес ему две оглушительные пощечины, а один раз даже сильно пнул ногой.

В конце концов перед ним появилось жуткое зеленое чудовище, и в него вцепились стальные когти.

— Сжальтесь надо мной! — завопил судья, которого трясли, словно грушу.

— Какого черта! Да проснитесь же вы! — раздался грубый голос.

Над судьей склонилось хорошо знакомое лицо капитана Пиви, а отнюдь не отвратительная физиономия зеленого призрака.

Свечи догорели и давно погасли, и через грязные стекла в комнату сочился серый свет утренней зари.

— Что происходит? — пробормотал лорд-судья, едва шевеля одеревеневшим языком.

— Мы сражались с беглецами всю ночь, — рассказал ему капитан Пиви, не старавшийся скрыть свое плохое настроение. — Как мы могли заранее узнать, что эти бродяги были вооружены? В итоге эта карательная экспедиция дорого обошлась нам. Из команды в пятьдесят человек, вышедших из замка под командой Биллингса, в живых не осталось никого!

Я сам потерял двадцать лучших бойцов! Что касается отряда в пятьдесят человек, отправленного к побережью, то он подвергся на берегу нападению мятежников, и я опасаюсь, что от этой команды тоже мало кто уцелел. Это конец моей карьеры, Вэйн.

— А что с беглецами?

— Их было не больше десяти, и из них в живых не осталось никого. Каким-то чудом смог скрыться только этот проклятый папист Кокс. Но он долго не протянет на свободе, потому что я обязательно доберусь до него. Да, Вэйн, я обязательно доберусь до него. Даже если ради этого мне придется заплатить жизнью последнего моего солдата или даже своей собственной жизнью!

Вэйн попытался успокоить капитана, но тот выбежал из комнаты, выкрикивая в неистовстве проклятия.

— И вот я остался один! Как всегда, снова один! — простонал Вэйн.

Через некоторое время ему удалось задремать, и только в полдень он очнулся от сна, заполненного кошмарными видениями. Вид Беллоу, накрывавшего на стол, позволил ему избавиться от теснившейся у него в голове жуткой путаницы мыслей.

Беллоу накормил судью холодным обедом, впрочем, достаточно сытным: говяжий язык, паштет и шотландский сыр.

Вэйн ел за четверых, не забывая и о бутылке доброго вина. В итоге он пришел в хорошее настроение и даже предложил Беллоу выпить с ним стаканчик.

— Если удастся схватить этого отца Кокса, я прикажу его немедленно повесить. Потом, чтобы отпраздновать это событие, мы с тобой вдвоем раздавим бутылочку портвейна 1829 года… Но что это такое?

Закричав от ужаса, он вскочил и кинулся в дальний самый темный угол комнаты.

— В чем дело, ваша честь? — поинтересовался Беллоу.

— Там… Там… — прорыдал Вэйн, указывая на камин.

— Ах да, вижу, вижу, — спокойно сказал слуга. — Забавно, не правда ли? Обычно пламя бывает ярко-красным, а здесь оно почему-то кажется зеленым!

Действительно, над вязанкой дров в камине поднимались языки зеленого пламени.

— Если расспросить того, кто разбирается в зеленом огне… — начал Беллоу, но судья оборвал его и приказал помолчать.

— Хватит болтать! Прикажи запрячь лошадей в дорожный экипаж. Мы возвращаемся в Лимерик.

Беллоу покачал головой:

— Боюсь, это невозможно, ваша честь. Разумеется, экипаж готов в дорогу. Я его основательно почистил и смазал колеса. Но у нас нет лошадей! Всех лошадей забрал капитан Пиви.

— Он не имел на это права! — заорал Вэйн. — Боже, неужели мне придется остаться в этом колдовском гнезде? Неужели я, верховный судья его величества, должен буду сражаться с зелеными призраками?

— От этого никуда не денешься, ваша честь! — пожал плечами Беллоу.

Когда хозяин попросил слугу найти выход из сложившейся драматической ситуации, весельчак Беллоу сказал, что он бы выбрал переход пешком в двадцать пять миль, хотя при этом напомнил мрачные истории с солдатами и чиновниками, попавшими в засаду мятежников. Несчастные пленники были сожжены живыми или четвертованы, а с некоторых была содрана кожа.

— Если все так плохо, то остается ждать, чтобы Господь пришел к нам на помощь, — вздохнул Вэйн. — Мы будем ждать Пиви здесь.

Стемнело, но капитан не появлялся.

— Очевидно, это погоня за проклятым священником завела его слишком далеко, — пробормотал Вэйн, чтобы успокоить себя.

Увы, он больше никогда не увидел капитана. Капитан и остатки его войска были захвачены врасплох беглецами в лабиринте холмов. На перекрестке дорог некоторое время можно было увидеть копье с насаженной на него желтой головой с острым носом.

Наступила мрачная тревожная ночь.

Беллоу удалось разыскать небольшую масляную лампу. Он водрузил ее на стол с холодными блюдами, выглядевшими достаточно соблазнительно, но оставшимися нетронутыми, так как у достойнейшего судьи Ричарда Т. Вэйна окончательно пропал аппетит. В то же время он не забывал то и дело прикладываться к бутылке.

— Беллоу!

Судья позвал слугу довольно громко, но на его зов никто не откликнулся.

— Беллоу!

На этот раз в голосе судьи прозвучал плохо скрываемый страх. Как ни странно, но колеблющееся пламя масляной лампы внезапно стало зеленым. Сначала это был легкий зеленоватый оттенок, быстро ставший более сильным, и вскоре ярким зеленым светом оказалась залита вся комната. Вэйн дернулся, чтобы бежать от зеленого ужаса, но его охватил необычный паралич. Может быть, виновато было вино, парализовавшее его члены? Охваченный оцепенением, он с трудом мог пошевелить пальцем.

Очередной кошмар?

Нет, лорд-судья понимал, что он не спит и что происходящее с ним не может быть жутким сном. Перед двустворчатой дверью возник горевший зеленым пламенем факел.

Он медленно продвигался по комнате; оказалось, что его держало в руке тощее, похожее на скелет существо в плаще с капюшоном, естественно, зеленого цвета.

— Кто вы? — пробормотал Вэйн.

— Ты прекрасно знаешь, Вэйн, кто я такой, — ответило существо глухим голосом. — Я зеленый призрак.

— Что за чушь! — воскликнул судья.

— Конечно, чушь. Я не совсем призрак, и блуждающие огоньки, которые ты давно наблюдаешь, любой мальчишка может получить за несколько шиллингов. Это обычные бенгальские огни. Но из-за этого моя месть не становится менее реальной. Кто я такой? Я хозяин этого дома.

— Этого не может быть! Он умер пятнадцать лет назад.

— Я Бернар Травер, сын твоей первой жертвы. А сейчас наконец наступил час расплаты за твои ужасные преступления, Вэйн.

Вэйн принялся звать на помощь, увидев в руках псевдопризрака тонкую веревку.

— Я осудил тебя на смерть, Вэйн. Ты умрешь той же отвратительной смертью, что и мой отец.

Веревка обвилась вокруг шеи верховного судьи и начала стягиваться.

— Остановитесь, умоляю!

Зеленый призрак перестал затягивать скользящий узел.

В дверном проеме появился отец Кокс.

— Бернар Травер, — заявил священник властным тоном, — слишком много крови уже было пролито. От имени Того, кто потребовал: «Не убий», я приказываю вам сохранить жизнь этому человеку.

— Как, отче? Вы хотите помиловать этого негодяя, помиловать, чтобы позволить ему совершать новые преступления?

— Он не сможет остаться преступником. Он наш пленник, и он пойдет с нами. Я еще не знаю, какая судьба ждет его, но в любом случае у него будет возможность раскаяться, перестать жить преступной жизнью и таким образом, возможно, спасти свою жалкую душонку.

Вэйн наконец смог перевести дух. Он не мог поверить, что отец Кокс, за голову которого он назначил цену, может помиловать его. Но он не смог поверить не только своим ушам, но и своим глазам, когда зеленый призрак откинул капюшон. Это оказался его слуга Беллоу!

1860 год.

Три изможденных человека пересекали гористую область Северной Америки, дикую и опасную из-за индейских племен, таких, как сиу и пони, бродивших в этой местности в надежде на добычу и месть белому человеку.

Но опасность не пугала этих людей. Слишком многочисленными были эмигранты, которым требовалось оказать помощь. Нельзя было забывать и краснокожих, которым было необходимо передать божественное Слово.

Все трое были солдатами Господа, готовыми отдать свою жизнь за Веру.

Двумя годами позже редкие путники, проезжавшие здесь, никогда не забывали остановиться перед тремя небольшими деревянными крестами.

Это были могилы трех Божьих посланников, заразившихся и умерших, когда они лечили индейцев племени пони, заболевших лихорадкой, страшным бичом этих мест.

Старательные, хотя и неловкие руки вырезали их имена в твердой древесине, быстро покрывшейся зеленым мхом:

Отец Кокс

Бернар Травер

Ричард Т. Вэйн

Окоти осторожно поднял голову и огляделся. Потом он быстро пополз к колючему кусту, послужившему ему убежищем, так как услышал странный шум.

Несущие угрозу звуки приближались, а у Окоти не было оружия.

Колючие ветки раздвинулись; появился кабан, покрытый черной шерстью. Его блестящие глаза злобно уставились на человека.

Окоти улыбнулся. Всего лишь дикий поросенок, ничего особенного. Жаль, что у него не было с собой ни копья, ни даже ножа. Он сильно проголодался, и кусок жареной свинины пришелся бы весьма кстати. Но особенно жалеть об этом не стоило — он должен был соблюдать осторожность, и ему было не до охоты. Его жизнь была в опасности.

Он не мог продолжать прятаться в кустах. Вокруг него начали виться большие зеленые мухи, и, что было гораздо хуже, в покрывавших почву опавших листьях то и дело мелькали коралловые змейки. Одного укуса этой красивой рептилии было достаточно, чтобы отправить его к праотцам.

Может быть, ему стоит рискнуть и двинуться к реке? Это давало ему какой-то шанс на спасение. Если он вообще мог надеяться, что останется в живых…

Собрав в кулак все свое мужество, он выбрался из колючего куста так ловко, что не зашуршал ни один сухой лист, не треснула ни одна ветка. Он оказался на узкой тропинке. Над тропой склонялись могучие ветки деревьев, с которых лениво свисали змеи, очень похожие для неопытного взгляда на обычные лианы. Он знал, что эти змеи не опасны, если не дергать их за хвост, и спокойно проскользнул мимо них.

Индеец какота, захвативший его, был вынужден отпустить пленника, почувствовав приближение врага. Возможно, теперь он собирался вернуться, чтобы силой увести его в лесную чащу?

Он резко остановился. Перед ним поперек тропинки лежал тот самый индеец какота с остекленевшим взглядом, продолжавший сжимать в руке деревянное копье.

Окоти осторожно приблизился к телу врага, убедился, что тот мертв, и с отвращением пнул его ногой.

— Вонючая гадюка! Шелудивый пес! Надеюсь, что твоему духу не суждено покоиться в мире!

Страшные слова в устах двенадцатилетнего ребенка. Но гнев Окоти был вполне понятен.

Он принадлежал к мирному племени индейцев морокуи, жившему за счет ловли рыбы, кишевшей в реке Жапура, и охоты на мелкую дичь в прибрежных лесах. Индейцы морокуи дружелюбно встретили белых миссионеров и не возражали против крещения их младенцев. Время от времени они добирались по Амазонке на своих узких длинных пирогах до Манауса, где общались с приветливо встречавшими их белыми людьми.

Осталось ли что-нибудь от их племени, спокойно жившего на берегу великой реки? Их небольшая деревушка была уничтожена огнем, мужчины и женщины перебиты, а дети унесены в бесконечный девственный лес. Окоти видел собственными глазами, как упал добрый отец Санчес с сердцем, пробитым стрелой из лука.

Виновными в этом ужасе были индейцы соседнего племени какота, с которыми морокуи мирно сосуществовали много лет. Один из них, настоящий великан, ворвался в хижину родителей Окоти и уволок мальчугана в лес, избив при этом беднягу до полусмерти.

Окоти задрожал. Ему доводилось слышать рассказы о том, что индейцы какота приносили своим богам человеческие жертвы. Еще более жуткие рассказы невнятно упоминали о том, что какота очень интересовались человеческой плотью, особенно если речь шла о детях.

Окоти тайком призвал на помощь святую женщину, о которой часто рассказывал отец Санчес. Красивая женщина в длинной одежде, голубой, как небо, с лучистыми, словно восходящее солнце, глазами. Конечно, она услышала его призыв, поскольку похититель детей лежал мертвым у его ног. Окоти заметил на лбу индейца небольшое отверстие, их которого вытекала тонкая струйка крови.

Он осмотрел оружие врага — тонкое копье с острым наконечником, лук и стрелы, очевидно, отравленные, и блестящий нож, очень похожий на те, что он видел у белых. С этим оружием он мог теперь охотиться, и ему не грозила голодная смерть.

«Жаль, что наткнувшийся на меня кабанчик больше не появлялся», — подумал он.

— Карру! Бу-бу! Карру! Ух, ух!

Крики послужили сигналом для настоящей лавины орехов, больших и очень твердых. Один из них ударил его по поврежденному плечу, причинив сильную боль.

Таким образом его встретили обезьяны-ревуны.

Окоти видел их сквозь плотную листву, когда они срывали орехи, чтобы обстреливать его.

Весьма шумные соседи, но в настоящий момент весьма своевременно появившиеся.

Он поднял лук, прицелился в нечеткую тень и спустил тетиву.

Попал!

Уродливая черная обезьяна упала с дерева.

Окоти быстро вырвал стрелу из раны и вырезал часть мяса вокруг нее, чтобы избавиться от яда.

Ему нужно было разжечь огонь, ведь он знал несколько способов добыть его, но на это требовалось много времени.

В случае необходимости жители леса не останавливаются перед поеданием как сырого мяса, так и сырой рыбы.

Ему хватило нескольких минут, чтобы заполнить голодный желудок.

С пояса индейца племени какота он снял деревянную фляжку с водой и немного отпил из нее. Ему нужно было соблюдать бережливость, так как он не знал, когда ему удастся добраться до реки. А окружавшая его растительность явно свидетельствовала, что поблизости не было ни ручьев, ни каких-либо водоемов.

Он быстро зашагал по тропинке. До вечера было далеко, и, несмотря на царившие под пологом тропического леса вечные сумерки, сквозь густую листву пробивалось достаточное количество света.

Он не сомневался, что опыт лесного обитателя позволит ему найти удобное место для ночлега, надежно защищенное от ягуара, самого страшного врага человека в тропиках. Например, для этого годилась одна из широколиственных пальм-каучуконосов, с хрупкими нижними листьями, не выдерживающими вес крупного хищника.

Разумеется, он предпочел бы спать внутри надежной деревенской ограды, но он уже не единожды проводил ночь в лесу со своим отцом Меремио, когда во время охоты их заставала темнота.

Теперь дух отважного Меремио оказался в лесах счастливой охоты, куда какота из-за их подлого поступка никогда не смогут попасть.

Окоти улыбнулся. Сейчас его отец, мать и два младших брата были счастливы. Убитый вместе с ними отец Санчес обязательно займется его семьей в том краю. А мерзкий индеец какота, похитивший его, будет гореть в вечном огне.

Справедливое наказание!

Окоти выбрал подходящую гевею, огромное дерево невероятной высоты. Он ловко вскарабкался по гладкому стволу и устроился высоко над землей между несколькими большими ветвями. Здесь ему можно было не опасаться ни змей, ни скорпионов, ни ядовитых пауков, так как эти существа избегали богатых смолой деревьев.

Жалобный вопль разделся в глубине леса. Несмотря на все свое мужество, юный индеец вздрогнул. Это вышел на охоту ягуар. Через некоторое время его крик повторился, на этот раз совсем близко. Неожиданно он замолчал и больше никак не проявлял свое присутствие.

Серая тень скользнула по тропинке. В темноте загорелись два глаза, похожих на кошачьи. Тень остановилась у подножья дерева, на котором уснул Окоти, и прислушалась.

От мест, где появлялась тень, ягуар старался держаться подальше. Даже анаконда, гигантская и смертельно опасная змея, боялась этого существа.

Окоти ничего этого не знал.

Потому что серая тень была одной из самых больших тайн девственного бразильского леса Мату Гросу.

Когда-то, в период интенсивной колонизации, Консейда была красивым и богатым городом, с собором, монастырем, дворцом для сеньора губернатора и центральной площадью. Южнее, в верховьях Жухуры, притока Амазонки, располагались многочисленные месторождения золота. Реки кишели рыбой, а в окрестных лесах водилось самая разнообразная дичь.

Потом, совершенно неожиданно, примерно лет сто пятьдесят назад, река резко, на несколько миль, изменила русло, а оставленная рекой долина превратилась в цепочку гнилых болот, в которых развелись мириады комаров, разносивших смертельную болотную лихорадку.

К концу XVIII века от Консейды сохранилась небольшая группа рудников, постепенно отступавших перед девственным лесом. Суровый Хуан Родригес, последний из губернаторов края, к этому времени лишенный власти и авторитета, покинул свой дворец, где деревья уже пробивали крышу, и бесследно исчез.

Никто так и не узнал о том, что случилось с ним. Было известно только то, что он никогда не появлялся на побережье. Так или иначе, его долго и безрезультатно искали на большой территории от Манаоса до Сантарема.

Но собор, когда-то такой величественный, а теперь частично разрушившийся, не был окончательно заброшен. Для ухода за ним нашлись священник и десяток туземцев, продолжавших населять мертвый город на протяжении нескольких лет жизни, оставленной им малярией, ядовитыми змеями и бродячими индейскими бандами.

В итоге в этой дикой, опасной Амазонии, в заброшенном соборе, появился священник-француз из Пикардии, много лет странствовавший по всему миру. Его начальство часто пыталось заставить его покинуть это опасное место и перебраться в более цивилизованные регионы этой громадной страны. Каждый раз он отказывался вежливо, но решительно.

— Несколько лет, которые мне осталось прожить на этой земле, — говорил он, — я рассчитываю отдать воспитанию дикарей-индейцев и их наставлению на путь истинной веры.

Его друзья, хорошо знавшие этот дикий край, качали головой.

— Эти, мягко говоря, бездельники из племен туратов и памасов — настоящие дикари. Конечно, памасы — это великолепные представители человечества, сложенные подобно греческим героям, но обладающие сердцем демонов — если, конечно, у демонов бывает сердце.

На это падре Сальвадор отвечал:

— Я согласен с вами. Но кроме них есть племя мирных морокуи. Слишком добродетельных и, к сожалению, предоставленных печальной судьбе, неизбежной в этом аду!

Этим жарким летним днем отец Сальвадор то и дело повторял эти слова.

За три месяца до описываемых событий деревня морокуи была уничтожена злобными какота, перебившими всех ее жителей до последнего ребенка. Его друг отец Санчес тоже оказался в числе жертв.

Отец Сальвадор, сидевший на самодельной скамье на веранде своего скромного жилища, с негодованием смотрел на стоявшего перед ним мускулистого индейца.

— Меня зовут Гавио. Я вождь племени какота…

— В этом случае тебе не стоило появляться здесь, — оборвал его священник. — Скоро речная полиция поднимется вверх по течению реки до нашего местечка. И я клянусь, что не стану им мешать, когда они повесят нескольких какота за совершенные преступления.

Гавио ухмыльнулся:

— Полицейские в этом году не станут подниматься выше Сантарема, падре. И если даже они изменят свои планы, они не встретят ни одного какота. Я решил уйти со своим племенем глубоко в лес.

Гавио бегло говорил на португальском с той поры, когда был проводником научной экспедиции, вышедшей из Альмерии.

— Что тебе нужно здесь? — суровым тоном поинтересовался священник.

— Я ищу золото, падре. Мне нужно много золота.

Священник засмеялся:

— Золото? Я много слышал о здешнем золоте, но в мои руки ни разу не попало ни одной золотинки.

Индеец яростно замотал головой:

— Падре говорит неправду. Я знаю, что сокровища сеньора губернатора Хуана Родригеса спрятаны в Консейде, и падре поручено стеречь их. Какота знают стоимость золота и драгоценных камней. Им необходимы золото и блестящие камни, чтобы приобрести ружья, ножи и разные другие полезные вещи. Все, что продадут им жадные белые люди.

— Убирайся отсюда, бандит, — прошипел священник, — пока я не прошелся собачьей плеткой по твоей спине.

— Падре не сделает этого, потому что у меня есть кое-что для продажи ему. Кое-что, имеющее для него ценность, намного большую, чем все сокровища губернатора.

Священник с удивлением посмотрел на индейца:

— Слушаю тебя.

— У меня есть черная шкатулка, в которой падре Санчес спрятал все, что он использовал во время своих магических ритуалов.

Падре Сальвадор пошатнулся, словно получил пощечину. Получается, что бандиты завладели облатками, елеем и предметами культа!

Гавио злорадно ухмыльнулся:

— Если падре не даст нам золота, мы отдадим все, что хранится в шкатулке падре Санчеса, нашим богам: змею Уреку в лесу и священному кайману в реке.

— Ты не осмелишься сделать это!

— Если падре выглянет в окно, он увидит, что черная шкатулка лежит на площади. Но пусть он не надеется завладеть этой шкатулкой, потому что ее стерегут два могучих индейца какота, вооруженных копьями и луками со стрелами.

— Господи, не дай им совершить подобное святотатство! — пробормотал священник и подошел к окну.

Действительно, шкатулка отца Санчеса находилась там, но возле нее не было сторожей.

Сезон дождей заканчивался. В последнее время на долю отца Сальвадора выпали тяжелые испытания, так как эпидемии свирепствовали во всех находившихся в этих краях племенах индейцев. Более того, среди индейцев начался голод, так как дичь ушла далеко в лес, а рыбная ловля стала почти невозможной из-за быстрого течения широко разлившихся рек.

Караван, один раз в два месяца снабжавший Консейду продовольствием и разными промышленными товарами, не смог выйти из Манаоса из-за плохого состояния дорог. В совсем еще недавно процветающем селении начались трудности из-за отсутствия самого необходимого.

Отец Сальвадор владел самыми разными специальностями — он был врачом, охотником, рыбаком, кузнецом и столяром. В то же время индейцы памас, стоики по натуре, но обладавшие слабым характером, предпочитали умереть от голода, но ничего не делать, чтобы изменить ситуацию.

Гавио верно служил своему господину, выполняя множество самых разных поручений. Он совершал отважные вылазки в лес, в это время кишевший опасными ядовитыми змеями, чтобы раздобыть парочку диких кур или хотя бы обезьяну. Конечно, это была весьма посредственная еда, но за неимением лучшего…

Рискуя жизнью, он на небольшой пироге поднимался вверх по течению в поисках рыбы, которую добывал с помощью копья. Иногда ему удавалось добыть капибару, крупного грызуна, дававшего не менее ста фунтов прекрасного мяса. Отец Сальвадор почти не прикасался к добыче, большая часть которой передавалась голодающим памас.

— Будет лучше, если вы позволите им умереть, — нередко говорил Гавио отцу Сальвадору. — Когда они восстановят силы, они отблагодарят вас очень просто: они ограбят вас или даже убьют, если им это покажется выгодным.

За подобные слова он обычно получал строгий выговор.

— Они божьи дети, Гавио, такие же, как ты и я.

Священник с большим трудом приобщал Гавио, фанатично обожавшего природу, к истинной вере. Наиболее действенными при этом оказывались соображения материального порядка. Индеец прежде всего постарался понять мотивы, согласно которым Бог священника был готов защищать его от серой тени и речной полиции.

Вечерами, при колеблющемся свете факела, отец Сальвадор нередко наблюдал, как индеец тяжело вздыхает и бормочет что-то невнятное.

— Падре Санчес, который сейчас находится на небе, он сильно сердится на меня? — спросил он однажды у священника.

— Нет, конечно, — ответил отец Сальвадор.

— Но… Мне кажется, что его убило мое копье, — пробормотал Гавио.

— Если ты будешь продолжать правильную жизнь, ты когда-нибудь тоже попадешь на небо, и ты увидишь, что вы оба быстро станете хорошими друзьями.

— Я надеюсь на это, падре. Но я также надеюсь, что серая тень и этот мерзкий Окоти не попадут на небо. Ведь только благодаря им у меня жизнь стала такой трудной!

Священник засмеялся и сказал, что на небе никто никому не усложняет жизнь. Тем не менее Гавио явно не был полностью убежден его словами.

— Сегодня я убил небольшого крокодила, падре. Я отдам его целиком индейцам памас, ничего не оставив себе.

— В этом случае, друг мой, ты находишься на верном пути и скоро станешь настоящим христианином!

Неожиданно дождь прекратился и солнце пробилось сквозь слой облаков. Тем не менее некоторое время требовалось продолжать лечить больных памас хинином и снабжать их хорошей едой. Сейчас эта задача облегчилась тем, что поблизости от селения стали опускаться стаи диких гусей, а размножившиеся водяные свиньи стали более легкой добычей. В результате алюминиевые кастрюли, заполненные мясом, стали более весело кипеть в полуразрушенных хижинах памас, постепенно выходивших из состояния апатии.

Однажды утром Гавио взлетел, задыхаясь, по ступенькам лестницы на веранду, где отец Сальвадор читал свой молитвенник.

— Падре, к нашему берегу пристало каноэ с тремя белыми! На веслах сидят индейцы паратинтин!

Священник закрыл молитвенник и поспешил на берег вслед за своим слугой. Они вскоре встретили трех европейцев и носильщика-индейца. Выяснилось, что это члены небольшой английской научной экспедиции, занимавшейся проблемами этнографии и археологии. Экспедиция состояла из двух профессоров, Рутледжа и Уилза, и возглавлялась лордом Уилдоном.

— Рад вас видеть здоровым, — обратился лорд Уилдон к священнику. — В Манаосе мне ничего не смогли сказать о вас. Они полагали, что вам не удалось пережить этот жуткий сезон дождей. Я привез для вас рекомендательное письмо от епископа Пары.

В письме епископ просил содействовать лорду Уилдону и его спутникам при проведении исторических и археологических исследований в районе Консейды.

После обеда, во время которого особенно отличился Гавио, прекрасно приготовивший мясо небольшой капибары, профессор Уилз откашлялся и принялся рассказывать о целях экспедиции:

— Лорд Уилдон, обеспечивающий финансирование экспедиции, рассчитывает собрать материалы о старинной Консейде времен эпохи колонизации и, прежде всего, о последнем губернаторе.

— Вы имеете в виду сеньора Хуана Родригеса? — уточнил отец Сальвадор.

Уилз улыбнулся:

— Да, его действительно звали так. Вам не кажется, что это имя звучит несколько на иберийский[8] лад?

— Значит ли это, что вы считаете его испанцем?

— Нет, он был англичанином.

Профессор извлек из кармана записную книжку.

— Он родился в Лондоне в 1767 году и покинул Великобританию в 1792 году по причинам… Скажем, причинам личного характера.

— Потому что он вел в ранней юности весьма сумбурную жизнь, — вмешался в беседу профессор Рутледж.

— Вам стоило бы помолчать, — проворчал Уилз.

— Почему я должен молчать? Время прошлось губкой по истории его шалостей. Впрочем, это вполне естественно для человека, сумевшего собрать огромное богатство.

— Он действительно был богат? — спросил священник.

Рутледж посмотрел на него с насмешкой.

— Можно подумать, отец, что вы не знали этого, — ядовито ухмыльнулся профессор.

Уилз остановил его нетерпеливым жестом.

— Когда он обосновался в этих краях, он завладел добычей золота на месторождениях в районе Консейды, а также здешней гаримпейрой, то есть алмазным рудником. На этих месторождениях работали многочисленные рабы-индейцы, часто не выдерживавшие суровых условий эксплуатации. Потом, где-то между 1802 и 1805 годами, Хуан Родригес исчез из обращения.

— Да, это надежно установленный факт, — подтвердил отец Сальвадор.

— Вам стоит узнать, что в действительности Хуана Родригеса звали Уильям Уилден.

— Он был моим дедом, — заявил лорд Уилдон. — И если я сейчас оказался здесь, отец Сальвадор, то только потому, что получил от бразильского правительства безусловное право стать владельцем имущества моего пропавшего родственника.

— Имуществом! — воскликнул пораженный отец Сальвадор. — Хотел бы я знать, что может принадлежать ему здесь, если не считать развалин его дворца?

— Именно это мы и должны выяснить, — сухо сказал Рутледж. — И мы рассчитываем, что вы поможете нам, падре.

Именно в этот момент священник понял, что до сих пор ни разу не взглянул достаточно пристально на своих гостей. Он присмотрелся к ним более внимательно, и то, что он узнал в результате этого изучения, ему не понравилось. Да, лорд Уилдон явно принадлежал к светскому обществу. Высокий, стройный, физически крепкий, он казался бы красивым мужчиной, если бы его черты, сухие и резкие, не были искажены отсутствием эмоций. Тем не менее, Сальвадор не назвал бы его антипатичным.

Профессор Уилз выглядел типичным интеллектуалом — высокий лоб, ясный взгляд, ухоженные руки. Тем не менее вместе с этим было в его облике нечто неискреннее, что вызвало подозрения священника.

Что касается Рутледжа, то он неприятно контрастировал со своими компаньонами. Гигант ростом около шести футов, со смуглым прыщавым лицом, толстыми губами и маленькими глазками, глубоко сидевшими в глазницах. Хотя его и представили священнику в качестве профессора, его язык отличался грубостью и отсутствием культуры. Все это, а также низкий лоб делали его похожим не на ученого, а скорее на грузчика или хозяина кабака.

Священник пожал плечами с безразличным видом.

— Легенды и фантастические выдумки, которые встречаются в этих краях чаще, чем крокодилы в Амазонке, постоянно твердят о спрятанных сокровищах, о сказочно богатых рудниках золота и алмазов. На мой взгляд, заслуживают изучения только развалины старинного дворца, да и то преимущественно с точки зрения зоолога, решившегося рискнуть своей жизнью ради науки. Дело в том, что в подвалах этого дворца можно встретить не менее трех десятков разновидностей различных ядовитых существ — змей, скорпионов и смертельно опасных тысяченожек. Говорят, там встречаются и тинтинас.

— А что это такое? — поинтересовался Уилз.

— Это паук размером с большого краба, снабженный колючими лапами и ядовитыми клыками. Это, пожалуй, самый страшный убийца в мире животных. Одного укуса или укола достаточно, чтобы жертва скончалась через несколько минут в ужасных муках.

— Хватит! — воскликнул Рутледж. — Мы добрались до вашего городка совсем не для того, чтобы выслушивать разные глупости!

Отец Сальвадор, задетый этой грубостью, встал.

