К СЕВЕРО-ЗАПАДУ ОТ ТЕБРИЗА. 11:20. Сидя на ступеньках трапа в пассажирском отсеке своего 212-го, который он посадил высоко на горном склоне, Эрикки мог видеть далеко вглубь территории Советской России. Внизу река Аракс текла на восток, в сторону Каспия, петляя в ущельях и обозначая собой бо́льшую часть иранско-советской границы. Повернув голову влево, он мог заглянуть в Турцию, увидеть взметнувшуюся на пятнадцать тысяч пятьсот футов вершину горы Арарат. 212-й стоял недалеко от входа в пещеру, где располагался секретный американский пункт наблюдения.

Когда-то располагался, подумал Эрикки с хмурой усмешкой. Вчера днем при посадке альтиметр показал восемь тысяч пятьсот шестьдесят два фута над уровнем моря. Разношерстная группа левых федаинов, которую он привез с собой, с криками бросилась брать пещеру штурмом, но американцев там не оказалось. Чимтарга, осмотрев пещеру, обнаружил, что все ценное оборудование разбито и ни одной шифровальной книги не осталось. Свидетельств поспешного бегства полно, но ничего по-настоящему ценного найти не удалось.

– Мы все равно заберем из пещеры все, – приказал Чимтарга своим людям, – выпотрошим дочиста, как и все остальные. – Повернувшись к Эрикки, он спросил: – Вы сможете сесть вон там? – Он показал вверх, где был виден комплекс радиолокационных мачт. – Я хочу их снять.

– Не знаю, – ответил Эрикки.

Граната, которую ему дал Росс, все еще была у него под мышкой, закрепленная липкой лентой, – Чимтарга и его подручные не стали его обыскивать, – и его нож пукко по-прежнему покоился в ножнах у него за спиной.

– Слетаю посмотрю.

– Слетаем посмотрим, капитан. Посмотрим вместе, – сказал Чимтарга с коротким смешком. – Тогда у вас не возникнет искушения нас покинуть.

Эрикки поднялся с ним туда на вертолете. Мачты крепились к толстым бетонным основаниям на северном склоне горы – небольшой выровненный участок прямо перед их зависшим вертолетом.

– Если сегодняшняя погода продержится, сесть тут можно, но если ветер усилится, то ничего не выйдет. Я мог бы зависнуть и спустить вас на лебедке. – Он улыбнулся, хищно оскалив зубы.

– Нет уж, спасибо, – рассмеялся Чимтарга. – Я на тот свет до срока не тороплюсь.

– А для советского, особенно для советского кагэбэшника, вы ничего.

– Вы тоже ничего. Для финна.

С воскресенья, когда Эрикки начал летать с Чимтаргой, тот успел ему понравиться – не то чтобы человек из КГБ мог по-настоящему нравиться или вызывать доверие, думал он. Но Чимтарга держался с ним вежливо и обходился по справедливости, всегда давал ему положенную долю от всего, что они ели. Прошлой ночью он распил с финном бутылку водки и уступил ему лучшее место для сна. Они провели ночь в деревне в двадцати километрах к югу отсюда на коврах, брошенных прямо на земляной пол. Чимтарга сказал ему, что эти места были главным образом курдской территорией, но деревня тайно поддерживала федаинов и они здесь были в безопасности.

– Тогда зачем приставлять ко мне охранника?

– Здесь безопасно для нас, капитан, но не для вас.

Прошлой ночью, во дворце хана, когда Чимтарга и охранники пришли за ним сразу же после ухода Росса, его отвезли на базу ВВС. В темноте и против всех правил Иранского управления воздушным движением он прилетел в деревню в горах к северу от Хоя. Там, уже на рассвете, они взяли на борт столько вооруженных людей, сколько вмещал вертолет, и направились к первому из двух американских пунктов радиолокационного наблюдения. Он оказался таким же опустевшим и разрушенным, как и этот.

– Кто-то, должно быть, проболтался, что мы собрались к ним в гости, – с отвращением произнес Чимтарга. – Чертовы шпионы, в душу их мать!

Позже Чимтарга пересказал Эрикки то, что ему нашептали местные жители: американцы эвакуировались позавчера вечером, улетели на вертолетах без опознавательных знаков и очень больших.

– Было бы хорошо поймать их с поличным, пока они шпионили. Очень хорошо. По слухам, эти ублюдки видели вглубь нашей территории на тысячу миль.

– Вам повезло, что их здесь не оказалось. Могло выйти целое сражение, получился бы международный инцидент.

– А мы-то тут при чем? – расхохотался Чимтарга. – Совсем ни при чем. Это все курды опять занимаются, понимаете ли, своими грязными делами. Прямо бандиты какие-то, а? На них бы все и свалили. Сволочи проклятые, а? Со временем бы тела обнаружились – на курдской земле. Для Картера и его ЦРУ этого было бы достаточно.

Эрикки шевельнулся на ступенях трапа, холодный металл подморозил ему зад. Финн чувствовал себя усталым и угнетенным. Прошлой ночью он опять плохо спал – мучили кошмары про Азаде. С тех пор как появился Росс, он ни одной ночи не спал спокойно.

Ты дурак, думал он про себя уже в тысячный раз. Знаю, только от этого не легче. Похоже, вообще ничего не помогает. Может быть, это полеты тебя так достают. Слишком много часов в слишком плохих условиях, слишком много ночных вылетов. А потом еще и о Ноггере надо думать. И еще Ракоци, и эти убийства все время висят над душой. И Росс. И больше всего – Азаде. Все ли у нее в порядке?

Он постарался поговорить с ней по поводу Ясноглазого Джонни на следующее утро, помириться.

– Признаю, я почувствовал ревность. Ревновать глупо. Я поклялся древними богами моих предков, что смогу жить с твоими воспоминаниями о нем, и я смогу и буду, – говорил он, но, произнеся это вслух, не почувствовал очищения. – Я просто не думал, что он окажется таким… настолько мужчиной и таким… таким опасным. Этот его кукри вполне мог бы поспорить с моим ножом.

– Нет, мой милый. Никогда. Я так рада, что ты – это ты, а я – это я и что мы вместе. Как мы сможем отсюда выбраться?

– Не все из нас, не все вместе зараз, – честно признался он. – Солдатам лучше выбираться отсюда, пока есть возможность. С Ноггером и с ними, и пока ты здесь… не знаю, Азаде. Я пока не знаю, как нам отсюда сбежать. Придется подождать. Может быть, нам удастся пробраться в Турцию…

Эрикки посмотрел на восток, где лежала Турция, такая близкая сейчас и такая далекая, пока Азаде находилась в Тебризе – в тридцати минутах лета отсюда. Но когда? Если бы мы добрались до Турции, и если бы мой вертолет не конфисковали, и если бы мне удалось дозаправиться, мы могли бы долететь до Эль-Шаргаза, двигаясь вдоль границы. Если, если, если! Боги моих предков, помогите мне!

Вчера вечером за водкой Чимтарга был таким же неразговорчивым, как и всегда, но пить он умел, и бутылку они распили до последней капли, рюмка за рюмкой.

– На завтрашний вечер у меня припасена еще одна, капитан.

– Хорошо. Когда отпадет надобность во мне?

– Еще дня два-три, чтобы закончить здесь, потом назад – в Тебриз.

– А там?

– Там видно будет.

Если бы не водка, Эрикки обложил бы его трехэтажным матом. Он встал и взглянул на иранцев, стаскивавших оборудование в одну кучу для погрузки. Бо́льшая его часть выглядела совершенно обыкновенно. Когда он двинулся вперед, хрустя ботинками по снегу, его охранник бросился следом. Никаких шансов сбежать. За все эти пять дней ему не представилось ни единой возможности. «Нам нравится ваша компания», – как-то заметил Чимтарга, прочитав мысли Эрикки, и его раскосые глаза прищурились в улыбке.

Наверху Эрикки увидел нескольких человек, демонтировавших мачты радаров. Пустая трата времени, подумал он. Даже я знаю, что ничего особенного в них нет. «Это не важно, капитан, – сказал ему Чимтарга. – Моему хозяину нравятся большие объемы. Он сказал брать все. Больше лучше, чем меньше. Да и вам-то чего волноваться – оплата у вас почасовая». Снова смешок, без издевки.

Почувствовав, что у него затекла шея, Эрикки нагнулся вперед и коснулся руками носков ботинок, потом, не выпрямляясь, расслабил руки, дал голове свободно повиснуть и помотал ею туда-сюда, описывая как можно более широкий полукруг, чтобы ее вес растянул сухожилия, связки, мышцы и убрал спазмы, не форсируя процесс, используя только собственный вес головы.

– Что вы делаете? – спросил Чимтарга, подходя к нему.

– Здорово помогает от боли в шее. – Эрикки снова надел черные очки, без них отраженный от снега свет начинал резать глаза. – Если делать это упражнение два раза в день, шея болеть никогда не будет.

– А у вас тоже шея болит? Меня эти боли донимают постоянно, приходится ходить к врачу-хиропрактику раза три в год, не реже. Так это помогает?

– Стопроцентно. Мне это упражнение показала официантка. От таскания подносов целый день у них постоянно болят спина и шея, как и у пилотов, – жизнь такая. Попробуйте, убедитесь сами. – (Чимтарга наклонился, как Эрикки минуту назад, и помотал головой.) – Нет, неправильно. Дайте голове и рукам повиснуть свободно, вы слишком напряжены.

Чимтарга последовал его совету, почувствовал, как в шее что-то хрустнуло, позвонки расслабились, и, когда снова выпрямился, сказал:

– Это просто чудесно, капитан. С меня причитается.

– Считайте, что я расплатился за водку.

– Это стоит больше, чем бутылка вод…

Эрикки тупо уставился на него, когда из груди Чимтарги плеснуло кровью вслед пуле, прошившей его насквозь со спины, и только потом услышал сухой треск выстрела, за которым тут же последовали другие. Прятавшиеся в засаде горцы высыпали из-за камней и деревьев, издавая боевые кличи и вопя «Аллах-у акбаррр», поливая огнем все вокруг. Нападение было коротким и жестоким. Эрикки видел, как люди Чимтарги валились, словно подкошенные, по всему плато; с ними быстро покончили. Его собственный охранник успел открыть огонь при первом выстреле, но в него тут же попали, и сейчас бородатый горец встал над ним и с торжествующим лицом добил его прикладом. Остальные бросились вглубь пещеры. Еще стрельба, потом все стихло.

Два человека направились к Эрикки, и он поднял руки, чувствуя себя глупо и беспомощно; сердце колотилось в груди. Один из иранцев перевернул Чимтаргу и выстрелил в него еще раз. Второй пробежал мимо Эрикки и запрыгнул в салон 212-го, чтобы убедиться, что там никто не прячется. Тот, что пристрелил Чимтаргу, выпрямился и теперь стоял прямо перед Эрикки, тяжело дыша. Это был маленький человек с оливкового цвета кожей, бородатый, с черными глазами и волосами, его одежда была грубой, и от него воняло.

– Опустите руки, – сказал он по-английски с тяжелым акцентом. – Я шейх Баязид, я здесь главный. Нам нужны вы и ваш вертолет.

– Чего вы от меня хотите?

Вокруг них горцы добивали раненых, снимая с трупов все мало-мальски ценное.

– Экстренная эвакуация. – Баязид чуть заметно улыбнулся, увидев выражение лица Эрикки. – Многие из нас работают на нефти и скважинах. Кто этот пес? – Иранец пихнул Чимтаргу ногой.

– Он называл себя Чимтаргой. Он был советским. Я думаю, еще и из КГБ.

– Конечно советским, – грубо сказал иранец. – Конечно из КГБ. Все советские в Иране из КГБ. Документы, пожалуйста. – Эрикки протянул ему свое удостоверение. Горец прочел его, кивнул, наполовину самому себе, и, к удивлению Эрикки, вернул удостоверение. – Почему вы возите эту советскую собаку? – Он молча слушал, темнея лицом, пока Эрикки рассказывал ему, как Абдолла-хан заманил его в ловушку. – Абдолла-хан не из тех, кого можно сердить. Руки у Абдоллы Жестокого очень длинные, даже в землях курдов.

– Вы курды?

– Курды, – ответил Баязид; солгать было легко.

Он опустился на колено и обыскал Чимтаргу. Никаких документов, немного денег, которые он сунул в карман, больше ничего; пистолет в кобуре и патроны он тоже забрал себе.

– У вас бак полный?

– На три четверти.

– Я хочу лететь на двадцать миль на юг. Я покажу. Потом заберем раненого, затем полетим в Резайе, там больница.

– Почему не в Тебриз, это гораздо ближе.

– Резайе в Курдистане. Курды там в безопасности, иногда. Тебриз принадлежит нашим врагам: иранцам, шаху, Хомейни – разницы нет. Полетим в Резайе.

– Хорошо. Заграничная больница подойдет лучше всего. Я бывал там раньше, и у них есть вертолетная площадка. Экстренная эвакуация для них привычное дело. Мы можем там дозаправиться, у них есть вертолетное топливо, по крайней мере, оно у них было в… раньше. – Баязид на минуту задумался. – Хорошо. Да. Летим прямо сейчас.

– А после Резайе… что потом?

– Потом, если хорошо нам послужите, может быть, отпустим вас, чтобы вы забрали свою жену у хана Горгонов. – Шейх Баязид повернулся и крикнул своим людям, чтобы они поторапливались и садились в вертолет. – Заводите, пожалуйста.

– А что с ним? – Эрикки показал на Чимтаргу. – И с остальными?

– Звери и птицы быстро очистят это место.

Погрузка в вертолет и взлет не заняли у них много времени. Эрикки теперь наполняла надежда. Маленькую деревеньку они отыскали без труда. Забирать надо было старую женщину.

– Она наш предводитель.

– Я не знал, что женщины могут быть предводителями.

– Почему нет, если они достаточно мудрые, достаточно сильные и из хорошей семьи? Мы – мусульмане-сунниты, не левые и не еретики-шииты, которым, как скоту, нужен мулла между ними и Богом. Бог есть Бог. Летим прямо сейчас.

– Она говорит по-английски?

– Нет.

– Выглядит она очень больной. Она может не перенести перелет.

– На все воля Аллаха.

Однако она пережила часовой перелет, и Эрикки сел на вертолетную площадку. Заграничную больницу построили, оборудовали и содержали зарубежные нефтяные компании. Весь полет прошел на малой высоте, Эрикки держался подальше от Тебриза и военных аэродромов. Баязид сидел рядом с ним в кабине пилота, шесть вооруженных охранников сопровождали их верховную предводительницу в пассажирском отсеке. Она неподвижно лежала на носилках, была в сознании, явно страдала от сильной боли, но не жаловалась.

Врач и санитары появились на площадке через несколько секунд после посадки. Врач, в белом халате, надетом поверх толстого свитера, с большим красным крестом на рукаве, вокруг воспаленных глаз залегли темные круг, был американцем тридцати с небольшим лет. Он опустился на колени возле носилок, остальные ждали в молчании. Женщина издала тихий стон, когда он коснулся ее живота, хотя его руки были руками целителя. Через минуту он мягко заговорил с ней на плохом турецком. По ее лицу скользнула мимолетная улыбка, и она кивнула и поблагодарила его. Он сделал знак санитарам, и те на руках вынесли носилки из вертолета. По приказу Баязида два вооруженных горца отправились вместе с ними.

Врач обратился к Баязиду, с трудом подбирая слова:

– Ваше превосходительство, я нужно имя и возраст и… – Он замолчал, подыскивая слово. – История, медицинская история.

– Говорите по-английски.

– Хорошо, спасибо, ага. Я доктор Ньюбегг. Боюсь, ей недолго осталось, ага, пульс у нее едва прощупывается. Она в возрасте, и мне кажется, что у нее внутреннее кровотечение. Она, случайно, недавно не падала?

– Говорите медленнее, пожалуйста. Падать? Да-да, два дня назад. – Баязид замолчал, услышав звуки стрельбы неподалеку, потом продолжил: – Да, два дня назад. Она поскользнулась в снегу и упала на камень, боком на камень.

– Думаю, у нее внутри идет кровь. Я сделаю что могу, но… извините, добрых вестей я не обещаю.

– Иншаллах.

– Вы курды?

– Курды. – (Опять стрельба, теперь уже ближе. Все повернулись в ту сторону, откуда доносился треск выстрелов.) – Кто это?

– Не знаю, боюсь, все время одни и те же, – встревоженно ответил врач. – «Зеленые повязки» против левых, левые против «зеленых повязок», против курдов… Много всяких группировок, и все вооружены. – Он устало потер глаза. – Я сделаю все для старой леди… Может быть, вам лучше пойти со мной, ага, расскажете детали по дороге. – Он заторопился прочь.

– Док, а топливо у вас есть? – крикнул ему вслед Эрикки.

Врач остановился и непонимающе уставился на него:

– Топливо? А-а, вертолетное топливо? Не знаю. Топливная цистерна сзади.

Он начал подниматься по лестнице к главному входу, ветер трепал полы его белого халата.

– Капитан, – сказал Баязид, – вы подождете, пока я не вернусь. Здесь.

– Но топливо? Я не мо…

– Ждать здесь. Здесь. – Баязид бросился вслед за доктором.

Двое его людей последовали за ним. Двое остались с Эрикки.

Коротая время, Эрикки все проверил. Баки почти пусты. Периодически в больницу прибывали грузовики с ранеными, их встречали врачи и ординаторы. Многие с любопытством поглядывали на вертолет, но никто не приближался. Охранники внимательно следили за этим.

Во время перелета сюда Баязид рассказывал:

– Столетиями мы, курды, хотим быть независимыми. Мы отдельный народ, у нас свой язык, свои обычаи. Сейчас курдов, наверное, шесть миллионов – в Азербайджане, Курдистане, за советской границей, по эту сторону Ирака и в Турции. – Он почти выплюнул это слово. – Веками мы боремся с ними со всеми. Вместе или поодиночке. Мы держим горы. Мы хорошо сражаемся. Салах ад-Дин, он был курдом. Слышали о таком? – Салах ад-Дин, или Саладин, был по-рыцарски благородным и великодушным мусульманским противником Ричарда Львиное Сердце во время его Третьего крестового похода в двенадцатом веке. Салах ад-Дин провозгласил себя султаном Египта и Сирии и захватил Иерусалимское королевство в тысяча сто восемьдесят седьмом году, разгромив объединенные силы крестоносцев.

– Да, я слышал о нем.

– Сегодня среди нас другие Салах ад-Дины. Однажды мы снова завоюем все святые места, а Хомейни, предатель ислама, будет втоптан в джуб.

Эрикки спросил:

– Вы устроили засаду на Чимтаргу и остальных и прикончили их всех только из-за одной экстренной эвакуации?

– Конечно. Они враги. Ваши и наши. – Баязид улыбнулся своей кривой улыбкой. – В наших горах ничего не происходит без нашего ведома. Наш предводитель заболела – вы рядом. Мы видим, как ушли американцы, видим, как пришли стервятники, и вас узнали.

– О? Как это?

– Рыжий Нож? Неверный, который давит наемных убийц, как вшей, которому потом в награду дают горгонскую девку? Пилот, который вывозит пострадавших? – Темные, почти как у лани, глаза смеялись. – О да, капитан, вас хорошо знают. Многие из нас работают и на лесозаготовках, не только на нефти – человеку нужна работа. Все равно хорошо, что вы не советский и не иранец.

– После того как мы доставим ее в больницу, вы поможете мне против хана Горгонов?

Баязид рассмеялся:

– Ваша кровная вражда – это ваша кровная вражда, не наша. Абдолла-хан за нас, пока. Мы не пойдем против него. Что будете делать вы – в руках Аллаха.

На дворе перед больницей было холодно, легкий ветер делал воздух еще холоднее. Эрикки ходил взад-вперед, разгоняя кровь. Я должен вернуться в Тебриз. Я должен вернуться, и потом как-нибудь я заберу Азаде, и мы вместе улетим.

Выстрелы, раздавшиеся совсем близко, заставили вздрогнуть его и охранников. За воротами больницы движение машин замедлилось, послышалось бибиканье, сначала раздраженное, потом – очень быстро – остервенелое. Мимо пробежали какие-то люди. Снова стрельба, и те, кто был в автомобилях, застрявших в пробке, выскочили наружу и попрятались или пустились наутек. По эту сторону ворот находилось широкое свободное пространство, с одного края которого, на вертолетной площадке, стоял его 212-й. Бешеная стрельба раздавалась все ближе и ближе. На верхнем этаже больницы зазвенели разбитые пулями стекла. Оба охранника вжимались в снег за шасси его вертолета. Эрикки был в ярости оттого, что его машина стоит такая неприкрытая, что он не знает, куда ему бежать, что делать, взлететь он не успеет, да и топлива нет, чтобы куда-то лететь. Несколько шальных пуль просвистели мимо, и он пригнулся. Маленькое сражение за стенами больницы набирало силу. Потом стрельба вдруг смолкла так же неожиданно, как и началась. Люди вылезли из укрытий, снова загудели клаксоны автомобилей, и движение скоро стало таким же обычным и нервным, как всегда.

– Иншаллах, – пробормотал один из горцев, потом вдруг передернул затвор и взял автомат наперевес.

Маленький грузовичок с топливом выехал из-за больницы, направляясь к ним, за рулем сидел молодой иранец с широкой улыбкой на лице. Эрикки двинулся ему навстречу.

– Привет, кэп, – радостно произнес водитель с выраженным нью-йоркским акцентом. – Мне сказали, чтобы я вас заправил. Ваш бесстрашный командир, шейх Баязид, договорился на этот счет. – Он приветствовал горцев на диалекте турецкого языка; они тут же расслабились и тоже поздоровались с ним. – Кэп, накачаем вашу птичку по самую макушку. У вас запасные канистры есть или специальные баки?

– Нет. Только обычные. Меня зовут Эрикки Йокконен.

– Ясное дело. Рыжий Нож. – Юноша широко улыбнулся. – Вы в этих краях вроде легенды. Я один раз заправлял вас – может, с год тому назад. – Он протянул руку. – Я Али «Бензин». Али Реза то есть.

Они пожали руки, и, продолжая беседовать, молодой иранец начал закачивать топливо в баки вертолета.

– Вы ходили в американскую школу? – спросил Эрикки.

– Черт, нет! Меня эта больница вроде как усыновила, много лет назад, еще до того, как эту новую построили, я тогда мальчишкой был. В старые дни эта больница работала в одном из «Золотых гетто» на восточном краю города… Ну, вы знаете, кэп, «Вход только для американских сотрудников» и все такое, в складском помещении «ЭксТекс». – Юноша улыбнулся, аккуратно завинтил крышку одного топливного бака и начал наполнять следующий. – Первого дока, который взял меня в больницу, звали Эйб Вайс. Классный мужик, просто классный. Он мне зарплату положил, научил пользоваться мылом, носками, ложками, туалетом – черт, всем этим неиранским штукам, которые были в диковину уличным крысам вроде меня! – ни родителей, ни дома, ни имени, вообще ничего. Он называл меня своим хобби. Даже имя мне дал. Потом однажды взял и уехал. – Эрикки заметил боль в глазах юноши, которую тот тут же спрятал. – Передал меня доку Темплтону, и тот продолжал делать все то же самое. Иногда бывает трудно разобраться, кто я и что. Вроде курд, а вроде и нет; вроде янки, а вроде и нет; иранец – не иранец, еврей – не еврей, мусульманин – не мусульманин. – Он пожал плечами. – Бог его разберет, кэп. Весь мир, всё сразу, наверное. А?

– Да. – Эрикки бросил взгляд на больницу.

Баязид спускался по ступеням со своими бойцами, рядом санитары несли носилки. Женщина лежала на них покрытая с головы до ног.

– Улетаем сразу, как заправимся, – коротко бросил Баязид.

– Мне очень жаль, – сказал Эрикки.

– Иншаллах.

Они наблюдали, как санитары пристраивают носилки в пассажирский отсек. Баязид поблагодарил их, и они ушли. Скоро вертолет был полностью заправлен.

– Спасибо, мистер Реза. – Эрикки протянул руку. – Спасибо.

Парень смотрел на него, открыв рот:

– Никто еще никогда не называл меня мистером, кэп, ни разу. – Он горячо и долго жал руку Эрикки. – Спасибо… Понадобится топливо, прилетайте в любое время – будет.

Баязид забрался на сиденье рядом с Эрикки, пристегнул ремень, надел головные телефоны; вой двигателей набирал силу.

– Летим в деревню, откуда прилетели.

– А что потом? – спросил Эрикки.

– Я буду советоваться с новым предводителем, – сказал Баязид, но про себя подумал: за этого человека и его вертолет дадут богатый выкуп, может быть, хан, может быть, Советы или даже мой собственный народ. Моему народу нужен каждый риал, который мы сможем раздобыть.

НЕПОДАЛЕКУ ОТ БАЗЫ «ТЕБРИЗ-1», В ДЕРЕВНЕ АБУ-МАРД. 06:17. На рассвете лицо другого Махмуда, исламско-марксистского муллы, было искажено от ярости.

– Ты возлежала с этим мужчиной? – орал он. – Как перед Богом, отвечай, ты возлежала с ним?

Азаде сидела перед ним на коленях, пораженная паникой:

– Вы не имеете права врываться в…

– Ты возлежала с этим мужчиной?

– Я… я верна своему… своему мужу, – охнула она.

Всего лишь несколько мгновений назад они с Россом сидели на ковре в его лачуге, быстро доедая то, что она принесла с собой, радуясь, что были вместе, готовые немедленно отправиться в путь. Староста с благодарностью и почтением принял пешкеш – четыре золотые монеты ему, и одну она тайно передала его жене, – а потом сказал, чтобы они сразу же, как поедят, потихоньку выскользнули из деревни с того края, где стоял лес, и благословил их. Вдруг дверь распахнулась, внутрь ворвались чужие люди, толпой навалились на Росса и выволокли обоих наружу, швырнув ее к ногам Махмуда и осыпая Росса ударами.

– Я верна, я клянусь в этом, я вер…

– Верна? Почему ты не в чадре? – кричал он.

Большинство жителей деревни уже собралось вокруг них, молчаливые и напуганные. С полдюжины вооруженных мужчин стояли, опершись на свои винтовки; двое стояли над Россом, который лежал без сознания лицом в снегу, красном от крови, струйкой сбегавшей по рассеченному лбу.

– Я была… Я пришла в чадре, но я… я сняла ее, пока ела…

– Ты сняла чадру в доме с закрытой дверью, чтобы поесть с чужим мужчиной? Что еще ты сняла с себя?

– Ничего, ничего, – ответила она, еще больше паникуя и плотнее запахиваясь в свою курточку с расстегнутой молнией. – Я только ела, и он не чужой, он старый мой друг… старый друг моего мужа, – торопливо поправилась она, но ее оговорка не прошла незамеченной. – Абдолла-хан мой отец, и вы не имеете никакого пра…

– Старый друг? Если ты невиновна, тебе нечего бояться! Перед лицом Аллаха, ты возлежала с ним? Поклянись!

– Староста, пошлите за моим отцом, пошлите за ним!

Мустафа не тронулся с места. Все вокруг впились в нее взглядом. Беспомощная, Азаде увидела кровь на снегу, ее Джонни застонал, приходя в себя.

– Клянусь Аллахом, я верна своему мужу! – вскричала она.

Крик прокатился над всеми ними, проник в сознание Росса и выдрал его из забвения.

– Отвечай на вопрос, женщина! Да или нет. Во имя Аллаха, ты возлежала с ним? – Мулла возвышался над ней, как больной ворон, жители деревни ждали, все ждали, ждали деревья, ждал ветер – даже Бог. Иншаллах.

Страх оставил ее. На его место пришла ненависть. Глядя в глаза человеку по имени Махмуд, она поднялась на ноги.

– Клянусь Аллахом, я всегда была и остаюсь верной своему мужу! – провозгласила она. – Клянусь Аллахом, да, я любила этого человека, много лет тому назад.

– Блудница! Распутница! Ты открыто признаешь свою вину. Ты будешь наказана в соот…

– Нет! – Крик Росса покрыл слова муллы. Англичанин поднялся на колени, и хотя два моджахеда уперлись винтовками ему в затылок, он не обращал на них внимания. – Ее высочество не виновата. Я… я один виноват, только я, один я!

– Ты понесешь положенное наказание, неверный, можешь не беспокоиться, – сказал Махмуд и повернулся к жителям деревни. – Вы все слышали, как эта блудница призналась в прелюбодеянии, вы все слышали, как этот неверный признался в прелюбодеянии. Для нее есть только одно наказание. Для неверного… Как следует поступить с неверным?

Жители деревни ждали. Мулла был не их муллой, и родом он был не из их деревни, и муллой он был не настоящим, а исламско-марксистским. Он пришел сюда незваным. Никто не знал, почему он здесь появился, люди знали лишь то, что он возник внезапно, как гнев Аллаха, со своими левыми приспешниками – тоже не из их деревни. Не настоящие шииты, а всего лишь безумцы. Разве не говорил имам пятьдесят раз, что все подобные люди были безумцами, которые почитали Аллаха лишь на словах, втайне поклоняясь сатанинскому Марксу-Ленину?

– Итак? Должен ли он разделить ее наказание?

Ему никто не ответил. Мулла и его люди были вооружены.

Азаде чувствовала на себе сверлящие взгляды, но больше не могла ни пошевелиться, ни сказать что-нибудь. Она просто стояла там, ее колени дрожали, голоса доносились словно издалека, даже крики Росса: «Вы не имеете права судить меня или ее. Вы оскверняете имя Аллаха…» – оборвавшиеся, когда один из иранцев, стоявших над ним, пихнул его ногой в спину, а когда Росс ткнулся лицом в снег, наступил ему сапогом на шею, придавив к земле.

– Оскопить его, и дело с концом, – произнес он.

А другой добавил:

– Нет, это женщина его искушала. Разве я не видел вчера вечером, как она поднимала перед ним свою чадру в хижине? Вы только посмотрите на нее, как она искушает нас всех. Разве правильное наказание для него не сто плетей?

Третий предложил:

– Он касался ее руками, отрубите ему руки.

– Хорошо, – кивнул Махмуд. – Сначала руки, потом кнут. Привяжите его!

Азаде попыталась крикнуть, протестуя против такого зла, но ни один звук не вырвался наружу, кровь гудела у нее в ушах, желудок сжимался, разум затуманился, когда ее Джонни, сопротивляющегося, брыкающегося, рывком подняли на ноги, чтобы привязать к двум стропилам, торчавшим из-под крыши одной из лачуг. Азаде вспомнила, как однажды, когда они с Хакимом были детьми, он, желая похвастаться перед ней, поднял камень и запустил им в кошку, вспомнила, как кошка пронзительно мяукнула, перекувыркнувшись от удара, потом встала на лапы, снова упала, чуть живая, и попыталась отползти в сторону, все время пронзительно мяукая, пока охранник не пристрелил ее, только теперь… теперь Азаде знала, что никто не пристрелит ее. Она с воплем метнулась к Махмуду, выставив вперед скрюченные пальцы с ногтями, но силы покинули ее, и она потеряла сознание.

Махмуд взглянул на нее сверху вниз.

– Отнесите ее к стене, – приказал он своим людям, – потом принесите ее чадру. – Он повернулся к жителям деревни. – Кто у вас тут мясник? Кто работает деревенским мясником? – Ему никто не ответил, и его голос стал жестче. – Староста, кто ваш мясник?

Староста тут же показал на человека в толпе, низкорослого, в грубой одежде.

– Абрим, Абрим наш мясник.

– Ступай и принеси свой самый острый нож, – сказал ему Махмуд. – Остальные пусть собирают камни.

Абрим отправился исполнять приказание.

– На все воля Аллаха, – бормотали друг другу жители деревни.

– Кто-нибудь когда-нибудь видел побивание камнями? – спросил кто-то.

Очень старая женщина ответила:

– Я видела это один раз. Это было в Тебризе, когда я была маленькой девочкой. – Ее голос дрогнул. – Прелюбодейка была женой хозяина лавки на базаре. Ее любовник тоже был базаари, и ему отрубили голову перед мечетью, потом мужчины побили ее камнями. Женщины тоже могли бросать камни, если хотели, но они не бросали, я не видела ни одной, которая сделала бы это. Это заняло много времени, побивание камнями, и меня потом много лет преследовали ее вопли.

– Прелюбодеяние – великое зло и должно быть наказано, кто бы его ни совершил, даже она. Коран говорит, сто плетей мужчине… Мулла устанавливает наказание по закону, не мы, – сказал староста.

– Но он не настоящий мулла, и имам предупреждал против их зла!

– Мулла есть мулла, и закон есть закон, – мрачно произнес Мустафа, в глубине сердца желая, чтобы хан был унижен, а эта женщина, внушавшая предосудительные мысли их детям, была уничтожена. – Собирайте камни.

Махмуд стоял в снегу, не обращая внимания ни на холод, ни на жителей деревни, ни на диверсанта, который стонал, ругался и отчаянно пытался освободиться от пут, ни на женщину, неподвижно лежавшую у стены.

Сегодня утром, до рассвета, когда он пришел на базу, чтобы взять ее под свой контроль, он услышал новость о том, что диверсант, которого все искали, был в деревне, был там вместе с ней. Женщиной из сауны, подумал он, чувствуя, как в нем поднимается злоба, той, которая так бесстыдно показывала себя, высокородным отродьем проклятого хана, который притворяется нашим покровителем, а на самом деле предал нас, предал меня, уже попытавшись убить меня вчера вечером – пулеметная очередь снаружи мечети после последней молитвы, которая убила многих, но не меня. Хан попытался сделать так, чтобы убили меня, меня, который находится под защитой священного слова о том, что ислам вместе с Марксом-Лениным – это единственный способ помочь миру подняться с колен.

Махмуд перевел на нее глаза, увидел длинные ноги в голубых лыжных штанах, непокрытые волосы, рассыпавшиеся по плечам, груди, натянувшие спереди ее бело-голубую лыжную куртку, ненавидя ее за поднимавшееся в нем искушение. Один из его людей набросил на нее чадру. Она негромко простонала, но в сознание не пришла.

– Я готов, – сказал мясник, пробуя лезвие пальцем.

– Сначала правую руку. – Махмуд повернулся к своим людям. – Перевяжите ему руки в предплечье.

Они туго перетянули ему руки полосами мешковины, выдранной из окна хижины. Жители деревни начали напирать, чтобы получше все видеть, а Росс собрал всю свою волю, чтобы не дать ужасу прорвать дамбу внутри него, видя только щербатое от оспин лицо поверх мясницкого ножа, грязные усы и спутанную бороду, пустые глаза, большой палец, рассеянно проверяющий остроту лезвия. Потом краем глаза он уловил какое-то движение. Росс увидел, что Азаде пришла в себя, и вспомнил.

– Граната! – закричал он. – Азаде, граната!

Она ясно услышала его и полезла рукой в карман, пытаясь вытащить ее оттуда, пока он кричал, снова и снова, еще больше ошарашивая мясника, привлекая внимание всех к себе. Мясник с проклятием сделал шаг вперед, крепко схватил его за правую руку, поражаясь ей, покрутил ее туда-сюда с ножом наготове, прикидывая, где ему будет удобнее резать сухожилия сустава, дав Азаде как раз достаточно времени, чтобы встать на ноги и метнуться вперед, преодолев несколько шагов, которые разделяли их. Она с размаху врезалась в него, опрокинув на спину, нож полетел в снег. Мгновенно развернувшись к Махмуду, она вырвала чеку и замерла, дрожа, сжимая рычаг в своей маленькой ладони.

– Отойдите прочь от него! – вскричала она. – Прочь!

Махмуд не шевельнулся. Все остальные бросились врассыпную, кого-то сбили с ног, все торопились убраться с площади, подальше от опасности, крича и ругаясь.

– Быстро, сюда, Азаде! – крикнул Росс. – Азаде!

Она услышала его сквозь туман, застилавший ее сознание, и подчинилась, отступив назад, ближе к нему, не спуская глаз с Махмуда; в уголках ее рта заблестели пузыри пены. Потом Росс увидел, как Махмуд повернулся и отошел к одному из своих людей, стоявших на безопасном расстоянии, и простонал, понимая, что сейчас произойдет.

– Быстро возьми нож и перережь веревки, – сказал он, чтобы отвлечь ее. – Не отпускай рычаг… Я пока пригляжу за ними.

За ее спиной он видел, как мулла взял винтовку у одного из своих людей, передернул затвор и повернулся к ним. Нож мясника уже был у нее в руке, и она потянулась к веревкам, привязывавшим его правую руку к стропилу. Росс знал, что пуля убьет или ранит ее, рычаг взрывателя освободится, четыре секунды ожидания – и потом забвение для них обоих, но быстрое, и чистое, и без надругательств.

– Я всегда любил тебя, Азаде, – прошептал он и улыбнулся, и она посмотрела на него, пораженная, и улыбнулась в ответ.

Прогремел винтовочный выстрел, и его сердце остановилось, потом еще один и еще, но они были сделаны не Махмудом, а пришли из леса, и Махмуд теперь корчился и вопил от боли на снегу. Потом вслед за выстрелами прилетел голос:

– Аллах-у акбар! Смерть всем врагам Аллаха! Смерть всем левым, смерть врагам имама!

С ревом ярости один из моджахедов бросился в сторону леса и умер. Остальные тут же в панике разбежались, спеша укрыться. Через несколько секунд площадь опустела, были слышны только захлебывающиеся подвывания Махмуда; чалма слетела с его головы и валялась рядом. В лесу командир группы ликвидаторов Туде из четырех человек, которая выслеживала муллу со вчерашнего дня, заткнул ему рот пулеметной очередью, после чего все четверо отступили вглубь леса так же бесшумно, как и появились.

Росс и Азаде тупо смотрели на опустевшую деревню.

– Не может быть… не может быть… – бормотала она по-прежнему безумно.

– Не отпускай рычаг! – хрипло скомандовал он. – Не отпускай рычаг. Быстро перережь веревки… Скорей!

Нож был острым как бритва. Ее руки дрожали и двигались медленно, и один раз она порезала его, но не сильно. Освободившись от пут, Росс в ту же секунду схватил гранату. Его руки покалывало тысячью иголок и сильно ломило, но он удержал рычаг и снова задышал. Пошатываясь, Росс шагнул в лачугу, отыскал свой кукри, запутавшийся в одеяле, когда на него набросились, сунул его в ножны и взял свой карабин. На пороге он остановился.

– Азаде, возьми свою чадру и рюкзак и иди за мной. – (Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.) – Скорей!

Она подчинилась ему, как робот, и он вывел ее из деревни в лес, держа в правой руке гранату, в левой – карабин. Они бежали, спотыкаясь, с четверть часа, потом Росс остановился и прислушался. Их никто не преследовал. Азаде, тяжело дыша, стояла за его спиной. Он увидел, что она захватила с собой свой рюкзачок, но забыла чадру. Ее голубой лыжный костюм был хорошо заметен на снегу и среди деревьев. Он снова заторопился вперед. Она, пошатываясь, последовала за ним; говорить она не могла. Еще сотня шагов, и по-прежнему никакой опасности.

Останавливаться рано. Он двинулся дальше, теперь уже медленнее, отбитый бок невыносимо ломило, рвота подступила к самому горлу, граната все еще была на взводе, Азаде шатало еще больше. Росс нашел тропинку, которая вела к базе с обратной стороны. Их по-прежнему никто не преследовал. Недалеко от небольшого холма позади жилища Эрикки он остановился, поджидая Азаде, и тут желудок его взбунтовался, он покачнулся, упал на колени, и его вырвало. Росс кое-как поднялся и полез на холм, где их будет труднее заметить. Когда Азаде присоединилась к нему, она еле держалась на ногах, судорожно ловя ртом воздух. Она без сил осела на снег рядом с ним, борясь с тошнотой.

Внизу у ангара Росс видел 206-й, один из механиков мыл вертолет. Хорошо, подумал Джонни, может быть, его готовят к полету. Трое вооруженных революционеров сгрудились на ближайшей веранде под козырьком над порогом одного из трейлеров и курили, прячась от несильного ветра. Никаких признаков жизни на остальной территории базы, хотя Росс заметил дымок, поднимавшийся над трубами жилища Эрикки, еще одного трейлера, где жили механики, и кухни. Со своего места он мог видеть дорогу. Дорога по-прежнему была перекрыта, люди охраняли заставу, останавливая некоторые грузовики и легковые машины.

Его взгляд вернулся к иранцам на веранде, и он вспомнил Гуэнга и то, как его тело болталось, словно мешок с костями, в кузове грузовичка в грязи у них под ногами. Может быть, под ногами этих самых людей, может быть, нет. На мгновение от силы обуявшей его ярости у него заболела голова. Он коротко оглянулся на Азаде. Спазм у нее прошел, однако она все еще была в шоке, не видя его по-настоящему; струйка рвоты стекала по ее подбородку. Рукавом Росс вытер ей лицо.

– Мы теперь в полном порядке, отдохни немного, потом двинемся дальше.

Она кивнула и откинулась назад на руки, опять погрузившись в собственный мир. Росс снова сосредоточился на базе.

Прошло десять минут. Почти никаких перемен. Покрывало облаков над головой было грязно-серым, отяжелевшим от снега. Двое вооруженных иранцев вошли в контору, и Росс время от времени видел их силуэты в окнах. Третий почти не обращал внимания на 206-й. Другого движения не было. Потом из кухни появился повар, помочился в снег и вернулся назад. Росс подождал еще. Теперь один из охранников оставил контору и побрел по снегу к трейлеру механиков, винтовка М-16 болталась у него на плече. Он открыл дверь и скрылся внутри, но через секунду снова возник на пороге. С ним был высокий европеец, одетый как летчик, и еще один человек. Росс узнал пилота Ноггера Лейна и второго механика. Механик что-то сказал Лейну, потом помахал рукой и вернулся в трейлер. Охранник и пилот направились к 206-му.

Похоже, все, подумал Росс, чувствуя, как учащенно забилось сердце. Он неуклюже проверил карабин – граната, зажатая в правой руке, мешала ему, – потом достал из рюкзака два последних запасных магазина и последнюю гранату и сунул их в боковой карман. Внезапно на него накатил страх, и ему захотелось бежать. О Боже, помоги мне бежать куда-нибудь, заплакать, оказаться в безопасности у себя дома, где угодно, лишь бы подальше отсюда!..

– Азаде, я сейчас спущусь вниз, – заставил сказать он себя. – Приготовься бежать к вертолету, когда я крикну или махну рукой. Готова? – Он видел, как она взглянула на него, кивнула, рот выговорил беззвучное «да», но он не был уверен, удалось ли ему до нее достучаться. Он повторил все еще раз и ободряюще улыбнулся. – Не волнуйся.

Она молча кивнула.

Потом Росс расстегнул ножны кукри и ринулся вниз с холма, как дикий зверь, вышедший на охоту.

Он проскользнул за трейлер Эрикки, сауна прикрывала его. Внутри он услышал голоса детей и женщины. Пересохший рот, теплая граната в руке. Короткими перебежками – от укрытия к укрытию: огромные бочки, штабели труб, поленницы с пилами, с каждым шагом все ближе и ближе к конторе. Выглянул из-за угла: охранник с пилотом приближаются к ангару, иранец на веранде лениво посматривает на них. Дверь конторы открылась, еще один охранник вышел наружу, и рядом с ним оказался еще один человек, постарше, покрупнее, чисто выбритый, возможно европеец, он был одет получше и вооружен пулеметом «Стен». На толстом ремне, которым он был подпоясан, висел кукри в ножнах.

Росс отпустил рычаг взрывателя. Тот, тенькнув, отлетел. «Раз, два, три», – он вышел из-за укрытия, швырнул гранату в людей на веранде в сорока шагах от него и снова нырнул за металлический бак, уже готовя вторую.

Они увидели его. На мгновение застыли неподвижно, потом, когда бросились на землю, граната взорвалась, разворотив большую часть веранды и навеса, убив одного из них, оглушив другого и покалечив третьего. В ту же секунду Росс выскочил из укрытия с карабином на изготовку, новая граната крепко зажата в правой руке, палец левой – на спусковом крючке. На веранде никакого движения не было, а вот у двери ангара механик и пилот рухнули в снег, в панике накрыв головы руками, охранник метнулся к ангару и на мгновение оказался один. Росс выстрелил, промахнулся, бросился к ангару, заметил запасной выход сзади и устремился к нему. Аккуратно приоткрыв дверь, он прыгнул внутрь. Противник был напротив, присев за запасным двигателем и целясь в сторону входной двери, их разделяло пустое пространство. Росс разнес ему голову из карабина, звук выстрела гулко запрыгал по ангару, отскакивая от стен из гофрированного металла, а Росс побежал ко второй двери. В дверном проеме он увидел механика и Ноггера Лейна, вжавшихся в снег рядом с 206-м. Не выходя наружу, он крикнул им:

– Быстро! Сколько здесь еще солдат? – (Ответа не последовало.) – Черт подери, ответьте мне!

Ноггер Лейн приподнял голову, его лицо было белым.

– Не стреляйте, мы гражданские, англичане… Не стреляйте!

– Сколько еще здесь солдат?

– Их… их было пятеро… пять человек… один, который здесь, а остальные в… в конторе… думаю, в конторе…

Росс бегом вернулся к запасному выходу, упал на пол и выглянул наружу на уровне пола. Никакого движения. Контора находилась в пятидесяти ярдах от него, единственным прикрытием мог служить грузовик, стоявший в стороне. Росс вскочил на ноги и бегом бросился к грузовику. Пули с визгом чиркнули по металлу, потом все стихло. Он успел заметить, что автоматический огонь вели из разбитого окна конторы.

Позади грузовика был небольшой пятачок мертвого пространства, и там оказалась канава, которая протянулась достаточно близко к конторе. Если они предпочтут остаться в укрытии, они мои. Если выбегут наружу, как им следовало бы, зная, что я один, шансы будут на их стороне.

Росс пополз на животе, чтобы нанести последний удар. Кругом все стихло: ветер, птицы, противник. Все замерло в ожидании. Вот и канава. Быстро ползти не получилось. Подобрался поближе. Голоса, потом скрип двери. Снова тишина. Еще ярд. Еще один. Пора. Он напрягся, уперся ногами в снег, аккуратно снял с гранаты чеку, сосчитал до трех, вскочил на ноги, поскользнулся, но сумел удержаться, бросил гранату в разбитое окно мимо человека, который стоял там с пулеметом, глядевшим в его сторону, и снова бросился на снег. Взрыв оборвал начавшуюся пулеметную очередь, едва не разорвав ему барабанные перепонки, и в следующий миг Росс снова был на ногах и бежал к трейлеру, стреляя на ходу. Он перепрыгнул через труп и ворвался в трейлер, непрерывно стреляя. Вдруг его карабин захлебнулся, и в животе образовалась пустота, пока он одним движением выбрасывал старый и с треском вставлял новый магазин. Он еще раз выстрелил в пулеметчика и остановился.

Тишина. Потом пронзительный крик где-то рядом. Росс осторожно отпихнул ногой разбитую дверь и вышел на веранду. Кричавший был без ног, он обезумел от боли, но был еще жив. На ремне поперек живота висел кукри, раньше принадлежавший Гуэнгу. Ярость ослепила Росса, и он, нагнувшись, вырвал клинок из ножен.

– Ты раздобыл это на дорожной заставе? – прокричал он на фарси.

– Помогите мне, помогите мне, помогите мне… – Взрыв слов на каком-то незнакомом языке, потом: – Ктовыктовы… кто… помогите мнеееее… – Человек продолжал вопить, и к воплям примешивалось: – Помогитемнепомогитемнепомогитемне да я убил диверсанта… помогитемне…

С воплем, от которого стыла в жилах кровь, Росс рубанул клинком и, когда багрово-черная пелена спала с глаз, обнаружил, что смотрит в лицо отрубленной головы, которую держал высоко в левой руке. С отвращением он бросил ее на землю и отвернулся. Несколько секунд Росс не соображал, где он, потом его сознание очистилось, в ноздри ударил запах крови и кордита, он обнаружил, что находится в развороченном трейлере, и огляделся.

Вся база словно застыла, но снизу к ним бежали люди от заставы на дороге. Возле вертолета Ноггер Лейн и механик все так же неподвижно лежали в снегу. Он бросился к ним, пригибаясь на бегу.

Ноггер Лейн и механик Арберри увидели, как он бежит к ним, и их охватила паника – небритый, со спутанными волосами и дикими глазами маньяк из горцев, моджахедов или федаинов, черт их разберет, говорящий на чистом английском, чьи руки были в крови, вытекшей из головы, которую он всего несколько секунд назад на их глазах с безумным воплем отрубил одним ударом, с окровавленным ножом-мечом в руке, с еще одним – в ножнах на поясе, с карабином – в другой. Они поднялись на колени, держа руки высоко над головой.

– Не убивайте нас… мы свои, гражданские, не убивайте на…

– Заткнитесь! Приготовьтесь к взлету. Быстро!

Ноггер Лейн был ошарашен.

– Что?

– Да торопитесь же, черт бы вас побрал! – зло рявкнул Росс, взбешенный выражением их лиц; у него совершенно вылетело из головы, как выглядит он сам. – Вы, – он ткнул в сторону механика окровавленным кукри Гуэнга, – вы видите вон тот холм?

– Да… да, сэр, – проскрипел Арберри.

– Бегите туда как можно быстрее, там женщина, приведите ее с собой… – Росс замолчал, увидев Азаде, которая появилась из-за кромки леса и побежала вниз по склону в их сторону. – Отставить, бегите приведите сюда второго механика, живее, ради бога, эти ублюдки с дорожной заставы будут здесь с минуты на минуту, торопитесь!

Арберри бросился бежать, холодея от ужаса, но еще больший ужас ему внушали маленькие фигурки, двигавшиеся к ним снизу по дороге.

Росс мгновенно повернулся к Ноггеру Лейну:

– Я же сказал вам запускать двигатель.

– Да… слушаюсь, сэр… эта… эта женщина… это, случайно, не Азаде, не жена Эрикки, а?

– Да… Я сказал, запускайте двигатель!

Никогда Ноггер Лейн не готовил вертолет к взлету быстрее, чем сейчас; механики были еще быстрее. Азаде находилась еще в сотне шагов, а противник уже был слишком близко. Поэтому Росс нырнул под вращавшиеся лопасти и встал между ней и ими и расстрелял в них второй магазин. Их головы попрятались, и они рассыпались в разные стороны. С громким проклятием Росс швырнул пустой магазин. Несколько голов появились снова. Короткая очередь, потом еще одна – он берег патроны – опять заставили их попрятаться. Азаде почти рядом, но задыхается и бежит уже не так быстро. Собрав последние силы, она, едва не теряя сознание, упала в дверной проем вертолета, выбросив вперед руки; механики втащили ее внутрь. Росс, отступая, дал еще очередь, спиной втиснулся на переднее сиденье, вертолет поднялся в воздух, и они полетели прочь.

БАЗА ВВС В КОВИССЕ. 17:20. Старк пододвинул к себе карту, которую ему сдали. Туз пик. Он охнул, суеверный, как большинство пилотов, но потом с важным видом просто добавил к остальным в своей руке. Они впятером сидели в его бунгало и играли в покер: Фредди Эйр, док Натт, Папаша Келли и Том Лочарт, который прилетел из Загроса с грузом запчастей, продолжая эвакуацию их базы, вчера вечером, когда уже было поздно возвращаться. Из-за приказа, запрещающего всякие полеты сегодня, в священный день, он застрял здесь до рассвета завтрашнего дня. В камине потрескивали дрова: день выдался холодным. Перед каждым из них лежали кучки риалов, самая большая – перед Келли, самая маленькая – перед доктором Наттом.

– Сколько карт, Папаша? – спросил Эйр.

– Одну, – без колебаний ответил Келли, сбросил свою карту и положил оставшиеся четыре на стол перед собой рубашкой вверх.

Келли, бывший военный летчик сорока с небольшим лет, был высоким, худощавым британцем с морщинистым лицом и жидкими светлыми волосами. Прозвище Папаша он получил, потому что у него было семеро детей и еще один на подходе.

Эйр картинным жестом послал ему карту. Келли просто глядел на нее какое-то время, потом, не открывая, медленно смешал с остальными, затем аккуратно собрал их все в стопку, взял в руки, посмотрел, сдвигая карты совсем чуть-чуть, чтобы был виден самый краешек справа, одну за другой, и радостно выдохнул.

– Брехня! – сказал Эйр, и все они рассмеялись.

Кроме Лочарта, который задумчиво смотрел в свои карты. Старк нахмурился: он тревожился за него, но был очень рад, что Том сегодня остался здесь. Нужно было поговорить о тайном письме Гэваллана, который ему привез на своем 125-м Джон Хогг.

– Тыщу риалов для начала, – сказал док Натт.

Все посмотрели на него, поскольку обычно он никогда не ставил больше сотни.

Лочарт рассеянно бросил взгляд на свои карты, по-настоящему не интересуясь игрой, его мысли были в Загросе – и с Шахразадой. Вчера вечером Би-би-си рассказала о серьезных столкновениях, произошедших во время марша женщин в Тегеране, Исфахане и Мешхеде, и о новых демонстрациях, запланированных на сегодня и на завтра.

– Для меня многовато будет. – Лочарт бросил карты на стол.

– Ваша тысяча, док, и еще две сверху, – сказал Старк, и уверенность дока Натта растаяла без следа.

Натт сменил две карты, Старк – одну, Эйр – три.

Келли посмотрел на свой «стрит», 4–5–6–7–8.

– Твои две тысячи, Дюк, и еще три сверху!

– Бросил! – тут же откликнулся Эйр, выбрасывая свои две пары: короли и десятки.

– Без меня, – сказал Натт со вздохом облегчения, потрясенный собственной опрометчивостью минуту назад, и выбросил три дамы, которые ему сдали с самого начала, уверенный, что Старк натянул свой «стрит», «флеш» или «фул хаус».

– Твои три, Папаша, и еще тридцать… тысяч, – ласково пропел Старк, чувствуя себя очень хорошо.

Он разбил пару шестерок, чтобы оставить у себя четыре червы в надежде на «флеш». С тузом пик «флеш» получился совсем провальным, но при этом выигрышной комбинацией, если его блеф удастся и Келли испугается.

Все глаза обратились к Келли. В комнате стало тихо. Даже Лочарт неожиданно заинтересовался исходом партии.

Старк терпеливо ждал, следя за своим лицом и руками, его беспокоила аура спокойной уверенности, окружавшая Келли, и гадал, что будет делать, если Келли поднимет ставку еще выше, заранее зная реакцию Мануэлы на то, что он готов поставить недельную зарплату на несостоявшийся «флеш».

Ну, для начала она живот надорвет от хохота, подумал он и улыбнулся.

Келли потел. Он заметил неожиданную улыбку Старка. Один раз он уже подловил его на блефе, но это было много недель назад, и тогда речь шла не о тридцати тысячах, а всего о четырех. Я не могу позволить себе потерять недельную зарплату, и все же этот сукин сын, возможно, блефует. Что-то подсказывает мне, что Дюк блефует, а лишняя недельная зарплата мне бы никак не помешала. Келли еще раз взглянул на свои карты, чтобы убедиться, что его «стрит» действительно был «стритом». Конечно, это чертов «стрит» – и Дюк блефует! Он почувствовал, как его рот открывается, чтобы сказать: «Я добью твои тридцать тысяч», но вместо этого произнес:

– Да пошел ты в задницу, Дюк! – швырнул карты на стол, и все рассмеялись.

Кроме Старка. Тот собрал выигрыш, сунул свои карты в колоду и перемешал, чтобы уже никто не мог их увидеть.

– Готов поспорить, Дюк, что ты блефовал, – ухмыльнулся Лочарт.

– Я? Это со «стрит флешем»-то? – невинно поинтересовался Дюк посреди веселых возгласов и восклицаний и взглянул на часы. – Мне пора отправляться на обход. Давайте сделаем перерыв, продолжим после ужина, а? Том, не хочешь составить мне компанию?

– Конечно. – Том надел свою куртку и вышел вслед за Старком наружу.

В нормальные времена это было лучшее время дня для них обоих – перед самым закатом, когда полеты закончились, все вертолеты вымыты, заправлены и готовы к завтрашнему дню, впереди – возможность выпить, время немного почитать, написать несколько писем, послушать музыку, поесть, позвонить домой, потом – спать.

Обход показал, что база в полном порядке.

– Давай пройдемся, Том, – предложил Старк. – Когда ты возвращаешься в Тегеран?

– Как насчет прямо сейчас?

– Торопишься, а?

– Да. Я знаю, что Шахразада была на этом марше женщин, хотя и сказал ей, чтобы она туда не ходила. Ну и потом все остальное.

Вчера вечером Лочарт рассказал Старку о ее отце и все по поводу сбитого НВС. Старк был в шоке, до сих пор еще не пришел в себя и вновь благословил свою удачу за то, что ничего не знал об этом, когда Хусейн и его «зеленые повязки» забрали его на допрос.

– Мак сейчас уже, наверное, разыскал Шахразаду. Он позаботится о том, чтобы с ней ничего не случилось.

Когда Лочарт прибыл, они связались с Мак-Ивером по высокочастотной связи, которая в кои-то веки работала хорошо, и попросили его позаботиться о ее безопасности. Через несколько минут опять будет их ежедневный сеанс связи с управлением компании в Тегеране, единственный, который им был разрешен. «В отношении вас введены ограничения, но только пока все не вернется в норму, после чего вы сможете пользоваться рацией сколько захотите. Сейчас это может произойти в любой день», – сказал майор Чангиз, начальник базы. И хотя их разговоры прослушивались с главной вышки на базе ВВС, эти сеансы помогали им не сойти с ума и придавали их жизни некое подобие нормальности.

– После того как в воскресенье «Загрос-3» переберется сюда окончательно со всем оборудованием и всеми людьми, почему тебе не взять двести шестой в понедельник, прямо с утра? Я договорюсь с Маком, – сказал Старк.

– Спасибо, это было бы классно. – Теперь, когда его собственная база закрылась, Лочарт формально находился в подчинении у Старка.

– А ты не подумывал, чтобы вообще убраться отсюда, к чертям, полететь на двести двенадцатом вместо Скота? Когда он выберется сюда с «Загроса», я думаю, с ним все должно быть в порядке. Или, еще лучше, улететь на нем вместе вам обоим? Я поговорю с Маком.

– Спасибо, но не надо. Шахразада не может оставить свою семью прямо сейчас.

Некоторое время они шли молча. Ночь быстро опускалась на базу, холодная, но ясная, воздух был пропитан тяжелым запахом бензина с огромного нефтеперерабатывающего завода неподалеку, который до сих пор был почти полностью закрыт и погружен в темноту, за исключением высоких труб с факелами сжигавшегося попутного газа. На базе уже появился свет в окнах большинства бунгало, в ангарах и на кухне – у них были собственные резервные генераторы на случай отключения электроэнергии на военной базе. Майор Чангиз заверил Старка, что теперь не существует никакой опасности саботажа на силовой установке базы.

– Революция полностью завершилась, капитан, имам взял власть в свои руки.

– А левые?

– Имам приказал уничтожить их, если только они не станут верны нашему Исламскому государству, – тяжело и зловеще сказал майор Чангиз. – Левых, курдов, бехаистов, чужеземцев – любых врагов. Имам знает, что делать.

Имам. Во время допроса в комитете Хусейна Старк наблюдал все то же самое. Почти как если бы Хомейни был полубогом, подумал он. Хусейн был главным судьей и обвинителем в комнате суда – части мечети, – заполненной враждебно настроенными людьми всех возрастов, все с зелеными повязками, пять судей – никого из посторонних.

– Что вам известно о побеге врагов ислама из Исфахана на вертолете?

– Ничего.

Тотчас же один из оставшихся судей – все они были молодыми людьми, грубыми и едва умевшими читать, – воскликнул:

– Он виновен в преступлениях против Бога и преступлениях против Ирана как эксплуататор на службе американских сатанистов! Виновен!

– Нет! – возразил Хусейн. – Это суд права, действующий по законам Корана. Он здесь, чтобы отвечать на вопросы, а не за преступления, пока еще нет. Он не обвиняется ни в каких преступлениях. Капитан, расскажите нам все, что вам известно об исфаханском преступлении.

Воздух в комнате был зловонным. Старк не видел вокруг ни одного дружелюбного лица, а ведь всем им было известно, кто он такой, все они знали о сражении с федаинами в Бендер-Дейлеме. Его страх стал тупой болью, которая пришла с пониманием, что здесь ему никто не поможет, что он в их власти.

Он набрал в грудь побольше воздуха и заговорил, тщательно подбирая слова.

– Именем Бога Всемилостивого, Милосерднейшего! – произнес он, начав так, как начиналась первая сура Корана, и по комнате пробежал удивленный шепоток. – Я ничего не знаю сам, ничего из этого не видел своими глазами и ни в чем из этого не участвовал. А был в Бендер-Дейлеме в это время. Насколько мне известно, ни один из моих людей не имеет к этому никакого отношения. Я знаю лишь то, что Затаки из Абадана сообщил мне, когда вернулся из Исфахана. Вот его слова в точности: «Мы слышали, что во вторник какие-то приспешники шаха, все офицеры, бежали на юг в вертолете, который пилотировал какой-то американец. Да проклянет Аллах всех сатанистов!» Вот все, что он сказал. Вот все, что я знаю.

– Ты сатанист! – торжествующе оборвал его один из судей. – Ты американец. Ты виновен.

– Я человек Книги, и я уже доказал, что я не сатанист. Если бы не я, многие из вас были бы мертвы.

– Если бы мы погибли на базе, то сейчас были бы в раю, – сердито отозвался один из «зеленых повязок» в дальнем углу комнаты. – Мы исполняли труд Божий. К тебе это не имело никакого отношения, неверный.

Крики согласия. Внезапно Старк издал рев ярости.

– Клянусь Богом и Пророком Бога! – вскричал он. – Я – человек Книги, и Пророк дал нам особые привилегии и защиту! – Теперь его трясло от гнева, страх исчез, он досыта наелся этим балаганным судом, их слепотой, тупостью, невежеством, фанатизмом. – В Коране говорится, чтобы люди Книги не преступали границ правды в своей вере, как и не следовали желаниям тех, кто уже свернул и заставил многих других свернуть с прямого пути. Я не преступил, – хрипло закончил он, сжимая пальцы в кулаки, – и пусть Аллах проклянет того, кто скажет иначе.

Они все как один уставились на него, пораженные, даже Хусейн.

Один из судей нарушил молчание:

– Ты… ты повторяешь наизусть слова Корана? Ты и по-арабски читаешь так же хорошо, как говоришь на фарси?

– Нет. Не читаю, но Ко…

– Значит, у тебя был учитель, мулла?

– Нет. Нет, я чи…

– Тогда ты колдун! – воскликнул еще кто-то. – Как еще ты можешь знать Коран, если у тебя не было учителя и ты не читаешь по-арабски, на священном языке Корана?

– Я прочел его на английском, моем родном языке.

Еще большее изумление и недоумение, пока не заговорил Хусейн:

– То, что он говорит, правда. Коран переведен на многие чужеземные языки.

Молодой иранец с лицом, изрытым оспой, близоруко щурясь, уставился на него сквозь очки с толстыми треснувшими линзами:

– Если он переведен на другие языки, ваше превосходительство, то почему его нет на фарси, чтобы мы могли его читать, если бы умели читать?

– Язык Священного Корана – арабский, – ответил Хусейн. – Чтобы по-настоящему знать Священный Коран, правоверный должен уметь читать по-арабски. Муллы всех стран учат арабский по этой причине. Пророк, чье имя да будет благословенно, был арабом. Аллах говорил с ним на этом языке, чтобы другие потом записали за Ним. Чтобы истинно познать Священную Книгу, ее нужно прочесть так, как она была написана. – Хусейн обратил свои черные глаза на Старка. – Перевод всегда хуже оригинала. Не правда ли?

Старк заметил любопытное выражение его глаз.

– Да, – сказал он, следуя своей интуиции, которая подсказывала, что ему лучше согласиться. – Да, да, это так. Я бы хотел прочесть Священный Коран в оригинале.

Снова молчание. Молодой человек в очках спросил:

– Если вы знаете Коран настолько хорошо, что можете повторять его наизусть, как мулла, то почему вы не мусульманин, почему вы не правоверный?

Старк замялся, почти в панике, не зная, что ему ответить, но понимая, что ошибочный ответ наверняка будет означать смерть. Молчание сгущалось, потом он услышал собственный голос:

– Потому что Бог еще не снял кожу, закрывающую мои уши, равно как и не открыл пока еще мой дух. – Потом добавил невольно: – Я не сопротивляюсь, я жду. Я жду терпеливо.

Настроение в комнате поменялось почти ощутимо. Теперь молчание было добрым. Сочувствующим. Хусейн мягко произнес:

– Идите к имаму, и ваше ожидание закончится. Имам откроет ваш дух для славы Аллаха. Имам откроет ваш дух. Я знаю, я сидел у ног имама. Я слышал, как имам проповедовал Слово, давая Закон, распространяя вокруг Покой Аллаха. – (По комнате пронесся вздох, и все сейчас сосредоточились на мулле, смотрели в его глаза и горевший в них свет – даже Старк, который ощутил леденящий холод и одновременно с ним душевный подъем.) – Разве имам не пришел, чтобы освободить дух этого мира? Разве имам не появился среди нас, чтобы очистить ислам от зла и распространить ислам по всему миру, передать послание Аллаха… как это было обещано? Имам есть.

Это слово повисло в комнате. Они все поняли. Понял и Старк. «Махди!» – подумал он, пряча свое потрясение. Хусейн намекает, что Хомейни на самом деле махди, легендарный «скрытый имам», который исчез много веков назад и, как верят шииты, просто спрятался от глаз людей, – бессмертный, который, как обещал Аллах, однажды вернется, дабы очистить веру, открыть подлинный смысл Корана.

Старк видел, как они смотрели на муллу во все глаза. Многие кивали, по лицам других струились слезы, восторг поднял их всех над собой, дал удовлетворение, и не было среди них ни одного, кто бы не верил или усомнился. Боже милосердный, обескураженно подумал Старк, если иранцы облекут Хомейни в эту мантию, его власти не будет предела, двадцать, тридцать миллионов мужчин, женщин, детей будут отчаянно желать угодить ему, с радостью пойдут на смерть по малейшей его прихоти. Да и почему бы нет? Махди гарантирует им место в раю, именно гарантирует!

Кто-то произнес:

– Бог велик.

Остальные эхом повторили, и все разом заговорили друг с другом, Хусейн направлял их беседу, о Старке все забыли.

По прошествии времени его заметили и отпустили с напутствием:

– Повидайте имама, повидайте и уверуйте…

Возвращаясь в лагерь, Старк испытывал странную легкость в ногах. Он вспомнил, что никогда раньше воздух не казался ему столь сладостным, никогда еще радость жизни так не наполняла его. Может быть, это оттого, что я был близок к смерти, подумал он. Я был уже мертвецом, а потом каким-то непостижимым образом мне вернули жизнь. Почему? И Том, почему он избежал участи, уготованной ему в Исфахане, на плотине Диз и даже в самом НВС? Есть ли причина? Или все это просто удача?

ОТЕЛЬ «ИНТЕРНЕШНЛ», ЭЛЬ-ШАРГАЗ. 18:42.

– Ты смог бы это сделать, Скрэг? – спросил Гэваллан; солнце клонилось к закату.

– Энди, мне было бы легко умыкнуть мои пять птичек и всех ребят из Бендер-Ленге, – ответил Скрэггер. – Понадобился бы подходящий денек, и нам пришлось бы пройти ниже радаров Киша, но мы могли бы это сделать, если ребята захотят стать соучастниками в этом деле. Но чтобы и со всеми нашими запчастями тоже? Никак не получится, невозможно.

– Ты бы сделал это, если бы было возможно? – спросил Гэваллан.

Он прибыл сегодняшним рейсом из Лондона. Деловые новости из Абердина были одна хуже другой: «Импириэл эр» наращивала давление, подрезая его в Северном море своими низкими расценками, нефтяные компании старались выжать из него все до последнего, и Линбар созвал специальное заседание совета для расследования «возможных» просчетов в управлении «С-Г».

– Ты бы сделал это, Скрэг? – снова спросил Гэваллан.

– Только сам по себе, а все остальные должны быть в безопасности за пределами Ирана.

– А твои ребята согласились бы?

Потягивая пиво, Скрэггер на мгновение задумался. Они сидели за столиком на одной из безупречных террас, окружавших плавательный бассейн самого нового из отелей, построенного в этом крошечном эмирате. На террасе тут и там виднелись другие посетители, но рядом никого не было. Благоухающий воздух, температура двадцать с небольшим градусов, ветерок, которого как раз хватало, чтобы подрагивали ветви пальм, и обещание чудесного вечера впереди.

– Эд Восси согласился бы. – Скрэггер ухмыльнулся. – В нем достаточно австралийского презрения к законам и американской легкости на подъем. Не думаю, чтобы Вилли Нойхтрайтер согласился. Ему будет тяжело нарушить столько правил, когда не ему на хвост наступили и не его благополучию грозит беда. А что говорит Дюк Старк? И Том Лочарт, и Руди?

– Еще не знаю. В среду я послал Дюку письмо через Джонни Хогга.

– Это вроде бы опасно, нет?

– И да и нет. Джонни Хогг – надежный курьер, но это большая проблема – наладить безопасную связь. Том Лочарт скоро будет в Ковиссе. Ты слышал о Загросе?

– Как не слышать! Они там в горах все на голову больные. А что старина Руди?

– Не знаю пока, как с ним безопасно связаться. Может, Мак что-нибудь придумает. Я утром лечу на сто двадцать пятом в Тегеран, и мы должны встретиться и переговорить в аэропорту. Потом я сразу вернусь, у меня билет на ночной рейс до Лондона.

– Ты, я смотрю, слегка подталкиваешь ситуацию, а, сынище?

– Есть у меня пара-тройка проблем, Скрэг. – Гэваллан внимательно разглядывал свой бокал, рассеянно покручивая виски вокруг кубиков льда внутри.

Мимо них проходили постояльцы отеля и среди них три девушки в бикини, с золотистым оттенком кожи, длинными черными волосами, с небрежно наброшенными на плечи полотенцами. Скрэггер заметил их, вздохнул, потом опять сосредоточился на Гэваллане.

– Энди, мне, возможно, придется доставить Касиги на завод «Иран-Тода» через день-другой. Старина Жорж не разгибает перед ним спины, упершись лбом в коленки, с тех самых пор, как Касиги согласился платить ему на два доллара больше. Касиги думает, что к Рождеству нефть будет стоить все двадцать долларов за баррель.

Эта новость встревожила Гэваллана еще больше.

– Если это произойдет, взрывная волна прокатится по всем промышленно развитым странам; инфляция опять взлетит до небес. Полагаю, уж если это кому и известно, так им. – Ранее, едва Скрэггер упомянул Касиги и компанию «Тода», Гэваллан отреагировал мгновенно: «Струанз» поставлял команды и арендовал многие из судов, которые строила «Тода шиппинг», и они были старыми партнерами. – Много лет назад я знавал босса этого Касиги, человека по имени Хиро Тода. Он об этом не упоминал?

– Нет, ни разу. Ты встречался с ним? Где? В Японии?

– В Гонконге. Тода вел дела с Благородным Домом – это компания, на которую я раньше работал. В те дни «Тода шиппинг» занималась главным образом строительством кораблей и не была еще тем огромным конгломератом, каким является сегодня. – Лицо Гэваллана стало жестким. – Моя семья с давних времен была из шанхайских китайских торговцев. Наша компания была практически разорена во время Первой мировой, потом мы объединились со «Струанз». Мой старик был в Нанкине в тридцать первом году, когда японцы устроили там резню, а потом попался им в руки в Шанхае сразу после Пёрл-Харбора и уже не пережил лагеря для военнопленных. – Гэваллан разглядывал отражения на бокале, мрачнея все больше и больше. – Мы потеряли много добрых друзей в Шанхае и Гонконге. Я не могу простить им того, что они творили в Китае, никогда не прощу, хотя, с другой стороны, надо ведь жить дальше, так? Приходит день, когда нужно зарывать топор, хотя стоит иногда поглядывать на старые следы от их зубов.

– И я чувствую то же самое. – Скрэггер пожал плечами. – Касиги вроде ничего. Где он сейчас?

– В Кувейте. Возвращается завтра, и я должен отвезти его в Бендер-Ленге на консультации, назначенные на утро.

– Если ты полетишь на завод «Иран-Тода», как думаешь, у тебя получится подскочить повидаться с Руди? Может быть, прозондировать его?

– Отличная мысль, Энди.

– Когда увидишь Касиги, упомяни при случае, что я знаю его председателя правления.

– Конечно, конечно упомяну. Я мог бы поинтересоваться у него, не… – Он замолчал, глядя поверх плеча Гэваллана. – Посмотри-ка, Энди, воистину сладостная картина для измученного взора!

Гэваллан повернулся на запад. Закат был совершенно неземной красоты: далекие облака расписаны красными, пурпурными, охряными, золотыми красками, солнце, почти на три четверти опустившееся за горизонт, окрасило воды Персидского залива в кровавый цвет, легкий ветерок играл пламенем свечей на крахмальных скатертях, уже постеленных для ужина на террасе ресторана.

– Ты прав, Скрэг, – тотчас согласился он. – Неподходящий сейчас момент, чтобы быть серьезным. Дела подождут. В мире нет картин великолепнее тех, что рисует заходящее солнце.

– А? – Скрэггер недоуменно уставился на него. – Господи ты боже мой, да я не закат имел в виду, а девчонку.

Гэваллан вздохнул. Девчонкой была Паула Джанкани в крошечном бикини, только что вышедшая из бассейна внизу под ними: капельки воды на коже поблескивали и вспыхивали бриллиантами в лучах заходящего солнца, она вытирала полотенцем то ноги, то руки, то спину, то опять ноги, потом накинула прозрачный купальный халатик, полностью и с веселым удовольствием отдавая себе отчет в том, что вокруг не было ни одного мужчины, который не оценил бы это представление, или женщины, которая ей не завидовала бы.

– Ты похотливый сукин сын, Скрэг.

Скрэггер рассмеялся и сказал, еще больше подчеркивая свой австралийский выговор:

– Тока одна радость в жизни у меня и осталась, хрен старый! Нет, ты глянь, эту Паулу прям хоть в книжку вставляй.

Гэваллан изучающе посмотрел на нее:

– Ну-у, в итальянских девушках вообще обычно есть что-то сверхособенное, но эта юная леди… она не такая потрясающая красавица, как Шахразада, и в ней нет этакой экзотической тайны, как в Азаде, но я с тобой согласен, Паула – уникальное создание.

Вместе со всеми остальными они провожали ее взглядом, когда она шла между столиками, возбуждая страсть и зависть, тянувшиеся за ней подобно шлейфу, пока не исчезла в огромном холле отеля. Они сегодня ужинали все вместе: Паула, Дженни, Мануэла, Скрэггер, Гэваллан, Шандор Петрофи и Джон Хогг. «Боинг-747» Паулы снова был в Дубае, в нескольких милях по шоссе от отеля, ожидая разрешения вернуться в Тегеран за новой партией итальянских граждан, и Дженни Мак-Ивер случайно встретила ее, когда ходила по магазинам.

– Энди, старина, – вздохнул Скрэггер, – мне непременно хотелось бы ей вставить, можешь не сомневаться.

– Толку тебе от этого все равно никакого не будет, Скрэг. – Гэваллан коротко хохотнул и заказал себе еще виски с содовой у безупречно одетого официанта-палестинца, мгновенно возникшего рядом с их столиком.

Некоторые из гостей отеля уже были элегантно и дорого одеты для чудесного вечера: последняя парижская мода, глубокие вырезы на платьях, накрахмаленные белые смокинги – или дорогая повседневная одежда. Гэваллан был в превосходно сшитом костюме для тропиков, Скрэггер надел традиционную форму: белая рубашка с коротким рукавом с погонами и наградными планками, черные брюки и ботинки.

– Еще пивка, Скрэг?

– Нет, спасибо, приятель. Я доработаю этот бокальчик и подготовлюсь для Пульсирующей Паулы.

– Мечтать не вредно! – Энди снова посмотрел на закат.

Гэваллан чувствовал себя лучше, его старый друг помог ему собраться, когда он расклеился. Солнце почти совсем скрылось за горизонтом, прекрасное как никогда, и он вспомнил закаты в Китае в былые дни, переносясь мыслями в Гонконг, к Кэти и Иэну, к веселью в Большом Доме на Пике – вся семья в добром здравии и прекрасном настроении, – к их собственному дому на мысе Шек-О, когда они жили вместе, а Мелинда и Скот были еще детьми и носились туда-сюда по всему дому, а далеко внизу сампаны, джонки и корабли всех размеров купались в лучах закатного солнца над спокойным морем.

Краешек солнца скрылся за полосой воды. С большой торжественностью Гэваллан несколько раз негромко хлопнул в ладоши.

– Это ты чего вдруг, Энди?

– А? О, извини, Скрэг. В былые дни мы имели привычку аплодировать солнцу, Кэти и я, в ту самую секунду, когда оно исчезало. Чтобы поблагодарить его за то, что оно есть, и за показанное нам уникальное представление, за то, что мы живы и можем им наслаждаться. Вот именно этот закат ты видишь в последний раз в жизни. Такой, как сегодня. Ты больше никогда не увидишь его снова. – Гэваллан пригубил виски, глядя на отсвет закатившегося солнца. – Первый человек, который поделился со мной этой мыслью, был удивительным парнем, мы стали большими друзьями – до сих пор дружим. Великий человек, и жена у него тоже потрясающая женщина. Как-нибудь я тебе о них расскажу. – Он повернулся спиной к западу, наклонился вперед и тихо спросил: – Бендер-Ленге. Ты думаешь, это возможно?

– Да. Если бы речь шла только о нас в Бендер-Ленге. Конечно, нам все равно пришлось бы все тщательно спланировать, радар на Кише сейчас дерганый, как никогда, но мы смогли бы проскользнуть под ним в подходящий день. Большая проблема заключается в том, что наш наземный иранский персонал вместе с нашим ныне дружелюбным, но фанатично настроенным комитетом и нашим новым недружелюбным клоуном из «Иран ойл» буквально в несколько минут сообразят, что мы дали деру, не могут не сообразить, когда все птички разом поднимутся в воздух и исчезнут. Они тут же завопят: «Тревога!», и Иранское управление воздушным движением тут же даст по радио ориентировки по нам в Дубай, Абу-Даби, сюда – по сути, вообще всем от Омана до Багдада, включая саудовцев и Кувейт, – с приказом задержать нас немедленно по прибытии. Даже если мы все благополучно сюда доберемся… Ну, старый шейх – отличный парень, либерал и друг, но, черт, он не сможет пойти против Тегерана, когда они будут в своем праве, даже если бы они были и не правы. Он не может себе позволить затеять драку с Ираном: у него довольно большой процент шиитов среди его суннитов, не такой высокий, как в одних странах Персидского залива, более высокий, чем в других.

Гэваллан встал, подошел к краю террасы и посмотрел вниз на Старый город – некогда великий порт ловцов жемчуга, пиратская крепость, рынок рабов, торговый центр, называвшийся, подобно Сухару в Омане, Воротами в Китай. С древних времен залив был золотым морским звеном, связывавшим Средиземноморье – в ту пору центр всего мира – и Азию. Морские финикийские торговцы, которые изначально были родом из Омана, господствовали над этим невообразимо богатым торговым маршрутом, выгружая товары из Азии и Индии в Шатт-эль-Арабе, откуда короткими караванными путями они доставлялись на рынки, образовав со временем в Средиземноморье свою морскую империю, основав города-государства, подобные Карфагену, которые могли угрожать самому Риму.

Обнесенный стенами Старый город с плоскими крышами был прекрасен в свете умирающего дня, неиспорченный и защищенный от современных построек, с господствующей над ним крепостью шейха. За эти годы Гэваллан познакомился с шейхом и научился восхищаться им. Его маленькое государство было окружено эмиратами, но оставалось независимым, суверенным анклавом, протянувшимся вглубь от побережья едва на двадцать миль при длине береговой полосы в семь. Но и на земле, и в море, на сотню миль до самых территориальных вод Ирана, под ним лежало несколько миллиардов баррелей нефти, до которых было легко добуриться. Поэтому Эль-Шаргаз имел Старый город и отдельный от него новый город с дюжиной современных отелей и небоскребов и с аэропортом, который пусть и впритык, но мог принимать «Боинги-747». Его богатство было ничтожным в сравнении с Эмиратами, или Саудовской Аравией, или Кувейтом, но его хватало, чтобы обеспечить избыток всего, если выбирать это «все» с головой. Шейх был таким же мудрым, как и его умудренные знанием жизни и света финикийские предки, таким же яростно независимым, и, хотя сам он не умел ни читать, ни писать, его сыновья окончили лучшие университеты в мире. Он, его семья и его племя владели всем, его слово было законом, он был суннитом, не фундаменталистом, и терпимо относился к своим иностранным подданным и гостям при условии, что они вели себя как положено.

– Он также ненавидит Хомейни и всех фундаменталистов, Скрэг.

– Да. Но задирать Хомейни он все равно не посмеет. Это нам не поможет.

– Это нам не повредит. – Гэваллан чувствовал себя очищенным закатом. – Я планирую зафрахтовать пару грузовых семьсот сорок седьмых, перегнать их сюда, и когда наши вертолеты прибудут, мы снимем с них лопасти, до упора набьем их утробы и двинем отсюда на всех парах. Быстрота – ключ к успеху. И планирование.

Скрэггер присвистнул:

– Ты и в самом деле намерен провернуть это?

– Я и в самом деле намерен посмотреть, сможем ли мы провернуть это, Скрэг, и каковы наши шансы. Дело самое серьезное, если мы потеряем все наши иранские вертолеты, оборудование и запчасти, мы закроемся. Страховки у нас никакой нет, и мы по-прежнему должны платить по своим счетам. Ты партнер, ты можешь сам посмотреть все цифры сегодня вечером. Я привез их тебе. И Маку.

Скрэггер подумал о своей доли в компании – все, что он имел, – и о Нелл, своих детях и их общих детях в Сиднее, и о ферме в Балдуне, которая в течение ста лет была их семейным хозяйством по разведению овец и коров, которую они потеряли во время великой засухи и к которой он присматривался уже много-много лет, мечтая снова ее выкупить.

– Энди, мне не нужно на цифры смотреть. Если ты говоришь, что дело плохо, значит плохо. – Он рассматривал рисунки облаков на небе. – Я тебе вот что скажу: я позабочусь о Бендер-Ленге, если ты сможешь придумать план и если остальные согласятся. После ужина мы, может быть, с часок сможем поговорить о технической стороне вопроса, а потом за завтраком закончим. Касиги не вернется из Кувейта раньше девяти утра. Мы расставим все по местам.

– Спасибо, Скрэг. – Гэваллан хлопнул его по плечу, возвышаясь над ним. – Я чертовски рад, что ты оказался здесь, чертовски рад, что ты был с нами все эти годы. Впервые я начинаю думать, что у нас есть шанс и что я не занимаюсь пустыми мечтами.

– Одно условие, старина, – добавил Скрэг.

Гэваллан тут же насторожился:

– Я не могу помочь с твоим медицинским освидетельствованием, если там что-то окажется не в порядке. Никак не смо…

– Может, помолчишь? – Скрэггер был задет за живое. – Это не имеет отношения к Грязному Дункану и моему медосмотру. Там все будет нормально, пока мне не стукнет семьдесят три. Нет, мое условие касается сегодняшнего ужина: ты посадишь меня рядом с Паулой Светозарной, затем Дженни, Мануэлу – рядом со мной с другой стороны, а этого приплясывающего от возбуждения венгра Шандора – в дальнем конце стола рядом с Джоном Хоггом.

– Идет!

– Ладушки! Так что ты, приятель, не волнуйся, меня на пяти войнах дрючило достаточное число генералов, чтобы я чему-то научился. Пора переодеться к ужину. – Эти разговоры про Бендер-Ленге уже становились скучными, тут и думать нечего. Он пружинящей походкой зашагал прочь, худой и стройный.

Гэваллан протянул кредитку улыбающемуся официанту-палестинцу.

– Это не нужно, сахиб, пожалуйста, просто подпишите счет, – сказал официант, потом тихо добавил: – Если мне будет позволено дать совет, эфенди, когда будете расплачиваться, не пользуйтесь «Америкэн экспресс», для администрации это самая дорогая карта.

Озадаченный, Гэваллан оставил чаевые и ушел.

МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ ТЕГЕРАНА. 11:58. Дверь пассажирского салона 125-го закрылась за Робертом Армстронгом и полковником Хашеми Фазиром. В кабине пилота Джон Хогг поднял большой палец, показывая Гэваллану и Мак-Иверу, стоявшим на бетоне рядом с машиной, что все в порядке, и покатил на взлетную полосу, направляясь в Тебриз. Гэваллан только что прибыл из Эль-Шаргаза, и это был первый момент, когда они с Мак-Ивером остались одни.

– Как дела, Мак? – спросил он.

Ледяной ветер дергал за их теплую зимнюю одежду и подымал вокруг столбики снежной пыли.

– Проблемы, Энди.

– Это я знаю. Рассказывай быстро.

Мак-Ивер наклонился ближе к нему:

– Я только что узнал, что у нас не больше недели, потом запретят все полеты в ожидании национализации.

– Что? – Гэваллан вдруг перестал ощущать холод и вообще все вокруг. – Талбот тебе сказал?

– Нет, Армстронг, несколько минут назад, когда полковник ходил в туалет и мы остались наедине. – Лицо Мак-Ивера перекосилось. – Этот ублюдок сообщил мне со своей гладкой напускной вежливостью: «Я бы не рассчитывал больше чем на десять дней, будь я на вашем месте. Неделя у вас, пожалуй, точно есть. И не забывайте, Мак-Ивер, в закрытый рот мухи не залетают».

– Бог мой, ему известно, что мы что-то планируем?

Порыв ветра забросал их колючими снежинками.

– Не знаю. Я просто не знаю, Энди.

– А что насчет НВС? Он о нем упоминал?

– Нет. Когда я спросил у него про эти бумаги, он сказал лишь: «Они в надежном месте».

– Он не говорил, когда мы сегодня должны встретиться?

Мак-Ивер покачал головой:

– «Если вернусь вовремя, то свяжусь с вами». Сволочь! – Он резко распахнул дверцу автомобиля.

В смятении Гэваллан смахнул снег с куртки и скользнул в приятное тепло. Стекла машины запотели. Мак-Ивер включил обогреватель стекол и поставил обдув на максимум, печка уже работала на полную, потом он пихнул в щель магнитофонную кассету, сделал звук погромче, выругался, убавил его снова.

– Что еще не так, Мак?

– Да практически все! – выпалил Мак-Ивер. – Эрикки похитили Советы или КГБ, и он торчит где-то на севере возле турецкой границы со своим двести двенадцатым, занимаясь бог знает чем… Ноггер думает, что его заставили помогать им потрошить тайные американские пункты радиолокационного слежения. Ноггер, Азаде, два наших механика и британский капитан едва успели унести ноги из Тебриза, спасая свои жизни. Они вернулись вчера и сейчас сидят у меня в квартире. По крайней мере, сидели, когда я уходил сегодня утром. Бог мой, Энди, ты бы видел их состояние, когда они появились! Капитан оказался тем же самым, который спас Чарли в Дошан-Тапехе и которого Чарли тогда подкинул до Бендер-Энзили…

– Что он сделал?