— Сожалею, господа, но мне больше нечего вам рассказать. — заявил он ледяным тоном.

Гавио низко наклонил голову, не решаясь посмотреть в лицо своему господину.

— Что нужно этим памас, постоянно шатающимся вокруг церкви? — спросил отец Сальвадор. — Они обычно никогда здесь не появлялись.

Гавио вздрогнул. Помолчав, он пробормотал:

— Они хотят спуститься в церковное подземелье вместе с англичанами. Памас уже получили железные ножи, топоры и маленькие зеркальца, которые чужаки привезли на втором каноэ, набитом товарами для обмена.

— Кто рассказал им о подземелье, Гавио?

Индеец вскинул руки в умоляющем жесте.

— Я очень виноват, падре… Белые угостили меня огненной водой, и я…

— И ты, разумеется, не смог удержаться и рассказал им о сокровищах губернатора, спрятанных в подземной церкви! Разве не так? — вскричал рассерженный священник. — Гавио, ты идиот! Я хорошо знаю, что ты веришь в эти выдумки, но в этих рассказах нет ни слова правды.

— Но, падре, почему тогда запрещается спускаться в подземелье? — возразил Гавио.

— Мои предшественники, установившие этот запрет, имели, несомненно, основания для этого. Поэтому я всегда уважал его. Но я заверяю тебя, что не может быть и речи о спрятанных в подвалах церкви сокровищах!

— Там, где живет дракон, всегда имеется сокровище, которое он должен охранять! — торжественно заявил Гавио.

— Господи, здесь есть и дракон! — пробормотал священник с изменившимся лицом.

Когда он приехал в Консейду много лет назад, его предшественник, дон Альфонсо, находился на грани нервного срыва и вскоре скончался у него на руках. Его последние слова прочно запечатлелись в памяти Сальвадора: «Надежно заприте подвалы церкви… заделайте вход… кошмарное существо… не пытайтесь спуститься туда… смерть и вечное проклятие…»

— Гавио должен сказать падре еще кое-что очень плохое, — неуверенным голосом проговорил индеец.

— Говори!

— Англичане пообещали памас помощь в их борьбе с генипапос.

Отец Сальвадор вздрогнул. Генипапос считались мирными индейцами, известными своим гостеприимством. К тому же большинство генипапос было обращено в христианство.

— Но ведь памас не вышли на тропу войны с генипапос! — воскликнул священник.

— Это возможно, падре, но группа памас, вооруженная полученными от белых ружьями, проникла вчера в их деревню с большим англичанином со свиными глазами, чтобы поживиться добычей. Было убито множество генипапос.

— Это уж слишком! — закричал священник, вскакивая на ноги.

Гавио остановил его:

— Месть уже свершилась, падре. Через несколько часов после бойни генипапос вернули себе похищенное, и дюжина памас была убита непонятно кем и как. Юный Окоти вышел из леса и побросал тела убитых в реку крокодилам и пираньям. Все убеждены, что Окоти находится на службе у серой тени.

Сальвадор вздохнул:

— Серая тень! Наверное, это какой-то мститель из племени генипапос. Но я все же не согласен с его способом рассчитываться с преступниками!

Внезапно Гавио закричал, указав рукой в сторону церкви, купавшейся в лучах солнца:

— Смотрите, падре! Памас не станут спускаться в подземелье. Они знают, что это невозможно. А вот и Окоти!

Юный индеец действительно появился перед входом в церковь. Он хохотал, посылая проклятия вслед убегавшим индейцам.

— Окоти, иди сюда, — позвал его Сальвадор.

Юноша почтительно поклонился, но тут же умчался, быстрый, словно стрела.

Послышались тяжелые шаги, и на веранде появился лорд Уилдон в сопровождении двух спутников. Лорд легким поклоном приветствовал священника. Уилз иронично улыбнулся, но Рутледж бросил на священника взгляд с плохо замаскированной злобой.

— Отец Сальвадор, — обратился лорд к священнику. — Вокруг меня происходят странные события, сильно мешающие реализации моих планов. Сожалею, но у меня сложилось впечатление, что вы являетесь одним из организаторов этих событий.

— Вы говорите загадками, сэр.

Рутледж свирепым взмахом руки остановил своего собиравшегося говорить дальше начальника.

— Лишние разговоры ни к чему не приведут, Уилдон. Эта обезьяна в черной сутане организовала заговор против нас с несколькими таинственными сообщниками, с которыми мы рано или поздно разберемся. Как бы там ни было, мы потеряли своих проводников. Не имеет смысла терять время на поиски замены. Отец Сальвадор, откройте подвал и покажите нам дорогу. Ваш дуралей-слуга пойдет вместе с нами. А теперь поторопитесь!

— Я отказываюсь! — спокойно заявил священник.

— Ты не сможешь отказаться, — прорычал великан. — У меня есть аргумент, который сделает тебя послушней ягненка. — И он направил револьвер большого калибра в живот священнику.

— Я не стану убивать тебя сразу, — ухмыльнулся негодяй. — Я всажу в твое тело несколько пуль, постаравшись не задеть жизненно важные органы, и ты будешь долго жить, страдая от ран. А за это время ты сможешь полюбоваться, как горит твоя церковь!

Профессор Уилз легонько похлопал священника по плечу.

— Наш Рутледж — известный грубиян, падре. Но мне кажется, что сейчас он не шутит. Так что смиритесь со своей судьбой и позвольте мне делать свое дело, как сказал один палач своей жертве, которой он должен был отрубить голову. Проведите нас в подземелье добровольно. Возможно, мы выделим небольшую часть сокровищ для ваших бедных подопечных. Кто знает, возможно, вы обнаружите там что-нибудь важнее золота и алмазов. Скажем, какую-нибудь веточку руары[9]! Ха-ха-ха!

Гавио, внимательно следивший за происходящим, подпрыгнул, словно его ужалила змея.

— Не произносите это слово! Оно может привести вас к смерти! — воскликнул он.

— Как страшно! — ухмыльнулся Уилз. — А я-то думал, что это растение, напротив, способно продлевать жизнь до бесконечности!

— Да, это так, но при условии, что вы его не называете! — проворчал Гавио. — Впрочем, его никто и никогда не находил за исключением… серой тени, разумеется.

— Заткнись! — рявкнул Рутледж. — Мы здесь для того, чтобы найти золото и драгоценные камни, а не вонючие снадобья индейских колдунов. Вперед!

Сальвадор отомкнул замок тяжелой двери, украшенной медной чеканкой. Он столько раз останавливался перед ней, чувствуя, как в нем рождается смутное желание, тут же отбрасываемое, узнать, что скрывается за ней.

— Это все, что я могу сделать для вас, — повернулся он к англичанам, но те грубо приказали ему сопровождать их.

Рутледж и Уилз шли впереди, вооруженные мощными фонарями в защищенных от влаги корпусах.

За ними шел Уилдон, не спускавший палец с курка своего ружья. Завершали процессию отец Сальвадор и Гавио.

Они прошли, обливаясь потом, узким коридором с таким влажным и горячим воздухом, что в нем едва можно было дышать.

Затем коридор превратился в просторный зал с низким потолком, в котором рядами стояли надгробные памятники.

Отец Сальвадор перекрестился. Здесь были похоронены первые миссионеры этих девственных земель, переплывшие через океан чтобы открыть истинную веру в царстве ненависти и смерти.

К нему подошел Уилдон.

— Скажите, падре, почему здесь такая неприятная обстановка? Может быть, вы расскажете нам еще что-нибудь, что облегчит наши усилия?

— Вот все, что я знаю об этом подземелье, — сказал отец Сальвадор. И он повторил предупреждение, полученное от дона Альфонсо.

— К счастью, мы не слишком суеверны, — ухмыльнулся Рутледж. — Даже если нам преградит путь дракон…

Он запнулся и замолчал. Раздался вопль Уилза, выронившего от ужаса фонарь.

Гавио бросился на землю с криком:

— Мы пропали! Это дракон…

Сальвадор почувствовал, что его охватило оцепенение.

Из темноты мрачного подземелья на них быстро надвигалось чудовищное существо.

Это была гигантская змея, в зеленых глазах которой светилась дьявольская злоба. Покрытое чешуей гибкое тело, толщиной в ствол столетнего дуба, достигало в длину никак не менее пятнадцати метров, потому что его хвост еще оставался в темноте.

— Это анаконда… — пробормотал, заикаясь, отец Сальвадор. — Страшная анаконда…

Пули, выпущенные из ружья Уилдона, казалось, не оказывали на рептилию ни малейшего воздействия, хотя она время от времени трясла головой, словно отгоняя надоедливую муху.

Уилдон выстрелил еще несколько раз.

Чудовище высоко поднято голову, стукнувшись о потолок, и с невероятной скоростью ринулось на Рутледжа.

Через мгновение мужчина исчез, обвитый кольцами гигантской змеи.

— Бегите! — закричал Сальвадор. — Этот человек пропал, мы уже не спасем его! А если появится вторая змея…

— Молодцы, догадались! — прозвучал звучный голос.

— Кто здесь? — пробормотал священник.

— Не бойтесь, падре. Я сейчас отведу вас в безопасное место. Ваши спутники могу последовать за вами, если хотят остаться в живых. Вторая змея уже выбирается из логова, и она гораздо больше и опаснее, чем первая. Но я уговорю ее не торопиться. Правда, надолго задержать ее я не смогу, потому что терпение не относится к главным достоинствам этих рептилий… Обойдите колонну справа от вас. За ней вы увидите небольшую дверь в стене. Она не заперта. Поспешите, вас ждет «five o’clock tea»[10].

Последовавшие за этим события показались отцу Сальвадору совершенно нереальными.

Они быстро нашли дверь в стене и проникли в небольшой салон, уставленный глубокими кожаными креслами; на стенах висели картины известных художников. Несколько свечей разливали в помещении мягкий золотистый свет. На керосиновой горелке кипел небольшой чайник. Свежий воздух в помещении был пропитан ароматами благовоний.

— Садитесь, падре. Я налью вам чай.

— Окоти! — воскликнул священник, увидев юного индейца. — Скажи, куда мы попали?

— Вы у меня в гостях, — произнес голос, предупредивший их о грозившей опасности.

Пожилой господин, в безупречном костюме из белой фланели, поднялся из одного из кресел. Высокий и статный, с серебристой шевелюрой и длинной бородой, закрывавшей широкую грудь.

— Это серая тень! — воскликнул Гавио.

Незнакомец утвердительно кивнул головой.

— Не бойся, Гавио. Бог и падре простили тебе твои многочисленные прегрешения, а у меня вообще нет права судить тебя. Мы сейчас должны посовещаться и решить, что мы будем делать дальше. Кстати, Уилдон, насколько я помню, я не предлагал тебе сесть. Так что придется тебе постоять. Это относится и к тебе, Уилз.

Наступила напряженная тишина. Окоти ловко разлил чай в кружки Сальвадора и Гавио.

— Уилдон, — сказал старик, — я позволяю тебе внимательно посмотреть на меня.

— Да, сэр, — пробормотал лорд.

— В доме твоего умершего деда Мейпла Уилдона… Хотя нет, я ошибся. Речь идет о твоем прадедушке. Впрочем, это не так уж важно. Ты должен был кое-что заметить в этом доме, не так ли?

Все услышали, как довольно громко застучали зубы лорда Уилдона.

— Мне кажется, что я был не слишком точен, — продолжал старик. — Какое же вы испытываете смущение, когда речь заходит о большом возрасте! В доме твоего отца ты должен был увидеть нечто, имеющее отношение к твоему прадеду Мэйплу, не так ли?

— Его портрет, сэр, висевший в салоне.

— И что?

Лорд Уилдон удивленно вскрикнул.

— Я схожу с ума, — простонал он. — Вы удивительно похожи на него, похожи до малейшей подробности.

— Правильно, потому что я его брат! — заявил старик.

— Уильям Уилдон! Это невозможно!

— Губернатор Хуан Родригес! Это невозможно! — повторил, словно эхо, отец Сальвадор.

Старик встал и торжественно заявил:

— Я Уильям Уилдон, известный в этих краях как губернатор Хуан Родригес.

— Но если это правда, вам должно быть больше ста лет!

— Совершенно верно, падре! Но разве это можно считать удивительным для того, кто нашел руару?

Гавио упал на колени и застонал, раскачиваясь:

— Зачем произносить это слово? Ведь за этим обязательно приходит смерть!

Старик улыбнулся.

— Возможно, ты не ошибаешься, Гавио, — негромко произнес он. Потом снова обратился к лорду Уилдону: — Следовательно, я твой двоюродный прадед, тот самый, на наследство которого ты попытался наложить жадные лапы, лорд Андреас Уилдон. Хотя, впрочем, никакой ты не лорд. Но это ничего не меняет. К несчастью для тебя, твой прадед оказался живым, и в его намерения отнюдь не входит желание уступить тебе хотя бы один шиллинг. Тем не менее он оставляет тебе жизнь, точно так же, как бывшему профессору Уилзу, с позором изгнанному из Оксфорда. Но Рутледжа я оставляю Лили, причем без малейших угрызений совести. Лили, с которой вы уже познакомились, была приручена мной. Это верное, привязчивое животное, хотя и большая обжора. Почему я отдал Рутледжа змее совершенно спокойно? Да потому, что этот человек, которого в действительности зовут Соме, виновен во многих преступлениях, за которые его должны были давно повесить, причем не один раз, а трижды. Это бывший каторжник, сбежавший с Тринидада, убивший многих индейцев и колонистов. Возвращайся же в Лондон, Уиттингтон, где ты никогда не станешь лордом-мэром города! Я даже не уверен, что вы со своим приятелем доберетесь до побережья без неприятностей. Индейцы-генипапос, которым вы причинили столько зла, могут помешать вам.

Но я покажу вам путь, как выбраться отсюда. Путь, на который еще не вышла Полли, двоюродная сестра Лили. А вы, отец Сальвадор, останьтесь со мной. Нам нужно поговорить.

Может быть, Гавио, не желая этого, действительно сказал правду? Переживший столетний юбилей Уильям Уилдон (или Уиттингтон?) скончался через неделю после описываемых нами событий. До последней минуты он сохранял удивительную ясность мысли.

— Я нашел руару, падре, но я не скажу вам, где и как, потому что я уверен, что это не может быть подарком для человечества. Господь определил сроки жизни человека. Было бы бесполезно и вредно пытаться перейти за назначенный предел. В юности я был большим грешником, но я рассчитался за все свои грехи. После моей смерти не ищите Окоти. Я поручил ему продолжить начатое мной дело.

— Эта ру… — начал Сальвадор, но старик быстро остановил его:

— Гавио прав, не стоит произносить это слово. Может быть, это предрассудок, но кто может знать наверняка? Шекспир когда-то сказал, что есть множество тайн, которые человеческий разум никогда не сможет понять. Теперь Окоти знает великую тайну. Я, правда, думаю, что, открыв ее, оказал ему не слишком большую услугу. Я просто закрыл ему путь к счастью, простому счастью, свойственному для обычных людей. Молитесь за него, как вы молитесь за меня. Но я не хочу покинуть этот мир, ничего не рассказав о сокровищах губернатора Хуана Родригеса. Речь идет не о золоте или драгоценных камнях, но об обычном счете в банке Байи. Конечно, весьма солидном. И еще об одном счете в банке Рио-де-Жанейро. Я предпринял необходимые действия, чтобы вы стали моим единственным наследником. Нет, не перебивайте меня. По сути, это богатство предназначается не лично вам, а несчастным бедным индейцам, с которыми я когда-то обошелся так жестоко. Вы сможете использовать эти деньги для распространения веры среди индейцев и улучшения условий их материального существования. Таким образом, вы будете намного полезнее для них, чем когда-то была серая тень.

Останки лорда Уилдона были похоронены в подземелье церкви Консейды.

Отец Сальвадор часто приходил к этой могиле, чтобы помолиться. Интересно, что в эти моменты никогда не показывались гигантские змеи Лили и Полли, хотя у священника всегда было ощущение, что они находятся поблизости.

Двадцатью годами позже старый священник наблюдал за детьми, игравшими на пляже Гравлина на севере Франции. К нему подошел его слуга, тоже старик со смуглым лицом с индейскими чертами.

— Падре, с вами хотят поговорить два господина.

— Я очень устал, Гавио. Скажи этим господам, что…

— Это не совсем господа, падре. Они больше похожи на бедных людей.

— Тогда это желанные гости для меня, — сказал священник с улыбкой.

Действительно, два человека, подошедших к священнику, выглядели очень бедно. Тем не менее они выглядели жизнерадостными, вполне довольными жизнью.

— Падре Сальвадор… — начал один из них.

Старик-священник с усилием выпрямился. Его руки сильно тряслись.

— Боже милостивый! Неужели мои глаза не обманывают меня?

— Конечно, падре, не обманывают. Я Андреас Уилдон, а мой спутник — это Жеремия Уилз.

— Наконец ты сжалился надо мной, Господи! — воскликнул отец Сальвадор. — Я так долго переживал за вас! Сколько лет я ничего не знал о вашей судьбе!

— После приключений в церковном подземелье мы добрались до побережья живыми и невредимыми. Я нанялся матросом на английское судно, а Жеремия стал стюардом. Жизнь на борту, а потом и на суше оказалась весьма тяжелой, но зато мы честным трудом зарабатывали хлеб свой насущный. Когда мы узнали, что вы вернулись в Европу, мы решили отправиться в Гравлин. Повидав вас, мы собираемся вернуться в Англию.

— Друзья мои! — воскликнул священник. — От сокровищ вашего прадеда остались еще довольно большие деньги. Я могу передать вам чек на пятьсот фунтов стерлингов.

Андреас Уилдон пожал ему с признательностью руку и сказал:

— Я знаю, что на эти деньги в сердце Бразилии было воздвигнуто несколько церквей. Используйте эти деньги от нашего имени для продолжения строительства.

Потом состоялась беседа за столом. Они долго вспоминали прошлое.

Уилдон неожиданно спросил:

— А вы знаете судьбу Окоти, падре?

Сальвадор рассмеялся:

— Конечно, мой друг. Окоти покинул Мато Гросо, чтобы учиться в школе в Байе. Сейчас он стал кюре в новой церкви, построенной в Консейде. Одновременно он заботится о сохранности подземелья!

Вы хотите, чтобы я рассказал вам о некоторых моряках, повстречавшихся мне на моих океанских дорогах? О «типах» моряков? Последних совсем не много — благодаря жизни в одной и той же обстановке, в одинаковых условиях, с одними и теми же радостями и заботами, моряки в итоге теряют часть своей личности и становятся очень похожими.

Но было бы слишком печально, не существуй исключения из этого мрачного правила.

Я хочу кое-что рассказать прежде всего об одном из них. В списках команды у него было фламандская фамилия, а имя было достойно героя романа Анри Консьянса: его звали Донатус. В итоге его стали называть просто «Дон», как часто бывает у англичан.

На борту «Фульмара» было четверо фламандцев. Когда они спрашивали у Дона:

— Вы не из Остенде?

Он отвечал:

— Это возможно.

— Из Брюгге?

— Это возможно.

— Из Гента?

— Это возможно.

— Из Анверса?

— Это возможно.

Это был огромный мужчина, ростом более шести футов с несколькими дюймами, гора костей и мышц, крайне неразговорчивый, не употреблявший спиртного и почти не куривший. На остановках он никогда не сходил на берег. В принципе, это был идеальный палубный матрос.

Его возраст? Он не был указан в списках команды, содержавшихся в плохом состоянии. Возможно, лет пятьдесят, шестьдесят… Спрашивать его о возрасте не имело смысла. Это был один из вопросов, на которые он никогда не отвечал.

В Нанте он спас двух французских моряков, упавших в щель между бортом судна и стенкой набережной; в подобных случаях спасенных не бывает.

Когда с этим подвигом его поздравил портовый чиновник, он повернулся к нему спиной.

Наш капитан Арнольд нанял его много лет назад в Лейте, когда «Фульмар» еще не называли старой калошей. За прошедшие с тех пор долгие годы плаваний он не произнес и двух десятков слов.

Ему хорошо платили, но никто не представлял, на что он тратит свои деньги. Не помню, в каком из портов Балтики он однажды исчез. Думаю, что это был Данциг, но клясться я бы не стал.

В надежде, что он вернется, Арнольд задержал «Фульмар» у причала на восемь дней, потеряв выгодный фрахт.

Когда открыли его сундучок, ящик из черного дерева, запертый на висячий замок, в нем обнаружили несколько предметов одежды, вид Брюгге и, к общему изумлению, книги, о которых ни один член команды не имел ни малейшего представления. Это были «Эмиль» Жан-Жака Руссо, «Исследование о человеческом согласии» Локка, «Камера обскура» Гильдебрандта и справочник по высшей математике без имени автора и названия издательства, так как в нем отсутствовали начальные страницы.

В кармане старой шерстяной куртки обнаружили сборник избранных басен Эзопа на греческом языке.

Этот томик я оставил себе. Но ни мне, ни кому-либо другому он не позволил получить дополнительные сведения о Доне.

Если Дон-загадочный, судя по всему, был образованным человеком, то все было иначе с Сандером Смекеном, который едва мог написать свою фамилию.

Это не мешало ему быть хорошим моряком. Ему можно было поручить штурвал, и он знал все сигнальные огни маяков, от Гри-Не до Спартеля и дальше.

Однажды, после семи или восьми лет плавания на борту «Фульмара», он пришел к капитану и сказал, что он не собирается возобновить контракт.

Удивленный Арнольд поинтересовался причиной, и Смекен холодно пояснил:

— Я только вчера узнал, что фульмар — это всего лишь разновидность уток[24]. Мне это не нравится.

— Не мог же я переименовать свое судно только для того, чтобы он остался в составе команды, — проворчал Арнольд.

На закуску я оставил Яна де Брюина.

Ян, родившийся на одной из унылых улиц портового квартала Гента, нанялся в возрасте пятнадцати лет на пароход компании Гибсон Лайн, с которого ушел в Лейте, чтобы записаться в команду каботажника, который долго таскал его от одного порта к другому. После этого он перебрался на его конкурента и через десять лет вернулся в Бельгию, множество раз совершив кругосветное путешествие. Через несколько недель он уволился.

«Фульмар» подобрал его в Порт-Саиде.

Он никогда не рассказывал о своих приключениях. Тем не менее приключений у него было предостаточно, причем весьма необычных, и я узнал о них только из рассказов его друзей.

Однажды его видели плавающим в Карибском море в нескольких футах от акулы солидных размеров, и с ним не случилось ничего плохого. Добавлю, что плавал он рядом с акулой без каких-либо эмоций.

Однажды в Тампико он вернулся на борт необычно веселым с корзинкой из ивовых прутьев, в которой, по его словам, находилось животное, стоившее немалых денег.

С капитаном едва не случился удар, когда он обнаружил, что это «животное» было огромной коброй.

В Буэнос-Айресе, в кошмарном квартале Бокка три здоровенных докера-негра попытались очистить его карманы. Он уложил их всех в бессознательном состоянии на землю, после чего обрил каждому из них правую половину головы.

Он был одним из немногих уцелевших в страшном циклоне 1911 года, когда «Фульмар» потерял шестерых человек неподалеку от Белиза. На протяжении трех часов, пока длился ураган, он не покидал палубы!

Однажды вечером я увидел его увлеченно беседующим с другим матросом-фламандцем из нашей команды, что случалось крайне редко.

Вы подумали, что он рассказывал о своих невероятных приключениях?

Ничего подобного. Он с энтузиазмом рассказывал о типе, встреченном им на ярмарке в Генте, который за четверть часа слопал пятьдесят пирожков.

О китайских пиратах много говорят. О них рассказывают множество лживых историй и преувеличивают их преступления. Но эти негодяи существуют и продолжают пиратствовать.

Наш старенький «Фульмар» никогда не ожидал встречи с этими мерзавцами в районе голландского островка Пуло-Вен, где за недорого можно загрузиться хорошим углем.

Мы спокойно направлялись в Шанхай, обходя красные рифы и торчащие под водой скалы, причины многих кораблекрушений. Стояла ужасающая жара, а над морскими водами плавал голубоватый туман.

Вдруг мы увидели, как Рапси, помощник капитана, направил свой бинокль в какую-то точку и выругался.

— Это что за макака прет по курсу и не подает опознавательных знаков?

Это была большая китайская джонка с полуспущенным парусом.

— Ему этот парус не нужен, — продолжал ругаться Рапси, — пусть я обернусь лягушкой, если в ее брюхе не спрятан хороший дизельный движок!

Он передал бинокль капитану Арнольду.

— Они убирают брезент, — сказал старик.

Рапси кивнул:

— Видите, что за штуковины они открывают?

— Две скорострельных пушки 28 калибра и пулеметы Хочкинса. Что мы можем им противопоставить, Рапси?

— Три хлопушки «снайдера» и столько же револьверов.

— Маловато… Глядите, они готовят китобойную пушку.

Рапси усмехнулся:

— А кит, это «Фульмар». Они выпустят в нас ракету с гарпуном, снабженным абордажным крюком, и возьмут на буксир. Потом пойдут на абордаж.

— Думаю, нам придется пережить несколько неприятных минут, — задумчиво протянул старик.

— Конечно… И врач ничем не поможет, — сказал Рапси и повернулся к матросу, который стал подавать признаки беспокойства. — Набейте табаком ваши трубки, ребята, это, быть может, будет последний акт покорности, от которого вы не пострадаете.

Над джонкой взвились два белых дымка, и в двухстах морских саженях по курсу судна взметнулись два гейзера.

— Плохие стрелки, — скривился Рапси, — но вскоре они поправят прицел.

Два следующих выстрела последовали с коротким интервалом, а джонка на большой скорости ринулась на нас, словно пытаясь протаранить.

В этот момент сгустившийся от жары туман был довольно плотным, поэтому очертания пиратского судна были размытыми и нечеткими, но это не давало нам возможности броситься в бегство.

Внезапно Рапси и Арнольд вскинули руки к небу — они увидели необычайное зрелище.

Между нами и джонкой проскользнул громадный пароход, словно выскочивший из-под воды.

— Боже! — вскричал помощник капитана. — Это «Тасмания»! Это просто невозможно!

Мы хорошо знали этот грузовой корабль и не могли ошибиться. На борту джонки тоже увидели его и поняли, что захват такого судна был предпочтительней, чем пленение жалкого старика «Фульмара».

В тумане мы увидели, что китайская джонка повернула вправо. На ней заговорили пушки.

— «Тасмания» пропала, — простонал Арнольд.

— Нет! — крикнул Рапси. — Мы что, с ума сошли?

Мы услышали звук сильнейшего удара и зловещий треск.

«Тасмания» внезапно исчезла, а джонка развалилась, словно перезревшая смоква.

Несколько минут перед нашими глазами виднелись только обломки, потом на поверхности показались два или три круглых предмета, которые то поднимались, то опускались на волнах.

— Головы пиратов! — со смехом воскликнул Рапси. — Сейчас я по ним постреляю!

Старые ружья выплюнули свои свинцовые заряды.

— В данный момент «Тасмания», — пробормотал Арнольд, — должна идти милях в трехстах к югу. Рапси, вы что-нибудь понимаете?

— Фата Моргана, — объяснил помощник, — морской мираж, который обманул бандитов и спас нас.

— Спасение, к которому приложили руку Бог и его святые, — заявил Арнольд, человек весьма богобоязненный. — Скажите, Рапси, сколько у нас свечей на борту?

— Наверное, несколько дюжин.

— Зажечь их все… После огня по пиратам огонь на все свечи. Рапси, зажечь все свечи!

Шхуна «Фульмар», вышедшая из Рангуна, бросила якорь в небольшом заливе Теннасерим к югу от Тавои. Берег был почти не виден из-за мангровых зарослей, далеко заходящих в море как провозвестники громадного леса Тенари, вероятно, самого густого и самого древнего в мире.

Вечером можно было услышать доносившееся издалека рычание тигров и звонкие призывы пантер, охотящихся парами.

Говорили, что в глубине девственного леса находится монастырь, существующий на протяжении пятисот лет; его обитателей видели очень редко, но относились к ним с большим уважением в связи с их ученостью.

Однажды рано утром, когда солнце только-только поднялось над горизонтом, «Фульмар» окликнул высокий, невероятно худой мужчина, каким-то чудом пробравшийся через мангровые заросли.

На прекрасном английском языке он попросил дежурившего на палубе матроса провести его к капитану.

— Господи, — пробормотал старина Арнольд, узнавший за десятки лет много интересного об Азии, — это же лама высшего класса, к тому же из числе наиболее ученых!

Просьба, с которой лама обратился к капитану, оказалась настолько неожиданной, что ламе пришлось трижды повторить ее.

Речь шла о тигре, которого нужно было погрузить на судно и доставить его в залив Соланг, откуда он мог бы вернуться в лес Лигор.

— Это тигр из Лигора, — объяснил лама. — Сиамские охотники поймали его там и теперь хотят доставить свою добычу в Бангкок, чтобы продать в императорский зоопарк.

Однако по пути тигру удалось сбежать, и он укрылся в лесу Тенари.

Но дело в том, что тигры леса Тенари отличаются от тигров из Лигора, и они никогда не признают беглеца за одного из своих. И они наверняка убили бы этого тигра, не укройся он в нашем монастыре.

Но наши законы не разрешают нам держать животных в неволе. От имени Будды, отца людей и животных, я прошу вас отвезти тигра в его лес.

«Фульмару» и раньше приходилось перевозить диких животных в Сингапур или Кантон, но это обычно были удавы, то есть весьма смирные животные. Поэтому капитан долго колебался.

— Он будет вести себя очень спокойно, — сказал лама. — Ему даже не понадобится клетка. Тем не менее мы сделали клетку из стволов молодых берез. За вашу работу я готов заплатить сто тикалей.

Это весьма значительная сумма, и тем не менее Арнольд продолжал колебаться.

— Будет вести себя спокойно… — пробормотал он. — Это вы так считаете, святой отец…

— Когда мы объяснили тигру, что хотим помочь ему, он был очень доволен, — пожал плечами лама.

— Вы объяснили? Вы можете разговаривать с тигром?! — воскликнул капитан.

— Это не совсем так, капитан, но они способны многое понимать. Это одна из тайн природы, обычно недоступная человеческому пониманию. Я прошу вас выполнить мою просьбу и уверяю вас, что вы не пожалеете об этом.

Поскольку Арнольд никак не мог решиться, лама добавил с улыбкой:

— Вспомните своего великого святого Франциска Ассизского и волка из Губбио[25].

Наш капитан был человеком набожным, и эти слова ламы убедили его.

Лама вернулся на берег, и вскоре два служителя из монастыря доставили на судно большую клетку с тигром, огромным и великолепным животным.

Приехавший вместе с ними лама приласкал тигра и что-то негромко сказал ему. Тигр замурлыкал и кивнул головой, словно действительно понял сказанное.