– Это была тайная операция. Парень – капитан в гуркхском полку, его зовут Росс, Джон Росс, от него и от Азаде трудно было добиться чего-то толкового, Ноггер тоже был изрядно возбужден. Сейчас они, по крайней мере, в безопасности, но… – Голос Мак-Ивера вдруг сорвался. – Извини, что приходится говорить тебе это, но мы потеряли механика в Загросе, Долбаря Джордона, его застрелили, и…

– Боже милостивый! Старик Долбарь мертв?

– Да… да, боюсь, что так, и твоего сына задело… несильно, – торопливо добавил Мак-Ивер, когда Гэваллан побледнел. – Скот в порядке, с ним все нормально…

– Насколько несильно?

– Пуля прошла навылет через правое плечо. Кость не задета, только мягкие ткани… Жан-Люк сказал, что у них есть пенициллин, медик, рана чистая. Скот не сможет завтра вести двести двенадцатый в Эль-Шаргаз, поэтому я попросил Жан-Люка заменить Скота и забрать его с собой, потом вернуться в Тегеран со сто двадцать пятым, и мы перебросим его назад в Ковисс.

– Что, черт подери, там произошло?

– Точно не знаю. Сегодня утром я получил сообщение от Старка, который только что услышал обо всем от Жан-Люка. Похоже, в Загросе действуют террористы. Думаю, та же шайка, которая напала на «Белиссиму» и «Розу». Они, должно быть, прятались в засаде в лесу вокруг базы. Долбарь Джордон и Скот загружали запчасти в двести двенадцатый сегодня после рассвета, и по ним открыли огонь. Бедному старине Долбарю досталась бо́льшая часть пуль, а Скоту – только одна… – Увидев лицо Гэваллана, Мак-Ивер снова поспешил добавить: – Жан-Люк заверил меня, что Скот вне опасности, Энди, Богом клянусь!

– Я думал не только о Скоте, – тяжело произнес Гэваллан. – Долбарь был с нами почти с самого начала… У него ведь вроде трое детишек?

– Да, да, это так. Ужасно. – Мак-Ивер отпустил сцепление и аккуратно повел машину по снегу к зданию управления компании. – Они все еще в школе учатся, если не ошибаюсь.

– Я сделаю что-нибудь для них сразу же, как только вернусь. Продолжай про Загрос.

– Да больше рассказывать особенно нечего. Тома Лочарта там в тот момент не было: ему пришлось переночевать в Ковиссе из-за пятницы. Жан-Люк сказал, что никого из нападавших они не видели, никто не видел, выстрелы были сделаны прямо из леса. На базе в любом случае царила полная неразбериха, все вертолеты работают сверхурочно, доставляя людей с буровых, разбросанных по всей округе, и потом партиями переправляя их в Шираз, все торопятся успеть до крайнего срока, который наступает завтра на закате.

– Они успевают?

– Более-менее. Мы вывезли всех нефтяников и всех наших ребят, переправили самые ценные запчасти и все вертолеты в Ковисс. Вспомогательное оборудование на буровых придется оставить, но это не наша забота. Один Бог знает, что станется с буровыми и с базой без присмотра.

– Все площадки опять зарастут и одичают.

– Согласен, столько трудов коту под хвост! Полный идиотизм! Я спросил полковника Фазира, может ли он что-нибудь сделать. Этот сукин сын просто улыбнулся своей гнусной улыбочкой и сказал, что сейчас очень трудно выяснить, какого черта происходит даже в соседнем кабинете здесь, в Тегеране, не говоря уже о том, что творится так далеко на юге. Я у него спрашиваю, как насчет комитета в аэропорту, может, они смогли бы помочь? Он говорит, нет, комитеты почти ни с кем не поддерживают никаких связей, даже здесь, в Тегеране. Дословно: «Там, в горах Загрос, среди полуцивилизованных кочевников и горцев, если у вас нет автомата и вы не иранец, предпочтительно аятолла, вам лучше всего делать то, что они говорят». – Мак-Ивер закашлялся и нервно высморкался. – Этот сукин сын говорил серьезно, не смеялся над нами, Энди. При этом нельзя сказать, что он и не радовался.

Гэваллан был обескуражен: столько вопросов нужно задать, на столько ответить, все под угрозой, и здесь, и дома. Неделя до Судного дня? Слава богу, что Скот… Бедняга Долбарь, жалко старикана… Боже Всемогущий, в Скота стреляли! Он угрюмо посмотрел в ветровое стекло и увидел, что они приближаются к грузовой зоне.

– Останови машину на минутку, Мак, нам лучше поговорить без свидетелей.

– Извини, да, я не очень ясно соображаю.

– Ты в порядке? Я имею в виду здоровье?

– О, с этим все нормально, вот только от кашля надо избавиться… Просто… просто мне страшно. – Мак-Ивер произнес это ровным голосом, но его признание вонзилось в Гэваллана, как заточка. – Все вышло из-под контроля, я уже потерял одного человека, НВС по-прежнему висит над нашими головами, старина Эрикки в опасности, мы все в опасности, «С-Г» и все, ради чего мы работали. – Он в раздражении подергал рулевое колесо. – С Джен все хорошо?

– Да, да, с ней все в порядке, – терпеливо ответил Гэваллан, переживая за него. Он уже второй раз отвечал сегодня на этот вопрос. Мак-Ивер задал его, едва он спустился по трапу 125-го. – Дженни в полном порядке, Мак, – сказал он, повторяя то, что сообщил ему раньше. – Я привез от нее письмо, она разговаривала и с Хэмишем, и с Сарой, в обеих семьях все слава богу, а у крошки Ангуса прорезался первый зубик. Дома все хорошо, все в добром здравии, и у меня в дипломате бутылка «Лох-Вая» от нее. Она пыталась улестить Джонни Хогга и пролезть в самолет – просила спрятать ее в туалете, мол, я и не замечу, – даже после того, как я сказал ей «нет, прошу прощения». – Впервые на лице Мак-Ивера появилось подобие улыбки.

– С Джен в два счета не сладишь, это точно. Я рад, что она там, а не здесь, очень рад, любопытно, однако, как начинаешь по ним скучать. – Мак-Ивер смотрел прямо перед собой. – Спасибо, Энди.

– Не за что. – Гэваллан подумал минуту. – А зачем отправлять с двести двенадцатым Жан-Люка? Почему не Тома Лочарта? Разве было бы не лучше вытащить его отсюда?

– Разумеется, лучше, но он отказывается уезжать из Ирана без Шахразады… Тут еще одна проблема. – Музыка на кассете доиграла до конца стороны, он перевернул кассету и включил снова. – Я не могу ее разыскать. Том тревожится за нее, попросил меня съездить в дом ее семьи возле базара, что я и сделал. Сколько ни стучал, никто не отозвался, похоже, там не было ни одного человека. Том уверен, что она ходила на эту женскую демонстрацию.

– Господи! Мы слышали про волнения и аресты по Би-би-си и про нападения полоумных фанатиков на некоторых женщин. Ты думаешь, она в тюрьме?

– Всем сердцем надеюсь, что нет. Ты слышал про ее отца? А, ну конечно, я же сам тебе рассказывал в твой прошлый приезд. – Мак-Ивер рассеянно протер лобовое стекло рукавом. – Что ты хочешь делать? Подождать здесь, пока самолет не вернется?

– Нет. Давай съездим в Тегеран. У нас есть время? – Гэваллан посмотрел на часы – 12:25.

– О да. Тут целый груз «лишних» запчастей, которые нужно будет погрузить на борт. Время у нас будет, если поехать прямо сейчас.

– Хорошо. Я бы хотел повидать Азаде и Ноггера… и этого парня Росса. И особенно Талбота. Мы могли бы проехать мимо дома Бакравана, попытать счастья еще раз. А?

– Хорошая мысль. Я рад, что ты здесь, Энди, очень рад. – Мак-Ивер отпустил сцепление, колеса с визгом крутанулись на снегу.

– Я тоже, Мак. Вообще-то, я и сам никогда не чувствовал себя так хреново.

Мак-Ивер кашлянул и прочистил горло.

– Плохие новости из дома?

– Да. – Гэваллан рассеянно протер запотевшее боковое стекло тыльной стороной перчатки. – В понедельник назначено специальное заседание совета «Струанз». Мне нужно будет дать ответы по Ирану. Чертовски неприятно все это!

– Линбар там будет?

– Да. Этот ублюдок точно нацелился пустить Благородный Дом по миру. Глупо расширяться в Южной Америке, когда Китай вот-вот откроется для всего мира.

Мак-Ивер нахмурился, уловив новую натянутость в голосе Гэваллана, но промолчал. Многие годы он знал об их соперничестве и обоюдной ненависти, об обстоятельствах смерти Дэвида Мак-Струана и том, как все в Гонконге удивились, когда Линбар получил высшую должность. У него оставалось немало друзей в колонии, которые присылали ему вырезки с последними новостями или слухами – животворной кровью Гонконга – о Благородном Доме и его соперниках. Но он никогда не обсуждал их со своим старым другом.

– Прости, Мак, – как-то раз резко сказал Гэваллан, – не хочу обсуждать подобные вещи или то, что происходит с Иэном, Линбаром, или Квилланом, или кем-то еще, кто имеет отношение к Благородному Дому. Официально я больше не связан с Благородным Домом. Давай на этом и остановимся.

Ну и ладно, подумал тогда Мак-Ивер и продолжал хранить молчание на этот счет. Он искоса взглянул на Гэваллана на соседнем сиденье. Годы милостиво обошлись с Энди, сказал Мак-Ивер себе, он до сих пор выглядит все таким же импозантным мужчиной, даже несмотря на все его нынешние проблемы.

– Не о чем беспокоиться, Энди. Ничего такого, с чем бы ты не справился.

– Хотел бы я сейчас в это верить, Мак. Семь дней – это огромная проблема для нас, не так ли?

– Ну, это еще мягко сказа… – Мак-Ивер заметил, что датчик топлива замигал на нуле, и разразился проклятиями. – Кто-то, должно быть, слил бензин из бака, пока машина была на стоянке. – Он остановил машину, вышел на несколько секунд, потом вернулся и с треском захлопнул дверцу. – Замок сломал, гад проклятый! Мне придется заправиться. По счастью, у нас еще есть несколько бочек бензина, и в подземной цистерне вертолетного топлива наполовину на случай чрезвычайной ситуации.

Он замолчал, его мысли осаждали Джордон, Загрос, НВС и семь оставшихся дней. Кого мы потеряем следующим? Он уже начал чертыхаться про себя, когда услышал внутри голос Дженни: «У нас все получится, если мы захотим, мы сможем, я знаю, что мы сможем…»

Гэваллан думал о своем сыне. Я не успокоюсь, пока не увижу его своими глазами. Завтра, если повезет. Если Скот не вернется до моего самолета в Лондон, я сдам билет и полечу в воскресенье. И мне каким-то образом нужно суметь встретиться с Талботом. Может быть, он сможет чем-то помочь. Бог ты мой, всего семь дней…

Времени на заправку у Мак-Ивера ушло всего ничего, он вылетел с территории аэропорта и влился в поток машин. Огромный транспортный самолет ВВС США зашел на посадку совсем низко над ними.

– Они обслуживают примерно пять семьсот сорок седьмых «боингов» в день, все еще с помощью военных диспетчеров, «под присмотром» «зеленых повязок», каждый кому не лень отдает приказы, отменяет приказы, отданные другими, и никто никого все равно не слушает, – сказал Мак-Ивер. – «Британские авиалинии» пообещали мне три места на каждом их рейсе для наших британцев – с багажом. Они надеются проталкивать сюда свой семьсот сорок седьмой каждый второй день.

– А что они хотят взамен?

– Бриллианты короны! – сказал Мак-Ивер, попробовав немного развеять их угнетенное состояние, но шутка не удалась. – Нет, Энди, ничего не хотят. Здешний директор «Британских авиалиний» Билл Шусмит – классный мужик и здорово справляется со своим делом. – Он резко крутанул руль, объезжая сгоревший автобус, лежавший на боку и перекрывавший половину дороги так, словно был аккуратно припаркован. – Сегодня женщины снова выходят на демонстрацию. По слухам, они собираются делать это каждый день, пока Хомейни не уступит.

– Если они будут держаться все вместе, ему придется.

– Я уже не знаю, что думать в эти дни. – Некоторое время Мак-Ивер вел машину молча, потом дернул большим пальцем в сторону прохожих, шагавших туда и сюда. – Эти, похоже, знают, что в мире все в порядке. Мечети забиты народом, марши в поддержку Хомейни собирают огромные толпы, «зеленые повязки» бесстрашно сражаются с левыми, левые так же бесстрашно сражаются с «зелеными повязками». – Он сипло закашлялся. – Наши сотрудники, ну, они просто кормят меня обычной иранской лестью и вежливостью, и никогда не знаешь, что у них на самом деле на уме. В одном только можно быть уверенным: все они хотят, чтобы мы убрались отсюда В-О-Н! – Мак-Ивер свернул на тротуар, чтобы избежать лобового столкновения с машиной, которая выскочила на встречную полосу и, громко сигналя, неслась на скорости, слишком высокой для скользкой от снега дороги, потом покатил дальше. – Чертов полудурок! – выругался он. – Если бы не тот факт, что я люблю свою «Лулу», я бы махнул ее на битый-перебитый пикап и показал бы этим обормотам, где раки зимуют! – Он посмотрел на Гэваллана и улыбнулся. – Энди, я очень рад, что ты здесь. Спасибо. Мне теперь лучше. Извини.

– Нет проблем, – спокойно ответил Гэваллан, но внутри у него все кипело. – Как насчет «Шамала»? – спросил он, не в силах больше держать это в себе.

– Ну, семь там дней или семьдесят… – Мак-Ивер ловко свернул, избежав еще одной аварии, вернул встречному водителю его неприличный жест, потом опять двинулся дальше. – Давай притворимся, что все согласны и мы могли бы нажать кнопку, если бы захотели, в день «Д», через семь дней… Нет, Армстронг сказал, нам лучше не рассчитывать больше чем на неделю, поэтому давай скажем, шесть дней, считая от сегодняшнего, в следующую пятницу. Пятница все равно подходит лучше всего, так?

– Потому что это их священный день. Да, я тоже об этом подумал.

– Тогда, перекраивая то, что мы тут с Чарли наработали, получается следующее: фаза первая – с сегодняшнего дня мы вывозим из Ирана всех своих иностранцев и все запчасти, какие сможем, любым возможным способом, сто двадцать пятым, машинами через Ирак и Турцию и как багаж и избыточный багаж через «Британские авиалинии». Как-нибудь я добьюсь от Билла Шусмита увеличения числа мест на их бортах для наших людей и преимущественного права пользования грузовым пространством. Мы уже вывезли два двести двенадцатых «для ремонта», и третий должен вылететь из Загроса завтра. У нас остается пять птичек здесь, в Тегеране: один двести двенадцатый, два двести шестых и два «алуэтта». Мы пошлем двести двенадцатый и «алуэтты» в Ковисс якобы в ответ на просьбу Мастака, хотя зачем они могут ему понадобиться, один Бог знает. Дюк говорит, у них и те, что есть, не все задействованы. В любом случае оставим здесь два двести шестых для отвода глаз.

– Оставим их?

– Нам все равно никак не удастся вывезти все вертолеты, Энди, сколько бы времени у нас ни было. Так, за двое суток до дня «Д», в следующую среду, последние из наших иностранцев, которые работают в управлении, – Чарли, Ноггер, оставшиеся пилоты и механики и я – садятся в сто двадцать пятый, у которого рейс в этот день, и со всем скарбом перебираются в Эль-Шаргаз, если только, конечно, нам не удастся вывезти кого-нибудь из них раньше на рейсах «Британских авиалиний». Не забывай, мы должны сохранять свой численный состав, на каждого выехавшего один прибывший. Дальше мы…

– Как насчет бумаг, разрешений на выезд?

– Я постараюсь достать бланки у Али Киа. Мне понадобятся несколько незаполненных швейцарских чеков: он принимает пешкеш, но он еще и член правления. Али Киа очень умен, горяч и жаден, но вот шкурой своей рисковать не любит. Если с ним не получится, значит на сто двадцать пятый будем пробираться, рассовывая пешкеш людям в самом аэропорту. Наше объяснение для партнеров, Киа или кого там угодно, когда они обнаружат, что мы исчезли, будет заключаться в том, что ты созвал срочное совещание в Эль-Шаргазе. Объяснение не слишком убедительное, но это значения не имеет. На этом фаза первая заканчивается. Если нам не дадут уехать, это будет означать конец операции «Шамал», потому что тогда нас используют в качестве заложников, чтобы вернуть все вертолеты, а я знаю, что ты не согласишься пожертвовать нами. Фаза вторая: мы налажи…

– А как быть со всем твоим имуществом? И имуществом всех ребят, у которых есть дома или квартиры в Тегеране?

– Компания должна будет выплатить справедливую компенсацию. Это должно стать частью расчета прибыли и убытков по «Шамалу». Договорились?

– Во что все это выльется, Мак?

– В не слишком большую сумму. У нас нет других вариантов, кроме выплаты компенсации.

– Да, да, я согласен.

– Фаза вторая: мы налаживаем бизнес в Эль-Шаргазе, где к этому времени уже произойдет несколько вещей. Ты договоришься о прибытии в Эль-Шаргаз грузовых семьсот сорок седьмых. Они должны быть там в полдень в день «Д» минус один. Далее, к этому времени Старк каким-то образом тайно припрячет достаточно бочек с горючим, чтобы они могли перелететь через залив. Кто-нибудь еще припрячет дополнительные запасы топлива на каком-нибудь богом забытом островке у берегов Саудовской Аравии или Эмиратов, если оно ему понадобится, и для Руди и его ребят из Бендер-Дейлема, которым оно точно понадобится. У Скрэга проблем с топливом не возникнет. Тем временем ты договоришься об английских регистрационных номерах для всех птичек, которые мы планируем «экспортировать», и получишь разрешения на пролет через воздушное пространство Кувейта, Саудовской Аравии и Эмиратов. Я руковожу фактическим проведением операции «Шамал». На рассвете дня «Д» ты говоришь мне «да» или «нет». Если «нет», то это решение окончательное. Если «да», то я имею право отменить приказ на исполнение, если сочту, что это будет разумно, тогда мое решение тоже становится окончательным. Договорились?

– С двумя условиями, Мак: ты проконсультируешься со мной до того, как отменишь операцию, как и я проконсультируюсь с тобой до этого по поводу «да» или «нет». И второе: если у нас не получится провести операцию в день «Д», мы попробуем еще раз в день «Д» плюс один и в день «Д» плюс два.

– Хорошо. – Мак-Ивер сделал глубокий вдох. – Фаза третья: на рассвете в день «Д» или день «Д» плюс один или плюс два – думаю, три дня – это максимум, что мы сможем продержаться, – мы передаем по радио закодированное сообщение, которое означает «Поехали!». Все три базы подтверждают получение, и тут же все приготовленные к побегу птички поднимаются в воздух и направляются в Эль-Шаргаз. Вероятно, разница во времени между прибытием машин Скрэга и последними птичками, скорее всего машинами Дюка, составит часа четыре, если все пройдет нормально. Как только машины садятся где угодно за территорией Ирана, мы заменяем иранские регистрационные номера британскими, и это дает нам отчасти законный статус. Сразу же, как только они прибывают в Эль-Шаргаз, мы загружаем семьсот сорок седьмые и улетаем в голубую даль со всеми на борту. – Мак-Ивер выдохнул. – Все просто.

Гэваллан ответил не сразу, перебирая в уме детали плана, видя его многочисленные дыры – огромное пространство для всяческих опасностей.

– План хороший, Мак.

– Нет, Энди, он совсем не хороший.

– Вчера я виделся со Скрэгом, и у нас с ним был длинный разговор. Он говорит, что «Шамал» для него осуществим, и он согласен, если мы решим это провернуть. Он пообещал осторожно прозондировать остальных за этот уик-энд и дать мне знать, но он уверен, что в нужный день сумеет вывезти своих птичек и ребят.

Мак-Ивер кивнул, но больше не сказал ничего, просто вел машину – подмороженная дорога была опасно скользкой, – ныряя в узкие проулки, чтобы избежать основных улиц, которые, как он знал, будут запружены.

– Мы уже недалеко от базара.

– Скрэг сказал, что в следующие несколько дней у него, возможно, получится слетать в Бендер-Дейлем и повидать Руди, аккуратно поговорить с ним – письма писать слишком рискованно. Кстати, он передал мне записку для тебя.

– Что в ней говорится, Энди?

Гэваллан потянулся на заднее сиденье за своим дипломатом, нашел нужный конверт и надел очки для чтения:

– Адресовано Г. Д. капитану Мак-Иверу, эсквайру.

– Он у меня дождется, когда-нибудь я всыплю ему по полной за этого Грязного Дункана, – пробормотал Мак-Ивер. – Читай.

Гэваллан вскрыл конверт, вынул оттуда лист бумаги с прикрепленным к нему еще одним листом и крякнул.

– В записке значится: «Кукиш с маслом». К ней прикреплен медицинский отчет… – он прищурился, – подписанный доктором Дж. Гернином, консульство Австралии в Эль-Шаргазе. Старый сукин сын прозвенел на норму и по холестерину, и по сахару, давление сто тридцать на восемьдесят пять… Да у него тут вообще все в норме, черт возьми! И есть приписка, сделанная рукой Скрэга: «Я еще сам привезу тебя на свой долбаный семьдесят третий день рождения, старый хрен!»

– Надеюсь, что привезет, гаденыш, да только вряд ли, время работает против него. У не… – Мак-Ивер осторожно затормозил. Их улица выходила на площадь перед базарной мечетью, но выезд был запружен кричащими людьми, многие из которых размахивали оружием. Не было места ни свернуть, ни объехать их, поэтому Мак-Ивер замедлил ход и остановился. – Это опять женщины, – сказал он, разглядев впереди текущий поток демонстранток; их звучащие лозунги и протестующие крики становились все ожесточеннее.

Машины по обеим сторонам улицы внезапно скопились в длинный хвост, зло сигналя. Тротуаров здесь не было, только обычные заполненные отходами джубы и сугробы снега, за ними – несколько уличных лавок и прохожих.

Их зажали со всех сторон. Прохожие начали присоединяться к тем, кто стоял впереди. Среди них были мальчишки и парни постарше; один из них показал Гэваллану неприличный жест, другой пнул крыло машины, за ним – третий, потом все они со смехом отбежали подальше.

– Чертовы недоноски! – Мак-Ивер видел их в зеркало заднего вида; вокруг машины собирались другие молодые люди.

Все больше мужчин проталкивались вперед мимо них, бросая на них враждебные взгляды, а некоторые как бы случайно задевали борта их машины прикладами болтающихся на плечах винтовок и автоматов. Впереди через перекресток проходила основная колонна женщин, в которой преобладали крики «Аллах-у акбарррр…».

Внезапный грохот заставил их вздрогнуть: о машину ударился брошенный камень, едва не угодивший в стекло, потом весь автомобиль начал раскачиваться, когда мальчишки облепили его, запрыгивая на крылья и капот, делая непристойные жесты. Ярость Мак-Ивера прорвалась наружу, и он резко распахнул дверцу, отшвырнув в сторону пару парней, выскочил из машины и врезался в их стаю, которая тут же разбежалась. Гэваллан так же быстро вылез из машины и бросился на тех, кто пытался перевернуть автомобиль сзади. Он ударил одного из них, и парень полетел в снег. Большинство остальных отступили, скользя на снегу и громко крича, но двое из тех, что были покрупнее, набросились на Гэваллана сзади. Он вовремя увидел их, ударил одного в грудь и припечатал второго к грузовику, оглушив его; водитель грузовика расхохотался и начал молотить изнутри по дверце своей кабины. Мак-Ивер тяжело дышал. Мальчишки отбежали на безопасное расстояние, осыпая его непристойными ругательствами.

– Берегись, Мак!

Мак-Ивер пригнулся. Камень пролетел у него над самой головой и врезался в борт грузовика, и мальчишки, человек десять-двенадцать, бросились вперед. Деваться Мак-Иверу было некуда, поэтому он встал у капота, а Гэваллан, которому тоже негде было укрыться, прижался спиной к машине. Один из парней бросился на Гэваллана с куском деревянного бруска, поднятым над головой на манер дубинки, а трое других набегали сбоку. Гэваллан увернулся, однако дубинка краем достала его по плечу, и он охнул, бросился на парня, ударом в лицо сбил его с ног, но поскользнулся и растянулся на снегу. Остальные метнулись к нему, чтобы добить. Внезапно он ощутил, что уже не лежит и беспощадные ноги не топчут его, а вместо этого ему помогают встать. Вооруженный иранец с зеленой повязкой на рукаве поддерживал его за руку, мальчишки испуганно сгрудились у стены под дулом автомата другого бойца, а престарелый мулла гневно кричал на них; вокруг них собирались прохожие. Тупо моргая, он увидел, что Мак-Ивер тоже более-менее цел и стоит рядом с капотом, потом мулла вернулся к нему и заговорил с ним на фарси.

– Извините, я не говорю на вашем языке, ваше превосходительство, – прохрипел Гэваллан, превозмогая боль в груди.

Мулла, старик с белой бородой, в белом тюрбане и черном халате, повернулся и что-то крикнул, перекрывая гул голосов, прохожим и людям в других машинах.

Один из водителей стоявшего неподалеку автомобиля вылез из машины, подошел к ним, почтительно поприветствовал муллу, выслушал его, потом обратился к Гэваллану на хорошем английском, хотя и несколько запинаясь:

– Мулла сообщает вам, что эти юноши были не правы, напав на вас, ага, и нарушили закон и что вы, совершенно очевидно, не нарушали закона и не провоцировали их. – Он слушал муллу еще какое-то время, потом снова повернулся к Гэваллану и Мак-Иверу. – Он желает, чтобы вы знали: Исламская республика послушна безупречным законам Аллаха. Юноши нарушили закон, который запрещает нападать на невооруженных чужеземцев, занимающихся своими делами. – Иранец, с бородой, средних лет, в потертой одежде, повернулся к мулле, который в этот момент что-то громко говорил толпе и молодым людям; повсюду на лицах читалось одобрение и согласие. – Вы должны быть свидетелями того, как охраняется закон. Виновные понесут наказание, и правосудие свершится немедленно. Наказание – пятьдесят плетей, но сначала юноши должны молить о прощении вас и всех остальных, кто здесь присутствует.

Среди шума и криков проходившей рядом демонстрации насмерть перепуганных парней толчками и пинками подогнали к Мак-Иверу и Гэваллану, заставили встать перед ними на колени и смиренно умолять простить их. Потом их согнали назад к стене и высекли кнутами, которыми погоняют мулов и которые быстро отыскались среди заинтересованной и улюлюкающей толпы. Наказание исполнили мулла, двое «зеленых повязок» и еще несколько человек, выбранных муллой из толпы. Безжалостно.

– Бог мой, – пробормотал Гэваллан, морщась.

Водитель-переводчик резко произнес:

– Это ислам. В исламе один закон для всех людей, одно наказание за каждое преступление, и правосудие, осуществляющееся без промедления. Наш закон – это закон Бога, его нельзя касаться, он вечен, не как на вашем продажном Западе, где законы можно выворачивать наизнанку, а правосудие откладывать и вертеть им для пользы законников, которые жиреют на этих вывертах, на продажности, на пороках или несчастьях других людей… – Вопли некоторых из мальчишек прервали его. – Эти сыновья собаки не знают, что такое гордость, – презрительно бросил он и зашагал к своей машине.

Когда наказание закончилось, мулла мягко напутствовал юношей, которые были еще в сознании, потом отпустил их и прошел вперед со своими «зелеными повязками». Толпа понемногу разошлась, оставив Мак-Ивера и Гэваллана рядом с их машиной. Их обидчики теперь являли собой жалкие кучки окровавленного тряпья, неподвижного или со стонами пытающегося подняться с земли. Гэваллан шагнул было вперед, чтобы помочь одному из них, но юноша в ужасе начал отползать в сторону, поэтому Гэваллан остановился, а потом вернулся к машине. Крылья и бамперы были помяты, на краске виднелись глубокие царапины от камней, которыми мальчишки злобно швыряли в них. Мак-Ивер, казалось, постарел на несколько лет.

– Пожалуй, я не могу сказать, что они этого совсем уж не заслуживали, – произнес Гэваллан.

– Нас бы затоптали, и черт знает, чем бы все это закончилось, если бы мулла не вмешался, – сдавленно выговорил Мак-Ивер, радуясь, что Дженни здесь не было.

Она чувствовала бы на себе каждый удар кнута, который им достался, подумал Мак-Ивер; его спина и грудь ныли от полученных ударов. Он оторвал взгляд от машины и с болезненной гримасой повел плечами. Потом заметил человека, переводившего для них, тот все еще сидел в своей машине, застряв вместе с остальными в пробке; морщась, Мак-Ивер направился к нему по снегу.

– Спасибо, спасибо за то, что помогли нам, ага! – прокричал он ему в окно, напрягая голос.

Машина у иранца была старая и помятая, в ней вместе с водителем сидели еще четверо.

Иранец опустил стекло.

– Мулла попросил себе переводчика, я помогал ему, не вам, – сказал он, кривя рот. – Если бы вы не пришли в Иран, это юное дурачье не испытало бы искушения, которое вызывает ваше отвратительное хвастовство материальными ценностями.

– Извините, я просто хотел…

– И если бы не ваши столь же отвратительные фильмы и телевидение, которые воспевают ваши безбожные уличные банды и бунтарство в классных комнатах, которые шах привез сюда по указке своих хозяев, чтобы растлить нашу молодежь, включая моего собственного сына и моих собственных учеников, эти бедные дурни все бы выросли правильными, законопослушными людьми. Будет лучше, если вы уедете до того, как вас тоже поймают за нарушением закона. – Он поднял стекло и раздраженно надавил на клаксон.

ДВОРЕЦ ХАНА. 17:19. Староста Абу-Мард стоял на коленях, каменея от страха.

– Нет, нет, ваше высочество, я клянусь, это мулла Махмуд приказал нам…

– Он не настоящий мулла, ты, шелудивый пес, всем это известно! Клянусь Аллахом, ты… ты собирался побить камнями мою дочь?! – вскричал хан; его лицо пошло пятнами, дыхание было прерывистым и хриплым. – Ты решил? Ты решил, что собираешься побить камнями мою дочь?

– Это все он, ваше высочество, – пролепетал староста, – это мулла решил, когда допросил ее и она созналась в прелюбодеянии с этим диверсантом…

– Сын собаки! Ты был в сговоре с этим ложным муллой… Лжец! Ахмед рассказал мне, как все было!

Хан оперся на подушки, позади него стоял телохранитель Ахмед, и еще два охранника находились рядом со старостой. Наджуд, его старшая дочь, и Айша, его юная жена, сидели по одну сторону, пытаясь спрятать свой ужас перед его гневом, замирая от страха, что он может обратиться на них. На коленях возле двери в грязной с дороги одежде и тоже наполненный страхом стоял Хаким, брат Азаде, который только что прибыл. Его без промедления доставили сюда под охраной по вызову хана. Хаким с тем же гневом слушал рассказ Ахмеда о том, что произошло в деревне.

– Сын собаки! – снова крикнул хан, брызжа слюной. – Ты позволил… ты позволил этому псу-диверсанту бежать… позволил ему утащить мою дочь с собой… Сначала ты укрываешь диверсанта у себя, потом… потом осмеливаешься судить члена моей… МОЕЙ… семьи и готов побить камнями… не испросив моего… МОЕГО… одобрения?

– Это все мулла! – воскликнул староста, повторяя эти слова снова и снова.

– Заткни ему пасть!

Ахмед с силой ударил старосту по уху, на мгновение оглушив его, потом грубо вздернул, опять поставил на колени и прошипел:

– Скажешь еще одно слово, и я вырежу тебе язык.

Хан пытался отдышаться:

– Айша, подай мне… подай мне одну из этих… этих таблеток…

Она торопливо придвинулась к нему, не поднимаясь с колен, открыла пузырек, положила таблетку ему в рот и вытерла слюну. Хан передвинул таблетку под язык, как говорил ему доктор, и через мгновение грудь отпустило, громовые удары в ушах ослабли и комната перестала покачиваться. Налитые кровью глаза хана обратились на старика, который плакал и дрожал всем телом и никак не мог унять дрожь.

– Ты, сын собаки! Значит, ты смеешь кусать руку, которая тобой владеет, – ты, твой мясник и вся твоя паршивая деревня. Ибрим, – приказал хан одному из своих охранников, – отведи его назад в Абу-Мард и побей камнями, пусть вся деревня побьет его камнями, побьет его камнями, потом отрежь руки мяснику.

Ибрим и еще один телохранитель подняли воющего старика на ноги, ударом кулака заставили его замолчать и открыли дверь, чтобы выйти, но остановились, когда Хаким хрипло произнес:

– Потом сожгите деревню!

Хан посмотрел на него, прищурившись.

– Да, потом сожгите деревню, – словно эхо, повторил он, не сводя глаз с Хакима, который не отвел глаз, стараясь найти в себе мужество. Дверь закрылась, и теперь тишина сгустилась, нарушаемая одним лишь натужным дыханием хана. – Наджуд, Айша, оставьте нас! – велел хан.

Наджуд замешкалась, ей очень хотелось остаться, хотелось услышать, как Хакиму будет вынесен приговор. Она злорадствовала, что Азаде застали за прелюбодеянием и поэтому накажут, когда бы ни поймали снова. Хорошо, хорошо, хорошо! Вместе с Азаде сгинут они оба, Хаким и Рыжий Нож.

– Я буду рядом, если ваше высочество соизволит позвать меня, – сказала она.

– Ты можешь идти в свои покои. Айша, ты жди в конце коридора.

Обе женщины ушли. Ахмед удовлетворенно закрыл дверь: все шло по плану. Два других охранника стояли в молчании.

Хан шевельнулся, болезненно поморщившись, и махнул им рукой:

– Подождите снаружи. Ахмед, ты останься. – Когда они ушли и в большой холодной комнате их осталось трое, взгляд Абдоллы опять вернулся к Хакиму. – «Сожгите деревню», – сказал ты. Хорошая мысль. Но это не извиняет твоего предательства или предательства твоей сестры.

– Ничто не может извинить предательства против отца, ваше высочество. Но ни Азаде, ни я не предавали вас и не замышляли заговора против вас.

– Лжец! Ты слышал Ахмеда! Она призналась в том, что предавалась блуду с диверсантом, сама призналась в этом!

– Она призналась в том, что любила его, ваше высочество, много-много лет назад. Она поклялась перед Аллахом, что никогда не совершала прелюбодеяния и не предавала своего мужа. Никогда! Перед всеми этими паршивыми псами, сыновьями собаки и еще хуже, перед этим муллой левого толка, что должна была сказать дочь хана! Разве она не старалась сберечь твое имя перед лицом этой подлой кучи дерьма?

– Все играешь словами, все пытаешься защитить шлюху, которой она стала?

Лицо Хакима посерело.

– Азаде влюбилась, как в свое время влюбилась мама. Если Азаде – шлюха, значит вы сделали шлюхой мою мать!

Кровь снова бросилась хану в лицо.

– Как ты смеешь говорить такое!

– Это правда. Вы возлегли с ней до того, как поженились. Потому что она любила вас, она тайно впустила вас в свою комнату, рискуя при этом жизнью. Она рискнула своей жизнью, потому что любила вас и потому что вы умоляли ее. Разве наша мать не убедила своего отца принять вас и уговорить вашего отца позволить вам жениться на ней вместо вашего старшего брата, который хотел взять ее второй женой? – Голос Хакима пресекся, когда он вспомнил ее умирающей, ему было семь, Азаде шесть, они еще мало понимали, видя лишь то, что их мама страдает от ужасных болей из-за чего-то, что все называли «опухоль», а снаружи, во дворе дворца, их отец Абдолла убивается от горя. – Разве она не вступалась всегда за вас перед вашим отцом и старшим братом, а потом, когда вашего брата убили и вы стали наследником, разве не она залечила разрыв между вами и вашим отцом?

– Ты… ты не можешь знать подобные вещи, ты был… ты был слишком мал!

– Старая нянька Фатима рассказала нам. Перед смертью она рассказала нам все, что смогла вспомнить…

Хан едва слушал его, тоже захваченный картинами прошлого, он вспоминал тот несчастный случай на охоте, стоивший жизни его брату, который он так тонко подстроил. Старая нянька могла знать и об этом тоже, а если это так, то об этом знает Хаким и знает Азаде, значит еще больше причин заставить их замолчать. Вспоминал он и все те волшебные мгновения, которые провел с Напталой Прекрасной, до и после брака и во все дни, пока не началась боль. Они были женаты меньше года, когда родился Хаким, два, когда появилась Азаде. Наптале тогда было всего шестнадцать, крошечная, телом похожая на Айшу, но в тысячу раз прекрасней, ее длинные волосы были как золотая канитель. Еще пять божественных лет! Детей больше не было, но это не имело никакого значения, разве у него не растет сын, крепкий и стройный, тогда как все его три сына от первой жены родились болезненными и быстро умерли, а его четыре дочери были уродливыми и сварливыми. Разве его жене не было всего двадцать два года, разве не была она полной здоровья, такой же сильной и чудесной, как двое детей, которых она произвела на свет? Времени полно, будут и еще сыновья.

Потом возникла боль. И сделалась страшной. Никакой помощи от врачей из Тегерана.

«Иншаллах», – сказали они.

Облегчение приносили только наркотики, все более сильные по мере того, как она иссыхала. Аллах, даруй ей покой райского сада и позволь мне отыскать ее там.

Он смотрел на Хакима и видел в нем Азаде, которая была копией своей матери, слушая, как тот продолжает говорить:

– Азаде просто влюбилась, ваше высочество. Если она любила того человека, неужели вы не сможете простить ее? Разве ей не было всего шестнадцать и она не была изгнана в школу в Швейцарии, как позже и я был изгнан в Хой?

– Потому что оба вы были коварными, неблагодарными и ядовитыми предателями! – прокричал хан, чувствуя, как в ушах снова начинается гром. – Убирайся! Ты… ты будешь жить здесь отдельно от всех остальных, под охраной, пока я не пошлю за тобой. Ахмед, распорядись, потом возвращайся сюда.

Хаким поднялся, подавляя слезы, зная, что теперь произойдет, и не имея сил предотвратить это. Он вышел, с трудом переставляя ноги. Ахмед отдал необходимые распоряжения охраннику у двери и вернулся в комнату. Хан теперь полулежал с закрытыми глазами, его лицо совсем посерело, дыхание стало более натужным, чем раньше. Молю тебя, Аллах, не дай ему пока умереть, помолился про себя Ахмед.

Хан открыл глаза и сосредоточился:

– Я должен решать, как с ним быть, Ахмед. И быстро.

– Да, ваше высочество, – начал его советник, с осторожностью подбирая слова, – у вас всего два сына, Хаким и младенец. Если Хакиму суждено умереть или, – он странно улыбнулся, – случайно ослепнуть и стать калекой, тогда Махмуд, супруг ее высочества Наджуд, будет регентом до тех по…

– Этот идиот? Наши земли и наша власть будут утрачены, не пройдет и года! – На лице хана заалели багровые пятна, ему было все труднее мыслить ясно. – Дай мне еще таблетку.

Ахмед подчинился и подал ему воды запить лекарство, успокаивая его:

– Вы в руках Аллаха, вы поправитесь, не волнуйтесь.

– Не волноваться? – пробормотал хан, борясь с болью в груди. – То была воля Аллаха, что мулла умер вовремя… Странно, Петр Олегович сдержал слово… хотя он… мулла умер слишком быстро… слишком быстро.

– Да, ваше высочество.

Через некоторое время боль утихла.

– Ка… каков будет твой совет насчет Хакима?

Ахмед какое-то время притворялся, что раздумывает.

– Ваш сын Хаким – правоверный мусульманин, его можно обучить, он управлял вашими делами в Хое хорошо и не сбежал, как, возможно, мог бы сделать. Он не вспыльчивый человек… разве что когда защищает сестру. Но это очень важно, потому что в этом лежит ключ ко всему. – Он подошел ближе и тихо проговорил: – Объявите его своим наследником, ваше вы…

– Никогда!

– …при условии, что он поклянется Аллахом оберегать своего младшего брата, как он оберегал бы сестру, а также при условии, что его сестра немедленно и по своей воле вернется в Тебриз. Если откровенно, ваше высочество, у вас нет никаких подлинных доказательств его вины, только показания с чужих слов. Доверьте мне выяснить всю правду про него и про нее и тайно доложить вам.

Хан следил за его мыслью, слушая сосредоточенно и внимательно, хотя это усилие давалось ему нелегко.

– А-а, брат будет приманкой для сестры, как она была приманкой, чтобы заманить в ловушку ее мужа?

– И как оба они являются приманкой один для другого! Да, ваше высочество, разумеется, вы подумали обо всем этом задолго до меня. В обмен на возвращение брату вашего благоволения она должна поклясться перед Богом, что останется здесь и будет помогать ему.

– Она это сделает, о да, она поклянется!

– Тогда они оба будут у вас под рукой и вы сможете играть с ними в свое удовольствие, давая и отказывая по своему желанию, будь они виновны на самом деле или нет.

– Они виновны.

– Если они виновны, а я узнаю это быстро, если вы дадите мне полную власть, чтобы провести расследование, тогда по воле Аллаха они умрут немедленно, а вы объявите, что ханом после вас станет муж Фазулии, немногим лучше, чем Махмуд. Если они не виновны, то Хаким и дальше будет наследником при условии, что она останется. И если уж так случится, опять по воле Аллаха, что она станет вдовой, то даже может быть выдана за человека по вашему выбору, ваше высочество, чтобы удержать Хакима здесь как вашего наследника, хотя бы и за советского, если он сумеет избежать ловушки.

Впервые за сегодняшний день хан улыбнулся. Сегодня утром, когда Армстронг и полковник Фазир прибыли, чтобы заполучить Петра Олеговича Мзитрюка, они притворились надлежащим образом встревоженными состоянием здоровья хана, как и он внешне притворился более больным, чем на самом деле чувствовал себя в тот момент. Он говорил голосом тусклым и неуверенным, отчего им приходилось подаваться в его сторону, чтобы услышать.

– Петр Олегович приезжает сюда сегодня. Я собирался навестить его, но вместо этого попросил его приехать сюда из-за моей… потому что заболел. Я послал ему просьбу приехать, и он должен быть на границе на закате. В Джульфе. Если вы отправитесь туда немедленно, то успеете с хорошим запасом времени… Он пересекает границу на маленьком советском военном вертолете, который садится рядом с боковой дорогой у шоссе Джульфа – Тебриз, где его ждет машина… Этот поворот пропустить невозможно, он там единственный… в нескольких километрах к северу от города… Это единственная боковая дорога, местность пустынная, быстро переходит в грунтовую. Как вы… как вы его будете брать – это ваше дело, и… и, поскольку сам я не могу присутствовать, вы передадите мне кассету с… с материалами расследования?

– Да, ваше высочество, – сказал ему Хашеми. – Как бы вы посоветовали нам взять его?

– Перекройте дорогу по обе стороны от поворота с шоссе парой старых, тяжело груженных фермерских грузовиков… дрова или ящики с рыбой… Дорога там узкая, извилистая, вся в рытвинах, и машин там всегда много, поэтому устроить засаду не должно составить большого труда. Только… только будьте осторожны. Там всегда есть машины с людьми из Туде, которые его прикрывают и следят, чтобы другие машины его не беспокоили, он человек мудрый и бесстрашный… В лацкан пиджака у него вшита капсула с ядом.

– С какой стороны?

– Не знаю… Я не знаю. Его вертолет приземлится незадолго до заката. Поворот вы не пропустите, он единственный…

Абдолла-хан вздохнул, погруженный в свои мысли. Много раз тот же самый вертолет подбирал его, чтобы доставить на дачу в Тбилиси. Много раз он хорошо там гостил: обильное угощение, женщины молодые и уступчивые, с сочными губами и стремящиеся услужить – потом, если ему везло, Вертинская, эта дикая кошка из преисподней, для дальнейшего развлечения.

Он увидел, что Ахмед наблюдает за ним.

– Надеюсь, Петр избежит ловушки. Да, было бы хорошо, если бы он… взял ее себе. – На него накатила усталость. – Теперь я посплю. Пришли охранника и, после того как я поем сегодня вечером, собери здесь мою «преданную» семью, и мы поступим так, как ты предложил. – Он цинично улыбнулся. – Это мудро – не питать никаких иллюзий.

– Да, ваше высочество. – Ахмед поднялся на ноги.

Хан позавидовал его гибкому и мощному телу.

– Погоди, было ведь… было кое-что еще. – Хан на минуту задумался, процесс оказался странно утомительным. – Ах да, где Рыжий Нож?

– С Чимтаргой, возле границы на севере, ваше высочество. Чимтарга сказал, что они, возможно, будут отсутствовать несколько дней. Они улетели ночью во вторник.

– Вторник? А какой сегодня день?

– Суббота, ваше высочество, – ответил Ахмед, скрыв свою озабоченность.

– Ах да, суббота. – Новая волна усталости. Его лицо вдруг показалось ему чужим, он хотел было поднять руку, чтобы потереть его, но обнаружил, что это усилие для него слишком велико. – Ахмед, выясни, где он. Если что-то случится… если у меня будет еще один приступ и я… в общем, проследи, чтобы… чтобы меня немедленно доставили в Тегеран, в Международную больницу. Немедленно! Ты понял?

– Да, ваше высочество.

– Узнай, где он, и… и следующие несколько дней держи его рядом… что бы ни говорил Чимтарга. Держи Рыжего Ножа под рукой.

– Да, ваше высочество.

Когда охранник вернулся в комнату, хан закрыл глаза и почувствовал, что проваливается в бездонные глубины.

– Нет божества, кроме Аллаха… – пробормотал он, сильно напуганный.

БАЗА ВВС В КОВИССЕ. 18:35. Старк смотрел на Гэваллана в полном потрясении.

– «Шамал» через шесть дней?

– Боюсь, что да, Дюк. – Гэваллан расстегнул молнию на куртке и положил шапку на тумбочку в прихожей. – Хотел сам тебе об этом сказать. Извини, но именно так все и есть. – (Оба мужчины находились в бунгало Старка, и Старк поставил Фредди Эйра снаружи, чтобы их никто не подслушал.) – Сегодня утром я узнал, что всех наших птичек посадят на цепь, запретят все полеты, потом национализируют. У нас шесть дней на то, чтобы спланировать и осуществить «Шамал», если мы решим этим заниматься. Это следующая пятница. Каждый новый день после этого мы будем искушать свою судьбу.

– Господи! – Старк рассеянно расстегнул летную куртку и протопал к буфету, оставляя на полу снег с ботинок и капли воды на ковре; в самой глубине нижнего ящика пряталась его последняя бутылка пива. Он откупорил ее, налил половину в стакан и протянул Гэваллану. – Твое здоровье, – сказал он, отхлебнул из бутылки и уселся на диван.

– Твое здоровье.

– Кто согласился, Энди?

– Скрэг. Про остальных ребят пока не знаю, но буду знать завтра. Мак прикинул все по времени и разработал общий план из трех этапов, в котором полно дыр, но который можно осуществить. Давай скажем так: план рабочий. Как насчет тебя и твоих ребят?

– Что у Мака за план? – (Гэваллан рассказал ему.) – Ты прав, Энди. В нем полно дыр.

– Если бы тебе пришлось удирать, как бы ты спланировал это отсюда? Тебе придется покрыть самое большое расстояние и столкнуться с самыми большими трудностями.

Старк подошел к летной карте на стене и показал на линию, которая тянулась от Ковисса до крестика в заливе, в нескольких милях от побережья, который обозначал нефтяную вышку.

– Это вышка «Флотсам», один из наших регулярных маршрутов, – сказал он, и Гэваллан отметил про себя, каким напряженным стал его голос. – У нас уходит примерно двадцать минут, чтобы долететь до берега, и еще десять, чтобы добраться до вышки. Я бы спрятал топливо на берегу рядом с линией нашего маршрута. Думаю, это удалось бы сделать, не вызывая особых подозрений: там одни только дюны, никакого жилья на много миль в округе, и многие из нас раньше часто летали туда на пикник. «Экстренное» приземление, чтобы проверить поплавки для посадки на воду перед полетом над морем, не должно сильно встревожить иранцев на радаре, хотя с каждым днем они закручивают гайки все туже. Нам нужно будет запасти две двухсотлитровые бочки на вертолет, чтобы перелететь через залив, и нам придется проводить дозаправку вручную прямо в воздухе.

Почти стемнело. Окна бунгало смотрели на взлетно-посадочную полосу и базу ВВС за ней. 125-й, получив приоритетное разрешение на вылет в Эль-Шаргаз, стоял на площадке в ожидании топливного заправщика. Самолет окружали назойливые и нервничающие «зеленые повязки». В дозаправке 125-й на самом деле не нуждался, но Гэваллан сказал Джону Хоггу, чтобы тот все равно ее затребовал, рассчитывая, что это даст ему больше времени для разговора со Старком. Двум другим пассажирам, Арберри и Дибблу, которых отправляли в отпуск после их побега из Тебриза и которые сидели зажатые между заполнявшими весь салон ящиками с запчастями, наскоро сколоченными и испещренными надписями на английском и фарси «ДЛЯ СРОЧНОГО РЕМОНТА И ВОЗВРАЩЕНИЯ В ТЕГЕРАН», из самолета выйти не разрешили, даже чтобы размять ноги. Как и пилотам, которых впустили только для проведения наземной проверки и наблюдения за заправкой, когда подъехал заправщик.

– Вы полетели бы в Кувейт? – спросил Гэваллан, нарушив молчание.

– Конечно. Кувейт для нас – лучший вариант. В Кувейте нам нужно будет заправиться, потом пробираться вдоль побережья к Эль-Шаргазу. Если бы это зависело от меня, я бы припас еще топлива на всякий случай. – Старк показал на крошечную точку на карте у берегов Саудовской Аравии. – Вот здесь было бы в самый раз. Нам лучше пробираться вдоль побережья морем, никогда не знаешь, что взбредет этим саудовцам в голову. – Чувствуя легкую дурноту, он уставился на карту, оценивая расстояние, которое предстояло покрыть. – Этот островок называется Джеллет, Жаба, потому что он похож на нее очертаниями. Никаких строений, остров совершенно пустой, но рыбалка там великолепная. Мы с Мануэлой летали туда раз или два, когда я работал в Бахрейне. Я бы сделал запас топлива там.

Старк снял летную фуражку и вытер капли пота со лба, потом снова надел ее. Морщины на его лице проступали резче, и само лицо выглядело более усталым, чем обычно: все полеты проходили с большей нервотрепкой, чем всегда, отменялись, опять ставились в план, потом отменялись снова. Эсвандиари вел себя еще отвратительнее, все были на взводе, стали раздражительными, уже несколько недель у них не было ни почты, ни каких-то контактов с домом, у большинства его людей, включая и самого Старка, имелись давно просроченные отпуска и замены. Потом еще возникали дополнительные проблемы с переселяющимся сюда Загросом. Три человека и вертолеты, и что делать с телом старого Эффера Джордона, когда оно прибудет сюда завтра? Это был первый вопрос, который Старк задал Гэваллану, когда тот начал спускаться по трапу 125-го.

– Об этом я позаботился, Дюк, – с тяжелым вздохом ответил Гэваллан, стоя на ветру, сильном и пронизывающем. – Я получил разрешение Управления воздушным движением для сто двадцать пятого. Самолет вернется сюда завтра днем, чтобы забрать гроб с телом. Я отправлю его в Англию с первым же рейсом. Ужасно. Я встречусь с его женой сразу же, как вернусь, и сделаю, что смогу.

– Чертовски обидно, что так вышло… Слава богу, с молодым Скотом все в порядке, а?

– Да, но это беда, что вообще кто-то пострадал, ужасно.

А что, если бы это был труп Скота и его гроб? – в который раз думал Гэваллан. Этот вопрос все не шел у него из головы. Что, если бы это был Скот? Удалось бы тебе и в этом случае так легко изолировать это убийство в своем сознании, чтобы оно не мешало заниматься другими делами? Нет, конечно же нет. Все, что тебе остается, – это благословлять свой йосс и делать все, что в твоих силах, – просто делать все, что в твоих силах.

– Любопытно, иранская диспетчерская служба и комитет аэропорта были потрясены не меньше нас и всячески готовы помочь. Давай пройдемся и поговорим. У меня совсем немного времени. Вот здесь почта для кое-кого из ребят и письмо от Мануэлы. С ней все в полном порядке, Дюк. Она передала, чтобы ты не волновался. Дети чувствуют себя прекрасно и хотят остаться в Техасе. Твои родители тоже в порядке. Она попросила передать это сразу же, как только я увижу тебя.

Потом Гэваллан оглушил его своей бомбой про шесть дней, и теперь разум Старка был как в тумане.

– Со всеми пичугами из Загроса у меня здесь три двести двенадцатых, один «алуэтт» и три двести шестых, не говоря уже о куче запчастей. Девять пилотов, включая Тома Лочарта и Жан-Люка, и двенадцать механиков. Это слишком много для такого рискованного трюка, как «Шамал», Энди.

– Знаю. – Гэваллан посмотрел в окно: заправщик выруливал, чтобы встать рядом со 125-м, а Джон Хогг спускался на бетон по трапу. – Сколько времени он будет заправляться?

– Если Джонни не будет слишком торопиться, три четверти часа, не меньше.

– Немного времени, чтобы составить план, – сказал Гэваллан и оглянулся на карту. – С другой стороны, его никогда не бывает достаточно. Есть в этом направлении какая-нибудь вышка, которая пустует, все еще остается закрытой?

– С десяток. Тут десятки таких, которые до сих пор находятся в том же состоянии, в каком их оставили забастовщики много месяцев назад, – заваренные двери и все такое, безумие, а? А почему ты спрашиваешь?

– Скрэг сказал, что одна из них была бы идеальным местом, где можно спрятать топливо и заправиться.

– Только не в наших краях, Энди, – нахмурился Старк. – У него там есть большие платформы, у нас же они в основном крохотные. Нет ни одной, которая могла бы принять больше одного вертолета зараз, а уж нам точно не захочется висеть рядом и ждать своей очереди. А что говорит старик Скрэг? – (Гэваллан пересказал ему.) – Думаешь, ему удастся поговорить с Руди?

– Он сказал, понадобится нескольких дней. Я теперь не могу так долго ждать. Ты не мог бы найти повод слетать в Бендер-Дейлем?

Глаза Старка прищурились.

– Конечно. Может быть, мы смогли бы отослать туда пару наших птичек и сказать, что мы их передислоцируем… даже лучше, скажем Мастаку, что передаем их туда взаймы на неделю. Нам еще удается время от времени получать разрешения на полеты, когда этот сукин сын не путается под ногами.

Гэваллан пригубил пиво, растягивая его на подольше:

– Мы больше не можем работать в Иране. То, что произошло с беднягой Джордоном, никогда не должно было случиться, и я чертовски сожалею, что не отдал приказ об эвакуации еще много недель назад. Чертовски сожалею!

– Это была не твоя вина, Энди.

– По-своему и моя тоже. В любом случае мы должны уйти отсюда. С вертолетами или без. Мы должны попытаться спасти что можно, не подвергая людей риску.

– Любое похищение будет чертовски рискованным, – мягко сказал Старк.

– Знаю. Я бы хотел, чтобы ты спросил ребят, примут ли они участие в «Шамале».

– Нам никак не удастся вывезти все свои вертолеты. Просто никак.

– Знаю, поэтому предлагаю сосредоточиться только на двести двенадцатых. – Гэваллан увидел, что Старк посмотрел на него с новым интересом. – Мак со мной согласен. Ты мог бы вывезти три своих?

Старк ненадолго задумался.

– Два – это максимум, с которым я мог бы справиться. Нам понадобятся два пилота и, скажем, один механик на машину для всяких непредвиденных ситуаций и еще несколько человек, чтобы ворочать бочки с горючим или дозаправляться в воздухе, – это как минимум. Будет непросто, но если нам повезет… – Он принялся насвистывать безо всякой мелодии. – Может быть, мы могли бы послать третий двести двенадцатый Руди в Бендер-Дейлем? Ну конечно, почему бы нет? Я скажу Мастаку, что мы отдаем им вертолет взаймы на десять дней. Ты мог бы прислать мне телекс для подтверждения с просьбой осуществить этот перевод. Но, черт, Энди, у нас все равно остаются здесь три пилота и…

Зазвонил телефон внутренней связи базы.

– Черт возьми! – раздраженно бросил Старк, вставая и подходя к аппарату. – Я настолько привык к тому, что телефоны не работают, что каждый раз, когда один из них начинает звонить, я вздрагиваю, словно ошпаренный кот в ожидании Армагеддона.

Гэваллан наблюдал за Старком: высоким, худым и таким сильным. Хотел бы я быть таким сильным, подумал он.

– А, спасибо, – говорил между тем Старк. – О’кей… Конечно, спасибо, сержант. Кто?.. Конечно соединяйте. – (Гэваллан заметил, как изменился тон его голоса, и стал слушать с большим вниманием.) – Добрый вечер… Нет, мы не можем, сейчас не можем… НЕТ! Мы не можем! Не сейчас, мы заняты. – Он положил трубку и пробормотал: «Гаденыш». – Мастак. Хочет нас видеть. «Я хочу, чтобы вы немедленно пришли ко мне в кабинет!» Задница неподтертая! – Он отхлебнул пива и немного успокоился. – Еще звонил Вазари с вышки, докладывал, что последняя из наших пташек только что села.

– Кто?

– Папаша Келли, он летал на «Флотсам», перебрасывал несколько нефтяников с одной вышки на другую. У них огромная нехватка рабочей силы, зато хоть пруд пруди толстозадых комитетчиков, которым больше нравится за молитвами следить да мартышкины судилища устраивать, чем нефть качать. – Он поежился. – Я тебе одно скажу, Энди, эти комитеты сам Сатана спонсирует. – Гэваллан отметил про себя это слово, но вслух ничего не сказал, и Старк продолжал: – Они и есть преисподняя.

– Да. Азаде чуть не убили, собирались побить камнями.

– Что?

Гэваллан рассказал ему про деревню и их побег оттуда.

– Мы до сих пор, черт подери, не знаем, как там старина Эрикки. Я видел ее перед отлетом, и она была… замороженная, пожалуй, единственное слово, которое приходит на ум. Она все еще не оправилась от шока.

Лицо Старка помрачнело еще больше. Сделав над собой усилие, он стряхнул с себя накатившую на него ярость.

– Скажем, двести двенадцатые мы вывезем, а как быть с ребятами? У нас здесь остаются три пилота и десяток механиков, которых нужно отправить до похищения, как быть с ними? И как быть с запчастями? Мы оставим здесь три двести шестых и «алуэтт»… И как быть с нашим домашним скарбом, банковскими счетами, квартирами в Тегеране, фотографиями, детскими вещами… черт, не только нашими, но и тех, кто уже выехал из страны? Если мы отсюда свалим, мы потеряем все это. Все.

– Компания возместит каждому все убытки. Я не смогу оплатить всю мелочь, но мы заплатим то, что лежит на банковских счетах, и покроем все остальное. В большинстве случаев суммы будут минимальными, потому что большинство из вас хранит деньги в Англии, снимая их оттуда по мере надобности. Последние несколько месяцев – и уж точно с тех пор, как банки забастовали, – мы кредитовали все зарплаты и пособия в Абердине. Мы заплатим за оставленную мебель и личные вещи. Мне кажется, бо́льшую часть всего этого нам все равно не удалось бы вывезти: порты до сих пор забиты, фуры практически не ходят, железная дорога не работает, грузовые перевозки по воздуху почти полностью прекратились. Потери всем компенсируют.

Старк медленно кивнул и допил пиво до последней капли.

– Даже если мы вытащим двести двенадцатые, ты все равно будешь разорен.

– Нет, – терпеливо произнес Гэваллан. – Посчитай сам. Каждый двести двенадцатый стоит миллион, каждый двести шестой – сто пятьдесят тысяч, «алуэтт» – полмиллиона. В Иране у нас двенадцать двести двенадцатых. Если мы сумеем их вытащить, мы будем в порядке, сможем и дальше заниматься бизнесом и мне удастся покрыть остальные убытки по Ирану. Впритык. Бизнес в целом на подъеме, и двенадцать двести двенадцатых удержат нас на плаву. Любые запчасти, которые мы сможем вывезти, станут дополнительным бонусом. Опять же мы могли бы сосредоточиться только на запчастях для двести двенадцатых. С нашими двести двенадцатыми мы останемся в деле.

Он старался поддерживать в себе уверенность, но она шла на убыль. Столько рогаток надо перепрыгнуть, на столько отвесных скал вскарабкаться, столько пропастей преодолеть. Да, но не забывай, что путешествие в десять тысяч лиг начинается с одного шага. Будь немножко китайцем, сказал он себе. Вспомни свое детство в Шанхае, свою старую няньку А Сунь и то, как она учила тебя йоссу – отчасти удаче, отчасти карме. «Йосс есть йосс, молодой хозяин, хороший или плохой. Иногда можно помолиться о хорошем йоссе и получить его, иногда – нет. Но, айя, не слишком доверяйтесь богам: боги – они как люди. Они спят, ходят обедать, напиваются пьяными, забывают, что им положено делать, лгут, дают обещания и снова лгут. Молитесь сколько хотите, но не полагайтесь на богов – только на себя и свою семью, да и с ней полагайтесь только на себя. Помните, боги людей не любят, молодой хозяин, потому что люди очень напоминают им их самих…»

– Разумеется, ребят мы вывезем, всех до единого. А ты тем временем поспрашивай, поищи добровольцев на наши две птички отсюда, если… если я дам отмашку по «Шамалу».

Старк оглянулся на карту:

– Конечно. Это буду я и либо Фредди, либо Папаша Келли. Оставшийся перегонит двести двенадцатый Руди и присоединится к нему в осуществлении его плана. Им лететь недалеко. – Он криво улыбнулся. – О’кей?

– Спасибо, – сказал Гэваллан, чувствуя себя очень хорошо. – Спасибо. Ты упоминал о «Шамале» Тому Лочарту, когда он был здесь?

– Конечно. Он сказал, чтобы мы на него не рассчитывали.

– О! – Доброе чувство исчезло. – Тогда и говорить не о чем. Если он остается, мы не можем двигаться дальше.

– Он уедет, Энди, нравится ему это или нет, – сочувственно произнес Старк. – Он обязан это сделать – с Шахразадой или без нее. Это самое трудное: с ней или без нее. Ему не отделаться от НВС, Валика и Исфахана.

– Наверное, ты прав, – помолчав секунду, произнес Гэваллан. – Несправедливо как-то, а?

– Да. Том – нормальный мужик, со временем он поймет. Насчет Шахразады я не так уверен.

– Мы с Маком попытались отыскать ее в Тегеране. Ездили в дом Бакравана и стучались в двери минут десять. Никакого ответа. Вчера Мак тоже туда ездил. Может быть, они просто никому не отпирают.

– Не похоже на иранцев. – Старк снял летную куртку и повесил ее в тесной прихожей. – Как только Том завтра прибудет, я отправлю его в Тегеран, если дневного света еще хватит на перелет. Самое позднее – в понедельник утром. Я как раз собирался урегулировать это с Маком сегодня во время сеанса связи.

– Хорошая мысль. – Гэваллан перешел к следующей теме. – Будь я проклят, если я знаю, что делать и с Эрикки тоже. Я виделся с Талботом, и он сказал, что сделает, что сможет, потом я ездил в финское посольство, встретился там с первым секретарем по имени Толлонен и ему тоже все объяснил. Он показался мне очень встревоженным – и таким же беспомощным. «Места там довольно дикие, и вся граница непредсказуема, как все восстания, бунты и столкновения, которые там происходят. Если тут замешан КГБ…» Он даже не стал договаривать, Дюк, просто умолк. «Если тут замешан КГБ…»

– А что с Азаде? Ее папаша, хан, неужели он не может помочь?

– Похоже, они все крупно перессорились. Она выглядела очень потрясенной. Я попросил Азаде забыть про ее иранские бумаги, сесть на сто двадцать пятый и подождать Эрикки в Эль-Шаргазе, но мое предложение окрылило ее, как чугунное ядро. Она не двинется с места, пока Эрикки не вернется. Я ей говорю, хан – сам себе закон, его рука дотянется и до Тегерана; он легко может похитить ее и отсюда, если захочет. Она говорит, иншаллах.

– С Эрикки все будет в порядке. Готов поспорить. – Старк был совершенно уверен в этом. – Его охраняют древние боги.

– Надеюсь, что так. – Гэваллан остался в парке, но ему все равно было холодно. В окно он видел, что заправка все еще продолжалась. – Как насчет чашечки чая на дорогу?

– Разумеется. – Старк прошел на кухню.

Над раковиной висело зеркало, а над газовой плиткой напротив – потертая вышивка на канве, вставленная в рамку, которую Мануэле подарила на свадьбу ее старая подруга из Фоллс-Чёрч: К ЧЕРТЯМ ДОМАШНЮЮ ГОТОВКУ. Он улыбнулся, вспоминая, как они хохотали, когда открыли подарок, потом заметил в зеркале Гэваллана, задумчиво разглядывавшего карту. Я, должно быть, сошел с ума, подумал Старк, возвращаясь мыслями к шести дням и двум вертолетам. Как, черт возьми, нам улизнуть с базы и при этом уцелеть, потому что в одном Энди прав: так или иначе, но нам тут больше делать нечего. Я, наверное, сошел с ума, что вызвался добровольцем. Но какого черта? Не можешь же ты попросить кого-нибудь из ребят пойти добровольцем, если сам не хочешь этого делать? Так-то оно так, да вот только…

Раздался негромкий стук в дверь, и она тут же открылась. Фредди Эйр тихо произнес с порога:

– Мастак направляется сюда в сопровождении «зеленой повязки».

– Заходи, Фредди, и закрой за собой дверь, – сказал Старк.

Они подождали в молчании. Повелительный стук. Старк открыл дверь и увидел высокомерную глумливую ухмылку на лице Эсвандиари. В молодом иранце рядом с ним Старк сразу узнал одного из людей муллы Хусейна и члена комитета, который его допрашивал.

– Салам, – вежливо произнес Старк.

– Салам, ага, – ответил парень с застенчивой улыбкой. Он был в толстых очках с треснувшими линзами, в старой, совсем вытершейся одежде и с М-16.

В один миг разум Старка вошел в режим перегрузки, и он услышал собственный голос, говоривший:

– Мистер Гэваллан, полагаю, вы знакомы с Мастаком?

– Меня зовут Эсвандиари, мистер Эсвандиари! – зло выпалил иранец. – Сколько раз вам это повторять? Гэваллан, вашей компании очень пойдет на пользу, если вы избавитесь от этого человека прежде, чем мы вышвырнем его из страны как лицо нежелательное!

Гэваллан вспыхнул от подобной грубости:

– Э-э, погодите-ка минутку, капитан Старк – наш лучший капи…

– Ты, Мастак, к тому же сукин сын! – взорвался Старк, сжимая кулаки; внезапно его фигура стала настолько грозной, что Эйр и Гэваллан ошеломленно застыли, Эсвандиари попятился, а молодой иранец с зеленой повязкой открыл рот от изумления. – Ты всегда был выскочкой, и я бы называл тебя Эсвандиари, или как тебе там еще хочется, если бы не то, что ты сделал с капитаном Эйром. Поганка ты бесхребетная, размазать бы тебя по стенке, и я тебя размажу, дай только срок!

– Я отдам вас под суд. Завтра же комите…

– Ты – желтопузый пожиратель верблюжьего кала, поэтому пойди выдуй его у себя из задницы. – Старк с презрительной миной повернулся к «зеленой повязке», который все так же смотрел на него разинув рот, и без всякой паузы перешел на фарси, и голос его теперь звучал вежливо и почтительно. – Ваше превосходительство, я сказал этому псу, – он показал в сторону Эсвандиари, – что он пожиратель верблюжьего кала, который не имеет мужества и которому нужны мужчины с оружием, чтобы они защищали его, пока он приказывает другим мужчинам избивать и запугивать безоружных мирных людей моего племени вопреки закону, который отказывается… – Задыхаясь от ярости, Эсвандиари попытался перебить его, но Старк продолжал, повысив голос: – Который отказывается выйти против меня как мужчина – с ножом, мечом, ружьем или кулаком, – дабы избежать кровной родовой вражды, согласно обычаям бедуинов, а также и моим обычаям.

– Кровная вражда?! Вы с ума сошли! Во имя Аллаха, какая еще кровная вражда? Кровная вражда запрещена законом!.. – закричал Эсвандиари.

Пока он продолжал свою тираду, Гэваллан и Эйр беспомощно наблюдали, не понимая ни слова на фарси и совершенно ошарашенные этим взрывом ярости у Старка.

Но молодой иранец закрыл уши от Эсвандиари, потом поднял руку, все еще находясь под большим впечатлением от Старка и его познаний и изрядно ему завидуя.

– Прошу вас, ваше превосходительство Эсвандиари, – сказал молодой иранец, глядя на Эсвандиари глазами, увеличенными толстыми линзами очков, и, когда тот замолчал, обратился к Старку: – Вы настаиваете на древнем праве кровной мести против этого человека?

Старк слышал удары собственного сердца и свой голос, твердо сказавший:

– Да. – Он понимал, что затеял опасную игру, но чувствовал, что должен довести ее до конца. – Да.

– Как может неверный настаивать на этом праве?! – в бешенстве завопил Эсвандиари. – У нас здесь не Аравийская пустыня, наши законы запрещают кров…

– Я настаиваю на этом праве!

– На все воля Аллаха, – произнес «зеленая повязка» и посмотрел на Эсвандиари. – Может быть, этот человек и не совсем неверный, не по-настоящему. Этот человек имеет право настаивать на том, что хочет, ваше превосходительство.

– Вы рехнулись? Конечно же, он неверный, и разве вам не известно, что кровная месть запрещена законом? Болван, это противозаконно, это про…

– Вы не мулла! – воскликнул молодой человек, тоже разозлившись. – Вы не мулла, чтобы говорить, что по закону, а что нет! Закройте рот! Я вам не безграмотный землепашец, я умею читать и писать, и я член комитета, который поддерживает здесь мир и порядок, а вы теперь ставите этот мир под угрозу. – Он впился горящим взглядом в Эсвандиари, который снова отступил на шаг. – Я спрошу у комитета и муллы Хусейна, – сказал он Старку. – Маловероятно, что они согласятся, но… на все воля Аллаха. Я согласен, что закон есть закон и что человеку не нужны другие люди с оружием, чтобы избивать невооруженных невинных людей вопреки закону или даже наказывать зло, каким бы большим оно ни было, – только сила Аллаха. Я оставляю вас с Богом. – Он повернулся, чтобы уйти.

– Одну минуту, ага, – сказал Старк, снял с крюка у открытой двери запасную парку и протянул ее иранцу. – Вот, прошу вас, примите этот скромный дар.

– Я ни в коем случае не могу его принять, – ответил юноша, глядя на парку широко открытыми глазами: ему очень хотелось ее получить.

– Пожалуйста, ваше превосходительство, этот дар настолько незначителен, что едва достоин упоминания.

Эсвандиари открыл было рот, но тут же закрыл его, когда юноша в упор посмотрел на него и снова перенес свое внимание на Старка.

– Я ни в коем случае не могу принять его, это такой богатый подарок, я никак не могу принять его от вашего превосходительства.

– Я прошу вас, – терпеливо настаивал Старк, соблюдая формальности, потом, по истечении некоторого времени, развернул куртку, чтобы юноша смог ее надеть.

– Что же, раз вы настаиваете… – произнес иранец, изображая нежелание; он передал свою М-16 Эйру, пока надевал длинную парку; остальные не вполне понимали, что происходит, за исключением Эсвандиари, который стоял и смотрел, поклявшись про себя, что отомстит. – Благодарю вас, ага. – Юноша увидел выражение лица Эсвандиари, и его отвращение к нему стало еще сильнее: разве он не принял самый обычный пешкеш, на который имел полное право? – Я постараюсь убедить комитет предоставить вашему превосходительству то право, которого вы добиваетесь, – сказал он Старку и с довольным видом ушел, растворившись в сумерках.

Старк тут же повернулся к Эсвандиари:

– Ну, какого черта тебе надо?

– У многих пилотов летные удостоверения и виды на жительство просрочены и…

– Ни одно британское или американское летное удостоверение не просрочено, только иранские, а они выдаются автоматически, если первые в порядке! Разумеется, они просрочены! Разве управление вашей компании не стоит на замке уже много месяцев? Пора бы тебе вытащить свою башку из своей задницы!

Эсвандиари побагровел, как свекла, и, едва он открыл рот, чтобы ответить, как Старк повернулся к нему спиной и впервые посмотрел прямо на Гэваллана:

– Совершенно очевидно, что работать здесь дальше невозможно, мистер Гэваллан. Вы теперь и сами все видели. Нас притесняют, Фредди вон избили, наши решения отменяют, и мы никак не можем работать по уши в подобном дерьме. Я думаю, вам следует закрыть базу месяца на два. Немедленно! – добавил он.

Гэваллан вдруг все понял.

– Согласен, – кивнул он и перехватил инициативу, а Старк облегченно выдохнул, протолкался мимо них в комнату и с напускным раздражением плюхнулся в кресло, чувствуя, как сердце колотится в груди. – Я закрываю базу немедленно. Вертолеты и людей разошлем по другим местам базирования. Фредди, собери пять человек, у которых просрочен отпуск, и посади их прямо сейчас с вещами на борт сто двадцать пятого, прямо сейчас и…

– Вы не можете закрыть базу, – огрызнулся Эсвандиари. – И у вас нет разреше…

– Она уже закрыта, клянусь Создателем! – отрезал Гэваллан, распаляя себя до олимпийского гнева. – Это мои вертолеты и мои люди, и мы не собираемся терпеть все эти издевательства и побои. Фредди, у кого просрочен отпуск?

Эйр бесцветным голосом начал перечислять имена, и Эсвандиари испытал шок. Закрытие базы его совсем не устраивало. Разве министр Киа не собирался приехать сюда с инспекцией в следующий четверг и разве он не собирался в этот день преподнести ему невиданный пешкеш? Если база будет закрыта, это разрушит все его планы.

– Вы не имеете права вывозить наши вертолеты с данной территории без моего разрешения! – прокричал он. – Они являются иранской собственностью!

– Они являются собственностью совместного предприятия, когда за них будет произведена оплата! – проорал в ответ Гэваллан; в гневе он мог нагнать страху на кого угодно. – Я намерен подать жалобу в высшие инстанции на то, что вы саботируете прямой приказ имама восстановить нормальную добычу нефти. Именно так! Вы…

– Я запрещаю вам закрывать базу! Я добьюсь, что комитет бросит Старка в тюрьму за бунт и неповиновение, если вы…

– Чушь собачья! Старк, я приказываю вам закрыть базу. Мастак, вы, похоже, забыли, что у нас широкие связи. Я буду жаловаться непосредственно министру Али Киа. Он является советником правления нашей компании, и он разберется и с вами, и с «Иран ойл»!

Эсвандиари побледнел:

– Министр Киа вхо… входит… в совет директоров?

– Да-да, именно так. – На долю секунды Гэваллан был сбит с толку. Он воспользовался именем Киа как единственного человека, известного ему в нынешнем правительстве, и был поражен тем впечатлением, которое оно произвело на Эсвандиари, но, не подавая виду, на ходу перестроился, развивая успех. – Мой близкий друг Али Киа разберется со всем этим безобразием! И с вами. Вы предатель интересов Ирана! Фредди, сажай пять человек на борт сто двадцать пятого немедленно! И, Старк, завтра с восходом вы отправите все до единого вертолеты, которые у нас здесь есть, в Бендер-Дейлем – с самым восходом!

– Слушаюсь, сэр-р-р!

– Погодите, – пробормотал Эсвандиари, видя, как рушатся все его планы. – Нет необходимости закрывать базу, мистер Гэваллан. Возможно, были какие-то недоразумения, главным образом из-за Петрофи и этого человека Затаки. Избиение не имело ко мне никакого отношения, я тут ни при чем! – Он заставлял свой голос звучать убедительно, но внутри ему хотелось визжать от ярости и видеть их всех в тюремной камере, избиваемых плетьми, вопящих и умоляющих о милосердии, которого они никогда от него не увидят. – Нет необходимости закрывать базу, мистер Гэваллан. Все полеты могут проходить как обычно.

– База закрыта! – повелительно повторил Гэваллан и бросил взгляд на Старка, ища подсказки. – Как бы я ни был против.

– Так точно, сэр. Вы правы. – Старк заговорил очень почтительно. – Разумеется, вы вправе закрыть базу. Мы можем передислоцировать вертолеты или законсервировать их. Бендер-Дейлему немедленно нужен двести двенадцатый для… для обслуживания их контракта с «Иран-Тода». Возможно, мы могли бы послать им один из наших и законсервировать остальные.

Эсвандиари торопливо заговорил:

– Мистер Гэваллан, работа с каждым днем все больше возвращается к нормальной. Революция победила и закончилась, имам стоит у власти. Комитеты… комитеты скоро исчезнут. Необходимо будет обслуживать все контракты «Герни», понадобится вдвое больше двести двенадцатых. Что же касается продления просроченных разрешений… Иншаллах! Мы подождем тридцать дней. Не нужно прекращать работу. Не стоит торопиться, мистер Гэваллан, вы были на этой базе долгое время, у вас здесь большие инвестиции, и…

– Я знаю, сколько у нас здесь инвестиций, – оборвал его Гэваллан с неподдельным озлоблением; эти медоточивые интонации вызывали у него омерзение. – Очень хорошо, капитан Старк, я последую вашему совету, и, клянусь Создателем, вам лучше с ним не промахнуться. Сажайте двух человек сегодня вечером на сто двадцать пятый, их замена прибудет на следующей неделе. Отправьте двести двенадцатый в Бендер-Дейлем завтра. На какой срок они собираются одолжить его у вас?

– На шесть дней, сэр, машина вернется в следующее воскресенье.

Гэваллан повернулся к Эсвандиари:

– Машина вернется при условии, что ситуация здесь изменится к лучшему.

– Двести двенадцатый принадлежит нам… Двести двенадцатый относится к вертолетному парку этой базы, мистер Гэваллан, – быстро поправился Эсвандиари. – Он находится у нас на балансе. Машина должна будет вернуться. Что касается людей, согласно правилам, сначала прибывают пилоты и механики на замену, а потом убывают отпускники…

– Значит, мы поменяем правила, мистер Эсвандиари, или я закрываю базу сейчас же! – резко возразил Гэваллан, продолжая надеяться на лучшее. – Старк, отправляйте двух человек с самолетом сегодня вечером, остальных, кроме самого необходимого персонала, – в четверг, и мы пришлем сюда сто двадцать пятый в пятницу с полным комплектом людей на замену, однако при условии, что ситуация на базе нормализуется.

Старк увидел, как Эсвандиари снова закипает, и быстро добавил:

– Нам не разрешается летать в священный день, сэр. Смена должна будет прибыть утром в субботу. – Он взглянул на Эсвандиари. – Вы не согласны?

Какое-то мгновение Эсвандиари казалось, что он сейчас взорвется: скопившаяся в нем злоба почти прорвалась наружу.

– Если вы… если вы извинитесь за все отвратительные ругательства и за свое отвратительное поведение.

Повисло долгое молчание. Дверь так и оставалась открытой, в комнате стало холодно, но Старк чувствовал, как между лопатками у него сбегают струйки пота, пока он взвешивал свой ответ. Они многого добились, если «Шамал» действительно будет приведен в действие, но Эсвандиари не был дураком, и быстрая сдача позиций вызовет у него подозрения, так же как отказ мог бы поставить под угрозу все, чего они достигли.

– Извиняться я ни за что не буду. Но в будущем готов называть вас мистер Эсвандиари, – сказал Старк.

Не говоря ни слова, Эсвандиари повернулся и вышел. Старк закрыл за ним дверь; его рубашка под свитером прилипла к спине.

– Черт возьми, Дюк, что это было? – сердито спросил Эйр. – Ты что, совсем спятил?

– Минуточку, Фредди, – вмешался Гэваллан. – Дюк, Мастак согласится на все это?

– Я… я не знаю. – Старк сел, колени у него дрожали. – Господи!

– Если да… если он согласится… Дюк, ты был великолепен! Это была гениальная идея, гениальная!

– Ты поймал мяч, Энди, ты забил его в ворота.

– Если этот гол будет засчитан. – Гэваллан вытер пот со лба и начал объяснять все Эйру, но в этот момент зазвонил телефон.

– Алло? Старк слушает… Конечно, минутку… Энди, это с диспетчерской вышки. Мак-Ивер хочет поговорить с тобой по ВЧ-связи. Вазари спрашивает, подойдешь ли ты прямо сейчас или свяжешься с ним позже. Мак-Ивер говорит, он получил известия от человека по имени Эвисъярд.

ЗАГРОС. БУРОВАЯ ВЫШКА «БЕЛИССИМА». 11:05. На колючем морозе Том Лочарт смотрел, как Йеспер Алмквист, специалист по скважинам, направлял большую пробку, висевшую на металлическом тросе над открытой буровой скважиной. Вокруг чернели обгоревшие останки бурового оборудования и трейлеров, сожженные поджигателями-террористами и уже присыпанные выпавшим снегом.

– Опускай, – крикнул молодой швед.

Тут же его помощник в маленькой отдельно стоящей будке включил лебедку. Неловко борясь с ветром, Йеспер нацеливал пробку в металлическую обсадную колонну скважины. Пробка состояла из заряда взрывчатки поверх двух металлических получашек, укрепленных вокруг резинового уплотнительного кольца. Лочарт видел, как устали оба человека. Это была четырнадцатая скважина, которую они закупоривали за последние три дня, а впереди еще пять; до конечного срока на закате оставалось семь часов, на каждую скважину уходило от двух до трех часов при нормальных погодных условиях – с момента, когда они высаживались на буровой площадке.

– Черт бы подрал эту проклятую погоду! – бормотал Лочарт, измотанный не меньше их.

Слишком много часов в воздухе с тех пор, как комитет назначил крайний срок, слишком много проблем: чехарда с закрытием всего месторождения с его одиннадцатью площадками, рейс в Шираз, чтобы забрать оттуда Йеспера, переброска вертолетами нефтяников в Шираз с рассвета до наступления темноты, перевозка запчастей в Ковисс, необходимость решать, что взять, а что оставить. Невозможно со всем управиться за такой короткий срок. А потом смерть Джордона и ранение Скота.

– Так, держи ее в этом положении! – прокричал Йеспер, потом торопливо пробрался по снегу к будке.

Лочарт видел, как он проверил датчик глубины и вдавил палец в кнопку. Раздался приглушенный взрыв. Из скважины вырвалось облачко дыма. Его помощник тут же начал сматывать на лебедку остаток троса, а Йеспер вернулся к скважине, поднатужившись, закрыл скважину буровыми плашками, и дело было сделано. «Взрыв сбивает чашки вместе, – объяснил ему Йеспер в самом начале. – Это прижимает резиновый уплотнитель к стальной обсадной колонне, и скважина оказывается закупоренной, такой пробки хватает на пару лет. Когда ты захочешь ее откупорить, мы возвращаемся, другим специальным устройством высверливаем пробку, и скважина, считай, как новая. Может быть».

Йеспер вытер лицо рукавом.

– Том, валим отсюда к чертям! – Хрустя снегом, он протопал назад к будке, откинул рубильник главного выключателя, засунул все компьютерные распечатки в свой портфель, закрыл дверь и запер ее на замок.

– А как же оборудование внутри?

– Остается здесь. С будкой все в порядке. Садимся в вертолет, я замерз как собака. – Йеспер направился к 206-му, стоявшему на вертолетной площадке. – Как только вернусь в Шираз, встречусь с людьми из «Иран ойл» и договорюсь, чтобы они добыли нам разрешение вернуться и забрать будку отсюда и с остальных буровых тоже. Одиннадцать будок – это до фига денег, чтобы оставлять их тут гнить без дела. В плане погоды они без проблем выстоят тут год, если их запереть. Они рассчитаны на самые жесткие погодные условия, хотя если их станут курочить, то они, понятно, долго не выдержат. – Он показал рукой на царившую вокруг разруху. – Идиотизм!

– Да уж.

– Идиотизм полный! Том, ты бы видел рожи этих директоров из «Иран ойл», когда я сказал им, что тебе приказали убираться отсюда и что мистер Сера закрывает месторождение, – усмехнулся Йеспер, светловолосый, голубоглазый. – Они визжали как резаные свиньи и клялись, что не было никакого приказа комитета остановить добычу нефти.

– Я до сих пор не понимаю, почему они не прилетели сюда вместе с тобой и не отменили распоряжение здешних ублюдков.

– Я их приглашал, но они сказали, что будут на следующей неделе. Это Иран, они никогда сюда не приедут. – Он оглянулся на буровую. – Одна эта скважина дает шестнадцать тысяч баррелей в сутки. – Он забрался на сиденье рядом с Лочартом, его помощник, молчаливый бретонец, расположился в пассажирском отсеке и захлопнул дверцу. Лочарт включил двигатели и поставил печку на максимум.

– Следующая вышка «Мария», о’кей?

Йеспер ненадолго задумался:

– Ее лучше оставить напоследок. «Роза» поважнее будет. – Он подавил еще один зевок. – Нам там две добывающие скважины надо закупорить и одну, которую еще бурят. У бедолаг не было времени вытащить семь тысяч футов трубы, так что придется затыкать скважину со всем этим добром внутри. Столько денег коту под хвост, черт бы их подрал! – Он застегнул ремень безопасности и подался вперед, к отверстиям обогревателя.

– А что потом?

– Все как обычно. – Молодой человек рассмеялся. – Когда нужно будет ее открыть, мы высверлим пробку, потом начнем выуживать трубу, кусок за куском. Дело медленное, утомительное и дорогостоящее. – Еще один чудовищный зевок. Швед закрыл глаза и почти мгновенно уснул.

НЕДАЛЕКО ОТ АВИАЦИОННОЙ БАЗЫ В БЕНДЕР-ДЕЙЛЕМЕ. 09:16. Под проливным дождем автомобиль-универсал марки «субару» с эмблемой компании «Иран-Тода» на дверцах быстро катил по дороге, стеклоочистители метались туда-сюда как сумасшедшие, дорога была в рытвинах и местами затоплена, водитель – иранец. Скрэггер с напряженным лицом сидел рядом с ним, плотно пристегнутый; на заднем сиденье радиомеханик-японец изо всех сил пытался на нем удержаться. Сквозь плотную завесу дождя перед ними Скрэггер разглядел старый автобус, занимавший бо́льшую часть дороги, и недалеко впереди двигавшиеся им навстречу машины.

– Минору, скажи ему, чтобы притормозил. Еще раз скажи, – попросил он. – Этот парень совсем без мозгов.

Молодой японец наклонился вперед и резко произнес несколько слов на фарси. Водитель благодушно кивнул, пропустил их мимо ушей и вдавил ладонь в кнопку клаксона. Обгоняя автобус, он повернул руль так круто, что едва не выехал на противоположную обочину, нажал на газ, когда нужно было сбросить скорость, пошел юзом, выровнял автомобиль и едва успел проскочить в узкое пространство между автобусом и шедшей навстречу машиной. Все три транспортных средства при этом оглашали окрестности яростными гудками.