На протяжении четырех дней, которые продолжался наш рейс, он смирно сидел в клетке. Он с удовольствием поедал больших тунцов, пойманных матросами на удочку.

Рапси, второй помощник капитана, часто подходил к клетке и гладил тигра, которому явно нравилась дружба с человеком.

— Когда вы выгрузите клетку на сушу, — сказал при прощании лама, — вы можете спокойно открыть ее. Тигр подождет, пока ваши люди не отойдут на приличное расстояние, и только тогда устремится в лес.

Так все и произошло. Рапси отослал матросов, доставивших клетку на сушу, открыл ее и стал ждать.

Тигр вышел из клетки. Он потерся на прощание головой о руку моряка и направился к лесу. Он несколько раз останавливался и оглядывался на Рапси, словно прощаясь с ним, и вскоре исчез среди деревьев.

Капитан даже испытал чувство некоторой ревности, когда гордый Рапси вернулся на судно с рассказом о прощании с тигром.

— Только не думайте, что вы стали новым Франциском Ассизским, — ядовито ухмыльнулся он.

В этот же день Рапси по неосторожности наступил на хвост нашей корабельной кошки Митци, и та сильно оцарапала его.

Это небольшое происшествие привело капитана в хорошее настроение, и он заявил:

— Этот дубина Рапси мнит себя господином тигров, но не может добиться даже того, чтобы его уважала жалкая кошка!

Все окружающие рассмеялись; прежде всего, для того, чтобы доставить удовольствие капитану, а затем и для того, чтобы подшутить над Рапси.

Нам пришлось оставить заболевшего капитана Арнольда в Нью-Кастле. Временной заменой капитана «Фульмара» был назначен старина Мильн.

Это был бравый тип, весьма разговорчивый, но слушать которого было интересно. Однажды вечером во время вечернего чая в кают-компании он спросил меня, знаю ли я Муди.

— Разумеется, — ответил я, — мы несколько раз встречались на семи морях. Ему улыбнулась удача, потому что он командует одним из лучших наших лайнеров!

— В то время, о котором я говорю, он был капитаном гораздо менее известного торгового судна, а что касается удачи, то она отнюдь не всегда становилась на его сторону при заключении пари, — сказал Мильн.

— Мне приходилось слышать, что он чертовски увлекался заключением пари по поводу и без повода.

— Это чистая правда. Но выслушайте эту историю. Мы шли в Филадельфию, где нужно было загрузить некоторое количество нефти. В Ла-Манше стояла прекрасная погода, когда мы заметили вдалеке небольшой парусник странного вида. — Это люгер, — бросил помощник капитана.

— Простите, но это данди[26] — возразил Муди.

— Люгер…

— Данди…

— Люгер…

— Данди…

— Я готов съесть свой сапог, если это окажется не данди! — рявкнул Муди.

— Значит, заключаем пари? — уточнил помощник. — Тогда, если это окажется данди, свой сапог должен буду съесть я.

Парусник приблизился. Это оказался голландский люгер.

— Что же, значит, я проиграл и теперь должен съесть свой сапог, — сказал капитан.

Но помощник и два свидетеля заявили, что они вправе изменить условия пари и что теперь капитану нужно будет съесть всего лишь самый маленький сапожок, с которого отдерут подошву. В конце концов, достаточно будет съесть его половину.

Муди запротестовал, но был вынужден принять условия, назначенные выигравшим пари. На мостик позвали кока, некоего Мануэля Рокко, португальца, когда-то работавшего в большом парижском ресторане, пока судьба не выкинула неудачный для него расклад.

— Я приготовлю сапог соответствующим образом, — пообещал он, — но нам придется подождать захода в следующий порт, так как у меня отсутствуют нужные ингредиенты.

Все согласились с коком.

Наконец настал день, когда Муди должен был выполнить условия пари.

— Капитан, — сказал Рокко, — перед тем, как подать вам главное блюдо, я должен разбудить у вас аппетит с помощью других, более подходящих к случаю блюд.

— Валяйте, — согласился Муди.

Он был большим любителем поесть, и предложение кока понравилось ему. Свидетели уселись за стол, на который Рокко положил меню с привлекательными названиями блюд.

Первым в меню оказалось желе под названием «заливное из морепродуктов», которое Муди проглотил в два счета, высоко оценив его.

Потом последовали фаршированный рулет из камбалы под соусом бордо, запеченные в тесте почки в мадере, бедро козленка в маринаде из вина и, наконец, паштет из рябчиков.

— Все было просто великолепно, — признал Муди, облизываясь, — вы действительно пробудили во мне зверский аппетит, Рокко, но, должен признаться, я почти набил себе брюхо, и поэтому…

— Браво! — воскликнули свидетели, а Рокко рассмеялся.

— Вы уже съели половину сапога, капитан, — сообщил кок.

И он рассказал, что первое блюдо было приготовлено из тонко перемолотой кожи сапога, что для рыбы под маринадом использовалась кожа, вымоченная в крепком уксусе и долгое время продержанная на пару. Разные пряности довершили обработку сапога.

Больше всего хлопот причинило коку бедро козленка, но он использовал один из своих секретных рецептов, позволивший ему сильно размягчить кожу.

Таким образом, Муди, проигравший пари, рассчитался без особого труда с соблюдением всех условий.

Это рассказал мне старина Мильн, державшийся за живот от смеха, потому что он был огорчен тем, что Муди командует великолепным лайнером, тогда как ему приходится довольствоваться, да и то лишь в порядке временного замещения, командованием такой старой калоши, как «Фульмар».

Через год я встретил капитана Муди в одной из таверн Портсмута. Он свысока посмотрел на меня, но все же предложил опрокинуть стаканчик. Его каскетка была снабжена явно преувеличенным количеством золотых галунов, и тройные галуны на его рукавах сияли слишком ярко для меня, как скромного рулевого, а поэтому я с удовольствием прислушался к тому, что дьявол шепнул мне на ухо.

— Капитан, — сказал я, — вы не почувствовали этот запах? Мне показалось, что пахнет маринованной кожей… Да, конечно, это кожа, разве не так?

— При чем тут кожа? — недоуменно пробурчал он. — Вы это к чему, Джонни?

И тут его лицо перекосила гримаса.

— Черт возьми, кто вам это рассказал? — внезапно заорал он. — Я готов заключить пари…

— Не стоит, капитан!

— Готов поспорить, что это мерзкий тип Мильн! В то время его брат был помощником на моем судне, и именно он выиграл пари!

— Впрочем, я не слишком поверил в эту историю, — сказал я, чтобы успокоить беднягу.

— Не слишком поверил! — прорычал он. — Но я должен сказать вам, сушеная вы треска, что это чистая правда! Вы слышите? Чистая правда!

Мне хотелось сказать ему что-нибудь успокаивающее, но нужные слова никак не приходили мне на ум.

— Самое отвратительное, — продолжал он, — что вся команда начала относиться ко мне, как к ослу, как это только что проделали вы, черт бы вас побрал! Матросы прятали обувь, говоря при этом шепотом, но достаточно громко, чтобы я услышал: «Осторожно, спрячьте скорее ваши башмаки, пока капитан не съел их!» И когда пропадал какой-нибудь предмет из кожи, кто-нибудь обязательно говорил: «Придется спросить у капитана!»

Он опрокинул стакан и закончил с тяжелым вздохом;

— После всего этого я стал носить босоножки с веревочной подошвой, как последний портовый бродяга!

Мог ли кто-нибудь представить, что на «Фульмаре» появится пассажир в Пуло-Вэ?

Пуло-Вэ — это небольшой островок у входа в Малаккский пролив, на котором развевается голландский флаг и где можно загрузиться углем по сносной цене.

Загрузить уголь — это нормально, но вот пассажир! Дурацкая ситуация, способная рассмешить акул! И эта редкая птица оказалась маленьким человечком, затянутым в куцую курточку с древним пенсне на носу, державшемся на шелковой ленточке. Можно помереть со смеху, если не заболеть от удивления.

Я забыл его имя, но можете не сомневаться, что оно было таким же незначительным, как и сам человечек.

— Мы идем в Перт, — сообщил ему Арнольд, наш капитан.

— В Перт… Ах, действительно…

Он заколебался, и все поняли, что он не очень хорошо представляет, где находится этот Перт.

— Отлично, отлично, именно туда мне и нужно попасть. У вас на борту найдется место для меня?

— Мое судно — это не пассажирский пароход, — ответил Арнольд. — У нас нет стюарда, и наш кок ничего не умеет готовить. Но если вы согласны оплатить все, что вам будет предоставлено…

Человечек был согласен, и он сразу же выложил требующуюся сумму.

Несколько дней мы простояли у причала в Сингапуре, и он ни разу не сошел на берег. Точно так же он вел себя, когда мы зашли в Шанхай.

Он почти не выходил из своей каюты, и мы слышали, что он все время работает с напильником и молотком.

Только после того, как мы оказались в Китайском море, он стал время от времени появляться на палубе. При этом он то и дело задавал вопросы членам команды, точнее, задавал один вопрос, всегда один и тот же.

И очень любопытный вопрос: «Можем ли мы повстречать пиратов?»

— Нет, — ответил ему капитан, — они перестали встречаться после того, как киношники из Голливуда наняли их в качестве статистов для своих фильмов.

Позже Арнольд вспомнил, что человечек был настолько расстроен таким ответом, так что едва не заплакал, словно ребенок, которого не угостили любимым лакомством.

Но Рапси, второй помощник капитана, любивший разыгрывать всех подряд, потихоньку шепнул человечку, что верить капитану не стоит и что китайские пираты, напротив, по-прежнему являются кошмаром для мореплавателей, и только существующая традиция не позволяет говорить на эту тему.

Эти слова успокоили человечка и причинили множество неудобств Рапси, потому что коротышка прилип к нему, словно тень, и едва на горизонте появлялся дымок, как он кидался к помощнику с криками:

— Это пираты? Скажите, может быть, на этот раз нам повстречались пираты?

Он готов был принять за пиратские суда такие лайнеры, как «Сити оф Перт» и даже великолепную «Емпрес оф Тасманиа».

Но однажды…

Мы находились на краю моря Банда, когда на горизонте появилась громадная джонка.

Мы не придали ее появлению особого значения; в этих неспокойных водах джонки — обычное явление. Тем не менее Арнольд долго не сводил с нее свой бинокль, что следовало считать большой редкостью.

Странно, но джонка направлялась прямо на нас, чего эти дрянные суденышки обычно себе не позволяют.

«Фульмар» не был способен на большую скорость, но все же шел достаточно быстро, чтобы оторваться от этой развалюхи.

По крайней мере, он должен был легко уйти от нее, если бы китайцы не снабдили свое суденышко мощным двигателем, неожиданно позволившим ему разогнаться.

— Что с ним такое происходит? — воскликнул Арнольд.

Ответ последовал немедленно: бабах!

Это было то, что называют предупредительным выстрелом, требующим остановиться. Первый выстрел был холостым, но второй оказался более серьезным, и взрыв снаряда поднял великолепный фонтан в нескольких саженях от нашего форштевня.

Можно было не сомневаться: экипированные на самом современном уровне пираты больше не использовали старинные аркебузы; вооруженные прекрасными скорострельными пушками, они обратили внимание на наш несчастный «Фульмар».

Грохот выстрелов заставил нашего пассажира подняться на палубу. Вцепившись в поручни, он старательно протер пенсне и с явным интересом принялся наблюдать за джонкой.

Рапси сердито крикнул ему:

— Ваше желание исполнилось: вот ваши пираты!

— Вы крайне любезны, благодарю вас, — вежливо отозвался человечек. Затем он что-то бросил в воду.

Мы увидели странный след на поверхности воды; что-то небольшое, но очень быстрое помчалось к джонке.

В бинокль в этот момент можно было увидеть, что артиллеристы пиратов собирались отправить нам третий снаряд, так как их пушка начала медленно поднимать свое отвратительное дуло.

Внезапно море и небо содрогнулись от страшного грохота, словно над нами разразились все громы пространства.

Джонка, как нам показалась, взлетела над водой, потом она наклонилась, закружилась и рухнула вниз в огне и дыме. Затем она, совершив последний тур вальса, нырнула носом вперед и исчезла в волнах.

— Замечательно, просто замечательно, — пробормотал наш пассажир. — Разве это не замечательно, капитан?

Арнольд был не в состоянии ответить хоть что-нибудь. Он тупо смотрел на волны, кипевшие на том месте, где только что находилась вражеская джонка и откуда к небу медленно поднимались клубы ядовито-желтого дыма. Потом начали всплывать обломки.

— Надеюсь, капитан, — продолжал коротышка, — что вы откровенно скажете мне, что вы думаете по поводу Долли.

— Долли? Кто это такая — Долли? — пробормотал Арнольд, еще не полностью овладевший своими умственными способностями.

— Это одно из моих изобретений — миниатюрная торпеда, настоящая драгоценность, в три или четыре раза более мощная, чем большие торпеды, применяемые на военных подводных лодках. Она такая маленькая, что я назвал ее по имени моей собачки, к которой крайне привязан и которую очень люблю.

Человек, который увлекался этой опасной игрой, прибыл из Испании под именем Карпентас. Он называл себя «заклинателем акул», а в самой игре именовал «повелителем акул».

Те, кто присутствовал на его представлениях, ничего не понимали.

«Повелитель акул» выступал в маленьком углублении бухты Спенсера в Австралии. Эта бухточка имела миниатюрный живописный пляж, привлекавший ежегодно множество желающих позагорать, но отнюдь не любителей купаться.

Причина простая: эта великолепная бухточка кишела акулами.

Сказать по правде, эти опасные обжоры не приближались к пляжу, а резвились в нескольких сотнях метров от берега. И все же люди не осмеливались залезать в эти опасные воды.

Там-то и появился Карпентас и начал свои игры. Он стоял на песке прямо у уреза воды и издавал странным образом модулированный свист.

И тут же к берегу устремлялись акулы, чьи плавники рассекали спокойные воды бухты.

Некоторое время они ходили кругами рядом с берегом, потом удалялись на привычное место охоты.

— Видите, они подплывают по моему призыву, я — настоящий заклинатель акул, — громким голосом вещал Карпентас, снимал фетровую шляпу и обходил зрителей.

Обычно сборы были приличными, поскольку зрители не скрывали своего восхищения.

Все шло наилучшим образом до того дня, пока одна акула стрелой не подлетела вплотную к берегу и не утащила беднягу-негра, который танцевал джигу по колено в воде.

В морского хищника начали стрелять из револьверов, но бедняга умер через час после того, как его вызволили из челюстей акулы.

Карпентас больше не возвращался в бухту Спенсер, но через несколько месяцев Рапси, помощник капитана «Фульмара», встретил его в бухте Вью, где он опять изображал «повелителя акул».

Рапси знал испанца, как отъявленного мошенника, хитрого, как дьявол, и имевшего в запасе немало трюков.

Он принялся наблюдать за ним, внимательно отмечая особенности его странной игры, которую Карпентас повторял во время пребывания в бухте Вью. И заметил, что каждый раз какой-то негр танцевал джигу по колено в воде.

— Думаю, я знаю его секрет, — сказал он сам себе. Он схватил Карпентаса за руку, отвел в сторону и сказал ему:

— Каналья, если акула схватит еще одного негра во время твоего номера, клянусь, что отправлю тебя на виселицу.

Карпентас вырвался и убежал.

Больше его никто не видел.

— Боже мой! — сказал Рапси, когда его попросили разъяснить столь простую вещь, похожую на загадку колумбова яйца. — Акулам наплевать на свист испанца. Их интересует негр, который при первом свистке Карпентаса заходит в воду. Перед этим возможная жертва обильно намазывается свежей кровью, предпочтительно рыбьей. Надо знать, что акулы ощущают этот запах издалека, бывает даже за целое лье. Тогда они подплывают ближе, но не решаются выбраться на мелководье. Потом уплывают. Но бывает, самые прожорливые проплывают дальше, к несчастью негра-танцора. Печальный пример — драма в бухте Спенсер.

Карпентас исчез, но этот человек был не из тех, кто прекращает играть в игры, которые приносят существенный доход. Если вы его встретите на берегах семи морей, помните о предупреждении. Но не позволяйте ему удрать… Разбейте его поганую морду!

Кемп, квартирмейстер на «Фульмаре», приобрел Леди Полли в Крате, последнем порту Сиама, где шхуна остановилась, чтобы взять на борт небольших черных обезьянок, размером с белку, предназначавшихся для сингапурского зоопарка.

Вы не представляете, сколько удивительных покупок можно сделать в Сиаме, и Леди Полли, вне всякого сомнения, относилась к их числу.

Это была змея с небольшим ороговевшим хохолком на голове, из-за чего ее иногда называют «змея-единорог», славящаяся своим умом и способностью научиться множеству действий, которые выглядят исключительно разумными.

С первого же дня Леди Полли доказала свою разумность, ухитрившись открыть клетку с обезьянками и проглотить одну из малышек.

Ее обед обошелся Кемпу в три фунта, удержанных капитаном из его зарплаты.

— Рано или поздно она будет работать, чтобы обеспечить себе пропитание, — заявил не слишком расстроенный квартирмейстер, — потому что, по словам человека, продавшего змею, она способна научиться фокусам, достойным показа в столичном цирке.

Похоже, что рассказы о способностях этих змей были недалеки от правды.

Так, к примеру, когда Кемп насвистывал арию герцога Мальборо, Полли отбивала ритм, постукивая хвостом по палубе.

Когда он говорил: «Леди Полли, внимание!» — и называл какое-нибудь число, например три, четыре или пять, змея стучала соответствующее число раз головой по столу.

Когда Кемп клал возле змеи складной нож, трубку и кисет с табаком и приказывал: «Леди Полли! Трубка!», рептилия тут же поднимала со стола именно трубку. И она никогда не ошибалась!

Когда мы пришли в Сайгон, она знала достаточно, чтобы извлечь из матросского кармана тот или иной названный Кемпом предмет.

Эта ее способность немного раздражала капитана после того, как она утащила у него портсигар, возвращенный ему без содержимого, представленного великолепными сигарами! Второй помощник капитана снабдил клетку с обезьянками надежным замком, так как не мог представить, что она способна вытащить из его кармана ключ от замка и открыть клетку, если ей случится проголодаться.

И вот случилось, что три маленьких обезьянки бесследно исчезли, несмотря на остававшийся нетронутым, как казалось, замок.

— Это же дьявол, а не змея! — орал помощник капитана, отвечавший за сохранность обезьян, и Кемп получил приказ держать Леди Полли запертой в своей каюте, хотя ее невиновность казалась очевидной.

Когда «Фульмар» оказался в Китайском море, Леди Полли тоже исчезла.

— Но моя каюта была заперта на ключ! — жаловался Кемп.

— Обезьянья клетка тоже запиралась на ключ! — отвечал ему помощник капитана.

Последнее время на камбузе шхуны возникли проблемы, и Сю-Сю, кок-китаец, был близок к отчаянию. Стояла невероятно жаркая погода, а холодильник вышел из строя, так что большое количество испортившихся продуктов пошло на корм акулам.

Для довершения бедствия за запасы риса и бисквитов всерьез взялись тараканы, а сало, к ужасу кока, кишело червями.

Капитан и команда были вынуждены довольствоваться сухими бисквитами, твердыми, как камни, и отвратительными американскими консервами.

— Сю-Сю, — сказал однажды капитан, которому до чертиков надоело подобное меню, — если ты сегодня не выставишь на стол что-нибудь съедобное, я закую тебя в кандалы, для начала дней на пять.

Сю-Сю отдал честь и, как только пробило двенадцать, поставил на офицерский стол блюдо, заслужившее всяческие похвалы.

Капитан, второй помощник, шеф машинного отделения и квартирмейстер поинтересовались, что им приготовил кок.

— Это был конгр, большой морской угорь, — ответил кок. — Я забросил удочку с подходящей к случаю наживкой, и на крючок попалась отличная добыча.

Неожиданно Кемп вскрикнул и выплюнул на тарелку один из зубов.

— Насколько мне известно, у конгра нет костей! — воскликнул он.

Но он сломал зуб совсем не о кость; его коренной зуб не выдержал контакта с небольшой отмычкой, миниатюрным поддельным ключиком.

— Такой отмычкой можно открывать любые замки, — прокомментировал ситуацию второй помощник.

И тогда Кемпа осенило.

— Значит, клетку и дверь моей каюты открывала совсем не Леди Полли! — закричал он. — И я хочу знать, что ты сделал с моей змеей!

Он схватил кожаную плетку и прорычал:

— А ну, признавайся, лимонная рожа, или я спущу этой плеткой твою шкуру!

— Вы ели Леди Полли, — захныкал китаец, — самое вкусное мясо у змей, откормленных мясом обезьян… Я очень не хотел в кандалы…

Кемп основательно отхлестал кока, и его бросили в трюм, заковав в кандалы не на три дня, а до конца рейса.

Оказавшийся в кандалах кок с трудом мог двигаться, а поэтому он был не в состоянии отбиваться от трюмных крыс, которые отгрызли ему ухо и кончик носа.

Не знаю, что за груз находился на борту «Фульмара» для раджи Джокьякарты, но, поскольку ему пришлось проделать труднейшее путешествие через весь Индийский океан, пробираясь среди множества опаснейших рифов, это должно было быть нечто исключительно важное.

Но этот груз не имеет отношения к истории, которую я хочу рассказать вам, и мне просто нужно объяснить, почему «Фульмар» бросил якорь в месте, которого стараются избегать как уважающие себя шхуны, так и те, что давно перестали себя уважать. Неподалеку от этого места находилась деревня, выглядевшая обычно со своими бунгало и просторными верандами.

Оказавшись в деревне, мы с удовольствием обнаружили отель, хозяином которого был весьма любезный китаец, угостивший нас настоящим шотландским виски.

Когда я говорю «нас», я имею в виду Шольса, старшего помощника капитана, рулевого Джона (вашего покорного слугу) и Уинча, боцмана. Арнольд, капитан, разрешил сойти на берег из всей команды только нам троим.

Пока мы сидели в баре, выпивая и дымя сигаретами, в помещение вошел яванец и предложил нам великолепный букет цветов.

К нему тут же кинулся бармен, выхватил у него из рук букет и выгнал, разругав на все корки. Туземец удалился, не протестуя.

— Шампсакас, — произнес китаец, указывая на большие цветы. — Они совершенно безвредны, тогда как этот цветок…

И он коснулся пальцем цветка, похожего на полураспустившуюся розу.

— Это осенняя роза, Сундал Малам, что означает на местном языке «опасная ночная красавица».

— Она хорошо пахнет, — сказал Шольс.

— Но тот, кто оставит ее в своей комнате на ночь, будет видеть сплошные кошмары и сойдет с ума, — сообщил с серьезным видом китаец.

— Тогда ее просто нужно выбросить, — пожал плечами Шольс. — Я редко вижу сны, и когда такое случается, то обычно вижу своего деда, у которого вошло в привычку лупить меня своим кожаным ремнем вместе с пряжкой. Я уверен, что оставь я эту дрянь с своей каюте, то увижу во сне старика, вооруженного не только ремнем с пряжкой, но и сьямбоком[27]. Так что выбрасывайте ее.

Китаец подчинился и выбросил букет за перила веранды.

Опрокинув еще по парочке стаканов, мы рассчитались и ушли.

Мы проделали значительную часть обратного пути, когда Уинч вспомнил, что забыл свой кисет на столике в отеле. Он тут же побежал за ним и присоединился к нам, когда мы уже подошли к берегу, у которого нас ожидал «Фульмар».

На следующее утро нас очень рано разбудили дикие вопли — похожие звуки испускают разъяренные морские коровы. Мы увидели Арнольда в шортах и без рубашки, держащегося за трубу воздуховода и кричавшего, что в его каюте находится тигр, хотя их там могло быть два или даже три.

Мы не смогли убедить его, что это был просто кошмар, потому что он угрожал размозжить нам головы с помощью куска рангоута.

Если бы он был простым матросом, разговор у нас с ним был бы коротким, но он был капитаном… Вы понимаете?

Мне удалось все же уговорить его вернуться в каюту, где мне пришлось изобразить тщательную проверку.

Днем к Арнольду вернулась его обычная рассудительность, и он чувствовал себя как обычно. Он даже не вспоминал, что случилось с ним рано утром.

На следующее утро, когда на небе еще не появилась утренняя звезда, снова раздались крики, поднявшие на ноги всю команду.

В свете луны мы увидели Арнольда, метавшегося с безумным видом. Он орал, что его каюта наполнена чудовищами. Он был уверен, что стал жертвой колдовства, и искал колдуна, чтобы свернуть ему шею.

Потом все успокоилось, и этот день прошел так же спокойно, как и предыдущий, хотя вид у капитана был не слишком доброжелательный; судя по всему, он хорошо помнил все, что случилось с ним ночью.

После обеда он пригласил меня к себе в каюту.

— Джонни, — сказал он, — я принял решение. Уинч займет ваше место за штурвалом, а вы будете выполнять его функции, то есть станете боцманом.

— Почему? — вскричал я, возмущенный этой несправедливостью. — Ведь Уинч даже не является офицером…

— Как я решил, так и будет, — оборвал меня капитан. — А теперь топай отсюда…

Я был обижен настолько, что спрыгнул в ялик и отправился на берег, чтобы утопить мое горе в виски нашего нового знакомого китайца.

Через два часа я вернулся на судно в гораздо лучшем настроении по сравнению с тем, с которым я покинул судно.

На следующую ночь с воплями на палубу выскочил не Арнольд, а Уинч.

— Через мою каюту прошел скорый поезд! — орал он. — Он едва не раздавил меня!

Короче, Уинчу пришлось признаться, что он спрятал осеннюю розу в каюте капитана, обеспечив ему несколько ночей кошмаров. Потом он пообещал капитану прекратить кошмарные сны при условии, что он назначит его первым рулевым. Но этот молодчина китаец передал мне несколько этих чертовых роз, которые я, в свою очередь, спрятал в каюте Уинча.

Арнольд отблагодарил Уинча самой жуткой трепкой, которую мне только приходилось видеть, и боцман был переведен на должность простого матроса.

Таким образом был восстановлен порядок на борту нашего старого «Фульмара».

Хлоп! Хлоп!

Эти звуки не походили на выстрелы; скорее, они прозвучали сухим коротким тявканьем, повторившимся дважды. Две крупных черноголовых чайки упали, одна за другой, в море и остались покачиваться на волнах с широко раскинутыми крыльями.

Рапси, главный помощник капитана, ласково погладил свой ремингтон, словно благодаря его за два удачных выстрела.

Я не одобряю подобное убийство. Эти черноголовые чайки — великолепные птицы, отличные летуны, и за ними так приятно наблюдать, когда они описывают плавные круги в невероятно синем небе Антильских островов.

Дело в том, что Рапси поклялся, что не оставит в небе Карибского моря ни одной чайки этого вида, так как он должен отомстить им.

Он мстит им за кусаку, и история заслуживает того, чтобы быть рассказанной.

Примерно где-то между Кюрасао и Бонэром тонкие нитевидные черви сделали нашу питьевую воду непригодной для употребления, и нам нужно было запастись свежей водой.

Мы с Рапси высадились на небольшой безлюдный островок, где надеялись найти чистую воду.

Мы наполнили бочки и уже собирались возвращаться на наш китобоец, когда Рапси воскликнул от удивления, указав мне пальцем на странное создание, ковылявшее неподалеку от нас по пляжу.

— Провалиться мне на этом месте, если это не краб-тигр! — провозгласил он.

Он был прав, это была одна из редчайших разновидностей крабов в оранжевом панцире с правильными темными полосками. За него охотно платят хорошие деньги, если его удается доставить живым в Соединенные Штаты.

— Десять долларов, — сказал я. — Если повезет, пятнадцать.

— Не имеет значения для меня, я не собираюсь его продавать. К тому же он стоит гораздо больше, если его использовать со смыслом!

У краба были чудовищные клешни, но Рапси так ловко схватил его, что крабу не удалось ими воспользоваться.

Когда мы вернулись на судно, Рапси выпустил его погулять. Краб осторожно бродил по палубе, словно исследуя свое новое место обитания.

Должен признаться, что на нашей старой калоше уже давно поселились большие голубые крысы, причинявшие массу неприятностей.

В этот момент одна из них грелась на солнце у основания лебедки.

Мы увидели, как краб осторожно скользнул между витками троса и внезапно молнией кинулся на грызуна.

Через пару секунд голова крысы взлетела в воздух, а хвост и части ее тела разлетелись во все стороны.

— Браво, крысобой! — крикнул Арнольд, наш капитан. — Двойную порцию рома… Впрочем, всего, что он пожелает!

Разумеется, краб-тигр отвернулся от рома, но с удовольствием расправился с куском говядины, показав при этом манеры настоящего джентльмена за столом.

— Готов поставить галлон рома против понюшки табака, что через неделю на судне не останется ни одной крысы! — заявил Рапси.

И он был прав. Поскольку он был большим юмористом, он внес краба-тигра в судовую роль под именем «Кусака» в должности «убийца всякой мерзости».

И краб заслужил подобное отношение к себе, потому что краб, уничтожив крыс, взялся за тараканов, обожавших наш рис и сушеный горох.

Забавное это все же создание — краб-тигр с островов Карибского моря! Он невероятно умен и легко поддается дрессировке.

Очевидно, Кусака воспринял Рапси в качестве хозяина и друга.

Когда Рапси предлагал ему поприветствовать зрителей, краб поднимался на задних ножках, словно собачонка, и размахивал клешнями.

Он умел считать до пяти.

— Три! — командовал Рапси, и Кусака тут же три раза щелкал своими клешнями.

— Попрошу приветствовать Кусаку! — говорил Рапси.

Публика начинала аплодировать, а Кусака щелкал клешнями, имитируя аплодисменты.

— В Новом Орлеане тебе дадут не меньше пятидесяти долларов за этого краба, — говорил Арнольд.

— Даже если мне предложат тысячу, я не отдам его! — отвечал Рапси.

Однажды утром на широте Бонэра, когда Кусака гулял на палубе, большая черноголовая чайка, кружившаяся над судном, спикировала, словно истребитель, на краба. Мы услышали хруст и увидели, как Кусака с раздробленным железным клювом панцирем жалко подвигал лапками и испустил дух.

Бац! Бац!

Рапси достает блокнот, делает в нем пометки и считает.

— Семьдесят четыре! — произносит он радостно, и в его голосе чувствуется злорадство.