Скрэггер в очередной раз выругался себе под нос. Водитель, молодой бородатый иранец, с широкой улыбкой оторвал взгляд от дороги и сказал что-то на фарси, угодив в большую рытвину с водой и выбросив фонтан брызг. Минору перевел:

– Он говорит, с помощью Аллаха мы будем на летном поле через несколько минут, капитан Скрэггер.

– С помощью Аллаха мы доберемся туда целиком, а не разбитыми на пятьдесят частей. – Скрэггер предпочел бы сам сесть за руль, но это было запрещено, и никому из сотрудников «Иран-Тода» тоже не разрешалось самостоятельно управлять автомобилем. «Мы пришли к выводу, что это разумная политика, капитан Скрэггер, учитывая то, что представляют собой здешние дороги, правила движения и иранцы за рулем, – сказал ему Ватанабэ, инженер, руководивший предприятием. – Но Мохаммед – один из наших лучших водителей и очень надежный. Увидимся вечером».

К своему облегчению, Скрэггер увидел впереди аэродром. «Зеленые повязки» охраняли ворота. Водитель не обратил на них внимания, просто пронесся мимо и затормозил в фонтане брызг у двухэтажного здания управления.

– Аллах-у акбар, – с гордостью произнес он.

Скрэггер протяжно выдохнул.

– Аллах-у акбар и есть, – сказал он, отстегнул ремень безопасности, приготовил зонт и огляделся: он был здесь впервые.

Просторная бетонированная площадка и невысокая диспетчерская вышка. Двухэтажное здание управления компании имело заброшенный вид, стекла в окнах выбиты, некоторые окна заколочены фанерой, рядом – трейлеры компании «С-Г», добротные ангары, сейчас закрытые по случаю ливня, с пулевыми отверстиями повсюду, как и в стенах жилых трейлеров. Скрэггер присвистнул, вспоминая рассказы о разыгравшемся сражении между «зелеными повязками» и моджахедами. Здесь, надо полагать, было гораздо жарче, чем рассказывал Дюк, подумал он.

Два пассажирских двухмоторных реактивных самолета Королевских иранских авиалиний стояли на площадке, запаркованные безо всякого порядка. Слово «королевские» было грубо вымарано черной краской, шины спущены, стекла кабины пилотов выбиты, их явно бросили здесь догнивать.

– Это же святотатство, черт подери! – пробормотал Скрэггер, глядя, как дождь заливает кабины пилотов.

– Минору, сынок, скажи этому Мохаммеду, чтобы он и пальцем шевелить не смел, пока мы не будем готовы уехать, хорошо?

Минору перевел, потом вслед за Скрэггером вылез из машины под дождь. Скрэггер стоял рядом с машиной, не зная, куда идти дальше. Но тут дверь одного из трейлеров распахнулась.

– Mein Gott, Скрэг! То-то мне показалось, что это ты! Какого дьявола ты тут делаешь? – Это был Руди Луц с сияющей улыбкой на лице.

Потом Скрэг увидел, как к Руди присоединился Старк, и его сердце забилось веселей.

– Привет, дети мои! – Он тепло пожал руки обоим, несколько секунд они втроем говорили одновременно. – Эй, Дюк, какой приятный сюрприз!

– Какого черта ты здесь делаешь, Скрэг?

– Все по порядку, сынок. Это Минору Фуяма, механик-радист из «Иран-Тода». Моя УКВ-рация что-то забарахлила по дороге сюда. Я тут со сказочным чартером из Бендер-Ленге. Минору вытащил этот ящик из гнезда, он сейчас в машине, вы мне его не замените?

– Нет проблем. Пойдемте, мистер Фуяма. – Руди направился к соседнему трейлеру, чтобы отыскать Фаулера Джойнса и обо всем договориться.

– Я чертовски рад тебя видеть, Скрэг! О стольком надо поговорить, – сказал Старк.

– Да, с погодой прямо беда, того и гляди вихри закружат, а?

– Вот-вот. Эта погода у меня никак из головы не выходит. – Старк выглядел постаревшим, его глаза внимательно оглядывали базу; ливень стал еще сильнее, день был теплым, воздух – влажным и липким.

– Я видел Мануэлу в Эль-Шаргазе, она все та же, красавица с картинки. Переживает только, а так в порядке.

Руди присоединился к ним, шлепая по лужам, и первым вошел в трейлер, где располагалась контора.

– В этом потопе ты все равно не полетишь, Скрэг. Может, пивка?

– Нет, спасибо, приятель, но я бы не отказался от чашечки чая. – Скрэггер выговорил это автоматически, испытывая сейчас огромное желание выпить холодного пива.

Однако после своего первого же медосмотра у доктора Натта сразу после того, как он продал свою «Шейх авиэйшн» Гэваллану, когда Натт сказал: «Скрэг, если ты не бросишь курить и не прекратишь дуть пиво, как сейчас, то через пару лет перестанешь летать», он соблюдал предельную осторожность. Чертовски правильный режим, подумал он. Никакого курева, никакой выпивки, никакой жратвы и море девчонок.

– У тебя еще остались запасы, Руди? В Бендер-Ленге было бы совсем худо, если бы не де Плесси со своим вином.

– Я раздобыл немного на танкере, который сейчас стоит в порту, – откликнулся Руди из маленькой кухоньки, где ставил чайник на плиту. – Экстренная эвакуация, моряк с разбитой головой и лицом. Капитан сказал, что он упал, но по мне, так это было больше похоже на драку. Оно и неудивительно: корабль стоит на якоре уже три месяца. Mein Gott, Скрэг, ты видел эту толчею в портовой гавани по дороге сюда? Наверное, не меньше сотни кораблей, которые ждут, когда их разгрузят или накачают нефтью.

– На Харке то же самое, да и по всему побережью, Руди, все везде забито. На причалах – небоскребы из ящиков, мешков и бог знает чего еще, все лежит, гниет под дождем и солнцем. Ладно, хватит об этом, ты-то что тут делаешь, Дюк?

– Перегнал вчера двести двенадцатый из Ковисса. Если бы не погода, улетел бы назад на рассвете. Теперь вижу: хорошо, что не улетел.

Скрэггер уловил настороженность в его голосе и огляделся. Он не увидел никого, кто мог бы их подслушивать.

– Проблемы? – спросил Скрэг, но Старк покачал головой, а Руди прибавил громкости в магнитофоне, из которого неслась музыка. Вагнер. Скрэг терпеть не мог Вагнера. – А что такое?

– Просто осторожность. Эти чертовы стенки слишком тонкие. И я поймал одного из местных работников, когда он подслушивал. Думаю, большинство из них шпионят за нами. Потом у нас тут новый директор базы Нумир, мы его прозвали Гнусный Нуми. У него сегодня выходной, а то бы ты уже объяснял ему, зачем ты здесь, в третий раз подряд объяснял бы. – Руди понизил голос. – Надо бы поговорить о ветрах. Но ты что тут делаешь, Скрэг? Почему не позвонил?

– Я вчера прилетел на завод «Иран-Тода» чартерным рейсом для парня по имени Касиги, самого крупного закупщика сырой нефти с Сирри и большой шишки в «Иран-Тода», – старина Жорж де Плесси об этом договорился. Сегодня я здесь на весь день, улетаю завтра рано утром. Энди просил меня повидаться с вами, прозондировать почву, а прилететь раньше у меня никак не получалось. Мне не удалось связаться с вами по УКВ по дороге сюда, наверное, из-за дождя, я как раз перед ним успел проскочить. Разрешения прилететь сюда тоже не смог раздобыть, поэтому выдернул провод из рации на всякий случай, после чего мне «потребовался срочный ремонт». Дюк, Энди рассказал тебе, о чем мы с ним говорили в Эль-Шаргазе?

– Да-да, рассказал. И тебе следует знать, что тут появился новый выверт. Энди сообщили, что нас всех ставят на прикол в ожидании национализации и у нас на все про все пять дней – всего пять дней, на которые мы точно можем рассчитывать. Если мы за это возьмемся, то крайний срок – эта пятница.

– Господи всеблагой и милосердный! – Скрэггер ощутил стеснение в груди. – Дюк, мне никак не успеть приготовить все к пятнице.

– Энди говорит, вывозить будем только двести двенадцатые.

– А?

Старк объяснил, что произошло в Ковиссе и что, как можно надеяться, произойдет, если Энди нажмет на кнопку «Пуск».

– Брось ты это, никаких «если», только «когда». У Энди нет другого выхода. Вопрос в том: готовы ли мы подставлять свои шеи под топор?

– Ты ее уже подставил, – рассмеялся Старк. – Я сказал, что я в деле, если все остальные согласны. Если речь идет о двух двести двенадцатых, для меня это возможно, а теперь, когда… ну, когда наши птички опять получат британские регистрационные номера, как только мы переберемся через границу, все будет легально.

– Черта с два! – возразил Руди. – Все это просто незаконно. Я тебе вчера говорил, и Папаша Келли согласился. Скрэг, как нам…

– Папаша здесь?

– Конечно, – ответил Старк. – Со мной прилетел. – Он объяснил почему, а потом добавил: – Мастак согласился дать одну машину «взаймы», двух ребят мы вывезли на сто двадцать пятом, остальные должны улететь в четверг, но на этот счет у меня полной уверенности нет. Полковник Чангиз сказал, что в будущем все передвижения персонала должны предварительно согласовываться с ним лично, а не только с Мастаком.

– Как ты намереваешься вернуться?

– Возьму двести шестой. – Старк выглянул в окно и посмотрел на дождь. – Черт бы побрал этот фронт!

– К полуночи уймется, Дюк, – уверенно сказал Скрэггер.

– Как ты собираешься вывозить своих людей, Скрэг? – спросил Руди.

– Если всего делов-то, что мои два двести двенадцатых, мне будет гораздо легче. Гораздо. – Скрэггер увидел, как Руди сделал большой глоток ледяного пива из банки с поблескивающими капельками влаги на боку, и жажда стала донимать его еще сильнее. – Пятница – хороший день для рывка, потому что иранцы все будут на молитвенных собраниях или еще где-нибудь.

– А я не так уверен, Скрэг, – возразил Руди. – По пятницам радар у них по-прежнему работает. Они обязательно поймут, что что-то не так, когда мои четыре птички ринутся через залив, особенно когда узнают про твои три и две Дюка. Абадан весь словно наскипидаренный насчет вертолетов, особенно после НВС.

– Были еще какие-нибудь расспросы про НВС, Руди?

– Да. На прошлой неделе приходил Аббаси, тот самый пилот, который его сбил. Те же вопросы, ничего нового.

– Он знает, что пилотом НВС был его брат?

– Пока нет, Скрэг.

– Тому Лочарту дьявольски повезло. Просто дьявольски.

– Нам всем дьявольски везет. Пока, – заметил Старк. – Кроме Эрикки. – Он пересказал Скрэггеру то немногое, что им было известно.

– Господи, а дальше что? Как мы сможем провернуть «Шамал», когда он все еще будет в Иране?

– Мы не сможем, Скрэг… я так думаю, – сказал Руди. – Мы не можем оставить его здесь.

– Это верно, но, может быть… – Старк сделал глоток кофе: его немного мутило от собственных тревог и слегка горчило во рту. – Может быть, Энди и не станет жать на кнопку. А мы тем временем будем изо всех сил надеяться, что Эрикки как-нибудь выкрутится или его отпустят до пятницы. Тогда у Энди будут развязаны руки. Черт, если бы это зависело от меня, от меня одного, будь я проклят, если бы рискнул осуществить «Шамал»!

– Согласен. – Руди тоже подташнивало.

– Если бы это были ваши вертолеты, ваша компания и ваше будущее, готов поспорить, вы бы рискнули. Я знаю, что я рискнул бы. – Скрэггер широко улыбнулся. – Что до меня, то я за «Шамал». Я должен быть за, старина, ни одна чертова компания не возьмет меня пилотом в моем возрасте, поэтому я просто должен, черт возьми, сделать так, чтобы Грязный Дункан и Энди Гав-Гав сохранили свой бизнес, если я хочу летать. – Чайник на плите завел свою песню, и Скрэггер поднялся. – Я сам заварю, Руди. Так как насчет тебя? Ты согласен или нет?

– Я согласен, если вы оба в деле и если это будет реально осуществимо. Но мне все это не нравится, и я вам прямо говорю: я поведу свои четыре машины только в том случае, если действительно увижу, что у нас есть шанс. Скрэг, вчера вечером мы поговорили с остальными пилотами. Марк Дюбуа и Папаша Келли сказали, что готовы попробовать, Блок и Форсайт сказали спасибо, но нет, благодарим покорно, так что у нас получается три пилота на четыре двести двенадцатых. Я попросил Энди прислать мне добровольца. – На лице Руди была написана тревога. – Каким-то образом я должен поднять в воздух четыре машины, причем все одновременно, а нам даже на запуск двигателей нужно просить разрешение, а тут еще «зеленые повязки» рассыпаны по всей базе, наш радист Джахан далеко не идиот, а потом есть еще Гнусный Нуми… – Он закатил глаза под самые брови.

– У тебя нет никаких проблем, старый хрен, – беспечно бросил Скрэггер. – Скажи им, что собираешься устроить победный воздушный парад в честь Хомейни в Абадане!

– Шел бы ты в задницу, Скрэг! – Музыка закончилась, и Руди перевернул кассету. Выражение его лица стало тверже. – Но я согласен с тобой: Энди нажмет на кнопку – и это «когда» наступит в пятницу. Я так скажу: если один из нас решит отказаться, мы все откажемся. Договорились?

Скрэггер нарушил молчание:

– Если Энди скажет лететь, я полечу. Мне придется полететь.

НЕДАЛЕКО ОТ ДОШАН-ТАПЕХА. 15:30. Мак-Ивер ехал по дороге вдоль забора из колючей проволоки, окружавшего военный аэродром. Крылья и бока его машины были сильно помяты, вмятин и царапин было гораздо больше, чем раньше. Одна фара разбита и кое-как залеплена скотчем, сзади с одного бока красный тормозной фонарь отсутствовал, но двигатель работал по-прежнему уверенно и чисто, и зимние шины хорошо держали дорогу. По обочинам поднимались сугробы снега. Солнце не пробивалось сквозь плотные облака, висевшие в каких-нибудь тысяче двухстах футах над головой и застилавшие все, кроме предгорных холмов на севере. Было холодно, и он опаздывал.

С внутренней стороны ветрового стекла был прикреплен большой зеленый пропуск, и, увидев его, пестрая группа «зеленых повязок» и охранников аэропорта, стоявшая у ворот, замахала руками, пропуская его, потом опять сгрудилась у открытого костра, чтобы как-то согреться. Мак-Ивер направился к ангару «С-Г», но, прежде чем он до него добрался, Том Лочарт вышел из боковой двери, чтобы перехватить его.

– Привет, Мак, – сказал он, быстро усаживаясь в машину. Он был одет для полета, со своей дорожной сумкой и только что прилетел из Ковисса. – Как Шахразада?

– Извини, что так долго, ужасные пробки.

– Ты видел ее?

– Нет, пока не видел. Извини. – Он заметил, как Лочарт мгновенно напрягся. – Сегодня рано утром я опять туда ездил. Слуга открыл мне дверь, но, похоже, не понимал меня. Я отвезу тебя туда сразу же, как только смогу. – Он отпустил сцепление и развернулся к воротам. – Как все прошло в Загросе?

– Отвратительно, расскажу тебе обо всем через секунду, – торопливо проговорил Лочарт. – Перед тем как мы сможем уехать, нам нужно встретиться с начальником базы.

– А зачем? – Мак-Ивер нажал на тормоз.

– Они не сказали. Оставили записку у клерка, чтобы ты зашел к начальнику базы, когда приедешь сегодня. Какие-то проблемы?

– Никаких, о которых мне было бы известно. – Мак-Ивер отпустил сцепление и круто повернул руль.

Что там на этот раз? – думал он, пытаясь унять поднимающуюся внутри тревогу.

– Это могло бы быть связано с НВС?

– Будем надеяться, что нет.

– Что с твоей «Лулу»? Попал в аварию?

– Нет, просто какое-то хулиганье на улице, – ответил Мак-Ивер, думая о НВС.

– С каждым днем ситуация все напряженнее. Есть новости от Эрикки?

– Никаких. Он просто исчез. Азаде просиживает у телефона в офисе все дни напролет.

– Она живет у тебя?

– Нет, в субботу вернулась в свою квартиру. – Мак-Ивер направлялся к зданиям по другую сторону взлетно-посадочной полосы. – Расскажи про Загрос. – Он слушал не прерывая, пока Том не закончил свой рассказ. – Ужас, кошмар какой-то!

– Да, но Ничак-хан так и не подал знака, чтобы нас сбили. Если бы подал, думаю, он сумел бы отвертеться. Чертовски трудно опровергнуть историю про «террористов». Как бы то ни было, когда мы добрались до Ковисса, выяснилось, что Дюк и Энди поимели крупную ссору с Мастаком. – Лочарт рассказал о ней. – Но хитрость, похоже, срабатывает: вчера Дюк и Папаша перегнали двести двенадцатый к Руди, а сегодня утром Эхо-Танго-Лима-Лима прибыл, чтобы забрать тело Джордона.

– Ужасно. Я чувствую себя таким виноватым за старину Эффера.

– Наверное, у нас у всех такое чувство. – (Впереди появилось здание штаба базы с часовыми снаружи.) – Мы все вышли проводить его, когда гроб грузили в самолет, юный Фредди сыграл похоронную на своей волынке, вот, собственно, и все проводы, что еще тут можно сделать. Любопытно, что полковник Чангиз прислал почетный караул из состава ВВС и дал нам нормальный гроб. Странный народ эти иранцы, очень странный. Они выглядели так, словно им было по-настоящему жаль, что он погиб. – Лочарт говорил автоматически; все эти задержки сводили его с ума – сначала в Ковиссе пришлось ждать, потом по дороге сюда служба управления воздушным движением без конца его доставала, потом выяснилось, что нет транспорта, и он бесконечно долго ждал, пока приедет Мак-Ивер, и вот теперь новая задержка. Что случилось с Шахразадой?

Они были рядом с административным зданием, где располагались апартаменты начальника базы и офицерская столовая, где в прошлом они провели немало приятных часов. Дошан-Тапех был элитной военной базой: шах держал здесь часть своего парка личных реактивных самолетов и свой «фоккер френдшип». Теперь стены двухэтажного здания были, как оспинами, изрыты следами от пуль, местами разворочены снарядами, большинство окон стояли без стекол, некоторые были заколочены досками. Снаружи несколько часовых из «зеленых повязок» и неопрятно одетых военнослужащих прохаживались взад-вперед.

– Мир вам! Их превосходительства Мак-Ивер и Лочарт прибыли для встречи с начальником базы, – произнес Лочарт на фарси, и один из «зеленых повязок» махнул рукой, показывая, чтобы они входили. – Прошу вас, где находится кабинет?

– Внутри.

Они поднялись по ступеням к главному входу; в воздухе тяжело пахло горелым, кордитом и канализацией. Они едва поднялись до верхней ступеньки, как большая дверь с треском распахнулась и из нее торопливо вышел мулла, а с ним несколько «зеленых повязок», волочивших двоих молодых офицеров ВВС – их руки связаны, мундиры изорваны и в грязи. Лочарт охнул, узнав одного из них.

– Карим! – вырвалось у него, и теперь Мак-Ивер тоже узнал молодого иранца – Карим Пешади, обожаемый двоюродный брат Шахразады, тот самый, кого он просил забрать разрешение на взлет НВС с диспетчерской вышки.

– Том! Во имя Аллаха, скажите им, что я не шпион и не предатель! – крикнул Карим по-английски. – Скажите им, Том!

– Ваше превосходительство, – обратился Лочарт к мулле на фарси, – здесь, безусловно, какая-то ошибка. Этот человек – пилот, капитан Пешади, верный помощник аятоллы, сторон…

– Кто вы, ваше превосходительство? – спросил мулла, черноглазый, приземистый, плотный. – Американец?

– Моя фамилия Лочарт, ваше превосходительство, я канадец, пилот, работающий на «Иран ойл», а это руководитель нашей компании, чей офис на другом конце летного поля, капитан Мак-Ивер, и…

– Откуда вы знаете этого предателя?

– Ваше превосходительство, я уверен, что это ошибка, он никак не может быть предателем, я знаю его, потому что он двоюродный брат моей жены и сы…

– Ваша жена иранка?

– Да, ваше пре…

– Вы мусульманин?

– Нет, ваше превос…

– Тогда будет лучше, если она разведется и таким образом спасет свою душу от осквернения. На все воля Аллаха. В отношении этих предателей нет никакой ошибки. Займитесь своим делом, ваше превосходительство. – Мулла сделал знак «зеленым повязкам».

Они тут же продолжили спускаться по лестнице, полунеся, полуволоча молодых офицеров, которые громко протестовали и кричали о своей невиновности. Мулла повернулся к двери главного входа.

– Ваше превосходительство, – настойчиво воззвал к нему Лочарт, догоняя его. – Прошу вас именем Единого Бога, я знаю, что этот молодой человек верен имаму, добрый мусульманин, патриот Ирана, я доподлинно знаю, что он был одним из тех, кто вышел против «бессмертных» здесь, в Дошан-Тапехе, и помогал револю…

– Остановитесь! – Взгляд муллы стал еще тверже. – Это не ваше дело, чужеземец. Нами больше не правят чужеземцы, чужеземные законы или подчиняющийся чужеземцам шах. Вы не иранец, не судья, не законодатель. Этих людей судили, им вынесен приговор.

– Умоляю вас проявить терпение, ваше превосходительство, тут должна быть какая-то ошибка, должна бы… – Лочарт крутанулся на месте, услышав недалеко за спиной винтовочный залп. Часовые внизу вглядывались через дорогу в сторону каких-то казарм и зданий. Со своего места наверху лестницы ему не было видно то, что видели они. Потом из-за одной из казарм вышли «зеленые повязки», закидывая винтовки на плечо. Они группой начали подниматься вверх по ступеням. Мулла жестом показал им, чтобы они заходили внутрь.

– Закон есть закон, – сказал мулла, глядя на Лочарта. – Ересь следует искоренять. Раз уж вы знаете его семью, можете сказать им, чтобы они молили Аллаха о прощении за то, что вырастили такого сына.

– А в чем он, как полагают, был виновен?

– Не «полагают», ваше превосходительство, – сказал мулла, и в голосе его появились гневные нотки. – Карим Пешади открыто признался в том, что украл грузовик и покинул расположение базы без разрешения, открыто признал, что участвовал в запрещенных демонстрациях, открыто высказывался против нашего будущего абсолютного Исламского государства, открыто протестовал против отмены антиисламского закона о браке, открыто защищал действия, противоречащие исламскому закону, был пойман при совершении действий с подозрением на саботаж, открыто отрицал полную абсолютность Корана, открыто оспаривал право имама быть факихом — знатоком мусульманского богословского права. – Мулла плотнее запахнул полы халата от холода. – Мир вам. – Он вернулся в здание.

На несколько секунд Лочарт потерял дар речи, потом перевел сказанное Мак-Иверу.

– «Действия с подозрением на саботаж», Том? Его поймали на вышке?

– Какое это имеет значение? – с досадой произнес Лочарт. – Карим мертв – за преступления против Бога.

– Нет, парень, – мягко произнес Мак-Ивер, – не против Бога, против их представления об истине, высказанного от имени Бога, которого они никогда не постигнут. – Он расправил плечи и вошел в здание.

Поплутав там некоторое время, они нашли кабинет начальника базы, и их проводили к нему.

За рабочим столом сидел майор. Мулла находился рядом с ним. Над их головами в качестве единственного украшения в маленькой неопрятной комнате висела фотография Хомейни.

– Я майор Бетами, мистер Мак-Ивер, – отрывисто произнес начальник базы по-английски. – Это мулла Тегерани. – Он бросил взгляд на Лочарта и перешел на фарси. – Поскольку его превосходительство Тегерани не говорит по-английски, вы будете переводить для меня. Ваше имя, пожалуйста.

– Лочарт, капитан Лочарт.

– Прошу вас, садитесь. Его превосходительство говорит, что вы женаты на иранке. Назовите ее девичью фамилию.

Взгляд Лочарта окаменел.

– Моя личная жизнь – это моя личная жизнь, ваше превосходительство.

– Только не для иностранного пилота-вертолетчика посреди нашей исламской революции против иноземного господства, – гневно проговорил майор, – и не для человека, знакомого с государственными преступниками. Вам есть что скрывать, капитан?

– Нет, разумеется, нет.

– Тогда, пожалуйста, отвечайте на вопрос.

– Вы полицейский? На каком основании вы…

Мулла прервал его:

– Я член комитета Дошан-Тапеха. Вы бы предпочли, чтобы вас вызвали для официального допроса? Прямо сейчас? Сию минуту?

– Я бы предпочел, чтобы меня не расспрашивали о моей личной жизни.

– Если вам нечего скрывать, вы можете спокойно ответить на вопрос. Пожалуйста, выбор за вами.

– Бакраван. – Лочарт увидел, что это имя знакомо им обоим, и его желудок неуютно заворочался.

– Джаред Бакраван, заимодавец с базара? Одна из его дочерей?

– Да.

– Ее имя, пожалуйста.

Лочарт боролся с ослепляющей яростью, усиленной убийством Карима. Это и есть убийство, хотелось кричать ему, что бы вы там ни говорили.

– Ее превосходительство Шахразада.

Мак-Ивер внимательно наблюдал за ними:

– О чем тут идет речь, Том?

– Ни о чем. Ни о чем, расскажу позже.

Майор сделал пометку на листе бумаги:

– Каковы ваши отношения с предателем Каримом Пешади?

– Я знаю его около двух лет, он был одним из моих учеников-пилотов. Он двоюродный брат моей жены – был двоюродным братом моей жены, – и я могу лишь повторить, что невозможно даже представить его предателем Ирана и ислама.

Майор сделал еще одну пометку; его ручка громко скрипела по бумаге.

– Где вы проживаете, капитан?

– Я… я не могу сказать точно. Я останавливался в доме Бакравана рядом с базаром. Нашу… нашу квартиру конфисковали.

Молчание сгустилось в комнате, вызывая клаустрофобию. Майор закончил писать, взял исписанный лист в руку и посмотрел прямо на Мак-Ивера:

– Во-первых, никакие иностранные вертолеты не разрешается перемещать внутрь или за пределы воздушного пространства Тегерана без разрешения штаба ВВС.

Лочарт перевел, и Мак-Ивер спокойно кивнул. Это не было новостью, за исключением того, что комитет международного аэропорта Тегерана только что выдал официальное письменное указание от имени всемогущего Революционного комитета о том, что только комитет имеет право утверждать и выдавать такие разрешения. Мак-Ивер получил разрешение на переброску своего оставшегося 212-го и одного из «алуэттов» в Ковисс «на временное пользование». Как раз вовремя, подумал он, сосредоточиваясь на майоре, но гадая при этом, что означала эта ожесточенная перепалка на фарси с Лочартом.

– Во-вторых, нам требуется полный список всех вертолетов, находящихся в данный момент в вашем ведении, где они расположены в Иране, номера их двигателей и количество и виды запчастей, которые вы содержите из расчета на один вертолет.

Лочарт увидел, как глаза Мак-Ивера широко раскрылись; его собственные мысли вращались вокруг Шахразады и того, зачем им понадобилось знать, где он живет и кем ей доводится Карим; слова, которые он переводил с одного языка на другой, не оседали в его сознании.

– Капитан Мак-Ивер говорит: «Очень хорошо. Это займет некоторое время из-за неустойчивой связи, но я соберу эту информацию для вас так быстро, как только смогу».

– Я бы хотел получить ее завтра.

– Если у меня получится собрать ее, ваше превосходительство, будьте уверены, что вы ее получите. Она окажется у вас как можно быстрее.

– В-третьих, все ваши вертолеты, находящиеся в Тегеране, с завтрашнего дня должны базироваться здесь и только отсюда совершать вылеты.

– Я обязательно передам ваше требование, майор, высшему руководству «Иран ойл».

Лицо майора окаменело.

– Только ВВС могут решать подобные вопросы.

– Конечно. Я немедленно свяжусь со своим руководством.

– Насчет этого вертолета… – сказал мулла и заглянул в документ, лежавший перед ним на столе. – НВС. Мы бы…

– НВС! – Мак-Ивер позволил своей панике взорваться в пароксизме праведного гнева, и Лочарт едва успевал переводить за ним. – Обеспечение безопасности является ответственностью военно-воздушных сил на той базе, и как они могли быть настолько небрежными, чтобы допустить наглый угон НВС, я не знаю! Сколько раз я жаловался на недостаток бдительности, непоявление часовых на посту, отсутствие охраны в ночное время. Украден вертолет за миллион долларов! Его нечем заменить! Я возбуждаю дело против военно-воздушных сил по поводу халатного отно…

– Это была не наша вина, – вскинулся майор, но Мак-Ивер оставил его реплику без внимания и продолжал развивать наступление, не давая ему рта раскрыть, как и Лочарт, который выражал тираду Мак-Ивера в подходящих иранских словах и выражениях, еще острее подчеркивавших небрежение долгом и коварство ВВС.

– …уму непостижимой халатности, можно даже сказать, преступного предательства и сговора между другими офицерами, которые позволили какому-то неизвестному американцу пробраться в наш ангар под самым носом нашей так называемой охраны, получить разрешение на взлет от тех, кто, казалось бы, должен нас защищать, а потом нанести вред великому иранскому государству! Непростительно! Разумеется, это предательство, и совершено оно с заранее обдуманным намерением неизвестными лицами в офицерском чине, и я должен наста…

– Как вы смеете предполагать, что…

– Разумеется, это можно было сделать только в сговоре с офицером ВВС. Кто контролирует базу? Кто контролирует эфир? Кто сидит на диспетчерской вышке? Мы считаем, что ответственность лежит на ВВС, и я подаю жалобу высшему руководству «Иран ойл» с требованием возмещения ущерба, и… и на следующей неделе, на следующей неделе я обращусь за правосудием в Революционный комитет и к самому имаму, да хранит его Аллах! А сейчас, ваше превосходительство, прошу извинить нас, но мы отправимся дальше по своим делам.

Мак-Ивер направился к двери, Лочарт – за ним следом; оба были переполнены адреналином. Мак-Ивер чувствовал себя ужасно, в груди сильно ломило.

– Погодите! – приказал мулла.

– Ваше превосходительство?

– Как вы объясните, что предатель Валик, который «случайно» оказался партнером в вашей компании и родственником ростовщика и сторонника шаха Бакравана, прибыл в Исфахан на этом вертолете, чтобы забрать там других предателей, одним из которых был генерал Селади, еще один родственник Джареда Бакравана, тестя одного из ваших старших пилотов?

У Лочарта совсем пересохло во рту, пока он переводил эти роковые слова, но Мак-Ивер не колебался ни минуты и снова бросился в атаку:

– Я не назначал генерала Валика членом правления нашей компании, его назначили высокопоставленные иранцы в соответствии с вашим тогдашним законом. Мы не стремились получить иранских партнеров, именно иранский закон настаивал на этом, нам их навязали. Ко мне это не имеет никакого отношения. Что до всего остального – иншаллах, на все воля Бога! – С колотящимся сердцем он открыл дверь и вышел.

Лочарт закончил переводить.

– Салам, – сказал он и последовал за Мак-Ивером.

– Я этого так не оставлю, – крикнул им вдогонку майор.

БЕНДЕР-ДЕЙЛЕМ. 08:15. Касиги торопливо шагал за хмурым полицейским по обшарпанным, переполненным людьми коридорам больницы. Радиомеханик Минору шел сзади, отстав на три шага. Больные и раненые мужчины, женщины и дети лежали на носилках, сидели на стульях, стояли или просто лежали на полу, ожидая, когда ими кто-нибудь займется, тяжелобольные вперемежку с легкобольными, кто-то справлял естественную нужду, кто-то ел и пил, поглощая еду, привезенную из дома многочисленными посетителями-родственниками. И все, кто мог, громко жаловались. Задерганные медсестры и врачи входили и выходили из палат, все медсестры были в чадре, за исключением нескольких британок, медсестер королевы, чьи строгие головные уборы были почти эквивалентны чадре и потому вполне приемлемы.

В конце концов полицейский отыскал нужную дверь и протолкался в переполненную палату. Кровати вдоль обеих стен и еще один ряд посередине, все заняты пациентами-мужчинами. Пришедшие к ним родственники болтали или жаловались, дети играли, а в одном углу старая женщина готовила на переносной плитке.

Скрэггер лежал на соломенном матрасе в одежде и обуви, прикованный за руку и за щиколотку к старой чугунной кровати. Его голова была перевязана, лицо небритое и грязное. Увидев позади полицейского Касиги и Минору, он приподнялся, и глаза его загорелись.

– Привет, ребята, – произнес он хриплым голосом.

– Как вы, капитан? – спросил Касиги, ужасаясь наручникам.

– Ежели бы на свободу вырваться, совсем было бы прекрасно.

Полицейский раздраженно прервал его, громко, чтобы слышали все окружающие, осведомившись на фарси:

– Этого человека вы хотели видеть?

– Да, ваше превосходительство, – ответил за Касиги Минору.

– Ну вот, вы его увидели. Можете доложить своему правительству, или кому вам там угодно, что он, без сомнения, получает лечение. Его будет судить комитет по делам дорожного движения. – С напыщенным видом он повернулся, чтобы уйти.

– Но капитан даже не был водителем того автомобиля, – терпеливо сказал Касиги по-английски, и Минору перевел.

Эту фразу они повторяли бо́льшую часть прошедшей ночи и с самого утра сегодня различным полицейским всякого ранга, неизменно получая разнообразные варианты одного и того же ответа: «Если бы этот чужеземец не приехал в Иран, этой аварии никогда бы не случилось. Разумеется, он виноват».

– Не важно, был он водителем или не был, он все равно виноват! – сердито ответил полицейский; его громкий голос эхом отразился от стен палаты. – Сколько раз вам нужно это повторять? Он отвечал за ту машину. Он заказал ее для себя. Если бы он ее не заказал, ничего не случилось бы. Люди погибли и пострадали. Конечно же, он виновен!

– Но, повторяю еще раз, мой помощник был свидетелем, и он даст показания, что авария была вызвана другим автомобилем.

– Лжесвидетельство перед комитетом будет наказано самым суровым образом, – мрачно произнес полицейский, один из тех, кто сидел в той полицейской машине.

– Это не ложь, ага. Есть и другие свидетели, – сказал Касиги, никаких свидетелей не имея, и его голос стал более резким. – Я настаиваю, чтобы этого человека немедленно отпустили. Он является сотрудником моего правительства, которое вложило миллиарды долларов в наш нефтехимический завод «Иран-Тода» для блага Ирана и особенно всех жителей Бендер-Дейлема. Если его немедленно не освободят, я прикажу всем японцам покинуть страну и прекратить все работы! – Он говорил с возрастающим раздражением, ибо не имел таких полномочий да и не стал бы отдавать такое распоряжение в любом случае. – Все остановится!

– Клянусь Пророком, мы больше не поддадимся на шантаж чужеземцев! – выпалил полицейский и отвернулся. – Вам придется обсудить все это с комитетом!

– Если его сейчас же не отпустят, все работы прекратятся и не будет больше никаких рабочих мест. Никаких!

Когда Минору перевел, Касиги заметил перемену в молчании и настроении людей вокруг. И даже в самом полицейском, который обнаружил, что все взгляды уперлись в него, и ощутил их внезапную враждебность. Один из сидевших поблизости юношей с зеленой повязкой на рукаве тяжело произнес:

– Так ты хочешь поставить под угрозу наши рабочие места, а? Кто ты такой? Откуда мы знаем, что ты не человек шаха? Комитет рассматривал твое дело?

– Конечно рассматривал! Клянусь Истинным Богом, я много лет был за имама! – сердито ответил полицейский, но волна страха прокатилась по нему. – Я помогал революции, все это знают. Вы, – он ткнул пальцем в Касиги, молча проклиная его за то, что он был причиной всех этих неприятностей, – следуйте за мной! – Полицейский начал проталкиваться к выходу.

– Я вернусь, капитан Скрэггер, не беспокойтесь.

Касиги и Минору бросились догонять полицейского.

Тот спустился по лестнице на один пролет, прошел по коридору, спустился по другой лестнице, проталкиваясь сквозь толпы людей. Касиги начал нервничать, видя, что они спускаются все глубже, в подвальные помещения больницы. Полицейский открыл дверь с надписью на фарси на ней.

Касиги прошиб холодный пот. Они были в морге. Мраморные плиты с телами, накрытыми грязными простынями. Много тел. Пахло химикатами, засохшей кровью и экскрементами.

– Вот! – воскликнул полицейский, срывая простыню с одного из тел. Под ней оказался обезглавленный труп женщины. – Ваш автомобиль стал причиной ее смерти, как быть с ней и с ее семьей? – Касиги услышал слово «ваш», и леденящий ток пробежал по его телу. – И вот еще! – Иранец сорвал другую простыню. Раздавленная до неузнаваемости женщина. – Ну?

– Мы… мы глубоко сожалеем, конечно… Разумеется, нам очень жаль, что кто-то пострадал, мы глубоко сожалеем, но это карма, иншаллах, в этом нет нашей вины или вины пилота наверху. – Касиги отчаянно боролся с тошнотой. – Мы глубоко сожалеем.

Минору перевел, полицейский стоял, нахально опершись на плиту, потом ответил, и глаза молодого японца расширились:

– Он говорит… он говорит, что залог, штраф за немедленное освобождение мистера Скрэггера составляет один миллион риалов. Немедленно. Что решит комитет, его не касается.

Один миллион риалов составлял примерно двенадцать тысяч долларов.

– Это невозможно, но мы, безусловно, смогли бы заплатить сто тысяч риалов в течение часа.

– Миллион! – прокричал полицейский, схватил голову женщины за волосы и поднес ее к лицу Касиги, которому пришлось собрать все свои силы, чтобы стоять прямо. – Как быть с ее детьми, которые теперь обречены на то, чтобы всю жизнь расти без матери? Разве они не заслуживают компенсации? А?

– Такой… такой суммы наличными не наберется… на всем заводе, прошу простить.

Полицейский выругался и стал торговаться дальше, но тут дверь открылась. В помещение вошли санитары. Они везли тележку с еще одним телом и с любопытством поглядывали на них. Полицейский тут же сказал:

– Очень хорошо. Мы отправимся в ваш офис немедленно.

Они поехали и забрали последнюю сумму, которую Касиги предложил – двести пятьдесят тысяч риалов или около трех тысяч долларов, – но без расписки, лишь с устной договоренностью, что Скрэггер может идти. Не доверяя полицейскому, Касиги передал ему половину суммы в кабинете и положил вторую половину в конверт, который сунул себе в карман. Они вернулись в больницу. Там он остался ждать в машине, а полицейский и Минору вошли внутрь. Ожидание казалось бесконечным, но в конце концов Минору и Скрэггер спустились по ступеням больницы вместе с полицейским. Касиги вышел из машины и передал полицейскому конверт. Иранец проклял всех чужеземцев и отошел с вызывающим видом.

– Итак, – сказал Касиги и улыбнулся Скрэггеру.

Они пожали друг другу руки. Скрэггер пространно поблагодарил его, извинился за доставленное беспокойство, и оба посетовали на судьбу, потом благословили ее и быстро сели в машину. Иранский шофер влился в поток машин, громко обругал обгонявшую его машину, у которой было преимущественное право проезда и которая едва не столкнулась с ним, и пронзительно засигналил.

– Минору, скажи ему, чтобы ехал помедленнее, – распорядился Касиги.

Минору перевел, и водитель кивнул, улыбнулся и подчинился. Езда на умеренной скорости продлилась несколько секунд.

– Вы хорошо себя чувствуете, капитан?

– О да. Голова болит, а так нормально. Больше всего хотелось отлить.

– Что?

– Эти сукины дети держали меня прикованным наручниками к кровати и не пускали в туалет. Не мог же я мочиться в штаны или в постель, а сестра принесла мне утку только сегодня утром. Господи, я думал, мой пузырь лопнет! – Скрэггер потер глаза, прогоняя усталость. – Все в порядке, дружище. Я ваш должник. Плюс еще и выкуп! Сколько вы ему отдали?

– Ничего, для вас – ничего. У нас есть специальный фонд для таких случаев.

– Это не проблема. Энди Гэваллан заплатит… Да, кстати, чуть не забыл, он сказал, что знавал вашего босса несколько лет назад, его звали Тода, Хиро Тода.

Касиги был искренне изумлен.

– У Гэваллана есть вертолеты в Японии?

– Нет. Когда-то он был китайским торговцем в Гонконге и работал на «Струанз». – (Имя ударило Касиги как электрический разряд, и он мгновенно насторожился, но внешне этого никак не выдал.) – Вы слыхали о таком?

– Да, прекрасная компания. «Тода» ведет, то есть вела, дела с Благородным Домом, – гладко ответил Касиги, но отложил эту информацию для последующего рассмотрения: разве не Линбар Струан два года назад в одностороннем порядке разорвал пять контрактов на аренду судов, что едва не разорило нас? Возможно, Гэваллан смог бы стать инструментом возмещения тех убытков в той или иной форме. – Мне жаль, что вам пришлось пережить весь этот кошмар.

– Это не ваша вина, приятель. Но Энди захочет вернуть вам выкуп. На сколько они нас подставили?

– Сумма была очень скромной. Прошу вас, пусть это будет подарком. Вы же спасли мой корабль.

– Тогда я дважды ваш должник, старина, – помолчав немного, произнес Скрэггер.

– Мы выбрали водителя. Это была наша вина.

– Где он сейчас, где Мохаммед?

– Мне очень жаль, но он мертв.

Скрэггер выругался:

– Он был не виноват, совсем не виноват.

– Да-да, я знаю. Мы передали его семье компенсацию и сделаем то же самое для всех погибших.

Касиги старался выяснить, насколько Скрэггер был потрясен случившимся, поскольку очень хотел знать, когда тот будет готов к полетам, и его сильно раздражала задержка на день. Ему просто необходимо было как можно скорее вернуться в Эль-Шаргаз, а оттуда лететь домой, в Японию. Его работа здесь закончена. Главный инженер Ватанабэ теперь целиком на стороне Касиги, копии личных докладов укрепят его позицию в корпорации и станут огромным подспорьем для него – и для Хиро Тоды, – когда они вернутся к обсуждению возможности убедить правительство объявить завод «Иран-Тода» национальным проектом.

Даже не возможности, а безусловной реальности! – думал он, чувствуя себя увереннее, чем когда-либо. Мы будем спасены от банкротства, закопаем своих врагов Мицувари и Гёкотомо, а сами приобретем лицо – и прибыль, огромную прибыль! О да! И еще один подарок счастливой судьбы, Касиги позволил себе циничную усмешку, копия личного доклада покойного главного инженера Касусаки самому Гёкотомо, с датой и подписью, которую Ватанабэ удивительным образом «обнаружил» в забытой папке, пока я был в Эль-Шаргазе, – документ, обладающий силой неразорвавшейся бомбы! Я должен быть очень осторожен, используя его, о, просто крайне осторожен, но это лишь делает для меня еще более важным скорейшее возвращение домой.

Улицы и переулки были запружены машинами. Небо над головой по-прежнему оставалось пасмурным, но гроза миновала, и Касиги знал, что погода будет летной. Ах, думал он, как бы я хотел иметь собственный самолет. Скажем, реактивный «лир джет». Вознаграждение за весь мой труд здесь должно быть значительным.

Он позволил своим мыслям плыть спокойно и радостно, наслаждаясь ощущением достигнутой цели и могущества.

– Похоже, теперь мы сможем возобновить строительство в самом скором времени, капитан.

– О?