Водной старинной книге мне встретилась отвратительная гравюра со следующим текстом под ней:

«Эта голова мавра подвешена за конец тюрбана к органу одного из соборов Барселоны. Она производит странное впечатление на путешественника, вошедшего в неф: перед ним все погружено в темноту, и только голова ярко освещена, словно пылая в адском огне. Когда-то она была соединена с помощью тайного механизма с клавишами органа. Если его трубы негромко вздыхали, голова вздрагивала и открывала глаза; если звуки становились громче, глаза мавра начинали двигаться в своих орбитах, его зубы щелкали, и лицо содрогалось в жутких конвульсиях. Так изображались мучения проклятой души. С тех пор механизм вышел из строя, и голова остается неподвижной при любом звучании органа».

Я несколько раз бывал в Барселоне и каждый раз посещал этот собор. К сожалению, головы мавра там уже не было. Тем не менее я увидел ее гораздо позднее, на другом конце света и в совершенно неожиданных условиях. Это случилось в одном из неприятных небольших калифорнийских заливов, где занимались ловлей противной желтой рыбешки с множеством разных, как правило, не имевших никакого смысла названий. Иногда здесь в сети попадали тунцы, но их плоть была нафарширована большими белыми червями и поэтому совершенно не ценилась на рынке.

Это было время большой бедности, и мы не зарабатывали достаточно, чтобы платить команде и приобретать для нее бисквиты и говядину, а также оплачивать уголь для машины.

Однажды Рапси, наш главный рыбак, увидел в волнах обломки судна.

Их выловили; среди них оказалась фигура, помещаемая на носу судна, но такая, каких никто никогда не видел; она была размером с взрослого человека и изображала мавра, задрапированного в спадающий большими складками плащ; его руки были прижаты к телу, а его лицо выглядело невероятно отвратительно.

Рапси хотел вернуть статую морю, сказав, что она неминуемо принесет нам несчастье.

На это Боб Клифф, наш капитан, ответил, что больше несчастий, чем мы имели в тот момент, быть просто не может и что за статую во Фриско наверняка можно было выручить хоть какие-нибудь гроши.

Он приказал отнести статую в свою каюту, где ее поставили вертикально, прислонив к столу, так как каюта была довольно тесной.

На следующий день Боб Клифф выскочил на палубу и принялся колотить Сэма Брока, негра-стюарда, помогавшего на кухне и разносившего готовую еду.

— Вы только посмотрите, что наделал этот проклятый пес! — рычал он.

Мы вошли в капитанскую каюту, куда Сэм только что принес обед: баранину с бобами и пиво.

Баранина и бутылки валялись на полу, а приправа разукрасила перегородку. Сэм поклялся, что он ни в чем не виноват, так как аккуратно поставил поднос с тарелками на стол. Вероятно, беспорядок был связан со случайной большой волной.

Но волнение в это время было почти незаметным, так что Сэм получил дополнительную трепку за попытку солгать.

Вечером следующего дня Боб Клифф приказал Сю-Сю, нашему коку, принести к нему в каюту виски, табак и новую трубку.

Кок подчинился; в каюте, когда он туда вошел, было довольно темно, потому что лампа в карданном подвесе еще не горела. Впрочем, нам нужно было экономить керосин.

Бабах!

Сю заорал с перепугу, а капитан принялся ругаться, словно язычник. Стаканы и трубка разлетелись вдребезги, а виски расплескалось по полу.

— Проклятая неуклюжая обезьяна! — орал Боб Клифф, и это было крайне несправедливым оскорблением, потому что на судне не было более ловкого человека, чем наш кок.

— Наверное, я рассердил великого морского дракона, — простонал китаец, но капитан, не веривший в драконов, отвесил ему мощный прямой в челюсть.

Прошло несколько дней. Мы подходили к Ла-Пасу, где рассчитывали сделать продолжительную остановку.

Боб Клифф и Рапси склонились над морскими картами, так как мы находились вблизи от мест интенсивного рыболовства, считавшихся надежными.

Неожиданно Боб выпрямился с гневным возгласом:

— Сын трески, в чем дело? С чего бы ты вдруг ударил меня по голове?

Действительно, на лбу капитана раздулась огромная шишка.

— В кандалы его! — заорал он. — Это мятеж!.. Тебя нужно повесить!

Рапси выскочил на палубу с криком, что Клифф внезапно сошел с ума, потому что он не только не пошевелил даже пальцем, но ему никогда и в голову не приходила мысль напасть на старшего по званию.

На полуюте состоялось обсуждение, и Рапси согласился с мнением Сю-Сю и Сэма Брока, что во всем виновата мерзкая скульптура, околдовавшая судно.

Рапси был фламандцем, Сю-Сю китайцем, а Сэм Брок — негром с Гаити; вряд ли можно было найти лучших специалистов по проблеме колдовства!

Было решено завладеть ночью опасным предметом и выбросить его за борт. Так и случилось… Почти.

Сю-Сю добавил в капитанский чай немного настоя какой-то особой травки, способной обеспечить мертвый сон. О ней знают только китайцы, эти настоящие демоны…

Ни Рапси, ни Сэм, ни Сю-Сю не хотели прикасаться к нехорошему предмету, и только рулевой Дэн Кризи, отчаянный парень, взялся помочь им.

Он зашел в каюту капитана и сразу же вышел с жуткой статуей на плечах.

Внезапно он сбросил ее на палубу, заорав:

— Она укусила меня за ухо!

Он не ошибся: ухо Дэна висело, жалкое, почти полностью оторванное, и кровь заливала ему лицо.

Рапси отвесил страшный удар ногой кошмарной фигуре; в то же время все окружающие закричали от ужаса.

Чудовищное изображение принялось размахивать руками, вращать глазами и щелкать зубами.

* * *

И только юнга, вредоносный человечек размером чуть выше моего сапога и любопытный, словно дрозд, обнаружил ключ к тайне.

Когда вся команда дружно рванулась с палубы, он приблизился к статуе, снова ставшей неподвижной, и принялся внимательно рассматривать ее. В результате этого исследования он обнаружил три или четыре небольших рычажка, приводящих в движение внутренний механизм и хитро запрятанных в складках деревянного плаща.

Заходя в каюту капитана, Сэм, Сю-Сю и затем сидевший рядом с капитаном Рапси нечаянно задевали отвратительную фигуру и запускали злобную механику. То же самое случилось и с Дэном, нечаянно включившим механизм.

Мавра пощадили. Выгрузив его в Ла-Пасе, они нашли покупателя за тысячу долларов.

Расходы нашей неудачной рыболовецкой кампании были полностью возмещены.

Мои отношения с Бобом Клиффом начались в то время, когда эта не слишком щепетильная личность училась в коллеже Омертона. У него имелось два увлечения: полицейские расследования и римская история. Однажды он выяснил, каким образом пропадали сигары у директора; в итоге он заслужил авторитет великого детектива и кличку Шерлок Холмс.

После многих лет, во время которых мы ничего не знали друг о друге, я встретил его на Багамах. Он зачислил меня в состав команды на должности главного помощника капитана, хотя прекрасно мог обойтись и без моих услуг. Потом мы проделали совместный путь к небольшому порту во Флориде, даже не знаю зачем, похоже, с какой-то мелкой контрабандой.

Мы аккуратно делали наши семь узлов по водам, подогретым знаменитым Гольфстримом…

Боб Клифф уткнулся в морскую карту и внимательно изучал ее.

— Что это, по-вашему? Пятно от мухи? — спросил я его, увидев, как он обвел красным карандашом микроскопическое пятнышко, укрывшееся в углу между четкой линией 80-го меридиана и пунктиром тропика Рака.

— Это небольшой остров, — ответил Боб Клифф, — причем очень необычный остров! То, что называют «трижды семь»!

Я знал, что на Антильских островах так называли острова, жители которых умирали от неизвестной болезни. Требовалось, чтобы территория после такой смерти оставалась нежилой на протяжении семи лет, семи месяцев и семи дней. После окончания этого срока, согласно местным верованиям, остров освобождался от «духа смерти», очевидно, в виде смертельных микробов.

— Определите наше положение, — скомандовал Боб Клифф.

Я вооружился секстаном и поднялся на палубу. Вернувшись к приятелю, я сказал ему:

— На скорости, с которой мы идем, остров появится справа по курсу примерно через час.

— Очень хорошо, — ответил Боб, потирая руки. — Вы помните Бартоломеуса Мюджа?

— Помню ли я Green Eye? «Зеленый глаз»? Разве я мало прожил в Лондоне, чтобы не помнить о нем?

— Сегодня, — торжественно заявил Боб Клифф, — исполняется семь лет, семь месяцев и семь дней с того момента, когда «Зеленый глаз» скончался, прожив некоторое время на этом острове.

Бартоломеус Мюдж когда-то обитал в старом здании на Бюри-сквер в Холборне, и его частенько можно было встретить прогуливающимся по кварталу, высокого, худощавого и мрачного, вызывавшего сверхъестественный ужас у бонн и детей своим гигантским ростом и жутким стеклянным глазом. Множество людей в Лондоне имеет стеклянный глаз, и это ни у кого не вызывает страха, но даже беглый взгляд на глаз Барта Мюджа непременно вызывал ужас. Огромный, круглый, как шиллинг, ярко-зеленый, он светился совершенно дьявольским светом.

— Остров отныне считается очистившимся, — продолжал Боб Клифф. — Мы можем высадиться на нем в полной безопасности.

— Но зачем? — поинтересовался я. — Последние пираты на Багамах давно сварили свои сапоги, чтобы не подохнуть с голоду…

— Это означает, что они не овладели сокровищем! — воскликнул Боб Клифф, надевая маску Шерлока Холмса. — Я тоже не надеюсь увидеть здесь сундуки, наполненные старинными драгоценностями и звонкими монетами!

— Что касается «Зеленого глаза», — продолжал я, — то этот бедолага питался раз в день за три пенса у Тома Уинча! Так что можете не рассчитывать на его наследство.

Боб Клифф загадочно улыбнулся.

— Что касается «Зеленого глаза», то мои расследования привели меня к удивительному открытию, — сказал он. — Его на самом деле звали не Бартоломеус Мюдж, а Неро Мюдж.

— Ну и что?

— А вот что! — ухмыльнулся он.

В этот момент Миото, наш бортовой мэтр Жак[28], маленький японский демон, знавший все обо всем, сообщил, что справа по борту виден остров.

Подойдя к острову, мы спустили шлюпку и втроем — Боб Клифф, Миото и я — высадились на остров.

Это был симпатичный островок, заросший разными полезными деревьями — сапотовыми, сырными и другими.

Мы почти сразу же обнаружили три хижины в хорошем состоянии. В каждой из них валялось по четыре скелета, отполированных крысами до блеска.

Некоторое время ушло у нас на поиски четвертой хижины. Когда мы наконец обнаружили ее, мы увидели внутри огромный скелет, сидевший в кресле из ротанга.

— Бартоломеус Мюдж! — воскликнул я.

— Прошу прощения, это Неро Мюдж, — возразил Боб Клифф.

— Да ладно уж…

— Никаких «ладно»! Но ваше невежество, Джонни, можно считать простительным, поскольку вы никогда не изучали римскую историю.

— Вы тысячу раз правы!

— Будь вы более образованным человеком, вы бы знали, что римский император по имени Неро или Нерон, что так ревностно скрывал Мюдж, обладал зеленым моноклем, вырезанным из огромного зеленого изумруда, стоимость которого оценить невозможно.

Клифф выпрямился во весь свой небольшой рост.

— Используя методику великого Холмса, я понял, что может существовать связь между именем Нерона, которое Мюдж так старательно скрывал, и зеленым глазом властителя Древнего Рима!

Он подошел к скелету и, наклонившись, стал рассматривать, как мне показалось, его ноги. Увидев блестевший на земле зеленый глаз, Клифф поспешно подобрал его.

— Вот этот огромный изумруд, — сообщил он с улыбкой.

— Я хотел бы забрать с собой скелет, — сказал Миото. — Я смогу его продать долларов за пятьдесят.

После этого мы взяли курс на Галвестон, на что ушел наш последний уголь.

В порту торговец драгоценными камнями Моисей Скапулер, которого чаще всего называли проходимцем, швырнул зеленый глаз нам в физиономию, обозвав жуликами.

— Вы, наверное, свихнулись, если решили, что можете продать мне кусок бутылочного стекла! — орал он. — Проваливайте отсюда, да поживее, или я вызову полицию!

— Господи, где мы найдем уголь, чтобы вернуться на Багамы? — задумчиво произнес я и почесал в затылке.

Тем не менее мы нашли деньги на уголь, так как Миото предложил свой скелет двум музеям естественной истории, яростно сражавшимися за право приобретения костей Мюджа.

В конце концов один из них победил, заплатив двести долларов. Миото, как хороший товарищ, разделил эти деньги на три равные части.

Выйдя из Рангуна, «Фульмар» шел проливом между отвратительными, обожженными солнцем берегами Тенассерима и архипелага Мерги.

Известно, что особенно близко прижиматься к островам Мерги не стоит, так как его жители характеризуются необычными и очень неприятными способностями.

Им ничего не стоит незаметно забраться ночью на борт торгового судна и утащить с него все не слишком тяжелое и не очень горячее, включая, разумеется, жизни членов команды. Что касается самих судов, то дикари вполне могут давать уроки погружения немецким подводным лодкам, если учесть скорость, с которой они отправляют на дно ограбленные корабли.

Мы перевозили на «Фульмар» не совсем обычный груз — нескольких огромных сиамских тигров, предназначавшихся для зоопарка в Кантоне.

Арнольд, наш капитан, с энтузиазмом согласившийся на этот груз из-за весьма высокой оплаты, очень быстро разочаровался. Его пассажиры обладали невероятным аппетитом, и, как только они ощущали пустоту в брюхе, они начинали рычать, разрывая барабанные перепонки находившимся поблизости членам команды. Запасы мяса в холодильнике «Фульмара» таяли, словно снег под полуденным солнцем.

Правда, экспедиторы утверждали, что тигры с удовольствием пожирают рыбу, но, сколько мы ни забрасывали удочки, нам не удалось поймать не только тунца или дораду, но даже жалкую мойву.

— Нам придется зайти в первый же попавшийся нам порт, чтобы закупить мясо, — пожаловался Арнольд. — На это уйдут все мои деньги… Я разорен!

Из-за ошибки определения нашего положения, что случилось благодаря слишком большому увлечению нашего рулевого ракой[29], мы подошли слишком близко к одному из островов архипелага Мерги. Это оказался узкий длинный остров с побережьем, изрезанным небольшими заливами.

Время было вечернее; как всегда на юге, быстро темнело. Мы были вынуждены ползти со скоростью черепахи, так как море кишело рифами и скалистыми островками.

Сю-Сю, наш кок-китаец, подошел к Арнольду и, указав на остров, сказал:

— Мыс совсем опасный… Здесь плохой люди… Много плохой люди…

Арнольд только что проверил качество отобранного у рулевого питья, поэтому он не стал слушать китайца, прогнав его пинком пониже спины.

Сю-Сю отправился жаловаться на жизнь второму рулевому, печальному, словно дождливый день, человеку, не интересовавшемуся ракой.

— Я буду следить, чтобы никто не забрался к нам на палубу, пока мы не оставим этот остров за кормой, — пообещал моряк и направил свой бинокль на побережье.

Было видно, как на берегу суетилось множество огоньков, напоминавших больших светлячков.

— Я запру капитана и этого пьяницу-рулевого в кают-компании, — сказал он. — А ты, Сю-Сю, скорее открой…

Не прошло и двух часов, как на палубе поднялась страшная суматоха, к которой примешивались ругательства капитана и запертых в каютах матросов.

Утром второй рулевой освободил запертых моряков.

Арнольд поднялся на палубу… И тут же шарахнулся назад. Шесть тигров развалились на теплых досках и мирно похрапывали.

— Они будут тихими, словно ягнята, и послушно вернутся в свои клетки, — успокоил капитана появившийся на палубе второй рулевой.

— Ты что, колдун? Или сын дьявола? — закричал капитан.

— Отнюдь… Но тигры наелись по крайней мере на неделю вперед, — сказал рулевой. И он пояснил: — Вчера вечером Сю-Сю открыл клетки с тиграми и быстро исчез с палубы. Вскоре после этого нас посетили разбойники с острова, и их с радостью встретили голодные тигры… Тигры очень долго голодали, так как вы держали их на голодном пайке, капитан. И они накинулись на еду…

Действительно, тигры спокойно вошли в свои клетки и дней восемь не требовали никакой пищи.

Так что сделка, заключенная Арнольдом, оказалась не такой уж неудачной.

Джоб Снукc уютно устроился за столиком со стоявшим на нем кувшином австралийского вина в небольшой матросской таверне на Кольцевой набережной. Конечно, это о не доброе вино Кова, цветом напоминающее аврору и сверкающее юмором, а тяжелое вино из Миалла[30], злобно вгрызающееся в ваше тело, начиная с языка и кончая внутренностями.

Так что Джоб Снукc был не в лучшем настроении; добавьте ко всему, что нос его раздулся, напоминая размером и формой манго, а под глазами темнели синяки.

— Что, Джоб, небольшая трепка? — поинтересовался Рап-си, главный помощник капитана «Фульмара».

— От самого дьявола, — проворчал Снукc. — Еще немного, и я свихнулся бы, как районные офицеры на островах.

Все местные офицеры на островах сумасшедшие, это всем известно, и в мире нет более совершенной аксиомы; поэтому Рапси превратился во внимание.

— Рассказывай, — сказал он, одновременно заказав вино из Кова[31].

— Я провел шесть недель в морской больнице, — начал Джоб. — Подхватил где-то мерзкую лихорадку. В конце концов доктор выставил меня на улицу, сказав, что я нуждаюсь в свежем воздухе. Я немедленно направился в Арего, где осталось еще несколько деревьев и немного зеленой травы.

В шести или семи милях от Порт-Джексона меня захватила одна из этих проклятых гроз с молниями, громом, ветром, дождем и градом. К счастью, я увидел неподалеку хижину, одну из тех, в которых укрываются пастухи.

Добежав до хижины, я вошел и увидел там привычную обстановку: грубо сколоченный стол и несколько табуретов. Не успел я усесться, как услышал знакомые звуки:

«Кик… Кик… Кикки-кик…»

Я достаточно долго бродил по Синим горам, чтобы понять, кто издает эти короткие глупые крики. Но если для Синих гор и для долины Флиндерса это нормально, то… В шести лье от Порт-Джексона!

Только сейчас я разглядел, что напротив меня за столом сидел, на одном из табуретов, громадный кенгуру!

Пока я с удивлением пялился на животное, этот дьявол достал из кармана на животе большую сигару и серную спичку, которую зажег, потерев о стол.

Через минуту он дымил, словно турок.

— Понимаю, — печально сказал я, — этот дуралей доктор слишком поспешно выставил меня из больницы, и ко мне вернулась моя лихорадка.

Тем временем животное достало из кармана на животе еще одну сигару и протянуло ее мне вместе с горящей спичкой.

Я машинально взял предлагаемую мне сигару и закурил.

Клянусь всеми святыми рая, это оказалась настоящая сигара, причем весьма неплохая!

Благодаря этой сигаре я сообразил, что меня посетил полу-кошмар. Может быть, даже обычный сон. Я решил проверить и прикоснулся горящим концом моей сигары к руке. Я тут же с воплем отдернул руку — я на самом деле обжег ее.

Что касается кенгуру, он тоже выглядел совершенно настоящим. Он курил с явным удовольствием, пуская великолепные дымные кольца.

Неожиданно он принялся копаться в своей сумке, откуда извлек колоду карт. Он бросил колоду на стол, показав мне жестом, что не против сыграть партию со мной.

Теперь я все понял: напротив меня сидел сам дьявол; поскольку он способен принимать любой облик, то облик кенгуру для него не может быть хуже, чем любой другой. И теперь он хочет выиграть у меня мою душу… Кстати, взамен чего?

Адское создание разложило карты на столе, и я сразу же увидел, что речь идет о партии в hot and cold[32], в которой одним движением руки можно потерять все.

— Ни за что! — крикнул я. — Изыди, Сатана!

И я сбросил карты на пол, швырнув туда же сигару.

Кошмарное создание рассвирепело, принялось издавать свои «Кик… Кикки-кик…» и встало в позу боксера. Это несколько изменило ситуацию: я никогда не уклонялся от партии бокса и был готов выйти на ринг с кем угодно, даже с самим чертом.

Я двинул его прямым в морду, но на меня в ответ сразу же посыпался град великолепных свингов и апперкотов, так что у меня даже не оставалось времени на то, чтобы отдать Богу мою бедную душу перед тем, как я свалился в нокауте на пол.

Когда я пришел в себя, отвратительное создание исчезло, и я понял, что находился на грани безумия.

На этом Джоб Снукc залпом проглотил все, что оставалось в кувшине, и проворчал:

— Откуда я мог узнать, что я встретил Thundergirl, легендарную «Гром-девицу», знаменитую кенгуру, курившую, игравшую в карты и боксировавшую, сбежавшую из бродячего цирка Порт-Джексона и нашедшую, как и я, убежище от грозы в хижине скотоводов?

«Фульмар» спасался бегством с «Риноуном» на хвосте. Арнольд, капитан, не стал увеличивать скорость с риском вывести из строя двигатель. Мы могли выиграть при этом узел или два, но двигатель стал бы выбрасывать фейерверк раскаленных искр и языков огня, что послужило бы хорошим указанием для английского монитора, от которого мы удирали.

Пушки на английских кораблях стреляют, как правило, очень плохо, что известно всем на свете, но «Риноун» обладал — в виде исключения — пушкой, редко не попадавшей в цель.

Нас ведь предупреждали! Все происходящее было всего лишь результатом нашей ошибки! В Чарльстаун пришел приказ начать безжалостную охоту за контрабандистами Карибского моря…

Если бы мы могли достичь Бонэра!.. Но об этом не могло быть и речи! У нас возникло ощущение, что море было усеяно ловушками, и в одну из них наш старый «Фульмар» должен был попасть рано или поздно.

Разумеется, мы шли с погашенными огнями. «Риноун» не мог действовать так же скрытно, и мы хорошо видели, как его огни приближались к нам с неумолимой равномерностью. К счастью, у него не было мощного прожектора…

Внезапно случилось редкое оптическое явление на поверхности моря, способное уменьшить нашу тревогу. Мы оказались в обстановке, для которой лучше всего подходило определение «зона темноты».

Я не обладаю достаточными знаниями, чтобы охарактеризовать причину этого явления, и сомневаюсь, что оно вообще когда-либо было объяснено.

Сияние в небе великолепных южных созвездий неожиданно ослабело, и созвездия стали походить скорее на жалких светлячков. Лампочки на борту светили, как казалось, сквозь толстые стекла, покрытые пылью и жиром. Атмосфера на судне, погрузившемся в темноту, стала тяжелой и угрожающей.

В тот момент, когда позади нас угасли огни «Риноуна», Арнольд, голосом, способным разбудить мертвецов, прорычал: «Full-speed»[33] — и труба «Фульмара» принялась выбрасывать язычки слабого красноватого огня.

Да, мы вошли в зону темноты, но не в зону тишины! Напротив! В ночной тишине отчетливо слышался приглушенный шум двигателей монитора, который, в свою очередь, прекрасно слышал звуки задыхающегося двигателя «Фульмара».

«Риноун» был гораздо быстрее нас. Но он, уверенный в своей победе, начал играть с нами, словно кот с мышью.

Я был знаком с капитаном монитора, парнем с заячьей башкой, хитрым, как обезьяна, и упрямым, как дьявол. Он не собирался отпускать нас. Когда начало темнеть, он дал три предупредительных выстрела, а потом отправил снаряд, почти попавший в цель… Нам удалось скрыться на некоторое время за цепочкой островов, обрамленных пенными волнами прибоя, и этот маневр позволил нам увеличить отрыв от преследователя на один час. Но больше нам не на что было рассчитывать!

Там, где мы находились в данный момент, над водой едва возвышалось несколько скал. Арнольд громко молился всем святым, чтобы монитор наткнулся на одну из них.

Но капитан с заячьей головой был хорошим моряком и избежал встречи со скалами.

Внезапно наш наблюдатель, моряк с очень тонким слухом, сообщил, что «Риноун» увеличил дистанцию и, похоже, оставил надежду приблизиться к нам.

— Это логично, — сказал Арнольд. — Он боится напороться на риф.

— По-моему, — сказал Шадль, — он ожидает, когда станет светлее, чтобы безопасно маневрировать в зоне с многочисленными подводными скалами.

Мы знали, что скоро начнется рассвет; через пару часов горизонт на востоке начнет светлеть. Наступит заря… и конец «Фульмару»…

— Послушайте, что выделывает их котел! — буркнул Шадль, склонившись над поручнями.

«Риноуну», старому патрульному судну, было более тридцати лет, и машины его сильно грохотали во время работы. Нужно было оказаться глухим, чтобы не услышать постоянное и почти равномерное постукивание.

В тусклом свете лампы штурманской кабины мы не отрываясь следили за хронометром.

Еще час… Еще полчаса… Шадль смотрел на восток глазами, расширившимися от страха.

— Руль вправо, как можно круче! — закричал Арнольд.

— Что вы хотите? — спросил я его.

— Врезаться в монитор на полной скорости и утонуть вместе с ним!

— Капитан, это будет преступлением! Мы не можем появиться перед Создателем с подобным пятном на нашей совести!

— Вы, идиоты! — прорычал Арнольд. — Вы разве не слышите эти проклятые шлепки, все больше приближающиеся к нам? Хотя еще темно, как в глотке у негра, они вскоре смогут неожиданно открыть огонь в упор!

Шлеп… Шлеп…

— Вот и рассвет, — сказал Шадль.

Фиолетовые лучи скользнули по поверхности моря. Все взгляды обратились назад с бешенством и отчаянием.

Неожиданно Арнольд разразился сумасшедшим, неудержимым смехом. Позади нас не видно было «Риноуна», но за нами, вблизи от нас, плыло три небольших кита-жабы. Именно они, очевидно, забавляясь, похлопывали ластами по воде: «Хлоп, хлоп… Хлоп, хлоп…»

Если не считать осьминогов, нет более отвратительных морских существ, чем киты-жабы. Но в этот момент они показались нам самыми прекрасными существами на свете.

Нам осталось только пожалеть, что эти бравые киты не интересуются ромом и виски, — с каким удовольствием мы сейчас угостили бы их выпивкой!

На одной из стен висела знаменитая картина Йорданса «Трапеза», которой я восхищался в Париже, в Лувре. Конечно, это была копия, но такая удачная, что она не обманула бы только большого знатока. Вам, разумеется, известен сюжет картины: бравый буржуа, бородатый, с полными щеками жизнерадостного обжоры, с очками на кончике носа, расправляется с кувшином вина. Рядом с ним весьма полная матрона выпивает за его здоровье, маленький обжора объедается синим виноградом, а большая собака выпрашивает кости, в то время как игрок на волынке с кукольной физиономией развлекает слушателей своими мелодиями. В восторге, кажется, даже канарейка в клетке. На столе можно видеть паштет, жаркое, сыр, фрукты и вино…

Каким образом эта картина, изображающая столь обильную трапезу, оказалась в этом небольшом пуританском городке на западе Англии, где закон руководствуется лицемерием и суровостью? Бесполезно спрашивать меня об этом, потому что я ничего не знаю о менталитете пуритан. Должен, впрочем, сказать, что они всегда хорошо встречали меня, несмотря на презрение, с которым относились к римскому католицизму.

В скромном зале, в котором на стене висела картина, призывающая к излишествам обжорства, мне подали безвкусную овсяную кашу, копченую селедку и вареную репу. На десерт я получил пудинг. Я заранее был готов к подобной гастрономии, так как отвратительный запах волнами долетал до меня из кухни.

Я попытался проглотить кашу под издевательским взглядом фламандского обжоры, время от времени обращая внимание на селедку и репу. Наконец тощая служанка, вся в черном, словно она собралась на похороны, сунула мне под нос пудинг.

Тьфу! Это оказалось страшнее, чем можно было вообразить в самом ужасном кошмаре: комковатая мука, едва смоченная кипящей водой, намек на леденцовый сахар и ни малейших следов масла или жира.

— Бриджет, — обратился я к ней по имени, так как случайно услышал, что ее так окликнули, — Бриджет, могу ли я заказать хотя бы небольшой кувшинчик вина?

С большим ужасом она не посмотрела бы на меня, даже предложи я ей принять участие в убийстве.

— У нас здесь нет ничего подобного, сэр!

— А как насчет пива?

— Его тоже нет. Есть только чай.

Я печально вздохнул, потому что хорошо знал вкус настойки на липовом цвете и мяте, которую здесь почему-то называли чаем.

— Спаси меня Бог от этого… Лучше подайте мне чистой воды. Но скажите мне, Бриджет, почему в этой столовой демонстрируется столь праздничная трапеза? — спросил я, указав на картину Йорданса.

— Чтобы вызвать отвращение ко всему, что есть грех, и, прежде всего, к греху обжорства!

И она злобно захлопнула за собой дверь.

Я не случайно очутился с «Фульмаром» в этой небольшой гавани, так как капитан дал мне рекомендательное письмо к господину Стоктону, эсквайру, обещавшему обеспечить нам груз на дальнейшее плавание. Господин Стоктон пригласил меня на обед, но за столом не появился, сославшись на рези в желудке. Естественно, ведь я был для него проклятым «папистом»!

Мрачный и почти голодный, я брел по небольшому городку, направляясь в порт, в надежде, что на борту жареный петух заменит мне любую дичь или жаркое.

Внезапно я остановился. Какой восхитительный запах! До меня долетел аромат изысканных горячих блюд. Никаких сомнений: где-то поблизости должны были жарить камбалу, поворачивать на вертеле дичь, с которой капало горячий жир, тушить в печи мясо и готовить великолепный паштет. Мне даже почудилось позвякивание сковородок и кастрюль.

Как мне показалось, эти соблазнительные запахи и звуки доносились из кабачка довольно скромного вида, на окнах которого висели плотные красные шторы.

Я, не колеблясь, толкнул дверь и вошел.

Меня встретил жизнерадостно трещавший в печи огонь и… Черт возьми! Я оказался перед столом, заваленном самой отборной едой! Жареные цыплята плавали в соусе около громадного блюда с паштетом, из которого торчала серебряная вилка. На стоявшем рядом небольшом столике торт с кремом, способный совратить самого святого Антония, ожидал, когда его разрежут. На страже рядами выстроились бутылки и кувшины.

Я увидел во главе дюжины гурманов, подбородок которых блестел от жира и соусов, почтенного господина Стоктона, разделывающего соблазнительную индейку. Достойный сэр едва не упал в обморок, увидев меня, но быстро пришел в себя, и уже через пять минут я сидел за столом среди его друзей, встретивших меня весьма спокойно и даже доброжелательно.

До «Фульмара» мне удалось добраться целым, без переломов костей. Да, такой риск существовал, потому что во время возвращения на судно на меня было совершено два нападения, во время которых мне досталось несколько ударов дубинкой.