– Да. Глава нового комитета заверил нас в своем сотрудничестве. Судя по всему, он знает одного из ваших пилотов, некоего капитана Старка. Главу комитета зовут Затаки.

Скрэггер резко повернулся к нему:

– Это как раз его Дюк, Дюк Старк, спас во время нападения левых, а потом возил в Ковисс. Будь я на вашем месте, приятель, я бы… э-э… смотрел за ним в оба. – Он рассказал Касиги, насколько неуравновешенным был этот иранец. – Прямо сумасшедший какой-то.

– Он не производит такого впечатления, совсем не производит. Любопытно… Иранцы – очень… очень любопытный народ. Но, возвращаясь к главному, как вы себя чувствуете?

– Теперь великолепно, – не моргнув глазом, преувеличил Скрэггер.

Вчера и всю ночь ему было по-настоящему худо: вся эта ругань, крики, наручники, неспособность никому ничего объяснить, одна враждебность вокруг – и глаза, куда ни посмотри, кругом глаза. Он чувствовал себя потерянным. И испуганным. Боль становилась все сильнее. Время тянулось мучительно медленно, надежда угасала, он был уверен, что Минору ранен или погиб вместе с водителем и никто даже знать не может, где он и что произошло.

– Ничего, что бы не вылечила чашка доброго чая. Если хотите вылететь немедленно, я готов. Только быстренько приму ванну, побреюсь, выпью чайку, перехвачу чего-нибудь – и с песней в путь-дорогу.

– Отлично! Тогда полетим сразу же, как только вы будете готовы. Минору установил рацию и проверил ее.

Всю дорогу до нефтеперерабатывающего завода и во время перелета в Бендер-Ленге Касиги пребывал в прекрасном настроении. Рядом с Харком им показалось, что они видели ту огромную акулу-молот, о которой говорил Скрэггер. Скрэггер вел вертолет на небольшой высоте над землей вдоль береговой линии. Облака по-прежнему висели низко и были плотными, тут и там среди них попадались дождевые, и изредка вспыхивала молния, угрожая им, но не слишком сильно; их лишь немного трясло время от времени. Радиолокационный контроль и выдача разрешений на полет работали эффективно и без задержек, что усиливало озабоченность Скрэггера. Его не покидала мысль, что до «Шамала» остается два дня, не считая сегодняшнего. Потерянный день делает все предприятие еще более рискованным, думал он. Что там произошло, пока меня не было?

Оставив Харк далеко позади, он сел, чтобы заправиться и передохнуть. Живот у него все еще болел, и он заметил немного крови в моче. Ерунда, сказал он себе. После такой аварии неудивительно, что организм где-то кровит. Черт меня раздери, но до чего же мне повезло!

Они сидели на песчаном берегу, доедая комплексный обед из коробки: холодный рис с кусочками рыбы и маринованными овощами. Скрэггер выклянчил здоровый кусок иранского хлеба на безупречно чистой заводской кухне и большую порцию холодного цыпленка с соевым соусом, одно из его любимейших блюд. Касиги потягивал японское пиво, от которого Скрэггер отказался:

– Спасибо, но за рулем не пью.

Касиги ел очень мало, Скрэггер – жадно и быстро.

– Славно перекусили, – заметил он. – Как только будете готовы, нам лучше трогаться дальше.

– Я закончил. – (Скоро они снова были в воздухе.) – Останется сегодня время, чтобы подбросить меня до Эль-Шаргаза или Дубая?

– Нет, если мы летим в Бендер-Ленге. – Скрэггер слегка поправил головные телефоны. – Вот что, когда мы войдем в зону контроля радара на Кише, я спрошу их, нельзя ли мне будет залететь в Бахрейн. Там вы могли бы сесть на международный рейс или полететь местными авиалиниями. Нам придется дозаправиться на Лаване, но, если нам дадут добро на Бахрейн, с этим проблем не возникнет. Как я говорил, я ваш должник дважды.

– Вы ничего мне не должны. – Касиги улыбнулся про себя. – Вчера на заседании комитета этот Затаки спросил, как скоро у нас будет достаточный парк вертолетов. Как вам известно, «Герни» нас больше не обслуживает. Я бы хотел получить три ваших двести двенадцатых и два двести шестых на следующие три месяца, после чего, исходя из наших потребностей, мы согласуем годовой контракт, возобновляемый ежегодно, с вами в качестве руководителя. Это можно было бы сделать?

Скрэггер замялся, не зная, что ответить. В обычной ситуации такое предложение отозвалось бы радостным колокольным перезвоном до самого Абердина. Гэваллан лично висел бы на телефоне, и все могли бы рассчитывать на огромные премиальные. Но с распланированным «Шамалом», сошедшей со сцены «Герни» и полным отсутствием кого бы то ни было еще помочь Касиги никак не получалось.

– Когда… э-э… когда вам надо, чтобы пташки приступили к работе?

– Немедленно, – радостно отозвался Касиги, глядя на танкер внизу. – Я гарантировал Затаки и комитету, что, если они готовы сотрудничать, мы начнем работы немедленно. Завтра или в крайнем случае на следующий день. Может быть, вы могли бы попросить центральное управление своей компании передислоцировать некоторые из двести двенадцатых, которые сейчас прикреплены к Бендер-Дейлему и не используются с полной нагрузкой?

– Я, безусловно, спрошу, как только мы сядем.

– С неделю или около того нам понадобится временная воздушная связь с Кувейтом, чтобы доставлять смены, прибывающие на замену из Японии. Затаки сказал, их комитет договорится сегодня с комитетом абаданского аэропорта, чтобы его открыли для нас никак не позже конца следующей недели…

Скрэггер лишь вполуха слушал уверенные планы этого человека, который подружился с ним, без которого он до сих пор был бы прикован к кровати. Выбор у него был простой: рассказать ему про «Шамал» или оставить его барахтаться в дерьме. Но если ты ему расскажешь, то предашь доверие более высокое, доверие, складывавшееся годами. Касиги мог рассказать о «Шамале» другим. Он должен будет сообщить о нем де Плесси. Вопрос в том, насколько ты можешь доверять ему и де Плесси?

Переживая и мучаясь, Скрэггер посмотрел в окно и сверил свое положение.

– Извините, что вынужден вас прервать, но я должен связаться со службой управления полетами. – Он нажал на кнопку передачи. – Служба управления полетами Киша, на связи Хоутел-Сьерра-Танго, как слышите меня?

– HST, говорит служба управления полетами Киша, слышим вас четыре на пять, продолжайте.

– HST, чартерный рейс «Иран-Тода», возвращаюсь на базу в Бендер-Ленге, приближаюсь к Лавану, высота тысяча футов, один пассажир на борту. Прошу разрешения на дозаправку на Лаване и перелет в Бахрейн для высадки пассажира, у которого имеются там срочные дела для блага Ирана.

– В просьбе отказано, оставайтесь на тысяче и следуйте начальным курсом.

– Мой пассажир – японец, глава «Иран-Тода», ему необходимо срочно проконсультироваться с японским правительством в связи с желанием иранского правительства немедленно возобновить работы. Прошу особого отношения к данному случаю.

– В просьбе отказано. На полеты через залив не дается никаких разрешений менее чем за сутки. Поверните и возьмите прямой курс на Бендер-Ленге, на связь выходите с траверза Киша, не над Кишем. Как поняли?

Скрэггер бросил взгляд на Касиги, который тоже слышал весь разговор.

– Извините, приятель. – Он лег на новый курс. – HST, вас понял. Прошу разрешения на перелет в Эль-Шаргаз завтра на рассвете с одним пассажиром.

– Режим ожидания один.

В наушниках затрещало. По правому борту тянулся морской мост из танкеров, двигавшихся по заливу в обоих направлениях: от нефтеналивных терминалов Саудовской Аравии, Эмиратов, Абу-Даби, Бахрейна, Кувейта и Ирака или к ним. Ни один из танкеров не загружался теперь ни на Харке, ни в Абадане, где обычно под погрузкой их стояло с добрую дюжину и еще столько же ждали своей очереди. Небо было по-прежнему хмурым и неприятным.

– HST, говорит Киш. В данном случае ваша просьба удовлетворена. Разрешаем перелет в Эль-Шаргаз завтра, в среду, двадцать восьмого февраля, вылет в полдень. До дальнейших распоряжений разрешения на все, повторяю, на все перелеты через залив должны запрашиваться не позднее чем за сутки, и на все, повторяю, на все запуски двигателей требуется отдельное разрешение. Как поняли?

Скрэггер выругался, потом подтвердил прием.

– Что случилось? – спросил Касиги.

– Нам никогда еще не приходилось запрашивать разрешение на запуск двигателей. Эти ублюдки совсем взбеленились. – Скрэггер думал о пятнице, о двух 212-х, которые ему предстоит запустить, о том, что Киш стал слишком любопытным и слишком эффективным. – До чего убогий народ!

– Да. Вы возьметесь руководить нашими вертолетными операциями?

– Есть много ребят получше меня.

– Прошу прощения, но для меня это важно. Я бы хотел знать, что наши вертолеты в надежных руках.

Опять Скрэггер помедлил с ответом:

– Спасибо, если получится, я возьмусь, конечно, конечно, возьмусь.

– Тогда решено. Я официально обращусь к вашему мистеру Гэваллану. – Касиги искоса взглянул на Скрэггера. Что-то изменилось. Что? Если подумать, когда я сделал предложение, пилот не отреагировал на него с той долей энтузиазма, которую, по моему мнению, можно было бы ожидать. Он не может не осознавать объема и ценности контракта, который я ему предлагаю. Что он скрывает? – Вы могли бы связаться с Бендер-Дейлемом через свою базу в Ковиссе и спросить их, смогут ли они поставить нам завтра хотя бы один двести двенадцатый? – спросил он, начиная зондирование.

– Да-да, конечно… как только прибудем на место.

Так, подумал Касиги, наблюдавший и слушавший очень внимательно, я был прав, что-то совершенно определенно изменилось. Дружелюбие пропало. Почему? Я точно не говорил ничего такого, что могло бы его обидеть. И дело не может быть в предложенной сделке – она слишком выгодна для любой вертолетной компании. Его самочувствие?

– Вы хорошо себя чувствуете?

– О, прекрасно, старина, я в порядке.

На этот раз улыбка была искренней, и голос звучал как обычно. Значит, это что-то связанное с вертолетами.

– Если вы мне не поможете, ситуация для меня сложится очень трудная.

– Да, я знаю. Что до меня, я был бы рад помочь, чем только могу.

Теперь улыбка исчезла, и тон голоса снова стал серьезным. Почему? И почему это «что до меня, я был бы рад помочь», словно он и готов бы помочь, но кто-то другой запрещает ему это делать. Гэваллан? Может, он знает, что Гэваллан из-за «Струанз» не стал бы нам помогать?

Касиги долгое время сопоставлял и комбинировал факты и предположения, но удовлетворительного ответа так и не нашел. Тогда он использовал одну уловку, почти беспроигрышно срабатывавшую с иностранцами вроде этого.

– Мой друг, – произнес он, используя свои самые искренние интонации, – я ясно вижу: что-то тут не так. Пожалуйста, скажите мне, в чем дело. – Увидев, как лицо Скрэггера стало еще более серьезным, он нанес завершающий удар: – Мне вы можете сказать. Вы можете доверять мне, я действительно ваш друг.

– Да… да, я знаю, старина.

Касиги смотрел на Скрэггера и ждал, наблюдая, как рыба бьется на крючке, натягивая леску, такую тонкую и такую прочную, которая тянулась назад к сломанной лопасти винта, рукопожатию, разделенной опасности на борту «Рикумару», разделенной военной службе и общему преклонению перед павшими товарищами. Так много нас погибло, таких молодых. Да, подумал он с внезапной злостью, но, если бы у нас была хотя бы десятая доля их самолетов, их оружия, их кораблей и двадцатая доля их нефти и сырья, мы были бы непобедимы и императору никогда бы не пришлось заканчивать войну так, как это он сделал. Мы были бы непобедимы, если бы не бомба, не две бомбы. Пусть все боги терзают бесконечно долго тех, кто изобрел эту бомбу, сломившую его волю, которая возобладала над нашей.

– В чем дело?

– Я… э-э… не могу вам сказать, пока. Извините.

В сознании Касиги замигали красные лампочки – опасность.

– Почему, мой друг? Уверяю вас, вы можете мне доверять, – произнес он успокоительно.

– Да… да, но это не одного меня касается. В Эль-Шаргазе, завтра, потерпите, хорошо?

– Если это настолько важно, мне следует знать об этом сейчас, не правда ли? – Касиги снова подождал.

Он знал цену ожидания и молчания в подобные моменты. Нет нужды напоминать собеседнику его собственные слова «я ваш должник дважды». Пока.

Скрэггер вспоминал. В Бендер-Дейлеме Касиги спас мне чертову жизнь, в этом можно не сомневаться. На борту корабля у Сирри он доказал, что не трус, и сегодня проявил себя как верный друг, ему совсем не нужно было вешать себе на шею все эти заботы и действовать так быстро, он мог заняться этим и завтра, и послезавтра, для него это было не важно.

Глаза Скрэга скользили по панели приборов и по картине за окном кабины, не отмечая никакой опасности ни внутри, ни снаружи; Киш скоро появится по правому борту. Он искоса посмотрел на Касиги, тот смотрел прямо перед собой – сильное, красивое лицо, чуть нахмуренное. Черт, старина, если ты не выполнишь свою часть уговора, Затаки, скорее всего, слетит с катушек! Но ее ты выполнить никак не можешь. Никак, старина, и мне так тяжело видеть, как ты просто сидишь тут, даже не напоминая мне о том, что я твой должник.

– Киш, говорит HST. Иду на траверзе Киша, высота тысяча.

– Киш. Держитесь на тысяче. У вас по курсу два борта направлением на восток, высота десять тысяч.

– Вижу их. – Это были истребители; он показал на них Касиги, который их не заметил. – F14, вероятно, с базы в Бендер-Аббасе, – сказал он.

Касиги не ответил, лишь кивнул, и от этого Скрэггеру стало еще хуже. Минуты тянулись. Под ровный гул двигателей они летели дальше.

Потом Скрэггер принял решение, ненавидя себя за него.

– Извините, – хмуро бросил он, – но вам придется подождать до Эль-Шаргаза. Энди Гэваллан сможет помочь, я не могу.

– Он сможет помочь? В чем? Как? В чем проблема?

Помолчав, Скрэггер произнес:

– Если кто и сможет помочь, так это он. Давайте на этом и остановимся, дружище.

Касиги понял, что ответ окончательный, но решил какое-то время выждать. Его мозг гудел от новых сигналов тревоги. То, что Скрэггер не угодил в ловушку и не рассказал ему свой секрет, заставило его уважать пилота еще больше. Только это его не извиняет, думал Касиги, чувствуя, как в нем закипает ярость. Он сказал мне достаточно, чтобы меня предупредить, теперь мое дело выведать все остальное. Значит, Гэваллан – ключ ко всему? К чему?

Касиги показалось, что его голова сейчас взорвется. Ведь я же пообещал этому сумасшедшему Затаки, что мы немедленно возобновим работы, так? Как смеют эти люди ставить под угрозу весь наш проект – наш национальный проект. Без вертолетов мы начать не сможем! Это равносильно предательству интересов Японии! Что у них на уме?

Огромным усилием он сохранил невозмутимое выражение лица.

– Я непременно встречусь с Гэвалланом как можно быстрее, и будем надеяться, что вы сможете возглавить наше новое предприятие, а?

– Как Энди Гэваллан скажет, так и будет. Ему решать.

Не будь столь уверен, думал Касиги, потому что, как бы все ни сложилось, вертолеты у меня будут – ваши или «Герни», мне плевать чьи. Но клянусь своими предками-самураями, проект «Иран-Тода» не будет подвергаться дальнейшей опасности! Не будет! И я не буду!

ТЕБРИЗ. ДВОРЕЦ ХАНА. 10:50. Азаде последовала за Ахмедом в обставленную на западный манер комнату и подошла к кровати под балдахином на четырех столбах. Теперь, снова оказавшись в этих стенах, она почувствовала, как липкий страх опять пополз по коже. Рядом с постелью сидела медсестра в белом накрахмаленном халате, на коленях у нее лежала открытая книга, и она с любопытством смотрела на них сквозь свои очки. Тяжелые, отдающие плесенью парчовые шторы закрывали окна, чтобы не было сквозняка. Свет приглушен. В воздухе висел тяжелый запах старого человека.

Глаза хана были закрыты, лицо – бледным, дыхание – затрудненным, к правой руке была подсоединена капельница с физраствором, подвешенная на стойке у кровати. В кресле рядом полудремала Айша, крошечная, свернувшаяся калачиком; ее волосы были растрепаны, глаза припухли от слез. Азаде робко улыбнулась ей, жалея ее, потом обратилась к медсестре голосом, совсем не похожим на ее собственный:

– Как состояние его высочества, пожалуйста?

– Достаточно хорошее. Но его ни в коем случае нельзя волновать или тревожить, – тихо ответила медсестра на неуверенном турецком.

Азаде посмотрела на нее внимательнее и увидела, что она европейка лет пятидесяти с небольшим, с крашеными темными волосами и красным крестом на рукаве.

– Вы англичанка или француженка?

– Шотландка, – с явным облегчением ответила женщина по-английски, ее акцент был едва заметен. Она говорила тихо, постоянно поглядывая на хана. – Я медсестра Бэйн из больницы Тебриза, и больной чувствует себя настолько хорошо, насколько можно ожидать в его состоянии, особенно учитывая, что он не делает того, что ему говорят. А вы кто такая, извините?

– Я его дочь, Азаде. Только что приехала из Тегерана. Он послал за мной. Мы… мы ехали всю ночь.

– Ах да, – ответила медсестра, удивляясь про себя, что столь красивое создание могло быть сотворено таким уродливым человеком. – Если мне будет позволено дать совет, девочка моя, сейчас было бы лучше его не будить. Как только он проснется, я скажу ему, что вы здесь, и пошлю за вами. Ему лучше поспать.

Ахмед раздраженно спросил:

– Простите, где охранник его высочества?

– Вооруженным людям нечего делать в комнате больного. Я отослала его.

– Здесь всегда будет присутствовать охранник, пока хан не прикажет ему выйти или я не прикажу ему выйти. – Ахмед сердито повернулся и вышел.

– Это всего лишь обычай, сестра, – сказала Азаде.

– Да, очень хорошо. Но это еще один обычай, без которого мы могли бы прекрасно обойтись.

Азаде снова посмотрела на отца, почти не узнавая его, стараясь справиться с охватившим ее ужасом. Даже такой, думала она, даже такой он все еще способен уничтожить нас, Хакима и меня. У него все еще есть его цепной пес Ахмед.

– Прошу вас, скажите откровенно, как он.

Морщинки на лице медсестры стали глубже.

– Мы делаем все возможное.

– Для него было бы лучше находиться в Тегеране?

– Да, если у него случится еще один удар, то да. – Сестра Бэйн взяла хана за руку и посчитала пульс. – Но пока я не советовала бы перевозить его, совсем бы не советовала. – Она сделала пометку в листе наблюдений и бросила взгляд на Айшу. – Вы не могли бы сказать этой леди, что ей нет нужды здесь оставаться, ей бы тоже не помешало хорошенько отдохнуть, бедному ребенку.

– Извините, я не могу вмешиваться. Это тоже обычай. А… а есть вероятность, что у него будет еще один удар?

– Кто может сказать это, девочка. Все в руках Божьих. Мы надеемся на лучшее.

Они повернули головы, услышав, как открылась дверь.

На пороге с широкой улыбкой стоял Хаким. Глаза Азаде вспыхнули, и она сказала медсестре:

– Прошу вас, пошлите за мной сразу же, как только его высочество проснется, – потом торопливо прошла через комнату, вышла в коридор, закрыла за собой дверь и обняла Хакима. – О Хаким, мой дорогой, столько времени прошло, – задыхаясь, проговорила она. – Неужели это действительно явь?

– Да-да, но как ты… – Хаким замолчал, услышав шаги; Ахмед и охранник свернули в коридор и подошли к ним. – Я рад, что ты вернулся, Ахмед, – вежливо сказал он. – Его высочество тоже будет счастлив.

– Благодарю вас, ваше высочество. Что-нибудь произошло за время моего отсутствия?

– Нет. Разве что полковник Фазир приезжал сегодня утром повидать отца.

Ахмед похолодел:

– Его пропустили?

– Нет. Ты оставил распоряжение, чтобы не пропускали никого без личного разрешения его высочества. Он в тот момент спал, он вообще проспал бо́льшую часть дня… Я наведывался к нему каждый час, и сестра говорит, что его состояние не изменилось.

– Хорошо. Благодарю вас. Полковник просил что-нибудь передать?

– Только то, что сегодня он собирался в Джульфу со своим партнером. Это тебе говорит что-нибудь?

– Нет, ваше высочество, – гладко солгал Ахмед, переводя взгляд с брата на сестру и обратно, но, прежде чем он успел открыть рот, Хаким сказал:

– Мы будем в Голубом зале, пожалуйста, позови нас сразу же, как только мой отец проснется.

Ахмед проводил их взглядом, когда они рука об руку прошли по коридору: молодой человек – высокий и красивый, она – гибкая, как ивовый прутик, и желанная. Предатели? Не много времени остается, чтобы добыть доказательства, подумал он. Вернувшись в комнату больного, он увидел бледное лицо хана, почувствовал запах, против которого восставали его ноздри. Опустившись на корточки и не обращая внимания на неодобрительно нахмурившуюся медсестру, он начал свое бдение.

Что было нужно этому сыну собаки Фазиру? – спрашивал он себя. В субботу вечером, когда Хашеми Фазир и Армстронг вернулись из Джульфы без Мзитрюка, Фазир гневно потребовал встречи с ханом. Ахмед присутствовал при этой встрече, на которой хан объявил, что не меньше их озадачен тем, что Мзитрюка в вертолете не оказалось.

– Возвращайтесь завтра. Если этот человек доставит мне письмо, вы можете его прочесть, – сказал хан.

– Спасибо, но мы подождем здесь. «Шевроле» не мог отстать от нас намного.

И они остались ждать. Хан кипел от возмущения, но ничего не мог поделать; люди Хашеми рассыпались по дворцу и сели в засаду. Час спустя «шевроле» прибыл. Он сам впустил шофера к хану, пока Хашеми и этот говорящий на фарси неверный прятались в соседней комнате.

– У меня конфиденциальное послание к его высочеству, – сообщил ему шофер.

В комнате, где лежал больной хан, советский сказал:

– Ваше высочество, я передам вам послание, когда мы останемся наедине.

– Передайте его мне сейчас. Ахмед – мой самый доверенный советник. Давайте письмо!

Человек с неохотой подчинился, и Ахмед вспомнил, как кровь внезапно бросилась в лицо хану, едва он прочел первые строки.

– Будет ответ? – с вызовом спросил русский.

Задыхаясь от ярости, хан мотнул головой, отпустил посланника и протянул письмо Ахмеду. Там говорилось: «Мой друг, я был потрясен, услышав о твоей болезни, и был бы сейчас рядом с тобой, но срочные дела вынуждают меня остаться здесь. У меня плохие новости: может оказаться, что тебя предали и ты и твой круг агентов стали известны внутренней разведке или людям из САВАМА. Ты знаешь, что этот хамелеон Абрим Пахмуди теперь возглавляет этот новый вариант САВАК? Если тебя выдали Пахмуди, будь готов немедленно бежать, или ты очень скоро увидишь стены пыточной камеры изнутри. Я предупредил наших людей, они помогут тебе, если возникнет необходимость. Если обстановка будет безопасной, я прибуду во вторник с наступлением темноты. Удачи».

У хана не было иного выбора, кроме как показать письмо своим гостям.

– Это правда? Насчет Пахмуди?

– Да. Он ведь ваш старый друг, не так ли? – с издевкой спросил Фазир.

– Нет… нет, он не друг. Убирайтесь!

– Конечно, ваше высочество. Ваш дворец тем временем взят под наблюдение. Вам никуда не нужно бежать. Пожалуйста, не предпринимайте ничего, чтобы помешать приезду Мзитрюка во вторник, ничего не делайте, чтобы внушать бунтовщикам в Азербайджане новые надежды. Что касается Пахмуди и САВАМА, они ничего не могут здесь сделать без моего одобрения. Теперь я закон в Тебризе. Подчинитесь – и я защищу вас, восстанете против меня – будете ему пешкешем!

Когда они ушли, ярость хана прорвалась наружу. Ахмед никогда не видел его в таком бешенстве. Пароксизм все нарастал, потом вдруг разом прекратился, и в следующий миг хан вытянулся на полу, а он смотрел на него сверху, ожидая увидеть мертвеца, но хан не умер. Просто лицо сделалось восковым, тело подергивалось, дыхание было прерывистым.

– На все воля Аллаха, – пробормотал Ахмед; он не хотел бы пережить этот вечер еще раз.

ТЕГЕРАН. 06:55. Мак-Ивер продолжал разбирать папки и бумаги, которые достал из большого сейфа в своем кабинете, укладывая в дипломат только те, что были жизненно важными. Он занимался этим с половины шестого утра, и теперь у него ныли голова и спина, и портфель был почти полон. Еще столько бумаг следовало бы забрать, думал он, работая так быстро, как только мог. Через час, может быть, меньше в управлении появятся его иранские сотрудники, и ему придется прекратить сортировку.

Чертов народ! – с раздражением подумал он. Их никогда нет на месте, когда они нужны, зато теперь, последние несколько дней, от них просто невозможно избавиться, липнут, как мокрый лист к заднице: «О нет, ваше превосходительство, пожалуйста, позвольте мне запереть контору, умоляю вас предоставить мне эту честь…» или «О нет, ваше превосходительство, я сам открою для вас контору, нет-нет, я настаиваю, это неподобающее занятие для вашего превосходительства». Может быть, я становлюсь параноиком, но ощущение такое, будто они шпионы, которым приказано следить за нами. Партнеры всюду суют нос, как никогда раньше. Словно кто-то нас выслеживает.

И тем не менее пока – постучи по дереву – все работает как хорошо отрегулированный реактивный двигатель: мы вылетаем из страны сегодня до полудня. Руди уже готов к пятнице: весь его дополнительный персонал и весь груз запчастей покинули Бендер-Дейлем и движутся на грузовиках в Абадан, куда благодаря разрешению друга Дюка Затаки пробрался «трайдент» «Британских авиалиний», чтобы вывезти британских нефтяников. В Ковиссе Дюк уже, должно быть, припрятал дополнительное топливо, все его ребята по-прежнему имеют разрешение на вылет из страны завтра со 125-м – опять постучи по дереву, – три грузовика с запчастями уже на пути в Бушир для переправки оттуда в Эль-Шаргаз. Мастак, полковник Чангиз и этот чертов мулла Хусейн пока ведут себя нормально – постучи по дереву пятьдесят раз. В Бендер-Ленге у Скрэга проблем не возникнет: полно каботажных судов для вывоза запчастей, а больше особо нечего делать, кроме как ждать дня «Д» – нет, не дня «Д», дня «Ш».

Единственная заноза – Азаде. И Эрикки. Дьявольщина! Почему она не поговорила со мной, прежде чем отправиться в этот бредовый поход спасать беднягу Эрикки? Господи, она выбралась из Тебриза, уцелев каким-то чудом, а теперь по своей воле снова сует туда свою очаровательную головку. Женщины! Они все сумасшедшие. Выкуп? Черта с два! Готов поспорить, это еще одна ловушка, устроенная ее отцом, этим старым гнусным ублюдком. С другой стороны, Том Лочарт был прав, когда сказал: «Она бы все равно уехала, Мак, и разве ты стал бы рассказывать ей про „Шамал“?»

Его желудок болезненно заворочался. Даже если все остальные из нас выберутся отсюда, остается проблема Эрикки и Азаде. Потом есть еще бедный старина Том и Шахразада. Как же, черт возьми, нам обеспечить безопасность для этой четверки?! Я должен что-нибудь придумать. Два дня у нас еще есть, может, к тому вре…

Он резко обернулся, вздрогнув всем телом. Его старший клерк Горани, высокий лысеющий иранец, набожный шиит и хороший человек, который работал у них уже много лет, стоял на пороге его кабинета.

– Салам, ага.

– Салам. Вы что-то рано. – Мак-Ивер увидел открытое удивление Горани при виде всего этого беспорядка – обычно Мак-Ивер был аккуратен до педантичности – и почувствовал себя как мальчишка, которого поймали засунувшим руку в коробку с шоколадными конфетами.

– На все воля Аллаха, ага. Имам приказал, чтобы все опять пришло в норму и чтобы все трудились не покладая рук для успеха революции. Могу я вам помочь?

– Э-э… Да нет, пожалуй, нет, спасибо, я… э-э… просто тороплюсь, надо бежать в посольство. – Мак-Ивер понимал, что слова опережают его мысли, но ничего не мог с этим поделать. – У меня весь день… э-э… встречи, и к полудню я должен быть в аэропорту. Нужно сделать кое-какую домашнюю работу для комитета Дошан-Тапеха. Из аэропорта в управление я возвращаться уже не буду, так что вы можете закрыться пораньше, закончите работу после обеда… По сути, я вообще отпускаю вас на сегодня.

– О, благодарю вас, ага, но управление должно оставаться открытым до обы…

– Нет, рабочий день сегодня завершится с моим уходом. Я проеду прямо домой и буду там, если понадоблюсь. Пожалуйста, загляните ко мне через десять минут, мне нужно отправить кое-какие телексы.

– Да, ага, непременно, ага. – Горани вышел.

Мак-Ивер ненавидел хитрить и изворачиваться. Что будет с Горани? – в который раз спрашивал он себя. С ним и с остальными нашими сотрудниками-иранцами по всей стране – некоторые из них прекрасные люди, – с ними и с их семьями?

Встревоженный, он как мог быстро закончил с бумагами. В кассе лежало сто тысяч риалов. Он оставил деньги на месте, снова запер сейф и отправил несколько ничего не значащих телексов. Главный телекс он отправил сегодня в половине шестого в Эль-Шаргаз с копией в Абердин на случай, если Гэваллан задержится: «Перевозка по воздуху пяти ящиков с запчастями в Эль-Шаргаз для ремонта идет по плану». В переводе это означало, что Ноггер, Петтикин и он вместе с двумя оставшимися механиками, которые не смогли выбраться из Тегерана, готовились сесть сегодня на 125-й, как планировалось, и подготовка всей операции по-прежнему продвигалась успешно.

– А что это за ящики, ага? – Горани каким-то образом обнаружил копии этого телекса.

– Они из Ковисса, полетят со сто двадцать пятым на следующей неделе.

– Очень хорошо. Я прослежу за этим для вас. Прежде чем вы уйдете, не могли бы вы сказать, когда вернется наш двести двенадцатый? Тот, который мы одолжили Ковиссу.

– На следующей неделе. А почему вы спрашиваете?

– Его превосходительство министр и член совета директоров Киа хотел знать, ага.

Мак-Ивер вмиг похолодел:

– Зачем?

– У него, наверное, есть для него чартерный рейс, ага. Его помощник приходил сюда вчера вечером, когда вы ушли, и спрашивал меня. Министр Киа также хотел получить сегодня отчет по трем двести двенадцатым, которые мы отослали для ремонта. Я… э-э… я сказал, что он его сегодня получит. Помощник приедет сюда сегодня утром, поэтому я не могу закрыть управление.

Они никогда не обсуждали эти три вертолета, как не обсуждали и необычно огромное количество запчастей, которые отправлялись грузовиками, легковыми автомобилями или как личный багаж, – место для груза в самолетах найти было невозможно. Горани, вероятнее всего, знал, что 212-е ни в каком ремонте не нуждались. Мак-Ивер пожал плечами и положился на удачу:

– Они будут готовы в запланированный срок. Вы можете оставить им записку на полу.

– О, но это было бы невежливо. Я сам передам ему эту информацию. Помощник сказал, что вернется до полуденной молитвы, и особо просил устроить встречу с вами. У него к вам частное послание от министра Киа.

– Ну, я отправляюсь в посольство. – Мак-Ивер секунду обдумывал, как ему быть. – Вернусь так скоро, как смогу. – Он взял портфель и в раздражении заспешил вниз по лестнице, проклиная Али Киа и добавив парочку проклятий по адресу Али-Бабы тоже.

Али-Баба, прозванный так, потому что очень напоминал Мак-Иверу «Сорок разбойников», был льстивой половиной супружеской четы слуг, которая жила у них в квартире два года, но исчезла сразу же, как только начались открытые беспорядки. Вчера на рассвете Али-Баба вернулся, улыбаясь во весь рот и ведя себя так, будто отлучился на выходные, а не отсутствовал почти пять месяцев, и с радостной настойчивостью попытался поселиться в их старой комнате: «О, всенепременно и обязательно, ага, дом должен быть безупречно чистым и готовым к возвращению ее высочества. На следующей неделе здесь будет моя жена, которая всем этим займется, а я тем временем принесу вам чай с тостом самым моментальнейшим образом, как раз как вы любите. Пусть меня принесут в жертву за вас, но сегодня я изрядно потрудился, выторговав свежий хлеб и молоко на базаре по самой ох какой разумной цене, и только для меня, хотя эти разбойники все равно дерут теперь впятеро больше, чем в прошлом году, как это ни печально, но, пожалуйста, дайте мне эту сумму прямо сейчас, а как только банк наискорейшим образом откроется, вы можете заплатить мне мое микроскопическое жалованье за прошлые месяцы…»

Чертов Али-Баба! Революция не изменила его ни на йоту. «Микроскопическое»? Все по-прежнему: одна буханка для нас – пять себе в котомку, ну да бог с ним, очень уж славно выпить чая с тостами в постели – вот только не за день до того, как мы собрались улизнуть отсюда. Как, черт возьми, нам с Чарли вынести багаж из дому, чтобы он своим длинным носом не учуял неладное?

Спустившись в гараж, Мак-Ивер отпер дверцу машины.

– Лулу, старушка, – сказал он, – прости, ни черта я не могу с этим поделать, пришло время большого расставания. Я еще и сам не знаю, как поступлю, но не допущу, чтобы ты стояла сожженным подношением их Богу на обочине или досталась какому-нибудь чертову иранцу, который тебя изнасилует.

ДЕРЕВНЯ НЕДАЛЕКО ОТ СЕВЕРНОЙ ГРАНИЦЫ. 05:30. При свете еще не взошедшего солнца Эрикки натянул ботинки. Теперь – летная куртка, мягкая, изрядно потертая кожа тихо шелестела, пока он ее надевал; нож вынут из ножен и спрятан в рукав. Эрикки осторожно приоткрыл дверь лачуги. Деревня спала под снежным покрывалом. Никого из охранников он не заметил. Под навесом, где стоял вертолет, тоже было тихо, но финн знал, что его охраняют слишком хорошо, чтобы попытаться улететь. Он экспериментировал, несколько раз подходя к машине в разное время дня и ночи. Всякий раз охранники в салоне и в кабине пилота только улыбались ему, всегда бдительные и вежливые. Ему ни за что не удастся силой пробиться через них троих. Его единственный шанс – спастись бегством, и он продумывал побег с того самого момента, когда позавчера у него вышло столкновение с шейхом Баязидом.

Органы чувств Эрикки проникали во тьму. Звезды были скрыты тонкой паутиной облаков. Пора! Он уверенно выскользнул из двери и двинулся вдоль ряда хижин, направляясь к лесу. В следующее мгновение он запутался в сети, которая возникла, казалось, из ниоткуда, и вот он уже отчаянно борется за свою жизнь.

Четыре горца по краям сети, обычно использовавшейся, чтобы ловить и связывать диких коз, знали свое дело. Они быстро обматывали ее вокруг него, все плотнее и плотнее, и, хотя он ревел от ярости и невероятным усилием сумел порвать ее в нескольких местах, вскоре он уже беспомощно дергался на снегу. Секунду он лежал неподвижно, тяжело дыша, потом опять постарался разорвать путы, воя от чувства собственного бессилия. Но чем сильнее он пытался освободиться, тем крепче сеть затягивалась вокруг него. Наконец он перестал бороться, откинулся на спину, пытаясь отдышаться, и огляделся вокруг. Его окружили со всех сторон. Вся деревня была на ногах, одета и вооружена. Было очевидно, что его ждали. Никогда еще он не видел и не чувствовал такой ненависти.

Понадобилось пять человек, чтобы наполовину отнести, наполовину отволочь Эрикки в общинный дом, где его грубо швырнули на земляной пол к ногам шейха Баязида, сидевшего, скрестив под собой ноги, на почетном месте возле огня. Просторный дом, с черными от дыма стенами внутри, был заполнен горцами.

– Итак, – произнес шейх, – вы осмелились ослушаться меня?

Эрикки лежал молча, восстанавливая силы. Что он мог сказать?

– Ночью один из моих людей вернулся от хана. – Баязида трясло от ярости. – Вчера днем по приказу хана моему посланнику перерезали горло вопреки всем законам чести! Что вы скажете на это? Ему перерезали горло, как собаке! Как собаке!

– Я… Я не могу поверить, что хан так поступил, – беспомощно произнес Эрикки. – Я не могу в это поверить.

– Клянусь всеми именами Аллаха, ему перерезали горло! Он мертв, а мы обесчещены. Все мы, и я тоже! Опозорены из-за вас!

– Хан – дьявол во плоти. Мне жаль, но я не…

– Мы вели дела с ханом честно и с вами поступили честно, вы были военной добычей, отнятой у врагов хана и наших врагов, вы женаты на его дочери, а он богат, и у него больше мешков с золотом, чем у козы шерстинок. Что такое для него десять миллионов риалов? Горошина козьего помета. Хуже того, он украл нашу честь. Аллах накажет его смертью!

Среди людей, наблюдавших за ним, пробежал ропот, они не понимали английского, но слышали колючие от злобы интонации.

Шейх продолжил с шипящей ненавистью:

– Иншаллах! Сейчас мы отпустим вас, как вы того хотели, пешком, а потом будем охотиться на вас. Мы не станем убивать вас пулями, но и заката сегодня вы не увидите, а ваша голова будет нашим подарком хану. – Шейх повторил наказание для остальных на своем родном языке и махнул рукой. Мужчины бросились вперед.

– Погодите, погодите! – закричал Эрикки; страх вдруг подсказал ему идею.

– Хотите умолять о пощаде? – презрительно скривил губы Баязид. – Я думал, вы мужчина, поэтому и не приказал перерезать вам глотку, пока вы спали.

– Не о пощаде! О мести! – И тут Эрикки проревел во все горло: – Мести! – (В помещении наступила удивленная тишина.) – За вас и за меня! Разве вы не заслуживаете мести за подобное бесчестье?

Молодой предводитель колебался:

– Что это еще за хитрость?

– Я могу помочь вам восстановить свою честь, я один. Давайте разграбим дворец хана, и тогда мы оба будем отомщены. – Эрикки молил своих древних богов, чтобы они сделали его язык золотым.

– Вы сошли с ума?

– Хан – мой враг. Еще больший, чем ваш. Он специально опозорил нас обоих, чтобы вы обратили на меня вашу ярость. Я знаю дворец. Я могу доставить вас и пятнадцать вооруженных человек прямо на внутренний двор в считаные секунды, и…

– Безумие! – презрительно фыркнул шейх. – Думаете, мы готовы вот так взять и расстаться с жизнью, словно какие-нибудь обкурившиеся гашишем идиоты? У хана слишком большая охрана.

– Пятьдесят три человека в пределах стен поместья, которых можно поднять по тревоге, охрану же всегда несут не более четырех-пяти человек. Ваши охотники настолько слабы, что не смогут справиться с пятьюдесятью тремя охранниками? На нашей стороне будет внезапность. Неожиданное нападение десанта с неба; короткая неудержимая атака, которая восстановит вашу честь. Я могу доставить вас туда и увезти тем же путем в течение нескольких минут. Абдолла-хан болен, очень болен, а охрана будет не готова, как и слуги в доме. Я знаю, как проникнуть внутрь, знаю, где он спит, знаю все…

Эрикки слышал, как его голос звучит все разгоряченнее, зная, что задуманное вполне можно осуществить: быстрый прыжок через стену и внезапное приземление во внутреннем дворе, он выпрыгивает и бежит, увлекая их за собой вверх по ступеням большой лестницы, потом внутрь дома, там – по лестнице до площадки, дальше – по коридору, сметает в сторону Ахмеда, или кто бы там ни стоял на его пути, врывается в комнату хана, потом отходит в сторону, чтобы Баязид и его люди сделали, что хотели; пока он как-нибудь проберется в северное крыло к Азаде и спасет ее, а если ее там не окажется или она пострадала, то он будет убивать и убивать, хана, охранников, этих людей – всех.

Теперь он был одержим этим планом.

– Разве люди не будут помнить ваше имя тысячу лет из-за вашей отваги? Шейх Баязид, который осмелился унизить, бросить вызов хану всех Горгонов в его собственном логове, потому что была затронута его честь? Разве певцы-сказители не сложат в его честь песни, которые курды будут вечно петь у своих костров? Разве не так поступил был курд Саладин?

Он видел, что глаза в свете огня, пылавшего в камине, горят теперь другим светом, видел, что Баязид колеблется, отчего молчание сгущалось, слышал, как он тихо переговаривается со своими людьми. Потом один человек захохотал и крикнул что-то, что подхватили и повторили другие, а потом хор голосов проревел общее согласие.

Сноровистые руки срезали с него путы. Мужчины жестоко боролись друг с другом за честь участвовать в этом рейде. Пальцы Эрикки дрожали, когда он нажимал на кнопку запуска двигателей. Первый из них ожил с коротким взрывом и загудел, набирая обороты.

КОВИСС. 12:10. Ибрагим Кияби нетерпеливо ждал в засаде, когда мулла Хусейн выйдет из мечети на заполненную людьми площадь. Он сидел сгорбившись, привалившись к фонтану напротив огромной двери, его руки лежали на холщовом мешке, в котором была спрятана М-16. Его глаза покраснели от усталости, все тело ныло после трехсотпятидесятимильного пути сюда из Тегерана.

Праздно поглядывая кругом, Ибрагим заметил в толпе высокого европейца. Человек следовал за «зеленой повязкой» и был одет в темную парку и фуражку с козырьком. Они прошли мимо мечети и исчезли в улочке рядом с ней. Рядом зияла пасть базара. Его темнота, тепло и безопасность постоянно манили Ибрагима уйти туда с холода.

– Иншаллах, – автоматически пробормотал он, потом тупо напомнил себе прекратить употреблять это выражение, поплотнее запахнулся в старое пальто и поудобнее устроился у фонтана, который, когда зимний лед растает, снова будет источать тонкую струйку, чтобы прохожий мог попить или ритуально омыть руки и лицо, прежде чем приступить к молитве.

– А как выглядит этот мулла Хусейн? – спросил он у уличного торговца, который половником отмерял ему порцию дымящегося бобового хореша из котла, висевшего над углями. Тогда было утро, и он только что прибыл после нескончаемых задержек, опоздав на пятнадцать часов. – Какой он?

– Мулла, – пожал плечами старый и беззубый торговец.

Другой покупатель, стоявший рядом, обругал его:

– Чтобы тебе в аду гореть! Не слушайте его, незнакомец, мулла Хусейн – подлинный народный вождь, служитель Бога, у которого из всего имущества только автомат и патроны, чтобы убивать врагов Аллаха. – (Другие покупатели одобрительно зашумели, поддержав этого небритого юношу, и заговорили о штурме базы ВВС.) – Наш мулла – истинный последователь имама. Они приведут нас в рай, клянусь Аллахом!

Ибрагим едва не закричал от бешенства. Хусейн и все муллы заслуживают смерти за то, что пичкают этих бедных крестьян подобной чепухой. Рай? Прекрасные одежды, и вино, и сорок вечных девственниц на шелковых диванах?

Я не буду думать о любви, не буду думать о Шахразаде, пока не буду.