На следующий день бравый эсквайр Стоктон обеспечил нам груз, превзошедший все наши ожидания, не потребовав платы за фрахт, сильно преувеличенный.

— Это цена за ваше молчание, — сказал капитан, когда я рассказал ему о вечерних событиях.

В связи с тем, что я собираюсь продолжить деловые отношения с почтенным господином Стоктоном, я воздержусь от упоминания его настоящего имени, а заодно и названия портового городка.

Приключение? Разве старые морские волки не привыкли к тому, что у них постоянно требуют рассказы о приключениях?

Но бывают приключения и приключения, так как все зависит от того, какой смысл вкладывается в это слово. Словарь дает этому слову следующее определение: необычное происшествие.

Я хочу рассказать вам об одном приключении, «действительно произошедшем», но должен сначала предупредить вас, что оно не является ни удивительным, ни потрясающим. Нет, оно просто забавное.

«Фульмар» только что вышел из Лейта курсом на Роттердам. За несколько дней до этого из небольшого бродячего цирка в Лейте сбежал лев. Животное не удавалось найти, и в порту и его окрестностях, вплоть до Эдинбурга, царила паника.

Едва английский берег скрылся за горизонтом, как один из помощников кочегара выскочил на палубу, закричав, словно безумный, что на судне находится лев и что он слышал и видел его.

«Фульмар» был старым судном, с множеством укромных уголков, в которых мог скрыться любой незаконный пассажир, в том числе даже лев.

На судне не было оружия, если не считать старую сигнальную пушку, намертво закрепленную на палубе, способную только громыхнуть, когда в ней сгорал порох. Правда, у одного из офицеров имелся старый револьвер Лефоше, но когда он извлек его из чемодана с барахлом, то выяснилось, что он не заряжен и запасных патронов у него нет.

В это время на палубу выбрался еще один кочегар, вернее, навальщик угля, закричавший, что он слышал, как фыркал и рычал лев.

Разумеется, у капитана не было ни малейшего желания возвращаться в Лейт, так как он торопился проделать продолжительный рейс с многими промежуточными стоянками согласно установленному графику. Что оставалось делать? Завязалась продолжительная дискуссия, продолжавшаяся до тех пор, пока ситуацию не разрешил Жан ле Брэн.

Это был гигант, грубый и молчаливый фламандец, единственным удовольствием для которого было, когда он сходил на берег, посещение ярмарок и базаров, на которых он мог помериться силой с местными борцами, которых неизменно заставлял понюхать пыль.

— Если я могу справиться с парнем весом в сотню килограммов, то что для меня какой-то лев? — хвастливо заявил он.

Вооружившись ломом, он скрылся в аду кочегарки.

Прежде всего, он заглянул в угол, где стояла походная койка, на которой могли при случае отдыхать механики и кочегары. Здесь его сразу же остановило грозное рычание.

— Мы же говорили, что это лев! — закричал один из кочегаров, выскочивший на палубу быстрее, чем можно было крикнуть «караул!». За ним дружно выбрались на палубу и все прочие, услышавшие рычание, находившиеся в кочегарке и в трюме.

Наступившая тишина продолжалась, как показалось всем, целую вечность.

На палубе началось тревожное волнение. Кто-то крикнул:

— Ясно, что лев расправился с ним!

Через мгновение раздался донесшийся снизу прерывающийся голос Жана:

— Ну, вот, все в порядке!

Он появился на палубе, задыхающийся и мокрый от пота, держа на руках… громадного сенбернара!

Вы можете представить, как веселились матросы, тем более что пес оказался весьма миролюбивым, мгновенно пожиравшим все съедобное, предлагаемое ему, и постоянно требовавшим, чтобы его кто-нибудь погладил.

Мы окрестили пса Львом и собирались оставить на судне в качестве живого амулета, но капитан, сойдя на берег в Роттердаме, тут же телеграфировал в Лейт. Через несколько дней на судно поднялся хозяин собаки, забравший свое сокровище, оказавшееся действительно весьма дорогостоящим.

Он отблагодарил экипаж двумя фунтами стерлингов, но капитан отдал эти деньги главному участнику событий, то есть Жану ле Брэну.

Обратный рейс оказался гораздо более нервным, чем рейс из Лейта в Роттердам, потому что кочегары потребовали, чтобы Жан поделился с ними. Поскольку у Жана была другая точка зрения, он принялся убеждать противников так энергично, что пришлось вмешаться капитану.

Когда через много лет Жан снова оказался в составе нашей команды, мы встретили его дружным кличем: «Да здравствует Жан-лев!» Но он с недоумением посмотрел на нас, так как совершенно забыл об этом небольшом приключении.

Так часто случается на море. Подлинные приключения забываются и в памяти остаются только те, которые, основываясь на реальных фактах, могут с каждым днем становиться все более эффектными благодаря фантазии рассказчика.

Определенно, что-то не ладилось на борту «Фульмара». Старик выглядел на редкость мрачным и постоянно выражал надежду, что не произойдет ничего страшного. У Рапси, главного помощника капитана, настроение стало просто собачьим, и он никак не мог усидеть на месте. Более того, смутное беспокойство охватило всю команду.

Я хорошо знал, что в такие моменты ни в коем случае нельзя даже подходить к Рапси. Тем не менее мне пришлось рискнуть. Но он, вместо того чтобы ответить на мой вопрос, спросил меня:

— Разве вы не видели большого красного зверя?

Я удивленно вытаращил глаза, но он окончательно потряс меня следующей фразой:

— Тем не менее именно вы должны были первым увидеть его! Впрочем, если он сцапает вас, станет ясно, что это не вы украли его!

За исключением обычных судовых тараканов и стаи трюмных крыс на судне, насколько мне было известно, других животных не имелось, если не считать, разумеется, нескольких туземных «рож, посыпанных перцем», которых мы наняли в Коломбо.

— Вы помните парня, по-моему, копта, которого нам пришлось оставить в Сингапуре, поместив его в больницу для моряков?

— Конечно! Еще тот типчик!

— Это так. Но вы наградили его затрещиной, не так ли?

Я уставился на Рапси. Мое недоумение возрастало на глазах.

— Разумеется, я отвесил ему оплеуху. Почему бы и нет? Он не только не хотел выполнять мой приказ, но и обругал меня.

— Согласен, дружище, но я говорю о затрещине, а это было серьезной ошибкой. Если бы вы всего лишь пригрозили ему вымбовкой, он воспринял бы это как само собой разумеющееся. Но дать ему затрещину… Ведь он, как я уверен, был коптом. Эти ребята всегда имеют отношение к колдовству… Крайне чувствительные, они воспринимают затрещину как самое страшное оскорбление, которое только можно им нанести. Впрочем, то же самое мы имеем и с французами, если верить тому, что я прочитал о них.

Я поинтересовался у Рапси, какое отношение история с коптом может иметь к большому красному зверю и тревоге, царившей на борту.

Он пожал плечами, зашел в каюту и тут же снова вышел на палубу с пистолетом Деррингера в руке.

— Джонни, — сказал он, сунув пистолет мне в руки, — насколько мне известно, вы хороший стрелок. Постарайтесь как следует прицелиться, когда вы встретите красного зверя, потому что мы надеемся долго видеть вас в должности второго офицера, хотя вам, конечно, нужно еще многому научиться.

Больше мне ничего не удалось вытянуть из Рапси.

Я обычно становился на вахту с полночи до четырех утра, поэтому, как только пробило двенадцать часов, я оказался на мостике. Стояла чудная ночь с полной луной. «Фульмара» плавно покачивали длинные волны, в то время как машина и винт работали безукоризненно, радуя душу главного механика.

Что мне следовало посчитать предупреждением? И откуда оно пришло — из моего подсознания или меня предупредил мой ангел-хранитель? Я не знаю. Может быть, и то и другое…

Как бы там ни было, но я резко обернулся и увидел большого красного зверя, скользнувшего вдоль надстройки и устремившегося ко мне.

Господи! До чего же отвратительное существо! Гибкое, размером с жеребенка, с дьявольской мордой, извивавшееся, словно ящерица.

Я не сомневался, что животное собиралось броситься на меня, и поэтому, не дожидаясь продолжения, выпалил в него два раза из моего деррингера.

Зверь испустил жуткий вопль, похожий не на рев раненого животного, а, скорее, на крик смертельно раненного человека.

В воздухе не успел затихнуть грохот выстрелов, как это существо исчезло.

На палубу выскочил Рапси.

— Вы попали в него? — крикнул он.

— Мне показалось, что я стрелял в нечто туманное, — растерянно ответил я, показав Рапси место, где, как мне показалось, находился зверь.

— В этом случае здесь оказались бы следы от пуль. Но их нет.

— И что это значит?

— Что вы всадили две пули точно в брюхо чудовищу. Пойдем, опрокинем по стаканчику. Вам нужно выпить, а потом я должен многое рассказать вам.

— Я ничего не понимаю в спиритизме, — начал Рапси, — но я слышал, что некоторые медиумы выделяют вещество, способное принять любую форму, даже человека, и что созданное таким образом существо будет чувствовать все, что чувствует сам медиум… Вы улавливаете, к чему я это говорю?

— Ну… в общем, не очень…

— Дело в том, что если вы нанесете укол созданной медиумом фантоматической форме, то он сам тоже почувствует укол.

— Хорошо, теперь я понимаю, что вы имеете в виду. Кстати, у меня есть кое-какие соображения в связи с этим. Но теперь вы объясните, как все это связано с этим большим красным зверем?

— Связь существует, дружище, и при этом самая непосредственная. Можно даже сказать, зловещая. «Рожи, посыпанные перцем», что мы наняли в Коломбо, утверждают, что этот копт был гуру, то есть он принадлежал к секте колдунов, обладающих способностью материализовать свою злобу, особенно в момент, когда им грозит смерть. Эта злоба проявляется в виде какого-нибудь мерзкого существа, старающегося причинить максимальный ущерб субъекту, на которого была направлена злоба.

— Это значит, что животное-призрак…

— Могло быть «проекцией» гуру, как говорят инициированные. Или, короче говоря, его злобой, направленной на вас.

Рапси покачал головой и сделал большой глоток рома. Потом он продолжил:

— В это время копт, вероятно, скончался в Сингапуре в больнице для моряков. Интересно, что подумают врачи, когда обнаружит две пули калибра 9 миллиметров в теле больного, страдавшего от неизвестно какой болезни!

Незаконный пассажир — это безбилетник, незаметно пробирающийся на судно в надежде спрятаться на нем и путешествовать за казенные деньги.

Чаще всего он выходит из укрытия через два или три дня и сдается команде судна.

Разумеется, его оставляют на судне, поскольку оно давно находится в открытом море, но он должен отрабатывать свое питание. Естественно, не получая ничего за свой труд! Бывает и так, что капитан нанимает бедолагу за небольшие деньги, если тот хорошо ведет себя.

На первом же заходе в порт его сдают портовым властям, это закон. Иногда ему разрешают остаться на судне до конца плавания под полную ответственность капитана. Как бы там ни было, он никогда не избегает знакомства с морскими властями.

«Фульмар» вышел из Гамбурга с пустыми трюмами и должен был заправиться углем в Саутгемптоне, где его также ждал небольшой груз для Галифакса.

Мы только что оставили за кормой архипелаг Силли, когда незаконный пассажир появился на палубе. Это был маленький человечек лет сорока, умиравший от голода и жажды.

Арнольд, наш капитан, подождал, пока он утолит терзавший его волчий голод, а потом взялся за допрос:

— Вы англичанин?

Человечек замотал головой:

— Нет, немец. Но я немного говорю по-английски.

— Как вас зовут?

Тайный пассажир немного поколебался, перед тем как ответить:

— Кайзер.

— Кайзер! Я знаю по меньшей мере два с половиной десятка немцев с такой фамилией, начиная с вашего собственного кайзера, хотя меня никогда ему не представляли, — с иронией произнес Арнольд.

— Мое имя Фриц.

— Это немного рассеивает мрак вашего случая, — продолжил иронизировать Арнольд. — У вас есть документы?

— Я из выбросил, капитан. Точнее, сжег.

— Вы проникли на борт в Саутгемптоне?

— Нет, в Гамбурге.

— И почему вы решили расстаться с Германией?

— Мне грозили три месяца тюрьмы… За драку.

— Но вы не выглядите драчуном, — рассмеялся капитан. — Кроме того, чтобы пробираться тайком на суда, что вы еще можете делать?

— Ну… Все и ничего, капитан…

— Замечательно! Нам как раз нужен специалист в этой области, — в очередной раз пошутил Арнольд. — Какая у вас специальность?

— Я работал посыльным. Сначала у сапожника, потом у кондитера.

— Прекрасно! Мы можем использовать вас посыльным для связи носа с кормой. Но эта работа скоро покажется вам слишком однообразной. Ладно, не расстраивайтесь, мы найдем для вас что-нибудь подходящее.

Капитан Арнольд был хорошим человеком. Говорят, что он начинал свою морскую карьеру как раз безбилетным пассажиром…

Однажды, когда Фриц занимался ремонтом такелажа, он услышал странные звуки и бросился посмотреть, в чем дело.

Он застал Роббинса, извлекавшего душераздирающие звуки из новенького, купленного в кредит аккордеона.

— Вы позволите? — робко сказал он и взял инструмент из рук Роббинса.

Через минуту вся команда, побросавшая любые занятия, за исключением наиболее срочных дел, включая капитана и офицеров, собралась вокруг Фрица.

Аккордеонист исполнил «Прекрасный голубой Дунай» и «Польку конькобежцев», потом вальс и, наконец, какой-то марш.

С тех пор Кайзер стал важным человеком на борту.

Роббинс взял его под свое покровительство. Надо сказать, что он был нашим лучшим матросом и великолепным рулевым, в связи с чем имел право голоса.

Кайзер стал получать в необходимом ему количестве ром, табак и пудинг. В порядке компенсации он стал давать уроки игры на аккордеоне Роббинсу, быстро начавшему делать заметные успехи.

— Вместо того чтобы быть на побегушках, вы вполне могли стать бродячим музыкантом, — сказал ему однажды Арнольд.

— По праздникам, а нередко и по воскресеньям, я играл в небольших ресторанах за городской чертой. Должен сознаться, что зарабатывал я весьма прилично.

— Так почему вы не остались в Германии? Три месяца каталажки — это совсем не страшно, какого черта вы испугались?

Фриц смутился:

— Если честно, то это были шесть месяцев, капитан.

Этим же вечером он, воспылав доверием, признался мне, что в действительности он схлопотал целых два года. Но попросил ни в коем случае не передавать эти сведения капитану.

— Я тогда рискую лишиться его дружеского отношения ко мне, — сказал он.

Наконец мы пришли в Галифакс.

Весь первый день, как всегда бывает в порту, мы крутились, как белки в колесе.

На следующий день меня вызвал Арнольд.

— Приведите ко мне Кайзера, — сказал он. — Мне очень жаль, но я должен передать беднягу портовым властям. Увы, таков закон. Я ничего не могу изменить.

Сколько я ни блуждал по всем закоулкам нашего судна, я так и не смог найти Кайзера.

Тогда капитан вызвал Роббинса.

— Слушай, Робб, я скорее готов превратиться в трюмную крысу, чем поверить, что ты не помог Фрицу незаметно смыться с «Фульмара», — сказал он строгим голосом.

Матрос кивнул:

— Я даже дал ему немного денег. Конечно, какие-то гроши, так как мой кошелек оказался довольно тощим. И еще я дал ему рекомендацию и посоветовал обратиться к одному моему приятелю из Канады. Пусть они попробуют найти его!

— Черт возьми, Робб, это тебе может дорого обойтись! — Арнольд покачал головой.

— А, ничего страшного! А у вас, капитан, ничего бы не дрогнуло внутри, если бы вы засадили на всю жизнь хорошего парня, который так хорошо играет на аккордеоне?

— Как на всю жизнь? — вскричал Арнольд.

— Да вот так… Парень получил пожизненный срок за то, что разбил череп полицейскому, намеревавшемуся арестовать его за бродяжничество.

Бродяжничество… Пожизненный срок… Такому артисту! Нет, это невозможно!

Я очень сомневаюсь, что капитан мог когда-либо выдать Фрица Кайзера властям, будь это в Галифаксе или любом другом порту!

«Монкранг» — это слово, составленное из двух половинок других слов. «Монк» — часть слова monkey, что значит «обезьяна» на английском языке, «ранг» — это большая часть слова «оранг», что на малайском значит «лес». В итоге получается «лесная обезьяна». Именно так на островах архипелага Луизиады называют большую обезьяну, живущую на западе Новой Гвинеи и которая с каждым годом встречается все реже и реже.

Монкранг — это весьма дружелюбное существо, весьма общительное и не боящееся человека, скорее наоборот. Разумеется, красавицей эту обезьяну не назовешь. Можно сказать, что шимпанзе и даже бабуины значительно превосходят ее по обезьяньей красоте. Она отличается от большинства своих сородичей умением хорошо плавать. Нередко можно видеть, как она выплывает навстречу подходящей к берегу шхуне, которой остается пройти около мили. Забравшись на борт, монкранг с удовольствием поглощает предложенные ей лакомства, потом радостно карабкается на мачту. Не зря говорят, что некоторым обезьянам недостает только умения говорить! Это выражение прекрасно подходит к данному случаю.

Крайне интересно следить за тем, как она кувыркается в снастях. Ее трюки заставили бы позавидовать лучшего акробата. К сожалению, монкранг — большой проказник и иногда сбрасывает вниз разные предметы. Обычно эти шалости остаются без последствий, и никто на монкранга не обижается.

Однажды «Фульмар» стоял на якоре в небольшом заливе одного из островов Луизиады. Рапси наслаждался отличным табаком, дымя своей пенковой трубкой и любуясь трюками монкранга на верхушке мачты.

Внезапно раздался звук, который бывает, если постучать деревом по дереву.

Это обезьяна сбросила с мачты большой кокосовый орех, точно попавший в голову Рапси. Думаю, что тот не стал бы слишком придираться к обезьяне, если бы неожиданный удар не заставил его непроизвольно сжать зубами черенок трубки и перекусить его. Трубка упала на палубу и разлетелась на сотню кусочков.

Пенковая трубка Рапси!

Уникальная трубка, о которой ходили слухи по всему Тихому океану от Соломоновых до Маркизских островов и которой Рапси дорожил больше, чем зеницей ока.

Он заорал так громко, что испуганный монкранг спрыгнул с мачты в воду и поплыл к берегу со скоростью дельфина или акулы.

В этот день Рапси поклялся, что будет убивать любого монкранга, попавшего ему на глаза.

Вскоре «Фульмар» снялся с якоря и взял курс на острова Эллис, где должен был взять груз перламутра.

Мы стояли на якоре уже несколько дней, когда Рапси заметил плывущее к судну животное.

— Гром и молния, это же монкранг! Наконец-то! — прорычал Рапси.

Он схватил ружье капитана и всадил заряд свинцовой дроби в несчастное животное.

Монкранг пронзительно закричал и повернул к берегу, издавая жалобные стоны.

Поскольку двустволка была заряжена только одним патроном, Рапси не смог выстрелить в обезьяну второй раз.

Через пару часов к «Фульмару» подошел катер, и на палубу поднялись два стражника и офицер.

Рапси направился к ним, закричав во всю глотку:

— Вот это да! Переодеть монкранга в мундир портового офицера!

И он погрозил кулаком небольшому, действительно весьма похожему на обезьяну, человечку в вышитой золотом фуражке и с четырьмя золотыми галунами на рукаве.

— Вы обвиняетесь в покушении на убийство должностного лица, сопровождавшемся грубыми оскорблениями, — провозгласил офицер. — Стражи, арестуйте этого человека!

Рапси едва не грохнулся в обморок.

— Говорящая обезьяна! — пробормотал он прерывающимся голосом.

— Помолчите! — оборвал его один из стражников. — Это офицер нашего сектора. Вы уже наделали и наговорили достаточно для…

К счастью, охотничье ружье капитана, заряженное мелкой дробью, практически не ранило монкранга, он же красавчик с золотыми галунами, если не считать нескольких все же попавших в цель дробинок.

Рапси в конце концов понял, что на островах Эллис нет монкрангов и что крайне опасно путать английского чиновника с обезьяной и обращаться с ним соответствующим образом.

Рапси повезло, что судья, перед которым он должен был появиться, провел некоторое время на островах архипелага Луизиады, где частенько имел возможность встречать монкрангов. Поэтому он признал, что действительно имело место недоразумение, приведшее в данном случае к весьма простительной ситуации.

В итоге Рапси вышел, можно сказать, сухим из воды, заплатив всего лишь штраф в три фунта.

«Мориц» занимался ловлей камбалы, но вот уже несколько дней, как рыба скатилась на большую глубину и стала недоступной. Появились отдельные льдины и даже поля плавучих льдов, и над рыболовным судном меланхолично тянулись стаи олушей.

Хальмар первым заметил землю.

— Это лед, — проворчал Швертфегер, — возможно, огромный айсберг, но, в любом случае, не земля.

Хальмар продолжал настаивать:

— Это земля! Вы только посмотрите на полосу прибоя! Действительно, это оказался остров, не нанесенный ни на одну из карт. На воду спустили шлюпку, в которую сели четыре рыбака. По возвращении Хальмар, командовавший десантом, сделал доклад:

— Остров около восьми лье в окружности, берег сложен базальтовыми скалами, гладкими и отвесными. Есть небольшая бухта на северной оконечности острова, в которую может войти шлюпка и где можно высадиться на сушу.

Капитан разрешил высадиться на берег. «Мориц» в свое время использовался для охоты на тюленей, и нельзя было исключить, что на острове имелась их колония.

Но шлюпка не вернулась из разведки.

Снова на горизонте появились плавучие льды, настоящие айсберги, крайне опасные для небольших рыболовецких судов, и поэтому «Мориц» не смог подойти к острову с севера.

На судне любили Хальмара, и возможная его гибель сильно огорчила команду.

В четыре часа утра, когда ночное солнце еще находилось над горизонтом, наблюдатель заметил небольшую фигурку на скале.

— Это Хальмар! — закричали матросы. — Значит, им все же удалось высадиться на берег!

— Хотел бы я знать, что ему нужно, — пробормотал капитан, направляя бинокль на далекий силуэт. — Мне кажется, что в его жестах отражается необычный страх.

— Нам нужно спустить на воду вторую шлюпку! — закричали матросы.

Но прибой с такой яростью разбивался о береговые скалы, что приблизиться к берегу оказалось совершенно невозможно. Кроме того, в опасной близости находились плавучие льды.

С «Морица» удалось разглядеть, как Хальмар упал на колени и воздел руки к небу, словно в прощальном жесте.

Внезапно сам ужас обрушился из туч на остров. Тучи разорвались, и чудовищная тень упала на человека. Тень… Скорее, какая-то неясная масса, зловещая и, казалось, наделенная жуткими признаками живого существа.

— Это невозможно! — закричал капитан, и Швертфегер, обезумевший от ужаса, попытался спрятаться в рубке на баке.

Моряки увидели гигантскую птицу, размером почти с корабль, как говорили потом свидетели происшествия. Птица стремительно кинулась на Хальмара. С криком, похожим на удар грома, чудовище взлетело, держа в когтях добычу.

— В сказках тысячи и одной ночи говорится о громадной птице Рок, — пробормотал капитан. — Действительно, полярные края полны тайн и загадок…

Вы знаете, что такое кинг-сейл? Это король тюленей. У него вокруг шеи имеется валик темно-красного цвета, напоминающий ошейник собаки, принадлежащей зажиточному хозяину.

Такой тюлень встречается очень редко, и я знаю охотников на тюленей, проплававших в семи морях лет тридцать и ни разу его не встретивших. Музеи естественной истории готовы заплатить любые деньги за этого тюленя, но охотники не торопятся получить приз, так как существует поверье, что кинг-сейл приносит удачу.

Когда Фрей Стоун доставил свой небольшой улов камбалы в Банф, он застал рыбацкий мир охваченным необычным волнением.

— Кинг-сейл! Только что кинг-сейла видели в Дорнохе! Фрей пожал плечами. Воды залива Дорнох невероятно коварны; здесь то и дело появляется то морской змей, внук кракена, то сирена, то чудовище того же рода, что и в Лох-Нессе.

Но Мак-Тавиш, хозяин судна «Кинг-фишер», человек набожный и ненавидящий ложь, заявил:

— Это чистая правда, Фрей. Только его видели не в Дорнохе, а немного севернее, в Пентланде.

— Но почему вы, плывшие из Вика, не попытались охотиться на него? У вас лучшие в этих краях сети, из которых не вырвется никто, попавший в них!

— Я не сделаю этого ни за какие деньги, Фрей! Кинг-сейл — это волшебное существо, а я не люблю иметь дело с ними.

Фрей Стоун тоже верил в волшебство, но у него, в отличие от Мак-Тавиша, не было большого счета в банке.

Вместе с братом Бунни и шурином Квентином он владел небольшим двухмачтовым парусником «Игл», позволявшим ему зарабатывать на еду для трех семейств. И он знал, что датские ученые заплатят огромные деньги за пойманного кинг-сейла.

После продолжительных пререканий «Игл» поднял паруса и направился на север, к Пентланду.

Погода стояла не слишком благоприятная для намеченной экспедиции; дул сильный «кошачий нос», то есть северный и северо-западный ветер, сильно мешавший «Иглу», который при неожиданной перемене ветра потерял грот-марс и зачерпнул большую порцию воды. Пришлось идти четыре дня, прежде чем моряки увидели огонь маяка Данкансби в конце пролива Пентланд Фирт.

Они окликнули шедший по ветру барк с острова Помона:

— Вы видели тюленей?

— Тюлени есть, но они ушли к Вестре за косяком мойвы, перемещающимся к северо-западу.

— Это все из-за «кошачьего носа», — проворчал Бунни. — Значит, идем к Вестре.

Они прошли вдоль опасного побережья западных Оркнейских островов. Борясь с соперничающими ветрами и течениями, с трудом уворачиваясь от подводных скал, скрывающихся в бурных водах, они наконец добрались до Ровсы.

— Не теряйте напрасно время в окрестности Вестры, — сказал им глава сообщества рыбаков острова. — Тюлени устремились к Фейру.

— Боже мой! Фейр! Ведь это на полпути к Шетландским островам! — простонал Фрей Стоун.

— Если бутылка открыта, вино надо выпить, — сказал его брат, имея в виду, что раз уж дело начато, то придется довести его до конца.

— Мы здесь рискуем вдоволь нахлебаться соленой воды, — пробурчал Квентин. — И гораздо больше, чем может понравиться простому смертному.

«Игл» с трудом лавировал; ему все труднее удавалось справляться с ветром.

Наконец, когда прибой показал вдали унылый берег Фейра, Бунни радостно заорал:

— Тюлени!

Ловкие животные не плыли плотной группой, как это бывает, когда они путешествуют. Они как будто играли в какую-то игру, образуя круги, которые тут же разрушались, чтобы сразу же восстановиться.

— Смотрите, они кувыркаются! — крикнул Бунни. — И посмотрите, кто держится в центре самого большого круга!

Это был кинг-сейл! Благодаря биноклю Фрей Стоун разглядел широкую красную полосу вокруг шеи животного.

Вместо того чтобы скрыться от людей, как это обычно делают тюлени, тюлень-король отделился от стаи и устремился к паруснику, радостно взлаивая, словно пес, увидевший хозяина.

— Не имеет смысла забрасывать сеть, — с трудом произнес Бунни, так как его горло было перехвачено волнением. — Он сам плывет к нам.

Необычное животное уже оказалось возле судна, и оно поплыло вдоль борта, так что охотникам не составило труда схватить его и затащить на палубу.

— Боже мой! — завопил Фрей Стоун, разглядев нового пассажира.

Красный ошейник был из отличной кожи, и на нем ярко сверкали позолоченные заклепки.

Они еще продолжали ошеломленно наблюдать за тюленем, непринужденно разгуливавшем по палубе, когда раздался рев сирены.

Большая яхта под американским флагом приблизилась к ним. Раздался голос, усиленный мегафоном:

— Вы не видели Родни?

— Какого еще Родни? — закричал Фрей, воспользовавшись своим рупором.

— Да, Родни, ученого тюленя мистера Мэтью Моргана!

Фрей Стоун зашатался; он знал это имя. Это был один из самых богатых людей Соединенных Штатов.

— Я полагаю, что он на нашем судне, — с трудом выговорил он.

Через несколько минут белоснежная шлюпка была спущена с яхты и направилась к паруснику.

— Мы не смогли бы заработать столько даже за четыре сезона рыбной ловли, — сказал Фрей Стоун, пересчитывая солидную пачку долларов, которую получил от Мэтью Моргана в обмен на кинг-сейла.

Занимающиеся каботажным плаванием на Карибском море, в особенности в районе Подветренных островов, постоянно стремятся оказаться в одиночестве.

В этом нет ничего загадочного: так как в Тортуге и даже в Маргарете нередко приходится взять на борт какого-нибудь мрачного пассажира, оплатившего звонкой монетой место на судне и его тайную высадку на одном из пляжей Флориды. «Но почему?» — спросите вы.

Это вопрос, на который никто из каботажников не любит отвечать. Поэтому не стану отвечать и я.

«Хорсвип» находился в Порт-Спейне в состоянии жесткого конфликта с портовыми властями в связи с неоплаченными портовыми сборами и стремился быстрее выйти в море, чтобы не подвергнуться аресту.

Надо сказать, что ему крупно не повезло, так как он не смог заполучить ни единого фунта груза и ни одного грамма угля в кредит.

Тернхилл, капитан, Хазуэлл, рулевой и Дамм, боцман, собрались на военный совет.

— Нам осталось пройти двести миль, прежде чем мы попадем в место, в которое стоит попасть, — сказал Тернхилл.

— Но когда мы пройдем всего восемьдесят миль, мы окажемся на мели без крошки угля, — сказал Хазуэлл, — если, конечно, мы не поднимем паруса.

— Паруса, — буркнул Дамм, — это, конечно, очень хорошо, но кроме парусов нужен ветер. А где мы его возьмем?

Действительно, море было похоже на зеркало, и нельзя было уловить даже самое слабое дыхание бриза, способного поднять хотя бы жалкую рябь на его поверхности.

Джипс, механик, был негром, но считался хорошим специалистом и имел в запасе не один секрет своей профессии.

Он ухитрился довести судно до небольшого островка на востоке архипелага и укрыться в одной из уютных бухт.

На этом возможности нашего механика и нашего судна оказались исчерпанными, и в трюмах судна угля осталось не больше, чем в брюхе у трески.

Островок был необитаемым, что часто случается с неприветливыми землями, над которыми развевается флаг Венесуэлы.

Поэтому моряки «Хорсвипа» вытаращили глаза, увидев пароход в глубине бухты. Назывался пароход «Каранхо».