Его руки погладили спрятанную винтовку. Это чуть-чуть прогнало усталость и голод, но совсем не помогло от ощущения полного одиночества.

Шахразада. Теперь просто сон. Так лучше, гораздо лучше. Он ждал ее в кофейне, когда Джари подозвала его и пробормотала: «Во имя Аллаха, муж вернулся. То, что так и не началось, окончено навсегда» – и растворилась в толпе. Он сразу ушел, забрал свою винтовку и пешком дошел до автобусной станции. Теперь он ждал, чтобы скоро стать мучеником, совершив месть во имя масс против слепой тирании. Теперь уже совсем скоро. Скоро придет тьма или свет, забвение или понимание, он войдет туда один или вместе с другими: пророками, имамами, дьяволами, с кем?

В экстазе Ибрагим закрыл глаза. Скоро я узнаю, что происходит, когда мы умираем, и куда мы уходим. Обретаем ли мы в конце концов ответ на великую загадку: был Мухаммед последним Пророком Бога или безумцем? Содержит ли Коран истину? Есть ли Бог?

БЕНДЕР-ЛЕНГЕ. 18:50. Закат был зловещим, тучи затянули небо почти целиком, тяжелые, иссиня-черные.

– К утру все затянет напрочь, Скрэг, – заметил американский пилот Эд Восси. Ветер, прилетевший из Ормузского пролива и спешивший дальше, вверх по Персидскому заливу к Абадану, трепал его кудрявые темные волосы. – Чертов ветер!

– У нас-то все будет в порядке, приятель. А вот у Руди, Дюка и всех остальных? Если ветер продержится или станет сильнее, они окажутся в полной заднице.

– Чертов ветер! Зачем ему понадобилось менять направление именно сегодня? Такое чувство, что боги словно смеются над нами.

Они стояли на мысу, выступавшем в залив, прямо под своим флагштоком, волны у них под ногами были асфальтово-серыми, а дальше, в самом заливе, пестрели белыми барашками. Позади них раскинулась их база и летное поле, еще мокрое от прошедшего сегодня утром проливного дождя. Внизу и правее лежал их пляж и понтон, с которого они плавали. С того дня, когда они устроили охоту на акулу, туда больше никто не наведывался, предпочитая барахтаться на мелководье, на случай если на глубине их поджидает еще одна. Восси пробормотал:

– Я чертовски рад, что все это закончилось.

Скрэггер рассеянно кивнул. Он прокручивал в голове различные погодные закономерности, стараясь определить, что произойдет в течение следующих двенадцати часов, что всегда было трудно в это время года, когда обычно спокойный залив вдруг взрывался с внезапным и чудовищным буйством. Триста шестьдесят три дня из трехсот шестидесяти пяти в году преобладающим ветром был северо-западный. Сегодня – нет.

На базе было тихо. Здесь остались только Восси, Вилли Нойхтрайтер и два механика. Все остальные пилоты и механики и их старший администратор-британец улетели два дня назад, во вторник, когда он летел сюда из Бендер-Дейлема с Касиги.

Вилли вывез их всех в Эль-Шаргаз морем.

– У нас не возникло никаких проблем, Скрэг, чтоб я сдох, – восторженно сообщил ему Вилли, приземлившись. – Твой план сработал. Отправить их морем была гениальная идея, лучше, чем на вертолетах, и дешевле. Комитетские просто пожали плечами и конфисковали для этой цели один из трейлеров.

– Они теперь ночуют на базе?

– Некоторые из них, Скрэг. Человека три-четыре. Я проследил, чтобы мы давали им побольше риса и хореша. Они неплохие ребята. Масуд тоже старается быть у них на хорошем счету. – Масуд был их директором от «Иран ойл».

– Почему ты остался, Вилли? Я знаю, как ты относишься к этой афере, я же сказал тебе, чтобы ты садился на корабль, ты тут не нужен.

– Конечно нужен, Скрэг, чтоб я сдох! Да и тебе понадобится нормальный пилот рядом в кабине, а то еще заблудишься.

Добрый старина Вилли, подумал Скрэггер. Я рад, что он остался. И сожалею об этом.

Вернувшись из Бендер-Дейлема во вторник, Скрэггер обнаружил, что его не покидает щемящее чувство тревоги, он не мог сказать, что именно ее вызывало, просто ощущение, что силы, над которыми он не властен, ждут момента, чтобы обрушиться на него. Боль в нижней части желудка стала поменьше, но время от времени в моче появлялись признаки крови. То, что он так и не предупредил Касиги о «Шамале», добавляло ему беспокойства. Черт, думал он, я не мог пойти на этот риск, рассказать все о «Шамале». Я сделал что мог, намекнув ему, чтобы он поговорил с Гэвалланом.

Вчера, в среду, Восси перебросил Касиги через залив. Скрэггер передал Восси запечатанное письмо для Гэваллана, в котором рассказывал о том, что произошло в Бендер-Дейлеме и о своей дилемме в отношении Касиги, предоставляя Гэваллану самому решать, как быть дальше. Кроме того, в письме он подробно рассказал о своей встрече с Жоржем де Плесси, которого сильно тревожило то, что на комплексе на острове Сирри опять начнутся беспорядки:

«Повреждения труб и насосов на Сирри оказались более серьезными, чем считали изначально, и я не думаю, что они будут обслуживать корабли в этом месяце. Касиги хоть привязывай по этому поводу: у него три танкера должны прибыть в Сирри под загрузку в течение следующих трех недель, согласно его сделке с Жоржем. Иранцы опять вцепились друг другу в глотки, Энди. Мы тут ничего не можем поделать. Очень мало шансов избежать диверсий, если террористы действительно захотят их осуществить. Конечно, Жоржу я ничего ни о чем не говорил. Сделай, что можешь, для Касиги, и до встречи в самом скором времени. Скрэг».

Сегодня утром был рутинный звонок из Эль-Шаргаза. Гэваллан сказал лишь, что получил его сообщение и занимается им. Во всем остальном был очень уклончив.

Скрэггер не упоминал о Мак-Ивере, Гэваллан – тоже. Скрэггер просиял. Готов жизнь свою на кон поставить, что Грязный Дункан сам полетел на 206-м! Никогда бы ни подумал, что наш прямой и правильный, как черенок от лопаты, Мак-Ивер способен на такое! И все равно готов поспорить, что он был счастлив, как свинья в луже, представившейся ему возможности, да оно и немудрено. Я бы сам поступил точно так же…

– Скрэг!

Он оглянулся. Одного взгляда на лицо Вилли Нойхтрайтера было достаточно.

– Что стряслось?

– Я только что узнал, что Масуд отдал все наши паспорта жандармам, все до единого!

Восси и Скрэггер уставились на него разинув рот.

– Зачем ему это, черт возьми, понадобилось?! – воскликнул Восси, а Скрэггер высказался гораздо более неприлично.

– Был вторник, Скрэг, когда все остальные отправились на корабле. Разумеется, их там сопровождал полицейский, пересчитал всех на борту, как положено, тогда-то он и попросил у Масуда наши паспорта. Вот Масуд их ему и отдал. Будь я на его месте, я бы тоже отдал.

– А за каким дьяволом они ему понадобились?

Вилли терпеливо объяснил:

– Чтобы переподписать наши виды на жительство от имени Хомейни, Скрэг. Он хотел, чтобы у нас все было полностью легально. Ты ведь сам их об этом тысячу раз просил, разве нет?

Скрэггер сыпал ругательствами целую минуту без передышки и ни разу не повторился.

– Черт подери, Скрэг, мы должны получить их обратно, – дрожащим голосом произнес Восси, – мы должны их вернуть, иначе «Шамалу» конец.

– Это я и так знаю, приятель. – Скрэггер с бесстрастным лицом просчитывал варианты.

– Может быть, мы смогли бы получить новые в Эль-Шаргазе или Дубае… – предположил Вилли, – сказать, что свои мы потеряли.

– Ради всех святых, Вилли! – взорвался Восси. – Ради всех святых, они запихнут нас в кутузку так быстро, что мы не успеем сообразить, где голова, где задница! Вспомни Мастерсона!

Один из их механиков пару лет назад забыл возобновить свою эль-шаргазскую визу и попытался с невинным видом пройти паспортный контроль. И хотя его виза была просрочена всего на четыре дня, а его паспорт в остальном был в полном порядке, его тут же сопроводили в тюрьму, где он в большом дискомфорте протомился шесть недель, после чего его выпустили, но навсегда выслали из страны. «Черт возьми, – заметил один британский чиновник, работавший в Эль-Шаргазе, – тебе дьявольски повезло, что ты так дешево отделался. Ты же знал закон. Мы до хрипоты напоминали вам об этом…»

– Будь я проклят, если полечу отсюда без моего паспорта, – сказал Восси. – Я не могу. Он у меня под завязку набит этими чертовыми визами для всех государств залива, Нигерии, Великобритании, так что же теперь, взять все это и бросить? У меня месяцы уйдут, чтобы их восстановить, месяцы, да и то не знаю, получится ли… И как быть с Эль-Шаргазом, а? Место это просто замечательное, слов нет, но без паспорта и действительной визы там одна дорога – за решетку!

– Верно, Эд. Черт подери, и завтра к тому же священный день, когда все закрыто туже, чем комариная задница. Вилли, ты помнишь, кто был этот полицейский? Он из армейских? Или «зеленая повязка»?

Помолчав секунду, Вилли сказал:

– Он был не из «зеленых повязок», Скрэг, он был армейский. Старый такой, с седыми волосами.

– Кешеми? Сержант?

– Точно, Скрэг, именно он.

Скрэггер снова выругался:

– Если старый Кешеми скажет, что нам придется ждать до субботы или до субботы через неделю, так оно и будет.

В этой местности и сейчас полиция функционировала так же, как всегда, входя в состав вооруженных сил, и «зеленые повязки» в ее работу не вмешивались, разве что все полицейские поснимали свои шахские бляхи и надели на рукав повязки с именем Хомейни.

– К ужину меня не ждите. – Скрэггер зашагал в темноту.

АЭРОДРОМ БЕНДЕР-ДЕЙЛЕМА. 19:49. Руди Луц стоял под навесом на веранде своего трейлера, глядя на проливной дождь.

– Sheisse[14], – пробормотал он.

Дверь в трейлер позади него была открыта, и в полосе света крупные дождинки мелькали, как искры. Кассетный магнитофон тихо играл Моцарта. Дверь соседнего трейлера, из конторы, открылась, и он увидел, как Папаша Келли вышел с зонтом над головой и зашлепал к нему по лужам. Ни тот ни другой не заметили иранца в тени. Где-то на базе фыркал и мяукал бродячий кот.

– Привет, Папаша. Заходи. Достал?

– Да, без проблем. – Келли стряхнул с зонта капли дождя.

Внутри трейлера было тепло и уютно, чисто и прибрано. Со встроенной, вновь подключенной ВЧ-рации, стоявшей в режиме ожидания, была снята крышка, приглушенный треск помех смешивался со звуками музыки. На плите разогревался кофейник.

– Кофе?

– Спасибо… Я сам себе налью. – Келли протянул ему бумагу и прошел на кухню; бумага содержала торопливо написанные столбцы цифр, указателей температуры, направлений ветра, его силы для каждых нескольких тысяч футов, барометрическое давление и прогноз на завтрашний день. – Абаданская вышка говорит, информация свежая. Они уверяют, что сюда входят все сегодняшние данные, поступившие от «Британских авиалиний». Выглядит вроде не слишком плохо, а?

– Если информация точная.

Прогноз предрекал уменьшение осадков около полуночи и ослабление ветра. Руди прибавил звук, и Келли сел с ним рядом. Руди понизил голос:

– Для нас это может оказаться ничего, но для Ковисса – погода сучья. Нам все равно придется дозаправляться в воздухе, чтобы дотянуть до Бахрейна.

Келли с удовольствием потягивал кофе, крепкий, горячий, с ложкой сгущенного молока.

– Что бы ты сделал на месте Энди?

– С тремя базами, где везде проблемы, я бы… – Легкий шум снаружи. Руди встал и выглянул в окно. Никого. Потом опять раздалось мяуканье кота, теперь уже ближе. – Чертовы кошки, у меня от них мурашки по коже.

– А мне вот коты нравятся. – Келли усмехнулся. – У нас их трое: Матфей, Марк и Лука. Два сиамских, третий полосатый. Бетти говорит, детишки сводят ее с ума, требуя теперь и Иоанна для комплекта.

– Как она?

Сегодня рейс «Британских авиалиний» в Абадан привез Шандора Петрофи для четвертого 212-го вместе с переданной Гэвалланом почтой, которая после начала беспорядков в стране направлялась им через штаб-квартиру в Абердине. Их первая почта за много недель.

– Прекрасно, на самом деле вообще замечательно. Осталось всего три недельки. Старушка обычно не опаздывает. Я буду рад вернуться домой, когда она станет рожать. – Келли просиял. – Врач говорит, ему кажется, на этот раз будет девочка. Наконец-то!

– Поздравляю! Чудесная новость. – (Все знали, что чета Келли продолжала надеяться вопреки всему.) – Семь мальчишек и одна девочка – это ж сколько ртов кормить. – Руди задумался. Он с трудом оплачивал счета и вносил деньги за обучение всего троих детей, и это притом, что им не нужно было выплачивать ипотеку: дом его жене оставил ее отец, да благословит Господь этого старого негодяя. – Столько ртов, даже не знаю, как тебе это удается.

– О, мы управляемся понемногу, хвала Создателю. – Келли взглянул на прогноз и нахмурился. – Знаешь, будь я на месте Энди, то нажал бы кнопку и не стал откладывать.

– Будь моя воля, я бы все отменил и вообще забыл об этой безумной затее. – Руди понизил голос и нагнулся поближе. – Я знаю, Энди придется несладко, возможно, придется закрыть компанию. Но мы-то все сумеем получить новую работу, где еще и деньжат побольше будет, нам о своих семьях думать надо, и мне очень не нравятся все эти игры с законом. Как, черт побери, нам удастся выскользнуть из страны?! Это невозможно. Если мы… – Окна залил свет автомобильных фар, звук мощного мотора начал нарастать и оборвался у трейлера.

Руди оказался у окна первым. Он увидел, как из машины появился Затаки, с ним несколько «зеленых повязок», потом Нумир, директор их базы, вышел с зонтом из административного трейлера и присоединился к ним.

– Sheisse, – снова пробормотал Руди, убавил звук музыки, быстрым взглядом окинул трейлер, нет ли чего компрометирующего, и сунул прогноз в карман. – Салам, полковник, – сказал он, открывая дверь. – Вы искали меня?

– Салам, капитан, да, искал. – Затаки прошел в комнату, на плече у него висел американский армейский пистолет-пулемет. – Добрый вечер, – сказал он. – Капитан, сколько вертолетов находится сейчас здесь?

Нумир начал:

– Четыре двести двенадцатых и…

– Я задал вопрос капитану, – вспыхнул Затаки, – не вам. Если мне потребуется информация от вас, я спрошу! Капитан?

– Четыре двести двенадцатых, два двести шестых, полковник.

Повергнув их в шок, особенно Нумира, Затаки сказал:

– Хорошо. Я хочу, чтобы два двести двенадцатых прибыли завтра на завод «Иран-Тода» к восьми часам утра для работы по указаниям его превосходительства Ватанабэ, тамошнего начальника. С завтрашнего дня вы будете присылать туда машины ежедневно. Вы с ним знакомы?

– Э-э… да, я… э-э… Однажды у них возникла потребность в экстренной эвакуации, и мы их выручили. – Руди попытался собраться с мыслями. – Э-э… они… они будут работать в… э-э… в священный день, полковник?

– Да. Как и вы тоже.

Нумир вставил:

– Но аятолла го…

– Он не закон. Заткнитесь! – Затаки перевел взгляд на Руди. – Будьте там в восемь ноль-ноль.

Руди кивнул:

– Э-э… да. Могу я… э-э… предложить вам кофе, полковник?

– Спасибо. – Затаки прислонил свой автомат к стене и сел за откидной стол, глядя на Папашу Келли. – Я, по-моему, видел вас в Ковиссе?

– Да, так и есть, – ответил высокий англичанин. – Там… э-э… там база, где я обычно работаю. Я… э-э… я пригнал сюда один двести двенадцатый. Меня зовут Игнатий Келли. – Слабея, он опустился на стул напротив него, потрясенный так же, как и Руди, сжимаясь под испытующим взглядом иранца. – Ночка прямо для рыб, а?

– Что?

– Э-э… дождь, я говорю.

– Ах да, – кивнул Затаки.

Он был рад снова говорить по-английски, еще немного подучиться, убежденный, что иранцы, говорящие на иностранном языке и имеющие образование, будут в большой цене, муллы они или не муллы. Начав принимать таблетки, которые ему дал доктор Натт, он стал чувствовать себя гораздо лучше, ослепляющие боли в голове немного отступили.

– Дождь помешает вам выполнять полеты завтра? – спросил Затаки.

– Нет, не…

– Это зависит, – быстро откликнулся Руди из кухни, – от того, как поведет себя атмосферный фронт. – Он принес поднос с двумя чашками с сахаром и сгущенным молоком, все еще пытаясь справиться с этой новой катастрофой. – Пожалуйста, угощайтесь, полковник. По поводу «Иран-Тода», – начал он осторожно, – все наши вертолеты находятся в аренде, переданы по контракту компании «Иран ойл» и пребывают здесь в распоряжении аги Нумира. – (Нумир кивнул, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал.) – У нас контракты с «Иран ойл».

Молчание сгустилось. Все они смотрели на Затаки. Тот лениво положил себе в кофе три полные, с горкой, ложки сахара, размешал его и сделал глоток.

– Кофе прекрасный, капитан. Да, очень хороший, и да, я знаю про «Иран ойл», но я решил, что «Иран-Тода» на данный момент важнее «Иран ойл», и завтра вы отправите два двести двенадцатых к восьми утра в «Иран-Тода».

Руди бросил взгляд на директора базы, который спрятал глаза.

– Но… Ну что ж, если «Иран ойл» не станет возражать, чтобы…

– Они не станут возражать. – Затаки повернулся к Нумиру. – Не правда ли, ага?

– Да-да, ага. – Нумир смиренно закивал. – Я… я, разумеется, проинформирую региональное управление о вашем… вашем высоком указании.

– Хорошо. Тогда мы обо всем договорились.

Нет, не договорились, хотелось закричать Руди в отчаянии.

– Могу я спросить, как… э-э… как будет оплачиваться наша работа по… э-э… новому контракту? – спросил он, чувствуя себя ужасно глупо.

Затаки повесил автомат на плечо и поднялся:

– «Иран-Тода» все устроит. Благодарю вас, капитан. Я вернусь завтра утром после первой молитвы. Один вертолет поведете вы, и я буду вас сопровождать.

– Отличная мысль, полковник! – внезапно воскликнул Папаша Келли, улыбаясь во весь рот, и Руди готов был убить его на месте. – Нет нужды приходить сюда раньше восьми, так было бы лучше для нас. Лететь туда недолго, будем там, скажем, в четверть девятого. Отличная мысль заняться обслуживанием «Иран-Тода», просто класс! Мы всегда хотели заполучить этот контракт, даже не знаю, как вас и благодарить, полковник! Фантастика! По сути, Руди, нам нужно забрать с собой все четыре машины, пусть ребята сразу осмотрятся, освоятся с новым местом, только время сэкономим, да, сэр, я их сейчас всех предупрежу! – Он выбежал из трейлера.

Руди смотрел ему вслед, едва не окосев от бешенства.

НЕДАЛЕКО ОТ АЭРОПОРТА ЭЛЬ-ШАРГАЗА. 20:01. Ночь была прекрасной и благоухающей, напоенной ароматом цветов. Гэваллан и Петтикин сидели на террасе отеля «Оазис» на территории аэродрома, раскинувшегося на краю пустыни. Они решили выпить по бокалу пива перед ужином, Гэваллан курил тонкую сигару и смотрел вдаль, где небо, фиолетово-черное и усыпанное звездами, встречалось с еще более черной землей. Дым сигары струйкой поднимался вверх. Петтикин шевельнулся в своем просторном кресле:

– Как бы я хотел, чтобы было еще что-нибудь, что я мог бы сделать.

– Как бы я хотел, чтобы Мак был здесь, я бы своими руками свернул его чертову шею, – в тон ему сказал Гэваллан, и Петтикин расхохотался.

Несколько гостей отеля уже появились в обеденном зале позади них. «Оазис» был старым отелем, знававшим лучшие дни. Выстроенный в барочном стиле Империи, он служил домом британскому министру-резиденту в те годы, когда британская власть была единственной властью в Персидском заливе и держала в узде пиратство и поддерживала мир. Из высоких дверей до них долетала музыка, такая же древняя, как и участники маленького ансамбля, состоящего из трех инструментов – фортепиано, скрипки и контрабаса: две престарелые дамы и седой джентльмен за клавишами.

– Бог ты мой, да это никак «Чу-Чин-Чау»?[15]

– Боюсь, Энди, тут я вам не помощник. – Петтикин оглянулся и увидел среди ужинающих Жан-Люка, болтавшего с Ноггером Лейном, Родригесом и несколькими другими механиками, потом пригубил пиво и заметил, что бокал Гэваллана опустел. – Повторить?

– Нет, спасибо. – Гэваллан проводил взглядом сигарный дым. – Я, наверное, прогуляюсь до метеорологической службы, потом загляну в наш офис.

– Я пойду с вами.

– Спасибо, Чарли, но почему бы тебе не остаться здесь на случай, если позвонят по телефону?

– Конечно, как хотите.

– И не ждите меня за столом. Я подойду к кофе. На обратном пути заскочу в больницу проведать Дюка. – Гэваллан встал, прошел через обеденный зал, поздоровавшись с теми из его людей, кто там был, и вышел в холл, который тоже выглядел довольно обшарпанным.

– Мистер Гэваллан, извините меня, эфенди, но вас просят к телефону. – Портье показал на телефонную кабинку сбоку, обитую внутри красным плюшем, никакого кондиционера и никакой звукоизоляции.

– Алло? Гэваллан слушает, – сказал он в трубку.

– Привет, босс, Лиз Чэнь… просто хочу сообщить, что нам позвонили по поводу двух партий груза из Люксембурга и сообщили, что они прибудут с опозданием. – («Партия груза из Люксембурга» было кодом для двух грузовых «Боингов-747», которые он зафрахтовал.) – Они не смогут прибыть в пятницу, гарантируют только четыре часа дня в воскресенье.

Гэваллан был обескуражен. Владельцы чартеров предупредили его, что график рейсов у них очень плотный и возможна задержка на сутки. Ему вообще с большим трудом удалось договориться об этих самолетах. Разумеется, ни к одной из обычных авиалиний, обслуживавших страны залива или Иран, он обратиться не мог, и ему пришлось говорить очень уклончиво, когда речь зашла о том, для чего ему нужны эти самолеты и какой груз он будет перевозить.

– Немедленно свяжись с ними и постарайся приблизить дату прилета. Было бы гораздо безопаснее, если бы они смогли прилететь в субботу, гораздо безопаснее. Что еще?

– «Импириэл эр» предложила перекупить наш заказ на наши новые Х6З.

– Скажи им, чтобы шли к черту. Дальше?

– «ЭксТекс» пересмотрела свое предложение по новым контрактам в Саудовской Аравии, Сингапуре и Нигерии, понизив его на десять процентов.

– Пошли им телекс, что их предложение принято. Договорись для меня об обеде с их руководством в Нью-Йорке во вторник. Дальше?

– Я получила список номеров деталей, который вы просили.

– Хорошо. Подожди минутку. – Гэваллан достал записную книжку, которую всегда носил с собой, и нашел в ней нужную страницу, где были перечислены существующие иранские позывные их десяти оставшихся 212-х, все они начинались с латинских букв «ЕР», что означало «Иран», потом следовала «Н» – «вертолет», а за ней последние две буквы. – Готов. Диктуй.

– AB, RV, KI…

Она диктовала ему буквы, а он записывал их рядом с другой колонкой. Ради безопасности он не прописывал новые регистрационные номера полностью, включая буквы «G» – «Великобритания» и «H» – «вертолет», просто отмечал две новые буквы. Он прочел ей получившийся список, и они еще раз сравнили его с тем, который им прислали.

– Спасибо, все сходится. Я позвоню тебе сегодня перед сном, Лиз. Набери Морин и скажи ей, что все в порядке.

– Хорошо, босс. Сэр Иэн звонил полчаса назад, чтобы пожелать тебе удачи.

– О, здорово! – Гэваллан безуспешно пытался связаться с ним все время, пока был в Абердине и Лондоне. – Где он сейчас? Номера не оставил?

– Оставил. Он в Токио: семь-три семь-три восемь-четыре. Сказал, что будет там какое-то время, и, если вы до него не дозвонитесь, он позвонит завтра. Еще сказал, что вернется через пару недель и хотел бы встретиться с вами.

– Вообще прекрасно. Он не сказал, по какому поводу?

– Масло для ламп в Китае, – загадочно ответила секретарша.

Интерес Гэваллана возрос еще больше.

– Чудесно! Договорись о дате на ближайший удобный ему день. Я позвоню попозже, Лиз. Нужно бежать.

– Хорошо. Просто хочу напомнить, что завтра у Скота день рождения.

– Боже милосердный, совсем из головы вон! Спасибо, Лиз. Поговорим еще. – Он повесил трубку, радуясь весточке от Иэна Данросса, благословляя телефонную сеть Эль-Шаргаза и международные телефонные звонки. Он набрал номер. Разница во времени с Токио составляла пять часов. Получался второй час ночи.

– Хай?[16] – раздался в трубке сонный женский голос.

– Добрый вечер. Извините за поздний звонок, но меня попросили позвонить сэру Иэну Данроссу. Эндрю Гэваллан.

– Ах да. Иэна здесь сейчас нет, он не вернется раньше завтрашнего дня, прошу прощения. Может быть, в десять часов. Пожалуйста, могу я узнать ваш номер, мистер Гэваллан?

Разочарованный, Гэваллан продиктовал ей номер:

– Скажите, а нет ли другого номера, по которому я мог бы ему позвонить?

– Прошу прощения, нет.

– Пожалуйста, попросите его позвонить мне. В любое время. – Он еще раз поблагодарил ее и с задумчивым видом повесил трубку.

Снаружи стояла взятая им напрокат машина. Он сел в нее и подъехал в главному входу в аэропорт. Над его головой «Боинг-707» заходил на посадку с зажженными посадочными огнями, мигая проблесковыми на хвосте и крыльях.

– Добрый вечер, мистер Гэваллан, – приветствовал его Сибблз, начальник метеослужбы. Он был британцем – маленький, худой, сухонький человечек, который уже десять лет жил здесь. – Вот, пожалуйста. – Он протянул ему фотокопию прогноза. – Следующие несколько дней погода будет изменчивой. – Он передал ему еще три листа. – Бендер-Ленге, Ковисс и Бендер-Дейлем.

– А в общем и целом?

– Они все примерно одинаковые, плюс-минус узлов десять-пятнадцать, потолок несколько сот футов – извините, никак не привыкну к этой метрической системе, – потолок сто метров или около того. Погода постепенно улучшается. В течение последующих нескольких дней ветер должен вернуться в норму, попутный северо-западный. После полуночи мы прогнозируем небольшой дождь, плотную низкую облачность и туман над большей территорией залива, ветер юго-восточный, в целом около двадцати узлов, с грозами, небольшой турбулентностью время от времени, – Сибблз поднял на него глаза и улыбнулся, – и шамалами.

Желудок Гэваллана провалился в пустоту, хотя слово было произнесено самым обычным тоном и Сибблз не был посвящен в их тайну. По крайней мере, я полагаю, что он ничего не знает, подумал Гэваллан. Сегодня это уже второе любопытное совпадение. Первое было связано с американцем, который обедал за соседним столиком с шаргазцем, чьего имени он не запомнил. «Удачи вам завтра», – сказал, уходя, американец с приятной улыбкой, полной благожелательности.

– Простите?

– Гленн Вессон, «Вессон ойл маркетинг». Вы ведь Эндрю Гэваллан, не так ли? Мы слышали, вы и ваши ребята устраиваете… верблюжьи гонки завтра в оазисе Диз-аль, правильно?

– Не мы, мистер Вессон. Верблюды – это не по нашей части.

– В самом деле? Вам следует попробовать, да, сэр, это очень весело. В любом случае – удачи.

Могло быть и совпадение. Верблюжьи гонки были местным развлечением для иностранцев, и уморительно смешным, а Диз-аль – излюбленное место отдыха на исламский уик-энд.

– Спасибо, мистер Сибблз, до завтра.

Гэваллан сунул прогнозы в карман и спустился по лестнице в холл аэровокзала, направляясь в офис их компании, располагавшийся сбоку. Ни положительного «да», ни положительного «нет», размышлял он. Суббота будет лучше завтрашнего дня. Выкладывайте денежки и делайте ставки. Я не могу долго тянуть.

– Как ты собираешься принимать решение? – спросила Морин, провожая его позавчера на рассвете.

В Абердине стоял густой туман и лило как из ведра.

– Не знаю, девочка. У Мака хорошее чутье, он поможет.

А теперь и Мака здесь нет! Мак свихнулся. Мак летает на вертолетах без разрешения врачей. Мак с большим удобством для себя застрял в Ковиссе, и ему теперь оттуда не выбраться иначе как с «Шамалом». Эрикки до сих пор бог знает где, а бедолагу Дюка хоть ремнями к койке привязывай из-за того, что он не с ребятами, хотя ему чертовски повезло, что он сюда попал. Док Натт был прав. Рентген показал, что несколько осколков кости пробили левое легкое, а еще полдюжины угрожают артерии. Энди взглянул на часы в зале. 20:27. Дюк уже должен выйти из наркоза.

Нужно принимать решение. Вместе с Чарли Петтикином мне скоро придется решать.

Он вошел в дверь с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», прошел по коридору с окнами с двойным остеклением по всей длине. На площадке перед аэровокзалом 707-й катил на стоянку вслед за машиной с горящей на крыше надписью «СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ» на английском и фарси. Несколько сорокаместных винтовых «фоккервульфов» местных авиалиний стояли аккуратным рядом, по соседству находился «Боинг-747» компании «Пан-Америкэн», который был частью регулярных рейсов для вывоза людей из Тегерана, и с полдюжины частных реактивных самолетов, а среди них и его 125-й. Как бы я хотел, чтобы это была суббота, подумал он. Нет, наверное, все же нет.

На двери, которая вела в их офис, состоявший из нескольких комнат, висела табличка «С-Г ХЕЛИКОПТЕРЗ, ШЕЙХ АВИЭЙШН».

– Привет, Скот.

– Привет, пап. – Скот улыбнулся. Он был один, дежурил по офису и сидел перед включенной ВЧ-рацией, на коленях – книжка, правая рука на перевязи. – Ничего нового, только просьба позвонить Роджеру Ньюбери домой. Набрать его?

– Через минуту, спасибо. – Гэваллан протянул ему метеосводки.

Скот быстро пробежал их глазами. Зазвонил телефон. Продолжая читать, Скот поднял трубку.

– «С-Г»? – Некоторое время он слушал. – Кто? Ах да. Нет, его здесь нет, извините. Да, передам. Пока. – Он положил трубку и вздохнул. – Новая пташка Джонни Хогга, Александра, Мануэла зовет ее «Тамале с перцем», потому что уверена, что его стручок там точно пригорит. – Гэваллан расхохотался, и Скот поднял глаза от листов в левой руке. – Ни то ни се. Может быть, и очень удачно, туман, легче спрятаться. Но если ветер усилится, будет худо, суббота лучше, чем пятница. – Его голубые глаза устремились на отца, который наблюдал в окно, как пассажиры спускались по трапу 707-го.

– Согласен, – уклончиво сказал Гэваллан. – Есть кое-ч… – Он замолчал, когда ВЧ-рация вдруг ожила:

– Эль-Шаргаз, говорит центральное управление компании в Тегеране. Как слышите меня?

– Говорит Эль-Шаргаз, Тегеран, слышу вас пять на пять, – ответил Скот.

– Директор Сиамаки хочет немедленно поговорить с мистером Гэвалланом.

Гэваллан отрицательно покачал головой.

– Меня здесь нет, – прошептал он.

– Могу я ему что-нибудь передать, Тегеран? – спросил Скот в микрофон. – Сейчас довольно поздно, но я свяжусь с ним сразу же, как будет возможно.

Молчание. Треск атмосферных помех. Потом раздался высокомерный голос, который Гэваллан терпеть не мог:

– Говорит управляющий директор Сиамаки. Передайте Гэваллану, чтобы позвонил мне сегодня вечером. Я буду здесь до половины одиннадцатого сегодня и завтра в любое время после девяти часов. Обязательно позвонил. Вы меня поняли?

– Пять на пять, Тегеран, – сладко проворковал Скот. – Конец связи!

– Чертов полудурок! – пробормотал Гэваллан, потом сказал более резко: – Какого черта он делает в управлении так поздно вечером?

– Вынюхивает что-нибудь, не иначе, и если он планирует работать в священный день… это чертовски подозрительно.

– Мак сказал, что заберет из сейфа все важные бумаги и выбросит свой ключ и дубликат в джуб. Готов поспорить, что у этих сволочей есть дубликаты, – раздраженно произнес Гэваллан. – Мне придется отложить на завтра удовольствие общения с ними. Скот, мы можем как-нибудь сделать так, чтобы он не мог прослушивать наши разговоры в эфире?

– Нет, если будем пользоваться выделенными нам частотами, а других у нас нет.

Его отец кивнул:

– Когда Джонни придет, напомни ему, что я могу завтра поднять его в воздух в любой момент. – (Это была часть плана операции «Шамал»: использовать 125-й как УКВ-приемопередатчик на большой высоте, чтобы поддерживать связь с теми вертолетами, которые были оборудованы только УКВ-связью.) – Начиная с семи утра.

– Значит, ты решил, что завтра.

– Пока нет. – Гэваллан снял трубку и набрал номер. – Добрый вечер, мистера Ньюбери, пожалуйста. Мистер Гэваллан перезванивает по его просьбе. – (Роджер Ньюбери был одним из чиновников британского консульства, который был им очень полезен, договорившись для них о визах.) – Привет, Роджер! Вы хотели поговорить со мной? Извините, вы не ужинаете?

– Нет, рад, что вы позвонили. Пара моментов: во-первых, плохая новость, нам только что сообщили, что Джордж Талбот убит.

– Боже милостивый, что случилось?

– Боюсь, ситуация совсем мерзкая. Он был в ресторане, где обедали несколько весьма высокопоставленных аятолл. Террористы подорвали машину со взрывчаткой, разнеся ресторан на куски и его вместе с ним, вчера в обед.

– Какой ужас, черт побери!

– Да. С ним еще был капитан Росс, он тоже пострадал. Полагаю, вы с ним знакомы?

– Да-да, я с ним встречался. Он помог жене одного из моих пилотов выбраться из переделки в Тебризе. Славный молодой человек. Насколько серьезно он ранен?

– Мы точно не знаем, сведения весьма отрывочные, но наше посольство в Тегеране вчера доставило его в международную больницу в Кувейте. Завтра я получу полный отчет и дам вам знать. Теперь… вы спрашивали, не смогу ли я установить местопребывание вашего капитана Эрикки Йокконена. – (Пауза, шелест бумаг, Гэваллан затаил дыхание.) – Сегодня вечером мы получили телекс из Тебриза, я как раз уже уходил домой: «В ответ на ваш запрос о капитане Эрикки Йокконене сообщаем, что, насколько можно судить, он сбежал от похитителей и сейчас, видимо, находится со своей женой во дворце Хаким-хана. Дополнительная информация будет представлена завтра, как только эти сведения будут проверены».

– Роджер, вы хотели сказать, Абдоллы-хана. – Гэваллан радостно прикрыл трубку ладонью и губами выговорил Скоту: – Эрикки в порядке!

– Отлично, – сказал Скот, гадая, в чем состояла дурная весть.

– В телексе совершенно определенно стоит «Хаким-хан», – говорил между тем Ньюбери.

– Ладно, это не важно, слава богу, он жив и здоров. – (И слава богу, еще одно большое препятствие для «Шамала» устранилось.) – Вы не могли бы передать ему кое-что от меня?

– Я могу попробовать. Заходите завтра. Не гарантирую, что мне удастся с ним связаться. Ситуация в Иранском Азербайджане весьма подвижна. Но мы определенно можем попытаться.

– Даже не знаю, как вас благодарить, Роджер. Очень чутко с вашей стороны, что вы передали мне эту информацию. Ужасно сожалею о Талботе и молодом Россе. Если я смогу что-то сделать, чтобы помочь Россу, пожалуйста, дайте мне знать.

– Да-да, непременно. Кстати, нам все известно. – Так и сказал.

– Простите?

– Скажем так, про «вихревые потоки», – пояснил Ньюбери более деликатно.

На мгновение Гэваллан потерял дар речи, потом пришел в себя:

– О?

– Похоже, некий мистер Касиги хотел, чтобы вы начиная со вчерашнего дня обслуживали завод «Иран-Тода», а вы сказали ему, что сможете дать ответ не раньше чем через тридцать дней. Так что мы… э-э… прибавили к двум два со всеми прочими слухами и попали в яблочко, нам все известно.

Гэваллан старался сохранять спокойствие.

– Отказ обслуживать завод «Иран-Тода» был деловым решением, Роджер, только и всего. Работать в любой части Ирана сейчас чертовски трудно, вы сами это знаете. Я просто не смог бы переварить еще и новый контракт с Касиги.

– В самом деле? – Голос Ньюбери звучал крайне недоверчиво; потом он резко произнес: – Ну, если те слухи, которые до нас доходят, оправданны, мы бы настойчиво, очень настойчиво рекомендовали обратное.

Гэваллан упрямо продолжал:

– Вы что же, советуете поддержать «Иран-Тода», когда весь Иран разваливается на куски, так мне вас понимать?

Пауза. Вздох. Потом:

– Ну, не буду вас задерживать, Энди. Может быть, пообедаем вместе как-нибудь. В субботу.

– Да, спасибо. С удовольствием. – Гэваллан повесил трубку.

– Что там плохого стряслось? – спросил Скот.

Гэваллан рассказал ему про Талбота и Росса, а потом про «вихревые потоки».

– Это слишком близко к «Шамалу», чтобы быть забавным.

– А что это за дела с Касиги?

– Он хотел, чтобы два двести двенадцатых из Бендер-Дейлема немедленно начали обслуживать компанию «Иран-Тода». Мне пришлось тянуть время.

Встреча была короткой и прямолинейной.

– Извините, мистер Касиги, мы не сможем начать обслуживать вас на этой неделе или на следующей. Я не смогу… э-э… рассмотреть ваше предложение в течение следующих тридцати дней.

– Мой председатель правления воспринял бы ваше согласие с большой благодарностью. Как я понимаю, вы с ним знакомы?

– Да, я с ним встречался, и если бы я был в состоянии помочь вам, то непременно сделал бы это. Извините, это просто невозможно.

– Но… тогда, вероятно, вы могли бы предложить альтернативный вариант? Я должен иметь вертолетную поддержку.

– Как насчет японской компании?

– У нас такой нет. Есть… есть еще кто-нибудь, кто помог бы мне в этой ситуации?

– Насколько мне известно, нет. «Герни» никогда не вернется в Иран, но, быть может, они порекомендуют кого-нибудь. – Гэваллан дал ему их номер телефона, и расстроенный японец помчался звонить.

Энди посмотрел на сына:

– Чертовски обидно, но я ничего не мог сделать, чтобы помочь ему.

– Если наш секрет уже не секрет… – Скот поправил повязку. – Если об этом уже говорят, значит так тому и быть. Еще одна причина, чтобы нажать на кнопку.

– Или все отменить. Думаю, я забегу проведать Дюка. Найди меня, если кто-то позвонит. Тебя сменяет Ноггер?

– Да. В полночь. Жан-Люку по-прежнему забронировано место на самом раннем утреннем рейсе в Бахрейн, Петтикину – в Кувейт. Я подтвердил бронирование. – Скот внимательно посмотрел на отца.

Гэваллан не стал отвечать на немой вопрос.

– Оставь пока все как есть. – Он увидел, как его сын улыбнулся, и сердце вдруг затопили любовь, и тревога, и гордость, и страх за него вперемешку с его собственными надеждами на будущее, которые зависели от того, сумеет ли он вытащить все машины из иранской трясины. Он удивился, услышав собственный голос, говоривший: – А ты был бы готов подумать о том, чтобы бросить летать, парень?

– А?

Гэваллан улыбнулся изумлению сына. Но теперь, когда это было сказано, он продолжил:

– Это часть долгосрочного плана. Для тебя и всей семьи. По сути, у меня их два, но строго между нами. Конечно, оба зависят от того, останемся мы в деле или нет. Первый состоит в том, что ты бросаешь летать и отправляешься на пару лет в Гонконг, чтобы изучить эту часть компании Струана, потом, может быть, еще на год возвращаешься в Абердин, затем снова полетишь в Гонконг, который в дальнейшем и будет твоей базой. Второй заключается в том, что ты пройдешь курс переподготовки для Х6З, проведешь с полгода или около того в Штатах, возможно год, изучая эту сторону бизнеса, потом отработаешь один сезон в Северном море. Затем – Гонконг.

– В любом случае – Гонконг?

– Да. Китай когда-нибудь откроется для разведки нефти, и Иэн, и я хотим, чтобы Благородный Дом был полностью к этому готов: вертолеты поддержки, буровые вышки – полный комплект в коробке с бантиком. – На его губах появилась странная улыбка. – «Масло[17] для ламп в Китае» было кодом в тайном плане Иэна Данросса, в бо́льшую часть которого Линбар не был посвящен. – Новая компания будет называться «Эр Струан», и ее сферой деятельности и ответственности станет Китай, китайские моря и весь китайский бассейн. Наша часть в этом плане состоит в том, что ты все это возглавишь.

– Потенциал там не слишком высокий, – заметил Скот с притворной неуверенностью. – Ты думаешь, у «Эр Струан» есть будущее? – И тут он широко улыбнулся.

– Опять же все это строго между нами. Линбар пока не знаком со всеми фактами.

Скот нахмурился:

– А он одобрит мой переезд туда, вхождение в компанию Струана и участие во всем этом?

– Он ненавидит меня, Скот, не тебя. Он ведь не возражал против того, чтобы ты встречался с его племянницей?

– Пока нет. Нет, пока не возражал.

– Время как раз подходящее, и мы должны иметь план на будущее – для всей семьи. Возраст у тебя подходящий. Думаю, ты смог бы с этим справиться. – Глаза Гэваллана начали разгораться. – Ты наполовину Данросс, ты прямой потомок Дирка Струана, и поэтому у тебя есть обязательства, идущие намного дальше тех, которые у тебя могут быть в отношении себя самого. Ты и твоя сестра унаследовали долю вашей матери в компании, ты мог бы стать членом внутреннего правления, если окажешься достаточно для этого компетентен. Этот сучок Линбар должен будет когда-нибудь уйти на покой. Даже ему не под силу полностью уничтожить Благородный Дом. Что ты скажешь о моем плане?

– Я бы хотел его обдумать, пап.

Чего тут думать, парень!

– Спокойной ночи, Скот. Я, может, еще загляну попозже. – Он осторожно похлопал его по здоровому плечу и вышел. Скот не подведет меня, с гордостью сказал себе он.

В просторном помещении таможни и иммиграционной службы тонкий ручеек пассажиров вытекал из зоны паспортного контроля, другие ожидали свой багаж. Большое табло прибытий показывало, что рейс 52 компании «Галф эр» из Маската, столицы Омана, приземлился согласно расписанию и через четверть часа вылетает в Абу-Даби, Бахрейн и Кувейт. Газетный киоск был открыт, и Гэваллан зашел посмотреть, какие газеты есть в продаже. Он уже протянул руку за лондонской «Таймс», когда увидел заголовок на первой странице – «ПРЕМЬЕР-МИНИСТР КАЛЛАГАН ПРИВЕТСТВУЕТ УСПЕХ ЛЕЙБОРИСТОВ» – и передумал. Зачем мне это? – спросил он себя. Потом увидел Дженни Мак-Ивер.