Каранхо — это неприятная птица, нечто вроде небольшого питающегося отбросами коршуна. Он кричит, как выпь, и ведет себя достаточно нахально, стараясь украсть все, что ему понравится.

Что могло интересовать это судно в краю, забытом Богом и людьми? Разумеется, его команда могла задать этот же вопрос и относительно «Хорсвипа». В составе команды «Каранхо» мы заметили преимущественно так называемые «мускатные рожи», то есть смуглые физиономии креолов, метисов и нескольких азиатов.

Они не проявляли враждебности, но можно было не сомневаться, что самым большим их желанием было увидеть, как уходит «Хорсвип».

— Гм, — сказал Тернхилл, — уверен, что эти типы оказались здесь не зря.

— Спрятанный на острове клад? — предположил Хазуэлл.

— В наше время кладов не осталось, — буркнул боцман. — Сокровища пиратов можно встретить только в книжках приключений для детей.

Джипс ничего не сказал. Он был необычно неразговорчив для негра, нечто вроде белого дрозда.

Перед походом на сушу он пожаловался на головную боль и бессонницу, от которых якобы страдал так сильно, что Тернхилл передал ему ключ от небольшой имевшейся на борту аптечки.

— Ты найдешь там все, что избавит тебя от твоих болезней, — добавил он.

Джипе сошел на берег в одиночку и, вернувшись, рассказал:

— Они что-то ищут в центральной части острова, где копают ямы. Они разбили там лагерь. Судя по всему, у них большие запасы продовольствия, в том числе я заметил бочонок рома.

В полночь Джипе поднял на ноги всю команду.

— Спустите шлюпку на воду, капитан, — сказал он. — Нам нужно побывать на борту «Каранхо», где до зари никто не помешает нам заняться важным делом.

— И что мы будем там делать? — поинтересовался капитан.

— Мы заберем у них около шестидесяти тонн прекрасного кардиффского угля, которому без труда найдем применение на нашем судне.

Команда «Хорсвипа» усердно трудилась всю ночь, и на заре Джипе смог поднять в котле пары, достаточные для того, чтобы наше судно смогло выйти из залива.

Когда загадочный островок и «Каранхо» скрылись за горизонтом, капитан вызвал к себе Джипса.

— То, как мускатные рожи смогут покинуть остров, — это их проблема, но как ты ухитрился разобраться в этой ситуации?

— Дело в том, что в бочонке практически не оставалось рома, и я высыпал в него все снотворное, какое нашел в нашей аптечке. В обмен на свой уголь они смогли отлично выспаться.

— Ты находчивый человек, Джипс. Но скажи, что эти мерзавцы искали на острове.

— Вас действительно это интересует, капитан? — спросил негр.

— Не очень, по правде говоря, но все же хотелось бы знать. Джипс выскочил из каюты, но через несколько минут вернулся с небольшим кожаным мешочком.

— Думаю, что дело в этом, — небрежно бросил он. Мешок был заполнен старинными золотыми испанскими монетами.

— Но как ты догадался? — воскликнул капитан.

— Я стал искать там, где они не догадались посмотреть, — ответил Джипс. Было ясно, что он ни с кем не жаждет делиться подробностями.

Что вы хотите? Это один из законов Карибского моря — получить прибыль там, где ты ее обнаружил. Закон, с которым на борту «Хорсвипа» были согласны все, включая Джипса.

«David’s Car»[35] — это английское название созвездия Большой Медведицы или Большой Колесницы. Это же название дал один оригинал небольшой шхуне, которой командовал Энди Шоу. Это паровое судно перевозило небольшие грузы с одного тихоокеанского острова на другой.

У Энди Шоу в составе команды оказался рулевой, такой же оригинал, как и его капитан. Чтобы убить время, он не придумал ничего лучше, как закрепить на бушприте семь стеклянных шаров.

— Это принесет нам удачу, — заявил он.

Этот человек давно ушел со шхуны, но стеклянные шары остались. Энди вполне обоснованно сомневался, что они когда-либо принесут ему удачу; да и как могло быть иначе, если его дела шли все хуже и хуже.

Во время путешествия на Новую Гвинею случился сильный southerly buster[36], повредивший такелаж шхуны в нескольких местах, что заставило ее стать на якорь у неприметного островка архипелага Палао.

Палао? Незначительные островки, находящиеся на десятой параллели к северу от экватора. Энди вообще смутно представлял их существование.

Туземцы, бравые бездельники, помогли затащить судно в самую удобную бухточку на острове, где экипаж мог спокойно заниматься ремонтом повреждений, причиненных бурей.

Энди был весьма признателен туземцам и, когда ремонт был закончен, пригласил Н’Тью, вождя племени, на торжественный обед, на котором подавались мясные консервы с бобами и большой пудинг. Все блюда сопровождались щедрыми дозами бренди.

Пирушка продолжалась до глубокой ночи. Когда вождь собрался покинуть судно, светила полная луна.

Неожиданно черный вождь застыл, словно превратился в соляную статую. Дрожащей рукой он указал на семь стеклянных шаров, блестевших на носу в свете нашего ночного спутника.

— Вам удалось найти звезды! — воскликнул он.

Энди, хорошо владевший местным жаргоном, выяснил, что вождь давным-давно совершил путешествие далеко на север, где увидел на небе созвездие, никогда не сиявшее над островами Палао. Поэтому он решил, что это созвездие упало с небосвода.

Эта история не удивила Энди, так как он хорошо знал, что Большую Медведицу нельзя увидеть к югу от десятой параллели. Но он представлял, что объяснить это вождю невозможно.

Глубоко задумавшись, вождь вернулся в свою деревню. Как только рассвело, он вернулся на шхуну с подносом, заваленным уникальными жемчужинами.

Он сосчитал стеклянные шары.

— Семь звезд! Я покупаю их! — заявил он.

Энди согласился на эту странную сделку и помог Н’Тью снять с носа шхуны семь стеклянных шаров.

Они заключили дружеский союз на вечные времена, и «Дэвидс Кар» поспешно покинул бухту, где происходил ремонт.

Гораздо позднее, когда были распроданы жемчужины, и Энди Шоу стал достаточно богатым человеком, чтобы открыть ресторан в Брисбене, он рассказал об этом приключении своим друзьям, благодаря чему получил прозвище «Продавец звезд».

Полдюжины зевак наблюдали за отплывающим пароходом. — Нерегулярный, — сказал один из них.

— Аутсайдер, — добавил другой.

— А мне все равно, — заметил третий, — но название у него слишком претенциозное — «Фолтлесс», что означает «без ошибок и просчетов». Интересно, кто осмелился на такое хвастовство, ведь это — плавающий утюг, ха-ха!

«Фолтлесс» не обращал внимания на мнение бездельников и медленно покидал порт Роувей, удаляясь в открытое море. Капитан порта проверил все документы, подписал их, поставил нужные печати, но потом озабоченно покачал головой.

— Заплатил честно, но зачем он заходил в Роувей, ведь он не выгрузил ни одного тюка и не взял никакого груза. Это выше моего понимания, — проворчал он.

Но Тед Саммерс, капитан «Фолтлесса», прекрасно знал, что делает и по какой причине.

Ввести грузовое судно водоизмещением 200 тонн в скалистый порт, как Ройвей, и вывести его было подвигом, могущим стоить жизни судну, но его разыскивали полицейские катера Лондона.

К счастью для него, Ирландское море в эти дни волновалось, а ужасный северный ветер грозил вот-вот превратиться в ураган. Катера морской полиции, которые охотились за «Фолтлессом», устарели и плохо выдерживали удары высоких волн и яростных порывов ветра.

Вы вправе спросить, что было на совести парохода с таким претенциозным и горделивым названием?

Так вот. Тед Саммерс отправился на поиски сказочного сокровища, спящего под волнами. Но это не та вещь, из-за которой полиции надлежит вмешиваться в дела людей. Фатальное стечение обстоятельств заключалось в том, что ВМС Британии преследовали ту же цель. Морские службы в результате трудных и дорогостоящих поисков выяснили точное местонахождение громадного груза золота.

В конце XVI века Филипп II, король Испании, снарядил огромный флот, так называемую Непобедимую армаду, чтобы напасть на Англию. Но ужасная буря разметала и потопила множество судов, когда испанский флот вошел в английские территориальные воды.

Адмиральский корабль герцога Медины, который перевозил пять тонн золота в виде только что отчеканенных монет, ушел под воду в виду острова Малл.

Два века авантюристы всех мастей исследовали бухты и дно крохотного острова, но ничего не обнаружили. Но своего часа ждала наука: были задействованы эхозонды, люди-лягушки нырнули и сфотографировали дно. Сомнений не осталось: корабль с сокровищем лежал здесь, а английскому казначейству эти пять тонн золота были весьма кстати.

Как Саммерсу удалось узнать тщательно охраняемый секрет?

Гм… Очень возможно, что даже среди морских служак нашлись люди, которым развязал язык виски или джин? Быть может, эти люди почувствовали упреки совести, когда увидели, как «Фолтлесс» покидает Портсмут, погрузив эхозонды, с ныряльщиками и якорными цепями на борту. Коммодор флота, стоящего в Ливерпуле, получивший приказ любыми способами помешать Саммерсу, допустил грубый просчет, послав на перехват парохода пару устаревших катеров, которыми командовали два молодых неопытных офицера, не поверившие в то, что такой корабль, как «Фолтлесс», спрячется в окруженном рифами гнезде, каким является Роувей.

Полицейские суда обошли небольшой островок Колонси и увидели перед собой совершенно пустынное море.

На мачтах зажглись сигнальные огни.

— Где он может находиться?

— Вероятно, дальше к западу, несмотря на бурю.

— Может ли он бросить якорь под Исли?

— Возможно и даже вероятно.

Катера повернули. Мысль была неплохая, поскольку Исли имеет глубокую и защищенную бухту. Между тем «Фолтлесс» ночью вошел в порт Тобермори на острове Малл, что, несомненно, было подвигом. Саммерс сошел на землю в сопровождении своего радиста и проник в маленькую береговую радиорубку. Он вежливо попросил местного радиста заняться дегустацией виски, выкурить сигару, а на его место посадил своего парня.

Катера напрасно обследовали бухту Исла, не зная, куда направиться, и вызвали радиостанцию острова Малл.

— Где «Фолтлесс»?

— Мы его не видели, — солгал радист Саммерса.

— Если появится, немедленно сообщите в Гриноке, Глазго и Ливерпуль!

— Обещаю, это будет сделано без промедления, — ответил радист «Фолтлесса».

— Возвращаемся в Ливерпуль! — отдали приказ командиры катеров.

Машины и водолазы «Фолтлесса» уже приступили к работе.

Можно смело заявить, что «Мери Галл», несмотря на свое красивое имя (оно переводится, как «Веселая чайка»), было судном, притягивающим несчастья.

Баркис, капитан и одновременно владелец судна, совершил ряд рейсов за копрой на южные острова, но в последнее время этот груз перестал давать ему достаточно сносную прибыль. Тогда он отправился на Сейшельские острова, где в изобилии добывают панцири черепах. Он загрузил ими судно, но когда появился на рынке в Перте, то оказалось, что панцири были настолько плохого качества, что за них нельзя было выручить даже стоимость выеденного яйца.

Баркис не смог расплатиться с командой и уже готовился к тому, чтобы отдать все, до последней копейки, когда познакомился с Петером Хольмом, человеком весьма богатым, но и очень скупым.

— Я одолжу вам деньги, чтобы вы превратили ваше корыто в шикарного охотника на тюленей, но сейчас цены резко повысились, и мне придется стать вашим компаньоном с равными правами. Чтобы экономить, где только возможно, я стану главным помощником капитана, так как я долго работал рулевым в южных морях.

— Насколько выгодна сейчас охота на тюленей? — спросил несколько недоверчиво Баркис.

— На обычных тюленей — не очень, но встречаются тюлени кинг-сайл с весьма ценным мехом, — ответил компаньон. — Кроме того, я большой знаток охоты на тюленей.

Короче говоря, соглашение было заключено.

Превращение «Мери Галл» в судно для охоты на тюленей потребовало таких расходов, что Петер Хольм был вынужден набрать команду из «desperados»[37], которые обходились гораздо дешевле.

Так или иначе, но судно вышло в море, и его мореходные качества оказались достаточно сносными. Петер Хольм был прекрасным рулевым; несмотря на крайнюю скупость, он доставил на судно ящик с ромом и время от времени выдавал глоток великолепного напитка Баркису.

Когда Хольм порядком перебирал спиртного, он, человек довольно сдержанный, становился болтливым. Однажды, будучи под хмельком, он рассказал Баркису, что много лет назад открыл в Квинсленде месторождение алмазов небольших размеров, но с высоким содержанием алмазов.

— Я создал там состояние из необработанных алмазов, что вместе с тем, что мне принесла охота на тюленей, превратило меня в одного из самых богатых людей в Лондоне! — сказал он.

— Надеюсь, что вы хорошо спрятали свои алмазы, — сказал Баркис.

— Еще бы… Но вы напрасно надеетесь разузнать от меня подробности, старая вы лиса! — ухмыльнулся Хольм.

«Мери Галл» пересекла знаменитую сороковую широту; ей часто попадались острова, но тюленей на них не было, только кашалоты кувыркались в ледяных водах.

Наконец из тумана появился мрачный и опасный остров Буве[38]. Воды вокруг него были усеяны льдинами, предвестниками больших айсбергов.

Бедная «Мери Галл» не была предназначена для плаваний в полярных морях, а Петер Хольм оказался настолько скупым при закупке продовольствия, что на борту моряки скоро стали жить впроголодь. В конце концов матросы взбунтовались и захватили жалкие запасы оставшихся консервов. Петер Хольм попытался усмирить бунтовщиков, но один из головорезов выбросил его за борт. Попытавшийся вмешаться Баркис получил сильнейший удар по голове и упал без сознания.

Несколько дней он находился между жизнью и смертью; когда он очнулся, он больше походил на вернувшегося с того света, чем на обычного человека. Он выполз на палубу и увидел, что все шлюпки исчезли; бунтовщики использовали их, чтобы покинуть судно.

Осмотр камбуза и каморки с продовольствием показал, что все запасы съестного исчезли. Разумеется, иной результат оказался бы весьма странным, и Баркис только печально пожал плечами.

Стоял жуткий холод, а бедняга Баркис кашлял и отхаркивался кровью. Он знал, что ему не на что надеяться, и только редкие глотки спиртного облегчали его страдания. Получалось, что выручить его мог бы ром.

Ром! Вспомнив про ром, он поспешно бросился в каюту Хольма и принялся искать ящик с бутылками. Увы, все они оказались пустыми.

Он уже собирался покинуть каюту, когда увидел бутылку, валявшуюся в углу. Он с надеждой наклонился за ней. Ах, если бы в бутылке остался хотя бы глоток питья, способного согреть больное горло, только один глоток…

Он схватил бутылку, полный надежды. Она оказалась необычно тяжелой, возможно, почти полной…

Бутылка действительно оказалась почти полной, но в ней находилось не спиртное, а небольшие бурые камешки, хорошо известные Баркису — легендарные необработанные алмазы, сокровище погибшего Петера Хольма.

История ужасной иронии судьбы могла бы на этом закончиться. Но Господь пожалел человека, которому ни удача, ни счастье ни разу не улыбнулись за все время его трудной жизни.

Когда Баркис вернулся на палубу, он увидел дым. Это оказался французский фрегат «Помпез», занимавшийся научными исследованиями в антарктических водах. Таким образом фантастически богатый Баркис через несколько месяцев оказался в Лондоне.

Капитан Ботт надеялся встретить новый год в Брисбене… Увы, в новогодний праздничный день его старый бриг «Бель Пелажи» все еще стоял в Сан-Кристобале, на крайнем юге Соломоновых островов, меланхолично приткнувшись к деревянному портовому причалу.

Начиная с десятой параллели южной широты новогодние праздники считаются моряками самым мрачным периодом. В это время постоянно случаются короткие, но весьма свирепые штормы, а команду то и дело валит с ног загадочная лихорадка.

«Бель Пелажи» отважно боролась с сильным холодным ветром, так называемым «southerly buster», но в схватке потеряла фок-мачту, несколько парусов и рулевого из местных канаков.

Едва судно укрылось от шторма в уютной бухте, как свалился тяжело заболевший лихорадкой юнга Пьеро. Ботт сошел на берег, в надежде получить совет от Баркиса, хозяина портовой гостиницы в порту.

Кабатчик встретил капитана с кислой физиономией, так как не любил французов.

— Я не доктор, Ботт! — сказал он. — А католический миссионер, знающий, как справиться с этой проклятой лихорадкой, куда-то уехал и неизвестно, когда вернется…

Ботт, в свою очередь, не любил миссионеров, слишком часто, как ему казалось, вмешивавшихся в его темные делишки. К тому же он прославился как вольнодумец, критически относившийся к религии… Тем не менее сейчас он дорого дал бы, чтобы увидеть человека в сутане. Священники очень часто дают разумные советы, а он был сильно привязан к своему юнге, тоже французу.

Вернувшись на судно с понурым видом, он столкнулся с Лу, коком-китайцем.

— Перо большой черт в голове! — сказал китаец. — Он точно умереть!

Ботт сильным пинком отправил желтую птицу, предвестника несчастья, в камбуз. Потом спустился в свою каюту, где лежал тяжело больной юнга.

— Ну, что, Пьеро, как дела?

Больной поднял на него взгляд блестевших от лихорадки глаз.

— Как вы думаете, капитан, я не умру?

— Конечно не умрешь, — ответил капитан, отвернувшись, потому что он не умел врать. — Я уверен, что ты не умрешь. Ведь сегодня ты выглядишь гораздо лучше, чем вчера.

— Значит, я буду есть пирог с сюрпризом?

— Конечно, будешь, — ответил капитан. — И, если удача будет на твоей стороне, тебе достанется кусок пирога с запеченным в нем бобом.

— Я уверен, что Господь справедлив! — заявил юнга.

— Ну да, как же, — пробурчал капитан, постаравшись, чтобы больной не услышал его.

Наступил праздник. Команда «Бель Пелажи» сошла на берег, чтобы как следует выпить у Баркиса. На судно моряки принесли известие, что миссионер вернется не раньше середины января.

Состояние Пьеро ухудшалось на глазах. Из его посиневших и усеянных нарывами губ вырывались только бессвязные слова и дыхание, скорее похожее на хрип. Печаль капитана Ботта переходила в ярость. Он не хотел смириться с тем, что Бог, если он существует, позволит умереть этому несчастному ребенку, оказавшемуся далеко от родных, на затерянном острове.

— Капитан! Перо звать тебя! Очень плохой, ты знать…

Ботт, бродивший по палубе, словно потерянная душа, выронил трубку и бросился в свою каюту.

Он застал юнгу совершенно спокойным, едва не улыбающимся, но очень бледным, с лицом, белым как мел.

— Сегодня вечером… Боб в пироге… Короли… — пробормотал он.

— Черт возьми, — хлопнул себя по лбу Ботт. — Я совсем забыл! Ведь сегодня 6 января! Богоявление! А я ему обещал…

В иллюминатор он увидел темнеющее небо, быстро приближающуюся тропическую ночь… Он выругался.

— Все будет хорошо, малыш, — сказал он, склонившись над мальчуганом. — Сегодня вечером ты увидишь королей!

Пьеро поблагодарил его легким движением головы, отвернулся к стенке и заснул.

— Мне придется участвовать в этом фарсе! — пробурчал Ботт. — Ничего не поделаешь, такая уж у меня профессия…

Он немедленно заказал коку пирог с запеченным в него бобом. Слава богу, муки на борту хватало. Но короли?

Капитан, никогда не отличавшийся развитым воображением, долго сидел в растерянности, когда его взгляд случайно упал на трех матросов, Мандера, Риджа и Алеку, игравших в карты на палубе.

— Клянусь своей первой трубкой, вот мои короли! — радостно воскликнул он.

Мандер, самый сообразительный из этой троицы, получил точные инструкции: они должны были отправиться к Баркису и одолжить у него плащи из ярких тканей, пригодные для трех королей, надеть их и вернуться на судно, чтобы сыграть первую в своей жизни роль.

Через несколько минут они уже дружно шагали по набережной, распевая во все горло какую-то моряцкую песню.

Стемнело; яркая падающая звезда сорвалась с небосвода и упала в море.

— Только звезды и не хватало! — пробормотал Ботт. — Никуда не денешься от этого фарса…

Он спустился в каюту больного.

Не нужно было иметь медицинское образование, чтобы увидеть, что островная лихорадка скоро одержит верх над Пьеро.

Ботт не находил места от беспокойства; матросская троица почему-то не возвращалась.

— Нет, я закую их в кандалы за неисполнение приказа! — пробормотал он про себя.

Кок принес в каюту больного дымящийся пирог, но Пьеро не обратил на него внимания. Казалось, что его застывший взгляд следит за тревожными видениями.

Рассвирепевший Ботт выскочил на палубу. Представившееся его глазам зрелище сразу успокоило его. По набережной в лунном свете торжественно шествовали три короля, разодетые в пурпур и золото. Радость Ботта не помешала ему задаться вопросом: где только Баркис смог раздобыть такие великолепные одежды? И он никогда не видел, чтобы его матросы вели себя так торжественно, с таким достоинством!

— Давайте же, Мандер, Ридж и Алека! Двигайтесь быстрее!

И он буквально затолкал их в каюту больного.

— Эй, Пьеро! Вот твои короли! Ты только посмотри, как они роскошно выглядят!

Юнга приподнялся и вскрикнул от радости и восторга.

Короли преклонили колени перед его койкой.

— Охо-хо! A snake in a bottle[39]! Охо-хо!

Пьяные голоса повторяли глупые слова матросской песни.

Ботт, переставший понимать хоть что-нибудь, выскочил на палубу. Три матроса в нелепых разноцветных тряпках, размахивавшие палкой с прикрепленной к ней звездой, вырезанной из картона, приближались, шатаясь, к трапу «Бель Пелажи».

— В чем дело, парни? — пробормотал, заикаясь, Ботт.

Мандер в этот момент отключился и рухнул на набережную, сбив при этом своих спутников с ног. Палка со звездой отлетела в сторону и упала в воду.

— Но ведь короли были у Пьеро! — в ужасе прошептал Ботт.

Он кинулся в каюту. Никаких королей там уже не было. Яркий свет лампы в карданном подвесе освещал спокойное, улыбающееся лицо Пьера.

— Господи, мне кажется, что он выздоровел! — воскликнул Ботт. Ему показалось, что он все понял. — Короли… Настоящие короли-маги… Господи, они на самом деле посетили моего мальчика!

И капитан, заядлый безбожник, упал на колени.

Судно называлось «Дарлинг».

Ничего не скажешь, нежное имя, но очень плохо подходившее этой жалкой посудине. По правде говоря, когда ему давали это название, ни у кого в голове не было никаких нежных мыслей. Судно назвали по имени австралийской реки, о которой нельзя сказать ничего хорошего и которая просто называется «Дарлинг». Корабль отважно пересекал Тихий океан, двигаясь в целом по широте от Фриско до Брисбена и Сиднея, оставляя за кормой острова Унион[40] и Фиджи и то и дело переходя через экватор из тропика Рака в тропик Козерога и обратно.

Большие суда редко следуют этим маршрутом, хотя он короче многих других; дело в том, что на нем очень часто встречается «southerly busters», пользующийся дурной славой сильный холодный ветер, нередко губящий корабли.

«Дарлинг», как вульгарный аутсайдер, соглашался на любой груз, работая как смешанное грузовое судно благодаря наличию пяти независимых кают для потенциальных пассажиров.

Капитан Уилл Мурчисон когда-то высоко ценился в английском военном флоте, но ему не повезло, и только один адмирал и два коммодора, а также, разумеется, сам Господь, знают, что именно случилось.

Что касается команды, то вам пришлось бы долго трудиться, чтобы повторить сумасшедший коктейль из английских, немецких, фламандских, китайских и африканских моряков.

Среди специалистов, владеющих информацией о происходящем на семи морях, «Дарлинг» был на плохом счету, и Ллойд давно вычеркнул бы его из своих списков, не плавай он под панамским флагом.

Комендант Оберти, относившийся к полиции порта Фриско, дружил с Мурчисоном; перед самым выходом корабля в рейс он сказал ему:

— Послушай, дружище, я люблю тебя, но надеюсь, что вижу тебя во Фриско в последний раз. Из сотни негодяев, проникших на территорию Соединенных Штатов в последнее время через южную морскую границу, не меньше половины нам обеспечил «Дарлинг». В Орегоне и Неваде полно детективов, мечтающих повидаться с тобой. До последнего времени штат Калифорния не развязал им руки, но вряд ли эта ситуация будет долго продолжаться. Возвращайся в Австралию, Уилл, хотя и там прошли золотые времена для парней, предпочитающих жесткие приемы.

Уилл Мурчисон поблагодарил приятеля и улыбнулся.

Но нельзя не признать, что улыбка эта была горькой. Он был владельцем «Дарлинга», но позанимал к этому времени больше, чем стоило это судно. Где-то в Англии у него была жена, тратившая деньги не считая, три сына, ленивых, как сурки, и дочь Джезабель, вышедшая замуж за разорившегося лорда.

— Кстати, Уилл, — добавил Оберти, — я забыл спросить у тебя, берешь ли ты пассажиров?

Мурчисон вздохнул; ему было трудно солгать Оберти. Каюты на палубе были свободны, но внизу, в уголке за машинным отсеком, один джентльмен терпеливо ожидал, когда «Дарлинг» выйдет в плавание.

Чтобы провести некоторое время в убежище, провонявшем машинным маслом, перегретым паром и сгнившим тряпьем, этот джентльмен передал Мурчисону толстую пачку долларов.

Этот господин не выбирал кривые пути, чтобы увидеться с Мурчисоном.

Он внезапно очутился в штурманской рубке, где Мурчисон наклеивал марки на письмо в Англию.

— Как вы попали сюда? — буркнул он.

— Ваш помощник пьян, как обычно, а рулевой прогуливается по набережной. Два вахтенных матроса на палубе играют в кости и ссорятся, так как жульничают оба.

— Что вам нужно здесь?

— Передать вам пять тысяч долларов.

— Да? Неужели? — только и смог произнести капитан.

— Меня зовут Кей Харрис. Вам это говорит что-нибудь?

Мурчисон уставился на гостя с таким видом, словно он увидел черта или привидение.

— А существует кто-нибудь, кому это имя ничего не говорит? — с трудом пробормотал он.

Ему частенько приходилось иметь дело с негодяями, но никто из встреченных им до сих пор мерзавцев не мог сравниться с Кеем Харрисом, гангстером, за которым гонялась дюжина государств, чтобы повесить его или поджарить на электрическом стуле.

— Мне нужно попасть в Австралию, — продолжал посетитель. — В Брисбен, где я исчезну, словно дым трубки на ветру, не причинив вам даже намека на неприятность. Конечно, вы можете сдать меня властям, но что это вам даст? Максимум — тысячу долларов вознаграждения. Я же даю вам пять. К этому можно добавить, что мне есть, что рассказать жандармам о том, какую дрянь вы перевозите на своем судне…

Он наклонился к Мурчисону и что-то прошептал ему на ухо. Мурчисон прикусил губу.

— Я сожалею, что вы назвали мне себя, — произнес он наконец, — но получается, что не вы у меня в руках, а я у вас.

Ладно. Можете оставаться. Мы уходим в море завтра. Конечно, пять тысяч долларов…

Мурчисон порвал письмо, которое написал своей жене, письмо, полное сожалений и едва ли не отчаяния в связи с тем, что он не мог ничем помочь ей. Он написал ей другое письмо, к которому приложил чек на пять тысяч долларов.

Кей Харрис не походил на гангстеров, которых мы видим на экранах кинотеатров, бандитов с револьверами и дубинками. Это был симпатичный парень ростом в шесть футов, с большими синими глазами и ослепительными зубами. Ему вряд ли было больше двадцати пяти лет. Он говорил приятным голосом, и на его четко очерченных губах играла очаровательная улыбка.

Мурчисон, которому постоянно приходилось общаться с Харрисом, нередко думал, что дьявол иногда принимает весьма соблазнительный облик, чтобы добиться своей цели, так как рассматривал своего пассажира как дьявола во плоти. Этому весьма способствовало то, что о своих преступлениях он рассказывал, словно художник о своих любимых картинах:

— Видите ли, капитан, когда я очистил банк Тоуни, меня едва не схватили, потому что я умирал от смеха. Я до сих пор вижу перед собой физиономию старика-кассира за мгновение перед тем, как я пристрелил его. Он непрерывно бормотал: «Не стреляйте, нет, нет, не надо, у меня больное сердце…», и я так смеялся, что мне никак не удавалось выстрелить… А вы знаете историю с Вилкинсом?

— Нет, не знаю, — буркнул капитан.

— Вы с удовольствием услышите ее, капитан! Вилкинс получил двадцать пять тысяч долларов на скачках в Рочестере. У него имелось два сына, пяти и семи лет. Я похитил их и отправил отцу записку, в которой написал: «Вилкинс, пришлите мне 25 000 долларов, и я пришлю вам двух малышей».

Вилкинс немедленно выполнил мое требование, и я отправил ему двух малышей. Вы слушаете, капитан? Я отправил ему двух щенков!

— А дети?

— Послушайте, я что, похож на няньку? Я оставил их где-то… Кажется, в воде. Должен сказать, что вода оказалась очень глубокой…

Мне очень жаль, — продолжал гангстер, — что я провалил свое последнее дело, провалил совершенно жалким образом. Я имею в виду дело Рандольфа Мортона.

— Миллионера?

— Миллиардера, капитан. Молодой богач, писавший книги и сколотивший огромное состояние. Я устроил ему замечательную ловушку, в которой он должен был оставить уйму долларов и, весьма вероятно, свою молодую жизнь. Но в дело вмешалась толпа детективов, смешавших мне карты. Мне пришлось срочно искать себе раковину, чтобы укрыться. Этой раковиной оказался ваш «Дарлинг».

Мурчисон был вынужден ежедневно выслушивать подобные кошмарные истории. Они так сильно воздействовали на его психику, что он начал не только считать себя подлым трусом, но и рассматривать себя как сообщника одного из самых отвратительных бандитов.

Но пять тысяч долларов… Жена-расточительница… Три лодыря… Дочь, тащившая на прицепе потерявшего состояние лорда… Что-то изменилось в существовании моряка: обычно он спал глубоким сном, забывая во сне о всех заботах и неприятностях, но теперь его сны были заполнены жуткими кошмарами. Он то видел плавающие в толще воды тела детей, то слышал старика-кассира, кричавшего, что он принимает пилюли от грудной жабы…

Плавание прошло без серьезных неприятностей.

Незадолго до прихода «Дарлинга» в Брисбен Мурчисон зашел в кабину радиста и отправил какую-то радиограмму.

Три детектива, поднявшиеся на борт, вошли в штурманскую рубку и долго и внимательно рассматривали капитана и пассажира. Потом они засмеялись.

— Капитан Мурчисон, похоже, что ваш радист никогда не слушает новости!

— Это весьма возможно, потому что в море нас не очень интересуют новости. Я думаю, что мой радист предпочитает слушать музыку, а не всякую болтовню.

— Если бы он вел себя иначе, вы, возможно, уже знали бы, что Кей Харрис давно арестован и сейчас готовится занять свободное место на электрическом стуле.

— Не может быть! — воскликнул Мурчисон. — А что вы скажете об этом типе? — И он указал на своего пассажира, который, как казалось, забавлялся ситуацией. Потом он сказал:

— Простите меня, капитан, я назвал свое настоящее имя только однажды, да и то в другом контексте… Повторю его сейчас: я Рандольф Мортон.

— Миллиардер?

— И писатель. Я проделал это путешествие, чтобы вжиться в героя одной из моих будущих книг и узнать, как к его деятельности отнесется такой человек, как капитан Мурчисон, вынужденный выслушивать жуткие рассказы такого бандита, как Кей Харрис. И вы, капитан, все же решились выдать его полиции, что окончательно подорвало бы состояние ваших финансов. Вы согласитесь пожать мне руку?

Хотя капитана Мурчисона можно было счесть никуда не годным психологом, он легко прочитал в синих глазах своего пассажира, что для него отныне не существуют финансовые проблемы, включая долги, которые невозможно выплатить.

Остров Барра в проливе Северный Минх — это очень странный остров, — заявил Варли, рулевой, и Трэш, первый матрос, постарался перещеголять его.

— Остров Сарс, расположенный немного дальше к северу, кажется мне гораздо более странным, и я ни за какие деньги не согласился бы вернуться на него.

— По-моему, я кое-что слышал о нем, — задумчиво сказал Варли. — Но, кажется, на нем никто не живет, не так ли?

— Как на всех этих скалистых островках, на которых нет пресной воды, но есть уютные бухты, в которых можно укрыться, когда начинает дуть «кошачий нос», на этом острове время от времени оказывается какой-нибудь рыбак с Гебридских островов.

— И вы, Трэш, бывали на нем?

— Да, в те времена, когда я плавал с ловцами устриц. Вы, должно быть, знаете, что в тех местах есть несколько хороших отмелей с устрицами.

— Говорят, что на острове есть несколько домов, построенных в укромных местах между скалами.

— Там действительно есть три дома, — ответил матрос, с трудом успокоив задрожавшие руки. — Если вам интересно, я могу вам рассказать кое-что про них.

— Нас было четверо на борту; патрон, некий Пуни, отчаянный парень, два незнакомых мне ловца устриц и я. Погода грозила испортиться, и мы решили бросить якорь у острова Румм, когда неожиданно на нас со скоростью локомотива накинулся «кошачий нос», этот проклятый северо-западный ветер.

— Нам придется искать укрытие у Сарса, — проворчал Пуни.

— Я предпочел бы что угодно другое, только не это, — откликнулся я.

— Но не в этом случае. С этим ветром мы рискуем вдоволь нахлебаться, — буркнул патрон. — Так что выбирай, горе-матрос!

Мы взяли курс на остров, появившийся с левого борта, и быстро нашли хорошо защищенную бухту.

Ночь прошла спокойно, хотя в открытом море буря продолжала свирепствовать. На следующий день нельзя было даже подумать о том, чтобы выйти в море.

— Послушайте, парни, — сказал заскучавший Пуни, — мне хочется пойти глянуть на дома.

Услышав это, два ловца устриц, добравшиеся до наших мест с мыса Врат, принялись жаловаться и предсказывать нам всякие несчастья. Они уверяли, что мы сами превратимся в устриц, морских звезд или медуз, потому что на острове царят злые духи, выбравшие для себя в качестве жилья именно эти жуткие дома.

Но Пуни был не из тех, кого можно напугать разными баснями; к тому же он хлебнул немного больше бренди, чем следовало.

— Мы все равно пойдем туда, — заявил он, — и захватим с собой багры, чтобы научить этих духов уму-разуму, если они решат появиться.

Было уже довольно поздно, когда мы сошли на берег, Пуни и я, и направились к скалам.

Мы быстро добрались до трех домишек, очень старых и частично разрушенных. Правда, один из них выглядел лучше сохранившимся, и мы зашли в него. Одна из комнат в нем даже оказалась свободной от песка, водорослей и раковин. Камин в этой комнате уцелел, в отличие от двух других хижин, и в ней стояла большая деревянная скамья.

У Пуни резко улучшилось настроение, и он принялся собирать плавник, чтобы разжечь огонь в камине.

Скоро огонь запылал; мы уселись возле него и закурили трубки.

— Таким образом, мы стали владельцами этих строений, — засмеялся Пуни. — Я даже подумываю, не стоит ли мне объявить себя хозяином и господином этого острова.

— И начать собирать налоги с местных камбал и чаек, — поддержал я его шутку.

— Отличная идея! — воскликнул Пуни.

В этот момент у него из рта выхватили трубку, а сам он получил такую оплеуху, что слетел на пол со скамьи.

Я едва не завопил от ужаса: перед нами внезапно возникла страшная женщина. Она походила на этих отвратительных скатов, которых ловят к северу от Врата, — большой рот, маленькие глазки, руки с перепонками между пальцев. На ней была очень странная одежда, если, конечно, это была одежда — скорее, можно было подумать, что она закутана с ног до головы в маслянисто поблескивавшую кожу.

Отвратительное создание как будто перестало интересоваться нами. Оно принялось энергично дымить отобранной трубкой, так что вскоре вся комната заполнилась дымом. Трубка поэтому быстро погасла, и существо начало гневно ворчать, бросая на нас взгляды, не обещавшие ничего хорошего.

— Трэш, — пробормотал Пуни, — я догадываюсь, в чем тут дело. Мы оказались в логове сирены, и когда ей больше нечего будет делать, она для развлечения просто свернет нам шею, как это проделывают с курами. Нам надо попытаться смыться отсюда.

Чудовище, судя по всему, угадало наши намерения, потому что оно перестало ворчать, и мы услышали громкое рычание.

В этот момент меня осенила спасительная мысль. Когда мы собирались на прогулку, я сунул в карман куртки весь свой запас жевательного табака, опасаясь, что кто-нибудь из ловцов устриц может позаимствовать его у меня. Этого табака в моем кармане было около фунта.

Я достал хорошую порцию и сунул табак в рот. Сирена тут же кинулась на меня, выгребла из моего кармана весь табак и принялась жевать его.

Очевидно, это занятие ей понравилось, потому что она даже не посмотрела на нас, когда мы на цыпочках выбрались из дома и помчались к лодке.

— Вот такая история случилась со мной на этом острове, — закончил Трэш.

Варли вздохнул с облегчением.

— Ветер затихает, — сказал он, — мы сможем обойтись без этого Сарса!

— Значит, Бог и святые на нашей стороне, — благоговейно произнес матрос и перекрестился.

Топпер родился в Зодрингтоне, самом унылом небольшом порту на берегах Карибского моря, который посещает преимущественно всякое океанское отребье. Он не очень гордился своим происхождением, и все на борту любили его. Это продолжалось до того дня, когда он сошел с ума.

Это не должно сильно удивлять вас, так как солнце, опаляющее Малые Антильские острова, хорошо делает свою работу. Впрочем, безумие Топпера было не слишком обычным. Он всегда оставался прекрасным рулевым, но вбил себе в башку, что должен стать спайдер-мастером, а этот термин означает «господин пауков». Не удивляйтесь, такие люди существуют на самом деле, хотя они встречаются почти так же редко, как Кохинур или Регент[41].

Получилось так, что я знаком со многими моряками, более или менее приличными, готовыми поклясться своим вечным спасением, что Топпер действительно стал «господином пауков». И я могу назвать их: это Копеланд, Джонс, Кригер, Хуарес, Крипплед Бак, Уолт Ламмль, фламандец Гербигер и этот голландский дуралей Кей Хаутпенн.

Случилось однажды, что пара громадных пауков, так называемых jumper-spider, что я перевожу как «прыгающие пауки», попала на борт и принялась развлекаться, карабкаясь по вантам. Большие, примерно с куриное яйцо, с короткими когтистыми лапами, они способны наносить весьма болезненные укусы. Считается, что они обычно не ядовиты, но все может быть… Когда они подолгу голодают, они способны напасть на крысу и справиться с ней!

В этот момент Топпер появился на палубе, закричав:

— Только не убивайте их, это такие очаровательные создания!

И он начал насвистывать очень странную мелодию, от высоких нот которой у нас пошел мороз по коже. Как только маленькие чудовища услышали его, они тут же свернулись в комок и перестали двигаться.

— Отлично! — сказал Топпер. — А теперь вы можете уйти!

И пауки опрометью кинулись, но не прятаться в какую-нибудь дыру, а прямо в воду…

На следующий день на Сен-Джон-Антигуа, неуютном маленьком островке с чем-то вроде горы посередине, к нам на борт заявился индеец, продававший цесарок и ананасы. Он не относился к уроженцам острова, а был родом из Бразилии и считался опасным человеком. Он вел себя требовательно и даже, можно сказать, нахально, но… до того момента, как на палубу поднялся Топпер.

Невероятно, как за одно мгновение может измениться человек! Едва он увидел нашего рулевого, как сразу же бросился ничком на палубу и принялся сначала стонать, а потом затянул странную мелодию.

Топпер улыбнулся.

— Значит, ты принес одного, — сказал он.

— Ох, господин, — захныкал индеец, — разве я осмелюсь солгать вам? Да, действительно, я нашел его на мангровом дереве.

— Это не так, — сказал Топпер, — но это меня не касается. Дай-ка его сюда!

Индеец снова застонал, потом достал из своих лохмотьев жестянку, положил ее на палубу и мгновенно свернулся в клубок.

— Никто не должен подходить ко мне, — сказал Топпер. — Это настоящий аракуари, и для любого из вас это мгновенная смерть!

Он принялся насвистывать жалобную мелодию; крышка банки приподнялась… В это же мгновение все находившиеся на палубе кинулись, с криками ужаса, в укрытие.

Из банки выбралось невероятное чудовище; паук неприятного красновато-бурого цвета, размером больше растопыренной руки человека, покрытый длинной шерстью, с ярко горевшими многочисленными глазками.

Копеланд, капитан, достал револьвер, но Топпер не дал ему выстрелить.

— Послушай, Топ, — воскликнул наш старик, — ты же знаешь, что эта бестия опаснее, чем гремучая змея!

— Я знаю это, — ответил Топпер. — Все зависит от того, как к нему подойти, и если поступить с умом, это чудовище будет вести себя как ангелочек с крылышками!

Громадный паук сначала принялся бегать кругами, потом остановился и вцепился в свисавшую на палубу снасть, которую мгновенно разорвал на куски.

— Ну-ка, принцесса, — воскликнул Топпер, — поприветствуй зрителей!

Паук перестал терзать трос, встал на задние лапы и вежливо поклонился.

В этот момент из-за бочки с водой выскочила крыса.

— Хватай ее! — скомандовал Топпер.

Паук совершил длинный прыжок, оцененный капитаном в два локтя, то есть примерно в два с половиной метра, и обрушился на крысу.

Грызун едва успел пискнуть, и на этом его жизнь оборвалась: паук принялся рвать его на части.

— Хватит! — остановил его Топпер. — Возвращайся в свое укрытие!

Паук еще раз мотнул головой, вернулся в жестяную банку… и опустил за собой крышку!

— А теперь, Бою, — обратился Топпер к индейцу, — поднимай поскорее паруса, потому что если ты хоть на минуту задержишься на судне, я посоветую принцессе заинтересоваться твоим тощим телом.

— Пощади меня, о великий бог пауков! — воскликнул индеец, низко кланяясь; после этого он исчез, оставив довольным морякам птиц и фрукты.

— Послушай, Топ, я ничего не понимаю в твоем колдовстве, — сказал капитан, — но скажи, что собирался делать индеец с этим чудовищем?

— Он дрессировал его, чтобы с его помощью совершить ряд преступлений, в которых его никто не смог бы обвинить. Но теперь индеец понял, что паук никогда не будет подчиняться ему. Он не может считаться «господином пауков», и я предупредил об этом паука из банки.

— Ты говоришь правду? — недоверчиво поинтересовался капитан.

— Да, конечно…

* * *

Вы, разумеется, захотите узнать, что стало потом с Топпером?

Мне довелось услышать, что несколькими годами позднее его посадили в тюрьму в Каракасе, обвинив в контрабанде. Но как-то ночью ему удалось исчезнуть. Странно, но именно этой ночью тюрьма оказалась заполненной гигантскими пауками, и охране пришлось спасаться бегством.

Индейцы рассказывают, что армией пауков командовала Spider-queen, то есть королева пауков, а это ужасное существо гигантских размеров, которое встречается только в самом сердце джунглей, и индейцы поклоняются ему, как страшному божеству.

Но эти рассказы, разумеется, следует считать местными легендами.

Конечно, вы знаете знаменитого барона Мюнхгаузена, которого иногда называют барон де Крак[42], и рассказы о его потрясающих приключениях. Но знаете ли вы, что существует своего рода морской Мюнхгаузен, такой же фантазер, как и общеизвестный герой?

Этот легендарный моряк имеет немецкое или датское происхождение, и зовут его капитан Крюгге. Вот как его описывают:

…У капитана Крюгге два глаза, как у всех людей, но один глаз смотрит налево, а другой — направо. В хорошую погоду один смотрит вперед, а другой назад, хотя случается, что один смотрит вверх, а другой вниз.

…У капитана Крюгге нос такой же, как у всех людей, но он гораздо больше и очень красный. Он способен почуять землю, находящуюся на сто лье дальше горизонта, и улавливает все, что могут варить или жарить на этом расстоянии. Когда он пользуется нюхательным табаком, он высыпает его в левую ноздрю и никогда в правую, которую использует для питья, так как рта для этого у него нет.

…У капитана Крюгге есть две руки, как у всех людей, но с помощью одной он летает, а другую использует, чтобы отвешивать оплеухи тем, кто ему не понравился.

Точно так же рассказывают, как капитан использует свои уши, свои ноги, свой живот и свои семь зубов. И так далее, и тому подобное.

Известно множество его приключений. Вот некоторые из них.

Он поймал в ловушку множество чаек, отрезал у них крылья и привязал их к своему судну. Таким образом, оно получило возможность летать над океаном, ни разу не замочив киль в воде.

Когда ему показалось, что стоит слишком холодная погода, он поймал кита и поселился в желудке у него. Перед этим он оборудовал его, установив там кровать, кресло и стол и создав солидные запасы табака и спиртных напитков. Если вы встретите в океане кита, у которого из пасти валит дым, будьте уверены, что капитан Крюгге обосновался именно в этом ките.

Время от времени капитан связывает в одну множество лестниц и спускает получившуюся при этом длинную лестницу в воду. Это позволяет ему гулять по морскому дну и подбирать при этом все, что ему понравится.

Он занимается торговлей тюленьими шкурами, зашибая при этом хорошие деньги. Вот как он это делает без особых трудов: он приглашает тюленей опрокинуть стаканчик у него на борту, выкурить добрую трубку и сыграть в карты.

Поскольку эти прекрасные морские животные не имеют денег, они ставят на кон свои шкуры. Но капитан Крюгге — опытный шулер, и он всегда выигрывает, отправляя затем в море бедных тюленей без шкуры.

Если дует слишком сильный северный ветер и это не нравится капитану Крюгге, он выбирается на палубу, приказывает принести ему кружку с водой и начинает пить.

Увидев это, северный ветер восклицает:

— Капитан Крюгге пьет чистую воду! Такого никто никогда не видел! Я должен немедленно бежать отсюда, чтобы рассказать про это чудо всем другим ветрам Земли!

И северный ветер исчезает, чтобы распространить по всему свету эту удивительную новость.

Рассказывают также, что капитан Крюгге однажды решил — исключительно для развлечения — растопить льды, окружающие Северный полюс.

Для этого он схватил экватор и уложил его вокруг громадного ледяного поля полярных льдов. Лед принялся немедленно таять, а белым медведям стало так жарко, что им пришлось посбрасывать свои великолепные белые шубы.

Капитан Крюгге собрал их и, вернувшись к себе, продал, получив весьма неплохие деньги…

Этот небольшой остров относится к архипелагу Крузенштерна и лежит прямо на тропике Рака. Тем не менее он отсутствует на морских картах.

Хоул, рулевой, решил, что этот остров лучше всего подходит его шхуне «Си-Хантер», так как крейсеры английского флота никогда сюда не доберутся.

Когда остров появился на горизонте по левому борту с подветренной стороны, Хоул внимательно рассмотрел его в морской бинокль и пробормотал:

— Несколько рифов, небольшие буруны, ничуть не мешающие проходу; видны кокосовые пальмы, но никаких намеков на дым. Следовательно, эта небольшая земля необитаема, что прекрасно подходит мне.

Он зашел к капитану, спавшему после употребления рома и виски в большом количестве, и разбудил его. Проснувшись, капитан поинтересовался, как далеко они от Лондона.

— Почти точно на половину длины меридиана, — ответил Хоул.

— Это не так уж и далеко, — пробормотал пьянчуга. — Вечером я зайду опрокинуть стаканчик в Холборне.

— Это совсем недалеко от Бедлама[43], — ухмыльнулся Хоул и отдал приказ команде, состоявшей преимущественно из канаков.

«Си-Хантер» с трудом прошел между рифов и бурунов и приблизился к зарослям мангров.

Но матросы, едва увидев густые заросли, подняли крик:

— Рада!.. Нюи!.. Нюи!..[44]

— В чем дело? — заорал рулевой.

— Злой дух, очень-очень сильный, — простонал Апоэ, старший канак.

Хоул нахмурился. Возможно, это было всего лишь проявление предрассудков, широко распространенных среди туземцев, но ситуация могла быть и гораздо серьезнее, как случалось с обитателями Олбани, считающихся чем-то вроде австралийских норманнов.

Канаки столпились на палубе, заявив, что они не сделают отсюда ни шагу, и Хоул хорошо представлял, что не сможет изменить их решение.

К счастью, ветер дул в нужную сторону, и Хоул сам встал за штурвал. Через час «Си-Хантер» вошел в лагуну, показавшуюся рулевому весьма гостеприимной.

— Мы на месте? — крикнул снизу капитан.

— Конечно! — ответил ему Хоул.

— Это Холборн?

— Разумеется… Если этот лондонский район можно считать частью ада, то это именно он!

Бухта плавно изгибалась, затем расширилась, и в естественном бассейне Хоул увидел судно.

Это был легкий крейсер английской морской полиции. Он назывался «Васп».

Хоул стоически принял коварный удар судьбы.

Он подумал: «Вот уже не знал, что канаки так освоились с современностью, что приняли за злого духа английский военный корабль. Впрочем, они не очень сильно ошиблись».

Он принялся невозмутимо считать, загибая пальцы:

— Десять или двенадцать случаев контрабанды, что обойдется нам в два или три года тюряги. Бедный «Си-Хантер» будет продан, чтобы оплатить штраф.

Он хотел обсудить ситуацию с капитаном, но вполне мог с тем же результатом выбрать себе в собеседники ветер.

— Пожалуй, мне стоит одному отправиться нанести визит «Васпу», — решил он.

Подойдя на шлюпке к «Васпу», небольшому военному судну, он принялся кричать:

— Эй, на «Васпе»!

Хоулу никто не ответил, что показалось рулевому весьма странным.

Он увидел, что даже тонкая струйка дыма не поднималась из трубы судна, а само судно так наклонилось на правый борт, что его пушка могла бы стрелять прямо в кружившихся над судном чаек.

Что касается морских птиц, то он заметил на судне только одну олушу, сидевшую на бизань-мачте.

Известно, что эта птица не любит человеческое общество и старается избегать посещать его корабли, если только…

Если только они не покинуты людьми.

Хоул быстро убедился, что на судне не было ни одного человека. Ржавчина разъела цепи и другие металлические предметы, в том числе даже пушку, а морские птицы создали на палубе толстый слой гуано. Все деревянные части судна были сильно изъедены привольно чувствовавшим себя древоточцем.

Хоул понял, что крейсер, вероятно, был загнан сильным северным ветром на мель, и команда покинула судно, уйдя на шлюпках в неизвестном направлении.

Его имя было дано другому судну к огорчению контрабандистов, но это уже совсем другая история.

Когда канаки узнали о случившемся, они поняли, что на острове не было никакого злого духа. После того как Хоул сообщил им, что на покинутом судне сохранилось множество деталей из меди и свинца, они восприняли эту новость с энтузиазмом, так как Хоул щедро поделился с ними полученными за продажу цветных металлов деньгами.

Через несколько недель «Си-Хантер» бросил якорь возле одного из тихоокеанских островов, где получил неплохие деньги за останки «Васпа». Хоул смог приобрести новый хронометр, пенковую трубку с янтарным наконечником и шейный платок из красного шелка.

Однажды вечером, когда наше судно «Хеерендам» возвращалось из Рангуна, угроза тайфуна заставила нас укрыться в хорошо защищенной бухте Мартабана. Тайфун не обратил на нас внимания и отправился куролесить вдоль побережья Малаккского полуострова.

Вдали, над зеленой стеной джунглей, виднелись причудливые крыши нескольких небольших пагод, указывавших на присутствие деревни.

Мы спустили на воду шлюпку; высадившись на берег, я двинулся по узкой, шириной не более локтя, тропинке, рассчитывая купить птицу и рыбу, а если повезет, то и молока буйволицы.

Когда я возвращался на судно с несколькими только что обезглавленными утками, болтавшимися у меня за спиной, я встретился с тигром.

Хищник фыркнул, почуяв свежую кровь, явно раздразнившую его аппетит; я швырнул ему в морду ругательство, единственное, что мог использовать для защиты.

Животное показалось мне грязным и тощим, и шкура его была со следами чесотки.

Вряд ли можно рассчитывать, что эти громадные кошки оказываются менее опасными, даже если их морда выражением напоминает китайского ростовщика. Скорее, можно ожидать обратного, поскольку их тощие бока свидетельствуют о муках голода.

Но мой тигр раз фыркнул, чихнул и скрылся навсегда в высокой траве.

С этого дня я стал считать себя табу и перестал верить в ставшее общеизвестным мнение о свирепости хищников вообще и тигров в частности.

Таким образом, через пару лет я без малейшего сомнения согласился работать с хищниками в зоопарке Кассегрена.

Старина Кассегрен разъезжал по ярмаркам, представляя зрителям шоу с хищниками, которых он весьма умело дрессировал.

Однако после отъезда из Тулузы случилось несчастье.

Лев по кличке Чемпион простудился, начал кашлять и отказался есть, несмотря на отличные куски мяса, пачкавшие кровью подстилку в его клетке. Разумеется, с животным нельзя работать, когда оно находится в такой плохой форме. Но в отсутствие Чемпиона львица Мукере отказалась выполнять хорошо известные ей трюки. Она лежала посреди своей клетке, ворчала, скалила зубы и хлестала себя по бокам тяжелым хвостом. Пришлось оставить и ее без дела.

У Кассегрена оставался только гималайский медведь, животное невероятно глупое, требовавшее хорошей еды, долго спавшее и, когда оно было в хорошем настроении, соглашавшееся постучать в барабан. Конечно, этого было недостаточно, чтобы привлечь публику, тем паче что Ладислав, как звали медведя, иногда, развлекаясь, швырял палочки в зрителей.

В результате в Тулузе случилось несчастье, когда барабанная палочка попала в лицо пришедшей с детьми воспитательнице и выбила ей глаз. Кассегрену пришлось заплатить пострадавшей большие деньги и продать медведя за сущие гроши.

В это время один из наших конкурентов, находившийся на грани разорения, выставил на продажу великолепного бенгальского тигра, прошедшего, по словам продавца, хорошую дрессировку. Кассегрен собрал все, что у него оставалось в резерве, кое-что подзанял у Сеппи, человека с верблюжьими ногами, и купил тигра.

— Кто будет работать с ним? — поинтересовался продавец.

Кассегрен тигров никогда раньше не дрессировал, но вспомнил, что я рассказывал ему историю с тигром в Мартабане. Он дружески похлопал меня по плечу и сказал:

— С ним будет работать Джонни — никто лучше него не знает тигров!

Юношеская гордость не позволила мне отказаться.

Продавец, вполне удовлетворенный, пожал мне руку и сказал мне, рассовывая по карманам деньги Кассегрена:

— Как видите, Джонни, я не только не получил все, что причитается за такое прекрасное животное, но ваш хозяин не выполнил требования обычая, согласно которому новый дрессировщик опасного хищника получает небольшой подарок от нового владельца или от продавца. Я не могу дать вам денег; как вы смотрите на замечательную ученую сороку? Она болтает, словно консьержка, и вы всегда сможете продать ее какой-нибудь чокнутой старушке, которой требуется собеседница.

Таким образом я стал хозяином Колетт, сороки-болтушки, существа склочного, жуликоватого, но чертовски забавного. Всего через несколько дней, несмотря на ее отвратительный характер, мы стали настоящими друзьями.

Мы направились на северо-запад, и Кассегрен устроил шоу в Кагоре. Местная публика обожает ярмарочные представления; поэтому известие о свирепом бенгальском тигре, «ужасном тигре по кличке Факир», как говорилось в афише, позволило заполнить «под завязку» палатку Кассегрена.

— Ну, приятель, постарайся проделать хорошую работу; от первого дня зависит последующий успех. Я надеюсь, что для парня, способного надурить тигра в джунглях, проблем на арене не будет!

Вот как должно было выглядеть выступление Факира.

Сначала он сидел на табуретке, обтянутой красной материей, потом стрелял из пистолета, проделывал несколько танцевальных па под звуки барабана и, наконец, обнимал меня.

Сначала выступили три ученых собаки, разыгравших небольшую пантомиму, потом несколько небольших бантамских петушков станцевало джигу, и старый шимпанзе, куривший трубку, изобразил игру в карты.

Доброжелательная публика аплодировала, но было ясно, что все ждали выступления тигра.

И вот Факир появился на арене. Это было громадное животное; его огненная шкура с черными полосами придавала ему величавый вид. Под низким лбом с серебристыми пятнами огромные глаза сверкали зеленым пламенем.

Он медленно обошел клетку, отбросил лапой табуретку и улегся на песок.

Стоя за перилами, с хлыстом в руке, я смотрел на зверя. Потом я вспомнил изъеденного молью тигра, встреченного мной когда-то в джунглях. Да, сравнение было не в его пользу…

— Вперед, Джонни, — шепнул мне Кассегрен, — номер должен пройти с блеском!

Я толкнул решетчатую дверцу.

Теперь я находился в клетке, лицом к лицу с гигантским хищником.

Он не шевелился, и я заметил проблеск удивления в его огромных зрачках. Удивление, которое я быстро понял: не увидев своего прежнего дрессировщика, он воспринял меня как врага.

— Встань, Факир!

Он сжался и прижался к земле; его хвост легонько забил по песку.

— Встать!

Его жуткий взгляд остановился на мне; волна злобы прокатилась у него по позвоночнику.

Прошло минуты две; среди публики раздался шум. Зрители были не столько удивлены непослушанием животного, сколько почувствовали приближение драмы. Я услышал, как за моей спиной Кассегрен оборвал возглас ужаса. Внезапно чудовище зарычало — прозвучал глухой рокот гнева и ярости, и приготовилось к прыжку.

Я услышал щелчок взведенного курка револьвера; Кассегрен, в ужасе и отчаянии, был готов выстрелить.

Но роковой прыжок не состоялся. Неожиданно послышался звонкий крикливый голосок:

— Встань, Факир! Встань, мой хороший!

Мне показалось, что случилось чудо: Факир быстро обернулся, вспрыгнул на табуретку, дернул за шнур, привязанный к курку пистолета, потом спрыгнул на землю и проделал несколько танцевальных па, потом потянулся ко мне мордой для финального поцелуя. Номер закончился, и Факир бросился в клетку, где и улегся с чувством исполненного долга.

Раздались громкие аплодисменты, и Кассегрен обнял меня со слезами на глазах.

И тогда я увидел Колетт, сидевшую на одной из поперечин палатки и энергично искавшую блох в своем блестящем наряде. Я понял, что это она взяла на себя руководство номером в трудный момент и даже изобразила рокот барабана. Короче, она создала для тигра привычную обстановку представления.

С тех пор я больше не заходил в клетку Факира, но Колетт с удовольствием исполняла роль дрессировщика. Номер от этого стал еще более необычным, что положительно отразилось на наших заработках.

Крауч, Купер и Брашер никогда не скажут, почему они поставили свой бриг на якорь у острова Араганга. В конце концов, это их дело…

Крауч был капитаном, Купер — главным помощником, а Брашер — вторым рулевым. Все трое числились владельцами брига, экипаж которого состоял из одних канаков.

Когда они подошли к острову, Вапоо, старший матрос, заявил, что канаки не станут высаживаться на берег.

— Несомненно, очередной дювель-дювель, как они называют всякую чертовщину, — сказал Крауч, давно усвоивший, что над предрассудками островитян нельзя подшучивать. — Хотел бы я знать, какой именно?

— Это Вонгоноо, — ответил ему канак и добавил на английском: «Ghost-Gull»[45]. Услышавший его Брашер поморщился.

— Вы что-нибудь знаете об этом? — спросил рулевого капитан.

— Да, они имеют в виду птицу, которую называют Ghost-Gull или чайкой-призраком. Ее стоило бы называть Flying Crest[46] или «Летающий хохолок», потому что это единственная часть этого отвратительного создания, которую можно увидеть, если вам повезло повстречаться с ним.

— Глупости, — проворчал Крауч.

— Разумеется, я сойду на берег, — сказал Брашер, — хотя и предпочел бы этого не делать. Слишком многое рассказывают об этой шельме.

— Если бы удалось подстрелить ее, то мы получили бы за нее хорошие деньги, — засмеялся Крауч.

— Вероятно, весьма приличную сумму, — сказал рулевой, — и я не стал бы больше рассуждать об этом.

Три моряка высадились на берег. В их распоряжении оказалось большое количество кокосовых орехов; на острове во множестве водились дикие цесарки; попалась им и большая дрофа.

— Страна с медовыми реками и кисельными берегами, — пошутил Крауч. — И замечательно, что рядом с нами нет мускатных рож, чтобы портить нам настроение.

Население острова вымерло в результате болезни, вызванной этим ужасным северным ветром, и после этого на нем больше никто не поселился.

— Нам нужно поставить палатку на берегу небольшого внутреннего озера, — предложил капитан. — По крайней мере, там мы будем подальше от тараканов с судна.

Жизнь в палатке имела множество преимуществ по сравнению с жизнью на судне. Погода стояла прекрасная. В небольшом озере водилось много рыбы, соседние заросли кишели дичью. Купер обнаружил залежи перламутровых раковин, хорошо продававшихся на рынке, и за короткое время они загрузили раковинами свое судно.

— Так где же здесь обитает Вонгоноо? — поинтересовался однажды Крауч, когда ему захотелось пошутить.

В этот момент Купер, любовавшийся опускавшимся в океан солнцем, дико вскрикнул, получив сильнейший удар по лицу.

— Вот вам и Вонгоноо, — сказал Брашер, указав на небольшой треугольный предмет, стрелой промчавшийся над озером.

На следующий день Крауч, сортировавший на пляже перламутровые раковины, получил звучную оплеуху, за которой последовал удар чем-то острым, распоровший ему левую щеку.

Он увидел мелькавший перед его лицом красноватый хохолок, услышал хриплый крик и получил еще одну затрещину, заставившую его покатиться по песку.

После этого призрак птицы исчез.

— Будь ты на самом деле призраком, но я доберусь до тебя, мерзкое животное, — прорычал моряк. И он больше не выходил из палатки без ружья, заряженного картечью.

На следующий день странный хохолок, вынырнувший из зарослей, увидел Брашер.

Он закричал и попытался отогнать призрак, размахивая руками, но получил сильнейший удар, сбивший его с ног.

— Да, — заявил вечером Крауч за стаканом виски, — призрак птицы существует, и хотя ее тело совершенно невидимо, я уверен, что у этой птички солидные размеры.

— Тише! — зашипел Купер, любовавшийся в это время восходом луны над озером. В призрачном лунном свете моряки увидели темное треугольное пятнышко, появившееся над озером и затем устремившееся вдоль берега.

— Отлично! — воскликнул Крауч и нажал два раза подряд на курок.

Послышался дикий крик, и невидимое тело с плеском рухнуло в воду.

— Смотрите, — закричал Крауч, — в воде это существо становится видимым!

Большой треугольный хохолок торчал над головой, похожей на гримасничающий череп с большим, как у попугая, клювом. Тело походило формой и размерами на тело большой хищной птицы; самым жутким в ее облике были две больших когтистых лапы, отвратительно торчавшие из перьев на животе существа.

— Мы должны сохранить его! — заорал Крауч. — За это существо мы получим сумасшедшие деньги!

Он схватил кошку, чтобы подцепить добычу, но было уже поздно…

Из воды появилась длинная морда гавиала; крокодил схватил чудовищное животное и скрылся под водой.

Потом они еще долго говорили о Вонгоноо, которого им удалось увидеть.

Через несколько дней их судно вернулось в Австралию, и рассказ моряков о птице-призраке вызвал множество насмешек.

— Мы видели то, что видели, и тем хуже для тех, кто нам не верит, — заключили видевшие призрак моряки. Они не стали спорить. Они утешились хорошими деньгами, полученными за груз перламутровых раковин.

«Крусейдер» был старым корытом, название которого много лет назад исчезло из списков Ллойда и других крупных страховых компаний, что свидетельствовало, что они перестали рассматривать его как способное держаться на плаву судно. Даже самые бедные страховые компании отказывались застраховать «Крусейдера» от связанных с мореплаванием рисков.

Тем не менее он носил замечательное название (которое переводится, как крестоносец), которое ему много лет назад дали набожные люди.

Теперь он принадлежал Д. Б. Миджетту и курсировал по Карибскому морю в поисках любого груза.

Д. Б. Миджетт был беден, как церковная крыса, и семь членов команды судна, среди которых были два каторжника, бежавших из Французской Гвианы, были ничуть не богаче его.

Приятели Миджетта иногда говорили в шутку:

— Поменяй название судна! Назови его «Сатаной» или «Вельзевулом» — может быть, это принесет ему удачу!

Но Миджетт, покачав седой головой, отвечал:

— Я ничего не буду менять, так как надеюсь, что когда-нибудь Господь вознаградит меня за то, что я сохранил это замечательное название «Крестоносец».

В 1906 году над Карибским морем пронеслась страшная буря, отправившая на дно множество кораблей, в том числе и шикарную яхту «Дейлайт», принадлежавшую американскому миллиардеру Уилферсу.

Но «Крусейдер», перевозивший груз древесины в Форт-Нассау, остался на плаву.

Американские журналы не упомянули об этом чуде, потому что спасение «Крусейдера» был слишком незначительным событием, но они подняли большой шум вокруг гибели «Дейлайта». Погибло не только судно, но вместе с ним утонул и сам знаменитый В. Г. Уилферс, а с ним волны поглотили и огромный бриллиант «Звезда Колорадо», стоимость которого достигала пяти миллионов долларов.

На борту «Крусейдера» дела шли все хуже и хуже. Бедная дырявая посудина набирала все больше и больше воды, что отнюдь не шло ей на пользу. И количество узлов, на которые была способна ее жалкая машина, становилось все меньше и меньше.

Продовольствие на борту заканчивалось; бисквитов и солонины оставалось, как говорят, на один зуб.

— Если бы еще можно было наловить рыбы, — жаловался кок, но матросы напрасно насаживали на крючки последние кусочки мяса — ни одна самая тощая мойва не польстилась на них.

Внезапно Миджетт закричал, указывая на черный плавник, словно ножом разрезавший волны:

— Нужно попытаться поймать эту чертову акулу!

Мясо акулы трудно отнести к деликатесам; но команда судна слишком долго голодала, чтобы не рассматривать опасную рыбу с плохо скрываемой жадностью.

В этот момент на палубу поднялся фламандец Си. Это был старый моряк, которого Миджетт оставлял в составе команды только потому, что они много лет проплавали вместе, хотя фламандца уже почти ни на что нельзя было использовать.

— Поймай акулу, Си, — ухмыльнулся кок, — и я вечером угощу тебя таким акульим филе, что ты пальчики оближешь!

— Конечно, я поймаю ее, — пробурчал фламандец. — Разве я не был гарпунером в молодые годы?

Затем старый охотник на китов схватил огромный гарпун, сильно поржавевший, но выглядевший достаточно грозно.

— «Крусейдер»! — крикнул он. — Обеспечь нам удачу, ведь мы заслужили ее, хотя бы только благодаря твоему названию!

Гарпун со свистом устремился к акуле.

— Клянусь Юпитером, он попал в акулу! — закричал Миджетт.

Акула билась, словно фурия, но шнур, привязанный к гарпуну, оказался достаточно прочным, и после продолжительной схватки акулу удалось поднять на палубу.

Кок сразу же бросился с ножом на добычу.

— Отбивная из акулы… Филе акулы… Бифштекс из акулы… — твердил он, словно автомат.

— Ты сначала загляни к ней в желудок, — посоветовал Си. — Иногда в желудке у акул находят любопытные вещи.

В желудке нашли крупные кости рыбьего позвоночника, а также небольшой предмет, рассыпавший вокруг радужные огни.

— Силы небесные! — воскликнул потрясенный Миджетт. — Ведь это…

Это оказался бриллиант Звезда Колорадо.

Наследники В. Г. Уилферса не колеблясь отдали миллион долларов за знаменитый бриллиант.

Миджетт был честным человеком. Он разделил деньги между членами команды, после чего устроил для них потрясающий банкет в самом фешенебельном ресторане Нью-Орлеана.

— Кто осмелится теперь сказать, что прекрасное название «Крестоносец» не приносит удачу? — спросил он, наполняя бокалы настоящим французским шампанским.

Разумеется, никто не стал спорить с ним.

Эту историю рассказал мне старина Сэм Брек:

— Когда я был мальчишкой и не думал, что стану матросом, я часто бывал в гостях у тетушки Полли.

Тетушка Полли была приятной дамой, хотя время от времени она вела себя очень странно; следует сказать, что ее муж, дядюшка Дик, был еще более странным типом.

Не знаю, на сколько лет он был старше тетушки Полли; не знаю я и того, сколько кругов он проделал на корабле вокруг нашей планеты.

Иногда он сажал меня себе на колени, дергал меня за уши и бормотал:

— Иди в матросы, Сэмми! Рано или поздно ты встретишь останки «Драгомира»… Да, да, конечно, это будут совершенно жалкие останки, но в них прячется сокровище! Ха-ха-ха!

Забавно, но его смех передавался тетушке Полли, которая восклицала:

— Да, да… Кто его знает?

Дядюшка Дик покинул наш мир, тетушка Полли стала вдовой, а я ушел в море, нанявшись матросом.

При заходе в очередной порт я никогда не забывал послать тетушке Полли открытку с одними и теми же словами: «До сих пор не пришлось повидать „Драгомира“». Иногда она отвечала мне: «Как знать, что ждет нас впереди?»

Прошли годы. Мое судно остановилось в заброшенном португальском порту, омываемом Индийским океаном. Здесь я узнал, что нужны подводные пловцы, чтобы исследовать судно, затонувшее у скалистого берега. Это судно называлось «Драгомир».

Профессиональные подводные пловцы не откликнулись на это предложение, если не считать нескольких ни на что не способных болтунов, но я подпрыгнул, услышав название судна. Я оставил свое судно и предложил услуги в качестве подводного пловца, хотя, если честно, совершенно не представлял, чем мне придется заниматься как ныряльщику.

Невероятно тяжелая работа! Изношенные воздушные насосы никуда не годились, и я в любой момент мог задохнуться. Работа с автогеном под водой тоже не очень походила на синекуру; поднимаясь на поверхность, я всегда чувствовал себя измотанным до предела, с головой в состоянии, вполне пригодном для помещения в заведение для сумасшедших.

В ржавом каркасе затонувшего «Драгомира» я не нашел ничего, что походило бы на сокровище. Зато на меня дважды нападал осьминог, и я чудом не попал на обед отвратительному животному.

Я провел в португальском порту несколько месяцев, пока мне не удалось устроиться на подходящее судно, на котором у меня то и дело возникали сложные ситуации. Не могу не добавить, что на этом судне осталась большая часть моего железного здоровья.

На моих висках появилась седина, когда я услышал в Папаэте, что шхуна с названием «Драгомир» разбилась несколько лет назад на рифах маленького островка из группы Суворова.

Эти сведения попали отнюдь не в уши глухому; но как попасть на острова Суворова?

Эти проклятые острова находятся в стороне от всех маршрутов, исчертивших Тихий океан вдоль и поперек, и только унесенные бурей суда могут случайно очутиться возле островов, забытых Богом и людьми.

Тем не менее я добрался до них, пройдя через множество неприятных и даже опасных приключений; к примеру, мне пришлось наняться на судно, промышлявшее контрабандой…

Добравшись до места, я нашел гнилые останки того, что когда-то было небольшой шхуной. В то же время я повстречался с племенем небольших черных крайне неприветливых человечков, охотников за головами, явно стремившихся добавить мою голову к своей коллекции.

Мне не попалось ничего, достойного внимания среди останков «Драгомира», и я уехал с острова с застрявшим в моей ноге наконечником стрелы, подарком небольших черных человечков, таким образом выразивших свое сожаление по поводу моего отъезда. Я до сих пор сильно хромаю.

Вернувшись в Англию, я получил письмо от нотариуса, сообщавшего о смерти тетушки Полли, единственным наследником имущества которой я являлся.

Вскоре я вступил во владение ее небольшим домиком с обветшавшей мебелью и большим свертком старой одежды. Налоговая служба отобрала у меня домик в качестве платы за права владения, хозяин погребальной конторы, занимавшейся похоронами тетушки Полли, забрал жалкую мебель, и мне отдали только старую одежду. Я уже собрался выбросить ее в мусорный бак, когда в свертке тряпья наткнулся на небольшой кораблик, напоминавший детскую игрушку. Меня удивил вес модели, словно она была из свинца. Разобрав ее, я обнаружил в трюме игрушки несколько небольших бумажных рулончиков.

Их оказалось двенадцать, и в каждом находилось двадцать пять золотых фунтов стерлингов. Посчитайте сами — конечно, это не было огромным сокровищем, но все же оказалось неплохим приобретением…

На корпусе этой скорлупки я прочитал название судна: «Драгомир».

Острова Картере можно найти только на английских морских картах, да и то далеко не на всех. Они относятся к архипелагу Соломоновых островов и были открыты английским мореплавателем Джоном Картере в 1797 году, с полным правом присвоившим этой группе островов свое имя.

Это несколько небольших островков, среди них есть два или три атолла; они вытянулись цепочкой вдоль десятой параллели к югу от экватора. К ним приближаются только суда, направляющиеся к островам Эллис.

Хорошо знакомые с южными морями знают, что делать на островах Картере особенно нечего, но их уютные бухты дают надежное пристанище мелким пиратам, укрывающимся от британских патрульных судов.

Эти острова хорошо известны китайцам, охотникам за животными, которыми они снабжают азиатские зоопарки. Здесь есть шансы добыть некоторых редчайших животных, например, ghost-gull, или чайку-призрак, птицу кошмарного облика, издающую жуткие крики, а также гигантских жаб и мерзкое животное, которое, справедливо или нет, называют сухопутным осьминогом.

На борту небольшого брига, называвшегося «Сайлент», что хорошо подходило этому корыту, находились два пассажира: Конг, карлик-китаец, и макассар[48] Ати, черный гигант. Им принадлежала металлическая клетка, которую вряд ли можно было повредить зарядом динамита.

«Сайлент» должен был высадить их на пустынный остров Пюхоо-Са, с которого английские власти вывезли всех жителей, запретив поселяться на нем.

Трудно сказать, что означает название Пюхоо-Са; оно имеет какое-то отношение к адской сущности, страху, смерти.

Английские патрульные суда «Фульгур» и «Ред Флам», а также французский сторожевик «Ля Флеш» давно дружно гонялись за «Сайлентом», но хитрый бриг каждый раз искусно скрывался от них, словно блоха ночью. Его небольшая команда состояла из капитана Стивенса, фламандца-рулевого Леемана и шести туземцев с островов Суворова, больших лодырей, но прекрасных моряков, отважных и свирепых, как лев и тигр одновременно.

Тем не менее, когда китаец и негр признались, что они собираются делать на острове, капитан и рулевой от неожиданности, если не от испуга, едва не проглотили жевательный табак, находившийся у них во рту.

— Сухопутный осьминог, клянусь Вельзевулом, это же нечто ужасное… Что вы собираетесь делать с этим кошмаром? Вы превратитесь в фарш, не успев показать на него пальцем…

Конг ответил:

— Это животное, с которым связаны некоторые тайны природы. Могущественный мандарин, пославший меня, чтобы я добыл это животное, хочет изучить его. Он рассчитывает, что полученные им знания сделают его еще более великим.

Лееман, которому не повезло окончить университет и стать доктором неизвестно каких наук, сказал:

— Я никогда не видел этого зверя, слава богу, но мне говорили, что это не совсем животное, и у меня нет оснований не верить этим рассказам. На островах Картере, где смешалось райское и адское, можно ожидать чего угодно.

— Именно на это я и рассчитываю, добравшись до этих островов, — холодно сказал китаец.

На этом их беседа закончилась.

Остров Пюхоо-Са появился на горизонте через три дня.

Остров оказался сильно вытянутым, заросшим густым лесом. Судя по дымившему неподалеку конусу, он был вулканического происхождения. Якорь зацепился за дно на глубине шестидесяти саженей, что обрадовало моряков.

Стивенс внимательно изучил берег с помощью бинокля, но не увидел ничего, кроме желтого песка на пляже, а участками — заросли мангров.

— Я никого не могу дать вам из моей команды, Конг, — заявил он. — Предложите им взять сторожевик на абордаж или броситься с ножом на акулу — они не откажутся, но это…

— Мне они не нужны, — ответил китаец. — У меня есть Ати. А вас я только попрошу доставить на берег клетку.

Капитан выполнил просьбу Конга.

Конг и Ати высадились, как показалось морякам, без оружия. Только Ати тащил устройство, похожее на странный захват, состоявшее из крючков, узлов и гибкого троса. Они обогнули мангры и исчезли в лесу.

Солнце поднималось над горизонтом.

Темнело. На остров опускались золотистые и фиолетовые сумерки. На палубу, раздавив шлюпку, рухнула искореженная груда металла.

— Господи! — закричал Лееман. — Это же клетка!

Какой-то странный сверток был привязан лианами к металлическому стержню.

Рулевой развязал его: в свертке находились голубая рубашка Конга и саронг Ати, выпачканные в еще не засохшей крови.

В этот момент канаки подняли крик и в ужасе забились в рубку.

На пляже появилось жуткое существо.

Это был осьминог, стоявший на прямых щупальцах, и голова его, размером в половину бочки, поднималась вровень с кронами деревьев. Его кожа блестела на солнце, словно была влажной или покрытой слизью; огромные, ярко блестевшие глаза свирепо смотрели на моряков.

Постояв некоторое время, словно изваяние, чудовище подняло щупальце и вытянуло его, словно огромную руку, указывая на вулкан.

Сразу же легкий дымок, курившийся над конусом вулкана, превратился в черную тучу, пронизанную вспышками молний. Раздался чудовищный взрыв, в воздух взлетела масса вулканических бомб, каменным градом обрушившихся на судно.

— Поднять якорь! — рявкнул Стивенс.

Лееман схватил плеть и с ее помощью выгнал матросов из рубки, поставив их к лебедке и к снастям.

«Сайлент» круто развернулся, подчиняясь штурвалу, за который встал Лееман; его паруса наполнились ветром, и он рванулся к выходу из бухты.

Чудовище рассмеялась смехом, подобным грому, потрясшему окружающее пространство и весь мир.

Стивенс с помощью Леемана собрал упавшие на шхуну вулканические бомбы, в нескольких местах пробившие палубу; раскаленные глыбы подожгли снасти, которые с трудом удалось потушить. Потом они присмотрелись к камням, показавшимся им очень тяжелыми.

— Черт побери, — воскликнул рулевой, отколупнувший каменную корку с одной из вулканических бомб. — Это же серебро! Чистое серебро!

Стивенс и Лееман, неожиданно оказавшиеся богачами, долго не могли прийти в себя.

Потом Лееман сказал:

— По сути, это адское создание не такое уж свирепое. Оно могло без труда уничтожить нас вместе со шхуной, если вспомнить, как оно расправилось с Конгом и Ати. Но оно всего лишь показало, что будет с нами, если мы не оставим его в покое. И оно на прощание даже сделало нам царский подарок…

Старый моряк был искусным рассказчиком, и он знал множество самых невероятных историй. Однажды, оказавшись в окружении внимательных слушателей, он начал очередной рассказ.

— Я знаю много историй, героями которых являются юнги. Большинство из них — это фантазии рассказчиков. Но та, что я хочу рассказать вам, произошла в действительности, хотя и кажется совершенно невероятной.

Ее герой — мальчишка лет пятнадцати, юнга английского грузового судна «Мермейд».

В те времена, как и многие суда его типа, «Мермейд» занимался контрабандой. На него грузили табак, купленный в Гаване, или ром из Кингстона; он курсировал по Карибскому морю, иногда добираясь до мексиканского побережья, где всегда можно было рассчитывать на какой-нибудь незаконный груз.

Имя нашего юного героя не имеет значения; его обычно называли Скрабби[49], имея в виду его маленький рост и озорной характер. Он родился и вырос в одном из портовых районов Лондона, в Уоппинге или в Шедуолле, и отнюдь не блестящее воспитание, полученное им, он получил исключительно на борту. Но, как все юнги, он надеялся разбогатеть.

Однажды «Мермейд» зашел в порт Сизаль на западе мексиканской провинции Юкатан, чтобы исправить мелкие повреждения.

В этом унылом небольшом городке в это время с увлечением обсуждались слухи об огромных сокровищах, которые, как считалось, были спрятаны в соседнем лесу.

Команда «Мермейда» с интересом отнеслась к этим слухам, и на следующий день почти половина ее состава дезертировала.

Рассвирепевший капитан судна разнес в щепки все, до чего смог добраться, и отлупил всех, имевших неосторожность оказаться у него на глазах. Попавшего ему под горячую руку Скрабби он схватил за шею и вышвырнул за борт.

Юнга, хороший пловец, без труда добрался до берега.

Не будем терять время на рассказ о его первых жалких похождениях и сразу перейдем к дням, когда он нанялся на работу к владельцу нескольких повозок, с которыми тот объезжал побережье, берясь за все, что могло принести хоть какую-нибудь прибыль, предпочитая заниматься разными темными делишками.

Однажды этот возчик со своей командой остановился в убогой рыбацкой деревушке к западу от мыса Катош. Они расположились в единственном в деревне кабаке, где перебрали отвратительной мексиканской самогонки. Они не заботились о Скрабби, бродившем поблизости. Мальчуган не понимал ничего из того, что они говорили на местном жаргоне, но его удивили несколько слов: «Good Норе»[50] и «Uruda». Последнее из этих слов было местным названием одной из самых ядовитых змей Юкатана, буквально кишевших в этом районе.

Его ничто не встревожило, когда он, выйдя из таверны, увидел в бухте стоявшее на якоре судно.

Ярко светившая с неба луна позволила ему разобрать название этого судна: «Good Норе».

Ему пора было ложиться спать, и он отправился в конюшню, где собирался прикорнуть возле лошадей. Но сон не приходил к нему, и в голове у него постоянно крутились три слова: «Гуд Хоуп» и «Uruda».

Дверь на конюшню внезапно отворилась, и в нее бесшумно вошло несколько человек, тащивших два больших плоских ящика. Они осторожно опустили ящики на землю. Потом они исчезли так же беззвучно, как и появились.

Как все мальчишки, Скрабби не был лишен любопытства. Благодаря лунному свету, пробивавшемуся через щели в стене, он смог изучить загадочные ящики.

«Как интересно, — подумал он, — в стенках ящиков сделаны небольшие отверстия, похожие на проделанные мышами ходы».

Прислушавшись, он различил негромкий свист и звуки передвигающихся ползком тел. Отыскав несколько ржавых гвоздей, он заделал отверстия в ящиках и заснул так крепко, что утром возчику пришлось будить его пинками.

Юнга получил приказ сказать своим соотечественникам с судна «Гуд Хоуп», что их просят погрузить на борт два ящика и доставить их в Гавану, где передать господину Перецу за хорошее вознаграждение. Моряки согласились выполнить это поручение, и возчик оплатил перевозку груза. Судно начало готовиться к очередному рейсу.

Скрабби догадался, какой жуткий план был задуман возчиком и его друзьями: в открытом море волны приведут в действие тайный механизм, отверстия в стенках ящиков откроются, и выбравшиеся на свободу змеи расползутся по судну, убивая всех, кто попадется им навстречу.

Через несколько дней, когда «Гуд Хоуп» будет носиться по волнам с командой мертвецов, он станет легкой добычей для поставленных в известность пиратов.

Убежав от возчика и его друзей, Скрабби бросился в воду и доплыл до судна со змеями на борту. После небольшой проверки капитан поверил рассказу Скрабби, и опасные ящики были отправлены на дно. Скрабби был взят капитаном на работу в качестве юнги.

Через три дня, когда на «Гуд Хоуп» были остановлены машины, а команда укрылась в каютах, к ним подошел небольшой катер. Поднявшиеся на судно пираты были задержаны и переданы английским властям. Некоторые из них после суда были повешены, «чтобы проучить их как следует».

Скрабби вернулся в Англию, где окончил морскую школу на деньги, полученные от владельца «Гуд Хоуп».

Впрочем, почему бы мне не назвать теперь подлинное имя юнги: его звали Джон Фландерс, и я рассказал вам о пережитом мной приключении!

Это произошло в год, памятный для Австралии, как год летучих собак. Если нас не подводит память, это было в 1862 году, когда огромные полчища этих громадных рукокрылых оккупировали сам город и все окрестности Сиднея.

Четырехмачтовик «Мина Кранерт» вышел из Бремена, направляясь в новые, многообещающие земли. Он перевозил примерно триста пассажиров, в основном швейцарцев и немцев, будущих колонистов Тасмании.

Это был великолепный клипер, «стоящий на море прямо, как дуб, вросший в землю». Так обычно моряки говорили о судах, завоевавших всеобщее уважение.

Но если эмигранты, которых он вез к новой родине, пользовались на борту максимальной безопасностью, то в том, что касается питания, они, скорее, сидели на диете, ибо меню на судне было скудным.

По контракту им полагалось три плотных приема пищи ежедневно, а также трижды в неделю им должны были давать вино. На самом деле ежедневная порция еды состояла из двух пинт варева, называвшегося чаем или кофе, с галетами, котелка супа, унции вареного сала и какой-то толченой мешанины, от которой у многих выворачивало животы.

Что касается вина, то никто не видел даже его цвета…

Капитан Ганс Витце был прекрасным моряком, но также и скупым проходимцем. Тем, кто требовал положенное, он неизменно отвечал, что он исполняет инструкции своих арматоров.

Поскольку возмущение переходило в гнев, а обитатели кают, которым было что потребовать, в отличие от людей, загнанных в межпалубные помещения, грозились пожаловаться консулам Швейцарии и Германии, когда «Мина Кранерт» будет стоять в Кейптауне, капитан Витце пообещал загрузить большое количество свежей провизии на ближайшей стоянке.

Но ничего так и не сделал. В Кейптауне на судно взяли запас питьевой воды, а как только ее загрузили, корабль поднял паруса. Тогда на сцену выступил господин Пипер.

Господин Пипер был маленьким человечком родом из Маннгейма. Хотя он оплатил свой проезд в каюте второго класса, его отправили в межпалубное помещение по случайной или неслучайной оплошности, допущенной суперкарго судна.

Он ничего не требовал и с беззаботным видом улыбался.

Перед отправлением эмигранты должны были вручить навигационной компании декларацию, в которой уточняли, в качестве кого они собирались стать колонистами: торговцев, фермеров, шахтеров или скотоводов.

Господин Пипер не вписал свое имя ни в одну из вышеуказанных категорий, а на полях сделал следующую запись: «Профессор музыки».

Австралия в профессорах музыки в это время не нуждалась, но господин Пипер одновременно предъявил кредитное письмо от Мидленд-банка, и разрешение на эмиграцию ему выдали без возражений. Он мужественно сносил тесную и малоприятную близость других обитателей межпалубного помещения, ел рататуй, пил, не протестуя, мутное варево и даже умолял соседей вытерпеть все, рассказывая им о щедрых обещаниях капитана и получении свежих продуктов.

Но «Мина Кранерт» ринулась в Индийский океан, не взяв ни одной репы, ни единого ящика сладкого картофеля.

Женщины и дети ощутили отчаяние, а мужчины стали поговаривать о бунте.

Но капитан Витце выставил на палубе команду из полудюжины матросов, вооруженных винтовками «снайдер», и через своего помощника довел до сведения пассажиров, что они не должны забывать, что на борту он был «первым после Бога» и имел право принимать самые строгие меры против возмутителей спокойствия.

Тогда господин Пипер явился к капитану и спокойно и вежливо предупредил его, что по приходе в Сидней он подаст жалобу от имени всех эмигрантов, загнанных в межпалубное пространство.

— Не только за несоблюдение контракта, но и за присвоение денег и воровство, — предупредил он, — что повлечет для вас два года каторжных работ.

Витце так разгневался, что заковал господина Пипера в кандалы на двадцать четыре часа.

Когда срок заключения истек, человечка освободили, и об инциденте больше не заговаривали.

Прошло десять суток, как парусник покинул Кейптаун, когда утром, сразу после восхода солнца, Блейхер, один из вахтенных, начал кричать:

— Чайки!.. Острокрылые чайки!..

Острокрылые чайки не относятся к особому классу чаек. Их так называют, поскольку крылья у них более узкие и более острые, чем у их сестер.

Когда они летят, они словно рассекают воздух, как лезвия бритвы, и производят шум, похожий на свист сабли или плети.

Подобные птицы не должны были удивлять такого моряка, как Блейхер, но его поразило то, что они появились в открытом море далеко от какой-нибудь суши.

Помощник вышел на палубу как раз в то время, когда чайки исчезли в тумане.

— Это невозможно, — проворчал капитан, которому сообщили удивительную весть. — Здесь не может быть чаек, тем более острокрылых чаек, которые встречаются лишь на Аляске и на Лабрадоре.

— Правда? — послышался тихий голос. В открытый иллюминатор заглянула головка острокрылой чайки и тут же исчезла.

— Юстус Монк! — закричал капитан, называя помощника по имени. — Юстус Монк, что означает эта шутка?

— Шутка? Повторите, и я выклюю вам глаза! — проревел яростный голос, и журавль просунул в иллюминатор длиннющий клюв.

Витце и Монк бросились на палубу, но нашли ее совершенно пустой. И в то же мгновение раздался голос, который, казалось, доносился из моря:

— Сюда! Сюда! Сюда, капитан Витце!

Оба моряки увидели, что вдоль борта плывет ужасная акула с мордой демона, обитательница Индийского океана.

— Ганс, я тебе покажу… Ганс, я тебя сожру!

— Это она! — завопил Ганс Витце. — Говорящая акула… она собирается меня съесть! Господи, что происходит?

В тот же день кок, дрожа всем телом, сообщил, что чайник перестал свистеть, когда вскипает, а лопочет и плюется паром: «Ганс, ты попадешься акуле… она тебя сожрет!»

Путешествие продлилось еще двадцать двое суток, и на бизань-гафель не раз садился дрозд и выводил пронзительную трель:

— Ганс… акула тебя сожрет!

У Витце были странные видения: голуби всех расцветок, сидевшие на такелаже и даже в его собственной каюте, где они тихо курлыкали:

— Ганс… ты достанешься акуле… акула тебя сожрет!

Когда «Мина Кранерт» вошла в Ботани-Бей, командование на себя принял Юстус Монк, поскольку вот уже несколько дней, как капитан превратился в буйнопомешанного, и его заперли в собственной каюте.

Этой тайне было, однако, найдено объяснение. Через год очень талантливый иллюзионист, который называл себя волшебник Симонидес, организовал турне по крупнейшим прибрежным австралийским городам.

Главный его номер состоял в том, что на сцене и среди зрителей появлялись самые разные птицы, которые летали и переговаривались, как люди, а потом внезапно исчезали. Этот Симонидес был чревовещателем, каких редко встретишь на подмостках.

Он был немцем, и его имя было Франц Пипер.

«Мина Кранерт» встала на якорь на задворках сиднейского порта, потом ее выставили на продажу. Ни один арматор не стал покупать судно — у него была опасная репутация, его заколдовали, и никто не хотел на него наниматься.

Судно простояло без движения десять лет, потом пришел буксир, отвел клипер в Перт, где он был пущен на слом.

История не говорит, выздоровел ли Витце после долгого пребывания в психиатрической больнице.

Его имя больше не встречалось в списках команд и бортовых журналах.