Она сидела одна рядом с выходом на посадку, и возле нее стоял небольшой чемоданчик.

– Привет, Дженни, ты что тут делаешь?

Она сладко улыбнулась ему:

– Лечу в Кувейт.

Он так же сладко улыбнулся в ответ:

– За каким еще дьяволом?

– Потому что мне нужно отдохнуть.

– Не смеши меня. Кнопка еще не нажата, да и в любом случае тебе там нечего делать. Ты будешь только мешаться. Гораздо лучше, если ты останешься и подождешь здесь. Дженни, ради всех святых, будь благоразумна.

Ее улыбка не изменилась ни на йоту.

– Ты закончил?

– Да.

– Я благоразумна. Я самый благоразумный человек, которого ты знаешь. О Дункане Мак-Ивере этого не скажешь. Он самый бестолковый, зачатый в грехе балбес, какого я встречала за все дни своей жизни, так что в Кувейт я полечу. – Все это было произнесено с олимпийским спокойствием.

Он мудро изменил тактику:

– А почему ты мне не сказала, что летишь, вместо того чтобы прокрадываться вот так, тайком? Я бы всполошился до смерти, узнав, что ты пропала.

– Если бы я сказала тебе, ты бы вынудил меня остаться. Я попросила Мануэлу сказать тебе попозже номер рейса, название отеля и номер телефона. Но я рада, что ты оказался здесь, Энди. Ты можешь меня проводить. Мне бы хотелось, чтобы меня кто-нибудь проводил, терпеть не могу сама себя провожать, то есть сама провожать, – ну, ты знаешь, что я имею в виду!

Только тут он заметил, насколько болезненно она выглядит.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Дженни?

– О да. Просто… Ну, я просто должна быть там, обязательно должна, не могу я тут сидеть, да и в любом случае все это отчасти моя идея, я тоже несу ответственность и не хочу, чтобы что-то – что угодно – пошло не так.

– Оно и не пойдет, – сказал он, и оба они постучали по деревянной спинке ее сиденья, потом он взял ее руки в свои. – Все будет хорошо. Послушай, есть чудесная новость. – Он рассказал ей об Эрикки.

– О, это замечательно. Хаким-хан? – Дженни порылась в памяти. – Разве это не брат Азаде, тот, который жил в этом, как его – проклятье, не могу вспомнить! – какой-то город рядом с Турцией. Его ведь, кажется, звали Хаким?

– Может быть. Тогда в телексе все правильно и это действительно Хаким-хан. Это просто здорово для них обоих.

– Да, ее отец, насколько мне известно, был ужасным человеком. – Она заглянула в его глаза. – Ты уже принял решение? Это завтра?

– Нет, еще нет, не окончательно.

– Как там с погодой? – (Он рассказал ей.) – Не слишком помогает сделать выбор, ни так ни эдак, – заметила она.

– Как бы я хотел, чтобы Мак был сейчас здесь. Он сумел бы принять мудрое решение в такой ситуации.

– Он не мудрее тебя, Энди. – (Они посмотрели на табло вылетов, когда голос в громкоговорителях пригласил пассажиров пройти на посадку на рейс 52, и встали.) – Не знаю, насколько это поможет, Энди, но при всех остальных равных условиях Мак решил, что это должно быть завтра.

– Откуда ты это знаешь?

– Я знаю Дункана. До свидания, милый Энди. – Дженни торопливо поцеловала его и ушла не оборачиваясь.

Он подождал, пока она не исчезла из виду. Погруженный в раздумья, он вышел из здания аэропорта, не заметив Вессона рядом с газетным киоском, который убирал в карман перьевую авторучку.

ЭЛЬ-ШАРГАЗ. ОТЕЛЬ «ОАЗИС». 05:37. Гэваллан, уже полностью одетый, стоял у окна своего номера. Вокруг еще царила ночь, лишь на востоке обозначилось обещание скорого рассвета. Пряди тумана тянулись от побережья, лежавшего в полумиле впереди, быстро исчезая в бескрайней пустыне. На востоке небо, внушая смутную тревогу, было необъяснимо безоблачным; дальше его постепенно затягивала плотная завеса туч. Гэваллану была видна бо́льшая часть летного поля аэродрома. Огни на взлетно-посадочной полосе горели, небольшой реактивный самолет уже выруливал на нее, и ветер, сместившийся немного к югу, доносил до него запах керосина. В дверь постучали.

– Войдите! А-а, доброе утро, Жан-Люк, доброе утро, Чарли.

– Доброе утро, Энди. Если мы хотим успеть на наш рейс, пора выезжать, – сказал Петтикин; он нервничал и выпалил все скороговоркой. Он должен был лететь в Кувейт, Жан-Люк – в Бахрейн.

– Где Родригес?

– Ждет внизу.

– Хорошо, тогда вам лучше отправляться. – Гэваллан был доволен, что его собственный голос звучал ровно; Петтикин просиял, Жан-Люк пробормотал «merde». – Если ты не возражаешь, Чарли, я предлагаю нажать кнопку в семь ноль-ноль, как планировалось. При условии, что ни одна из баз не сыграет до того времени отбой. Если это произойдет, мы попробуем еще раз завтра. Договорились?

– Договорились. Пока никаких звонков?

– Пока нет.

Петтикин едва сдерживал возбуждение:

– Ну что ж, вперед. Неизведанные синие просторы ждут нас! Пошли, Жан-Люк!

Брови Жан-Люка взлетели на лоб.

– Mon Dieu, прямо бойскауты какие-то! – Он направился к двери. – Отличная новость про Эрикки, Энди, но как он собирается выбираться оттуда?

– Не знаю. Сегодня утром я первым делом встречаюсь с Ньюбери в консульстве, попытаюсь передать ему записку, чтобы он выбирался через Турцию. Вы оба звоните мне сразу же, как приземлитесь, в ту же секунду. С шести утра я буду в офисе. До встречи.

Гэваллан закрыл за ними дверь. Ну вот, решение принято. Если только одна из баз не отменит вылет.

БЕНДЕР-ЛЕНГЕ. 08:04. Скрэггер все еще ждал в приемной полицейского участка. Он с безутешным видом сидел на деревянной скамье перед полицейским капралом, который взирал на него сверху вниз из-за стола, стоявшего позади высокой, по грудь, перегородки.

Скрэггер в который раз взглянул на часы. Он приехал в 7:20 на случай, если участок откроется раньше, но капрал прибыл только в 7:45 и вежливо махнул рукой в сторону скамьи, приглашая Скрэггера подождать. Это было самое долгое ожидание в его жизни.

Руди и ребята из Ковисса уже, должно быть, в воздухе, расстроенно думал он, точно так же, как и мы были бы, если бы не эти чертовы паспорта, будь они неладны. Еще минута – потом все. Больше ждать нельзя. У нас и так уйдет не меньше часа на то, чтобы убраться отсюда, и уж как пить дать что-нибудь где-нибудь на одной из трех баз не состыкуется, обязательно какой-нибудь не в меру любопытный хрен начнет задавать вопросы и разожжет пожар в эфире, не говоря уже об этом занудном Сиамаки. Вчера ночью Скрэггер включил ВЧ-связь и слушал его обидчиво-раздражительные звонки Гэваллану в Эль-Шаргаз и Мак-Иверу в Ковисс, которому он сказал, что встретит его сегодня в аэропорту Тегерана.

Чертов зануда! Но я все равно думаю, что поступил правильно, не позвонив Энди и не отменив операцию. Черт, нам выбираться легче всех, а если бы я отложил «Шамал» до завтра, стряслось бы еще что-нибудь, у нас или у других, и Маку уже никак было бы не отвертеться от полета назад в Тегеран с этим растреклятым Киа. Так рисковать я не могу, просто не могу. По голосу легко можно было понять, что Мак нервничает, как старуха, пустившаяся по морю в корыте.

Дверь открылась, и он поднял голову. Двое молодых полицейских вошли в участок, волоча с собой молодого человека в грязной разорванной одежде и с лицом в кровоподтеках.

– Кто такой? – спросил капрал.

– Вор. Мы поймали его с поличным, капрал. Этот несчастный дурень крал рис у базаари Ишмаэля. Мы схватили его во время патрулирования, перед самым рассветом.

– На все воля Аллаха. Посадите его во вторую камеру. – Потом капрал заорал на юношу, заставив Скрэггера, не понимавшего фарси, вздрогнуть: – Сын собаки! Как ты мог быть настолько тупым, чтобы попасться? Разве ты не знаешь, что теперь тебе уже не отделаться простыми побоями? Сколько раз вам всем надо повторять? Теперь действует закон ислама! Закон ислама!

– Я… я хотел есть… Мои… – Насмерть перепуганный юноша застонал, когда один из жандармов грубо тряхнул его.

– Голод не оправдание, клянусь Аллахом! Я сам хочу есть, наши семьи голодают, мы все голодные, конечно, мы голодные! – Они вдвоем потащили молодого человека из комнаты.

ШТАБ БАЗЫ ВВС В КОВИССЕ. 09:46. Мулла Хусейн терпеливо произнес:

– Расскажите мне еще о министре Киа, капитан.

Он сидел за столом в кабинете начальника базы. Вооруженный иранец с каменным лицом и зеленой повязкой на рукаве охранял дверь.

– Я рассказал вам все, что мне известно, – измученно проговорил Мак-Ивер.

– Тогда, пожалуйста, расскажите о капитане Старке. – Мулла был вежлив, настойчив и нетороплив, словно у них был весь день и вся ночь и еще весь завтрашний день.

– О нем я вам тоже рассказывал, ага. Я рассказываю вам о них обоих вот уже почти два часа. Я устал, и мне больше просто нечего сказать. – Мак-Ивер встал со стула, потянулся и сел обратно. Пытаться уйти бесполезно. Он уже попробовал один раз, и «зеленая повязка» жестом приказал ему вернуться на стул. – Если у вас нет чего-то конкретного, мне в голову не приходит ничего, что бы я мог добавить.

Его не удивило то, что мулла собирал информацию о Киа, и он раз за разом пересказывал ему, как несколько недель назад Киа внезапно был назначен членом совета директоров, возникнув буквально из ниоткуда, о собственных коротких и нечастых встречах с ним за эти несколько недель, хотя и не упомянул о чеках швейцарского банка, которые проложили дорогу в Иран их 125-му и помогли вытащить из этого котла три 212-х. Будь я проклят, если я поступлю с Киа, как поступил Вазари, сказал он себе.

Интерес к Киа понятен, но почему вдруг мулла заинтересовался Дюком Старком? В какой школе Дюк учился, что он ест, как давно женат, одна у него жена или больше, сколько лет он работает в компании, католик он или протестант – выспрашивая все обо всем, а потом задавая те же вопросы снова и снова. Совершенно ненасытный. И всегда тот же спокойный, уклончивый ответ на его собственный вопрос: зачем ему это?

– Потому что он меня интересует, капитан.

Мак-Ивер взглянул в окно. Моросящий дождик. Низкие облака. Дальние раскаты грома. В грозовых облаках к востоку будут восходящие потоки и настоящие смерчи – отличное прикрытие для броска через залив. Как там дела у Скрэга, Руди и их ребят? Вопрос ворвался в сознание, вытеснив все остальное. С усилием Мак-Ивер отодвинул его в сторону – об этом он подумает позже – вместе с усталостью, и тревогой, и тем, что он, черт побери, будет делать, когда этот допрос закончится. Если он закончится. Будь осторожен! Сосредоточься! Ты допустишь ошибку, если не будешь собран на все сто процентов, и тогда мы все погибнем.

Он знал, что его силы на исходе. Прошлой ночью он плохо спал, и это было совсем некстати. Как и неизбывная печаль Лочарта по поводу Шахразады. Тому так трудно посмотреть правде в лицо, он не может просто сказать ему: Том, старина, разве этот брак с самого начала не был обречен? Она мусульманка, она богата, ты богатым никогда не будешь, ее наследие связано стальными цепями, твое – полоской газа, семья для нее – питающая ее кровь, твоя семья – нет, она может остаться, ты не можешь, и последним из дамокловых мечей над твоей головой висит НВС. Так печально, подумал он. Был ли у них вообще хоть какой-нибудь шанс? При шахе – может быть. При нетерпимости и непримиримости нового?

Как бы поступил я, окажись я на месте Тома? Сделав над собой усилие, Мак-Ивер прекратил отвлекаться на посторонние мысли. Он чувствовал, как мулла сверлит его взглядом. Иранец почти ни на секунду не отводил от него глаз с того самого момента, когда Чангиз привел его сюда и вышел.

Ах да, полковник Чангиз. В машине по дороге сюда и во время ожидания, когда мулла освободится, он тоже прощупывал Мак-Ивера на предмет информации. Но его вопросы сводились лишь к тому, чтобы точно установить, когда и как часто их 125-й должен садиться в Ковиссе, сколько «зеленых повязок» охраняли их часть базы, когда они приезжали, сколько их оставалось ночевать на базе и окружали и охраняли ли они 125-й всякий раз, когда самолет садился здесь. Расспросы велись непринужденно, как бы между делом, полковник не спрашивал ни о чем, что выходило бы за пределы простого любопытства, но Мак-Ивер был уверен, что их подлинная причина заключалась в том, чтобы обеспечить путь к отступлению, если он понадобится. Замковым камнем в этой постройке стало предложение обмена: «Даже во время революции случаются ошибки, капитан. Друзья в высоких сферах становятся полезны как никогда. Печально, но факт. Ты почешешь спину мне, я поточу когти о твою».

Мулла поднялся:

– Я провожу вас.

– Очень хорошо, благодарю вас.

Мак-Ивер настороженно взглянул на Хусейна. Темно-карие глаза под тяжелыми бровями не выдавали ничего, кожа натянулась на высоких скулах; странное, красивое лицо, маска, за которой скрывался дух, исполненный огромной твердости и решимости. Служащий добру или злу? – спросил себя Мак-Ивер.

АЭРОПОРТ БАХРЕЙНА. 11:28. Жан-Люк и Матиас Деларн стояли рядом с автомобилем типа «универсал» возле вертолетной площадки, наблюдая за приближавшимся 212-м. Прикрыв руками глаза от солнца, они вглядывались в стекло кабины, но не могли распознать пилота. Матиас, приземистый, плотный француз с темными курчавыми волосами и половиной лица – вторая половина была сильно изуродована ожогами, которые он получил, когда прыгал с парашютом из горящего самолета недалеко от Алжира, – сказал:

– Это Дюбуа.

– Нет, ты ошибаешься, это Шандор. – Жан-Люк замахал, показывая ему, чтобы он садился боком к ветру.

Как только полозья коснулись площадки, Матиас, пригнувшись, бросился к левой дверце кабины пилота, не обращая внимания на Шандора, который что-то кричал ему. В руках у него была малярная кисть и банка быстросохнущей авиационной краски, и он мгновенно замазал белым иранский регистрационный номер, расположенный на дверце сразу под окном. Жан-Люк прижал на место заранее подготовленный трафарет и потыкал в него своей кистью с черной краской, а потом аккуратно снял картонку. Теперь вертолет назывался G-HHXI и был совершенно законным.

Матиас тем временем замазал своей краской буквы IHC на хвосте, потом нырнул под хвост и сделал то же самое на другой стороне. Шандор едва успел убрать руку от дверцы со своей стороны, на которой Жан-Люк с большим энтузиазмом оттрафаретил второе G-HHXI.

– Voilà! – Жан-Люк передал кисть и краску Матиасу, который отнес их к машине и спрятал там под брезентом, пока Жан-Люк тряс Шандору руку, рассказывал ему про Руди и Келли и спрашивал про Дюбуа.

– Не знаю, старина, – отвечал Шандор. – После этой куча-мала, – он объяснил про танкер и как они едва не столкнулись с ним, – Руди махнул нам рукой, чтобы мы дальше двигались самостоятельно. Больше я никого из них не видел. Сам я поставил двигатели на минимальное потребление, прижался к волнам и поручил себя Господу. Я шел на пустом баке, с горящим предупредительным индикатором минут, наверное, десять, черт бы меня побрал, и минут двадцать отчаянно боролся с поносом. А как остальные?

– Руди и Келли приземлились на пляже Абу-Сабх. Род Родригес поехал к ним на подмогу. Никаких пока вестей о Скрэге, Вилли или Восси, но Мак все еще в Ковиссе.

– Господи Иисусе!

– Oui, вместе с Фредди и Томом Лочартом. По крайней мере, они были там десять-пятнадцать минут назад. – Жан-Люк обернулся к подошедшему к ним Матиасу. – У тебя есть связь с вышкой?

– Да, без проблем.

– Матиас Деларн, Шандор Петрофи… Джонсон, наш механик.

Они поздоровались и пожали друг другу руки.

– Как прошел полет… merde, нет, мне лучше не рассказывайте, – добавил Матиас, потом увидел приближающуюся машину. – Проблемы, – предупредил он.

– Оставайся в кабине, Шандор, – приказал Жан-Люк. – Джонсон, назад в салон.

Автомобиль с надписью «СЛУЖБА АЭРОПОРТА» остановился боком к 212-му ярдах в двадцати от вертолета. Из него вышли два бахрейнца, капитан иммиграционной службы в мундире и сотрудник контрольно-диспетчерского центра, последний был в длинном просторном дишдаше, с белым платком, гутрой, на голове, который удерживался обручем из витой черной веревки. Матиас двинулся им навстречу:

– Доброе утро, сеид Юсуф, сеид бин Ахмед. Это капитан Сессон.

– Доброе утро, – вежливо ответили оба араба, продолжая рассматривать 212-й. – А пилот?

– Капитан Петрофи. Мистер Джонсон, механик, находится в пассажирском отсеке. – Жан-Люка подташнивало.

Солнце отражалось от блестящей свежей краски и не отражалось от старой, к тому же от буквы I с обоих уголков внизу протянулись два черных потека. Он ждал неизбежного замечания, а потом неизбежного вопроса: «Откуда вертолет вылетел перед прибытием сюда?» – и его небрежного ответа: «Из Басры, Ирак», ближайшего вероятного пункта вылета. Но это так легко проверить, да и проверять не надо, достаточно пройти вперед, провести пальцем по свежей краске и обнаружить под ней постоянные номера. Матиас был так же встревожен. Жан-Люку легко, думал он, он здесь не живет, не работает здесь.

– Как долго G-HHXI пробудет здесь, капитан? – спросил офицер иммиграционной службы, чисто выбритый человек с печальными глазами.

Жан-Люк и Матиас внутренне простонали при подчеркнутом наименовании регистрационного номера.

– Он должен вылететь в Эль-Шаргаз немедленно, сеид, – ответил Матиас, – в Эль-Шаргаз, немедленно, сразу же после дозаправки. То же самое и остальные, у которых… э-э… закончилось топливо.

Бин Ахмед, сотрудник диспетчерской службы, вздохнул.

– Очень плохо спланированный полет, если они остались без топлива. Мне интересно, что сталось с положенным по правилам тридцатиминутным запасом.

– Э-э… встречный ветер, как я понимаю, сеид.

– Он сегодня сильный, это верно. – Бин Ахмед посмотрел в сторону залива; видимость составляла около мили. – Один двести двенадцатый здесь, два на пляже, а четвертый… четвертый где-то там. Возможно, он повернул назад к… к пункту вылета.

Жан-Люк улыбнулся ему своей самой располагающей улыбкой.

– Не знаю, сеид бин Ахмед, – осторожно ответил он; ему хотелось покончить с этой игрой в кошки-мышки, хотелось заправиться и на полчаса вернуться назад по маршруту, чтобы провести поиск.

Два араба еще раз взглянули на вертолет. В этот момент винт перестал вращаться. Лопасти мелко подрагивали на ветру. Бин Ахмед достал из кармана телекс.

– Мы только что получили это из Тегерана, Матиас, тут говорится про какие-то пропавшие вертолеты, – вежливо сказал он. – Из Иранского управления воздушным движением. Они пишут: «Пожалуйста, проверьте, не появятся ли у вас некоторые из наших вертолетов, которые были незаконно вывезены из Бендер-Дейлема. Просим вас задержать их, арестовать всех, кто находится на борту, и проинформировать наше ближайшее посольство, которое подготовит немедленную депортацию преступников и возвращение нашего оборудования». – Он снова улыбнулся и передал бумагу ему. – Любопытно, а?

– Весьма, – произнес Матиас, просмотрел телекс, ничего не видя перед собой, и вернул бумагу.

– Капитан Сессон, вам доводилось бывать в Иране?

– Да-да, доводилось.

– Ужасно, все эти смерти, беспорядки, все эти убийства. Мусульмане убивают мусульман. Персия всегда была страной особенной; беспокойный сосед для всех, кто живет в заливе. Называют залив Персидским, словно нас, по эту его сторону, и вовсе не существует, – заметил бин Ахмед ровным голосом. – Шах, помнится, даже заявлял, что наш остров является иранским только потому, что три века назад персы захватили нас на несколько лет, нас, которые всегда были независимым народом, а?

– Да, только он… э-э… он отказался от своих претензий.

– Ах да, да, это верно. И захватил нефтеносные острова Тулес и Абу-Муса. Персидские правители такие гегемонисты, такие странные, кто бы они ни были, откуда бы ни приходили. Это кощунство – ставить мулл и аятолл между человеком и Богом. А?

– Они… э-э… Одни живут по своим обычаям, – согласился Жан-Люк, – другие живут по своим.

Бин Ахмед заглянул в кузов «универсала». Жан-Люк увидел, что из-под брезента выглядывает кончик ручки малярной кисти.

– Опасные времена наступили в заливе. Очень опасные. Безбожные Советы надвигаются с севера, с каждым днем все ближе; на юге, в Йемене, все больше безбожников-марксистов вооружаются изо дня в день; все зарятся на нас и наше богатство – и на ислам. Только ислам стоит между ними и мировым господством.

Матиасу хотелось сказать: «А как насчет Франции. И конечно же, Соединенных Штатов?», но вместо этого он сказал:

– Ислам никогда не падет. Как не падут и государства залива, если не потеряют бдительности.

– Аллах да поможет нам, я согласен с вами. – Бин Ахмед улыбнулся Жан-Люку. – Здесь, на нашем острове, мы должны быть очень бдительны по отношению ко всем тем, кто желает доставить нам неприятности. А?

Жан-Люк кивнул. Он поймал себя на том, что ему трудно не смотреть на телекс в руке араба; если его получили в Бахрейне, значит точно такие же отправлены на все контрольно-диспетчерские вышки по эту сторону залива.

– С помощью Аллаха нам это удастся.

Офицер иммиграционной службы благодушно сказал:

– Капитан, я хотел бы взглянуть на бумаги пилота. И механика. И на них самих. Прошу вас.

– Разумеется, немедленно. – Жан-Люк подошел к Шандору. – Тегеран прислал им телекс, чтобы смотрели в оба на предмет вертолетов с иранскими регистрационными номерами, – торопливо прошептал он, и Шандор побледнел. – Не паникуй, mon vieux, просто покажите ваши паспорта сотруднику иммиграционной службы, сам ничего не говори, ты тоже, Джонсон, и не забудьте, что вы G-HHXI, следуете из Басры.

– Но, боже ты мой, – прохрипел Шандор, – у нас тогда стояли бы иракские штампы из Басры, а у меня иранские печати чуть не на каждой странице.

– Ну, был ты в Иране, и что с того? Начинай молиться, mon brave. Пошли.

Пограничник принял американский паспорт. Тщательно изучил фотографию, сравнил ее с Шандором, который слабеющей рукой снял черные очки, потом протянул назад, не став листать остальные страницы.

– Благодарю вас, – сказал он и принял британский паспорт Джонсона.

Снова придирчивое изучение фотографии, и больше ничего. Бин Ахмед сделал шаг к вертолету. Джонсон оставил дверцу грузо-пассажирского отсека открытой.

– Что на борту?

– Запчасти, – одновременно ответили Шандор, Джонсон и Жан-Люк.

– Вам придется пройти таможенный досмотр.

Матиас вежливо заметил:

– Разумеется, он следует транзитом, сеид Юсуф, и взлетит сразу же после заправки. Может быть, вы сочтете возможным позволить ему подписать транзитную декларацию, гарантируя, что он ничего не будет выгружать и не имеет на борту ни оружия, ни наркотиков, ни боеприпасов. – Он поколебался мгновение. – Я тоже был бы готов это гарантировать, если бы это имело какую-нибудь ценность.

– Ваше присутствие всегда ценно, сеид Матиас, – сказал Юсуф; на бетонной площадке было жарко и пыльно, и он чихнул, достал платок и высморкался, потом подошел к бин Ахмеду, все еще держа в руке паспорт Джонсона. – Полагаю, для британского вертолета, следующего транзитом, это было бы приемлемо, даже и для тех двух, что сейчас на берегу. А?

Человек с контрольно-диспетчерской вышки повернулся к вертолету спиной:

– Почему бы нет? Когда два других подлетят сюда, мы разместим их здесь, сеид капитан Сессон. Вы встречайте их тут с топливом, а мы оформим транзит в Эль-Шаргаз, как только они заправятся. – Он еще раз посмотрел на море, и в его темных глазах отразилась тревога. – А четвертая машина, когда она прибудет? Кстати, раз о ней зашла речь, я полагаю, она тоже с британскими регистрационными номерами?

– Да-да, конечно, – услышал Жан-Люк собственный голос, сообщающий арабу новый регистрационный номер. – С… с вашего позволения, три прибывшие машины вернутся назад по маршруту на полчаса, потом проследуют дальше в Эль-Шаргаз.

Стоит попробовать, подумал он, с галльским шармом отдавая честь арабским офицерам, когда они повернулись, чтобы уйти, и едва в состоянии осознать случившееся чудо: их отпускают.

Случилось ли оно потому, что их глаза ничего не видят, или потому, что они не пожелали видеть? Не знаю, не знаю, но будь благословенна Мадонна за то, что снова не оставила нас своей заботой.

– Жан-Люк, тебе бы стоило позвонить Гэваллану насчет этих телексов, – напомнил Матиас.

БАЗА В КОВИССЕ. 13:47. Полковник Чангиз, мулла Хусейн и несколько «зеленых повязок» выскочили из машины. «Зеленые повязки» рассредоточились по всей базе и занялись поисками, а полковник и мулла торопливо прошли в здание управления компании.

Внезапное появление полковника вызвало шок у двух оставшихся в кабинете клерков.

– Да… да, ваше превосходительство?

– Где все? – прокричал Чангиз. – А?

– Аллах свидетель, мы ничего не знаем, ваше превосходительство полковник, только то, что его превосходительство капитан Эйр улетел на платформу «Абу-Сал» с грузом запчастей, а его превосходительство капитан Мак-Ивер с его превосходительством министром Киа – в Тегеран, а его превосходительство капитан Лочарт отправился на поиски вылетевших сюда двести двенадцатых, и…

– Каких это вылетевших сюда двести двенадцатых?

– Четыре двести двенадцатых, которые капитан Мак-Ивер приказал перегнать сюда из Бендер-Дейлема с пилотами и остальным персоналом, а мы готовимся… мы готовимся… разместить их здесь. – Клерк, которого звали Исмаил, съежился под пронизывающим взглядом муллы. – Аллах свидетель, капитан улетел один, полетел искать их, потому что ВЧ-связи у них нет, а по ОВЧ-связи с воздуха на них, возможно, и удастся выйти.

Чангиз почувствовал огромное облегчение. Он повернулся к Хусейну:

– Если двести двенадцатые все летят сюда, то паника возникла на пустом месте. – Он вытер лоб. – Когда они должны прибыть?

– Полагаю, скоро, ваше превосходительство, – ответил Исмаил.

– Сколько иностранцев сейчас на базе?

– Я… я не знаю, ваше превосходительство, мы… мы были целиком заняты подготовкой декларации, и…

В кабинет вбежал один из «зеленых повязок».

– Мы не можем найти ни одного чужеземца, ваше превосходительство, – доложил он Хусейну. – Один из поваров сказал, что два последних механика отправились с большими вертолетами сегодня утром. Сотрудники-иранцы говорят, что слышали, будто замена должна прибыть в воскресенье или понедельник.

– В субботу, ваши превосходительства. Нам сказали, в субботу, ваши превосходительства, – вставил Исмаил. – Но с этими прибывающими двести двенадцатыми сюда летят не только пилоты, но и механики и другие работники, говорил его превосходительство Мак-Ивер. Вам нужны механики?

«Зеленая повязка» между тем говорил:

– Некоторые из комнат… впечатление такое, будто неверные собирались в спешке, но в ангарах все еще стоят три вертолета.

Чангиз повернулся к Исмаилу:

– Что это за машины?

– Один… нет, два двести шестых и один французский, «алуэтт».

– Где главный клерк Павуд?

– Он заболел, ваше превосходительство полковник, почувствовал себя плохо сразу после полуденной молитвы и ушел домой. Так ведь, Али? – обратился он ко второму клерку.

– Да-да, он заболел и ушел, сказав, что завтра вернется… – совсем тихо закончил Али.

– Капитан Мак-Ивер приказал перевести двести двенадцатые сюда из Бендер-Дейлема?

– Да, именно так, ваше превосходительство, именно это он и сказал его превосходительству Павуду, я слышал, как он говорил это, в точности, с пилотами и прочими сотрудниками, разве не так, Али?

– Да, клянусь Аллахом, именно так все и произошло, ваше превосходительство полковник.

– Хорошо, довольно. – Хусейну полковник сказал: – С Лочартом свяжемся по радио. – Потом – клерку: – Сержант Вазари на вышке?

– Нет, ваше превосходительство полковник, он вернулся на базу как раз перед тем, как капитан Лочарт вылетел на поиски четырех двести двенадцатых, которые должны при…

– Хватит! – Полковник Чангиз на мгновение задумался, потом грубо бросил «зеленой повязке»: – Ты! Моего капрала сюда на вышку, бегом!

Молодой иранец вспыхнул от его тона и бросил взгляд на Хусейна, который холодно произнес:

– Полковник хотел сказать: пожалуйста, разыщите капрала Боргали и срочно доставьте его сюда на диспетчерскую вышку.

Чангиз начал громко оправдываться:

– Я не хотел показаться невежливым, разуме…

– Разумеется. – Хусейн прошел по коридору к лестнице, которая вела на диспетчерскую вышку; притихший Чангиз виновато последовал за ним.

Получасом раньше на базу ВВС из службы управления воздушным движением Тегерана поступил телекс с просьбой незамедлительно проверить наличие всех иностранных сотрудников и вертолетов ИВК в Ковиссе: «Мы получили сообщение, что четыре двести двенадцатых исчезли с базы ИВК в Бендер-Дейлеме. Исполнительный директор ИВК Сиамаки, передавший сообщение, полагает, что они могли быть незаконно вывезены из Ирана в одно из государств залива».

Дежурный из числа «зеленых повязок» тут же вызвал Чангиза, предварительно ознакомив с телексом Хусейна и комитет. Комитет проводил заседание на базе, настойчиво продолжая расследование исламской надежности всех офицеров и солдат и преступлений против Бога, совершенных именем шаха. Чангиза подташнивало. Комитет был беспощаден. Пока никому из тех, кто был предан шаху, не удалось избежать осуждения. И хотя Чангиз был начальником базы, назначенным комитетом с одобрения Хусейна, утверждение в должности от всемогущего Революционного комитета еще не поступило. Чангиз понимал: пока это не произойдет, он находится под следствием. И разве он не давал клятву верности лично шаху, как и каждый военнослужащий?

На вышке он увидел Хусейна, уставившегося на аппаратуру.

– Вы умеете работать на радиостанции, полковник? – спросил мулла; его халат был старым, но чистым, чалма белой и недавно постиранной, хотя тоже изношенной.

– Нет, ваше превосходительство, поэтому я и послал за Боргали. – (Капрал Боргали взлетел по лестнице, прыгая через две ступеньки, и вытянулся по стойке «смирно».) – ВЧ и ОВЧ, – распорядился полковник.

– Слушаюсь! – Боргали включил аппараты. Ничего. Беглый осмотр тут же выявил сломанный кристалл и отсутствующий прерыватель на ОВЧ-радиостанции. – Виноват, оборудование нефункционально.

– Вы хотите сказать, умышленно выведено из строя? – тихо спросил Хусейн и посмотрел на Чангиза.

Чангиз онемел. Да сожжет Аллах всех иностранцев! – в отчаянии думал он. Если это намеренный саботаж… то это доказательство того, что они удрали и забрали с собой наши вертолеты. Этот пес Мак-Ивер, должно быть, уже знал, что они собираются провернуть все это сегодня утром, когда я спрашивал его про 125-й.

Чангиз похолодел, словно тысячи ледяных иголок пронзили его. Теперь никакого 125-го не будет, нет никакого тайного пути для побега, никаких шансов взять Лочарта или одного из других пилотов заложником по надуманному обвинению, а потом тайно обменять «побег арестованного из тюрьмы» на место для себя на самолете, если это понадобится. Внутри у него тяжело заворочалось. Что, если комитет узнает, что моя жена и семья уже в Багдаде, а не в Абадане, как они думают, где «умирает» моя бедная мать? В его ночных кошмарах дьяволы все время издевались, крича правду: «Какая мать? Твоя мать умерла семь или восемь лет назад! Ты рассчитывал удрать, ты виновен в преступлениях против Аллаха, имама и революции…»

– Полковник, – произнес Хусейн все тем же леденящим голосом, – если радиостанции сломаны умышленно, не следует ли из этого, что капитан Лочарт отнюдь не занимается поиском других вертолетов, что он не ищет их, а сбежал, как и первый вертолет до него и Мак-Ивер лгал, когда говорил, что приказал двести двенадцатым прибыть сюда?

– Да… да, ваше превосходительство, следует, и…

– И тогда получается также, что они бежали из страны незаконно и забрали два вертолета отсюда незаконно, помимо еще четырех из Бендер-Дейлема?

– Да… да, это тоже было бы правдой.

– На все воля Аллаха, но отвечать будете вы.

– Но, ваше превосходительство, вы, конечно же, не можете не понимать, что невозможно предвидеть тайную, незаконную операцию, подобную… – Он увидел глаза муллы, и фраза повисла в воздухе, незаконченная.

– Значит, вас обвели вокруг пальца?

– Чужеземцы – сыновья собаки, которые все время лгут и обманывают… – Чангиз замолчал, осененный внезапно возникшей мыслью. Он схватил телефон, выругался, увидев, что тот тоже не работает, и другим голосом быстро произнес: – Ваше превосходительство, двести двенадцатый не может перелететь через залив без дозаправки, это невозможно. И Мак-Иверу тоже необходимо дозаправиться, чтобы долететь с Киа до Тегерана. Ему тоже придется заправляться. Значит, мы можем поймать их. – Он повернулся к Боргали. – Бегом, возвращайся на нашу вышку и узнай, где двести шестой с Мак-Ивером и Киа, получивший разрешение на рейс до Тегерана, должен приземлиться для дозаправки. Скажи дежурному офицеру, чтобы он передал на ту базу приказ арестовать пилота, задержать вертолет, а министра Киа отправить в Тегеран… автомобильным транспортом. – Чангиз посмотрел на Хусейна. – Вы согласны, ваше превосходительство? – (Хусейн кивнул.) – Хорошо. Отправляйся!

Капрал кинулся вниз по лестнице.

В диспетчерской было холодно, ветер налетал порывами. Небольшой шквал дождя, принесенный ветром, забарабанил по стеклу и через мгновение смолк. Хусейн не заметил этого, не сводя глаз с Чангиза.

– Мы поймаем этого пса, ваше превосходительство. Министр Киа еще поблагодарит нас.

Хусейн не улыбнулся. Он уже договорился о том, что Киа в тегеранском аэропорту встретят члены местного комитета, и если Киа не удастся объяснить всевозможные любопытные детали своего поведения, то скоро в правительстве станет одним продажным министром меньше.

– Возможно, Киа – часть этого заговора и покидает Иран вместе с Мак-Ивером, вы не подумали об этом, полковник?

Полковник открыл рот:

– Министр Киа? Вы так думаете?

– А вы?

– Клянусь Аллахом, это… безусловно, возможно, если вы так считаете, – осторожно ответил Чангиз, стараясь быть настороже, как никогда раньше. – Я этого человека не встречал ни разу в жизни. Вы лучше меня всё знаете про министра Киа, ваше превосходительство, вы допрашивали его перед комитетом. – И оправдали его, подумал он со злобным восторгом. – Когда мы схватим Мак-Ивера, мы сможем использовать его как заложника, чтобы вернуть остальных, мы поймаем его, ваше превосходительство…

Хусейн видел страх в лице полковника и спрашивал себя, в чем виновен этот человек, был ли полковник тоже частью этого плана, который стал очевидным для него, после того как он расспросил Старка вчера и Мак-Ивера сегодня утром?

«А если он был очевиден, – вообразил он стоящего над ним исламского начальника, задающего ему вопрос, – почему вы сохранили это в тайне и почему не помешали этому плану?»

«Из-за Старка, ваше высокопревосходительство. Потому что я действительно верю, что каким-то образом этот человек, хотя и неверный, является орудием Бога и находится под защитой Бога. Три раза он помешал силам зла дать мне благословенный покой рая. Благодаря ему мои глаза узрели правду: Бог желает, чтобы я не искал больше мученичества для себя, но оставался на пути земном, дабы стать безжалостным бичом Бога и имама против врагов ислама и его врагов».

«Но остальные? Зачем было позволять и им убежать?»

«Исламу не нужны ни иностранцы, ни их вертолеты. Если Ирану понадобятся вертолеты, в Исфахане найдется тысяча других».

Хусейн был совершенно уверен, что прав, настолько же прав, насколько этот прошахский, поддерживающий американцев полковник-перебежчик не прав.

– Итак, полковник, что с этими двумя двести двенадцатыми? Вы их тоже поймаете? Как?

Чангиз подошел к карте на стене, вполне уверенный, что, хотя иностранцы обманули их обоих, он был начальником базы и будет за это отвечать, если мулла захочет сделать его виноватым. Не нужно только забывать, что это тот самый мулла, который заключил сделку с полковником Пешади в ночь первого нападения на базу, это тот самый мулла, который подружился с американцем Старком и с этим гнусным маньяком Затаки из Абадана. И разве я не сторонник имама и революции? Разве я не поступил правильно, передав базу воинам Аллаха?

Иншаллах. Сосредоточься на иностранцах. Если ты сумеешь поймать их, хотя бы одного из них, то будешь в безопасности от этого муллы и его «зеленоповязочных» бандитов.

На карте были вычерчены несколько стандартных планов полетов из Ковисса на различные нефтяные объекты и на платформы в заливе.

– Эта собака клерк сказал, что запчасти на «Абу-Сал», – пробормотал он. – Так, если бы я был на их месте, где бы я стал заправляться? – Его палец вонзился в морские платформы. – Одна из них, ваше превосходительство, – возбужденно проговорил он. – Вот здесь они и будут дозаправляться.

– На нефтяных платформах есть запасы топлива?

– О да, на случай чрезвычайной ситуации.

– И как вы планируете поймать их?

– Перехватчики.

ТЕБРИЗ. ДВОРЕЦ ХАНА. 15:40. Азаде медленно шла по коридору к Тронному залу, где она встречалась со своим братом; ее спина все еще беспокоила ее после взрыва гранаты во время вчерашнего нападения. Боже милосердный, неужели это было всего лишь вчера, когда эти горцы едва не убили нас? – подумала она. Кажется, с тех пор прошла тысяча дней – и целый световой год с того дня, когда умер отец.

Это было в другой жизни. Ничего хорошего не было в той, другой жизни, кроме мамы, Эрикки и Хакима, Эрикки и… и Джонни. Жизнь, полная ненависти, убийств, ужасов и безумия, безумия жизни, какую ведут парии, Хаким и я, со всех сторон окруженные злом, безумия дорожной заставы у Казвина и этого подлого толсторожего моджахеда, раздавленного машиной, смятого во влажную лепешку, как прихлопнутая муха, безумие нашего спасения Чарли и этим человеком из КГБ… Как же его звали, ах да, Ракоци… Ракоци, который чуть не убил нас всех, безумие Абу-Марда, которое изменило мою жизнь навсегда, безумие на базе, где мы провели столько чудесных дней, Эрикки и я, и где Джонни убил так много людей так быстро и так жестоко.

Вчера ночью она рассказала Эрикки все… почти все.

– На базе он… он превратился в зверя, убивающего без пощады. Я мало что запомнила, какие-то обрывки, как дала ему гранату в деревне, смотрела, как он бегом бросился вниз к базе… гранаты, пулеметные очереди… у одного из них на поясе висел кукри, потом Джонни держал его отрубленную голову и вопил в небо, как баньши… Теперь я знаю, что тот кукри принадлежал Гуэнгу. Джонни сказал мне в Тегеране.

– Не говори сейчас больше ничего. Оставь до завтра, отложи остальное до завтра, милая моя. Спи, тебе теперь ничего не грозит.

– Нет. Я боюсь спать, даже сейчас, в твоих объятиях, даже после чудесных новостей о Хакиме. Когда я засыпаю, то опять оказываюсь в той деревне, опять в Абу-Мард, и мулла тоже там, проклятый Богом, и староста, и мясник готовит свой разделочный нож.

– Нет больше ни деревни, ни муллы, я был там. Нет больше старосты, и нет мясника. Ахмед рассказал про деревню, часть того, что там произошло.

– Ты был в деревне?

– Да, сегодня днем, пока ты отдыхала. Взял машину и поехал туда. От нее осталась только груда обгоревших камней. Оно и к лучшему, – зловеще закончил Эрикки.

В коридоре Азаде на секунду остановилась и оперлась о стену, пока не прошел приступ нервной дрожи. Столько смерти, убийств, ужаса. Вчера, когда она вышла на ступени перед дворцом и увидела Эрикки в кабине вертолета, увидела кровь, струившуюся по его лицу в короткую щетину бороды, еще кровь, капавшую с рукава, Ахмеда, бесформенно осевшего на соседнем сиденье, она умерла, а потом, увидев, как он выбрался из кабины и подошел к ней – ее ноги отказались ей служить – и подхватил на руки, жизнь вернулась к ней, все ее ужасы и кошмары излились из нее вместе со слезами.

– О Эрикки! О Эрикки! Я так боялась, мне было так страшно…

Он отнес ее в Тронный зал, и там был врач с Хакимом, Робертом Армстронгом и полковником Хашеми Фазиром. Пуля оторвала Эрикки кусочек левого уха, другая оставила кровавую бороздку на предплечье. Врач продезинфицировал раны и перевязал их, сделал ему укол противостолбнячной сыворотки и пенициллина, больше опасаясь инфекции, чем потери крови.

– Иншаллах, но я мало что могу сделать, капитан, человек вы сильный, пульс у вас хороший, пластический хирург соорудит вам ухо лучше прежнего, слух эта рана не затронула, хвала Аллаху! Просто смотрите, чтобы не было заражения…

– Что произошло, Эрикки? – спросил Хаким.

– Я летел с ними на север, в горы, и Ахмед недоглядел. Это была не его вина, вертолет всю дорогу трясло, и его вырвало. Прежде чем мы сообразили, что происходит, Баязид приставил ствол к его голове, другой горец приставил ствол к моей, и Баязид сказал: «Лети в деревню, потом мы тебя отпустим». – «Ты дал священную клятву, что не причинишь мне зла!» – говорю я. «Я поклялся, что не причиню тебе зла, и сдержу клятву, но клятву давал я, а не мои люди», – ответил Баязид, и человек, державший винтовку у моей головы, расхохотался и крикнул: «Делай, как велит наш шейх, или, клянусь Аллахом, ты познаешь такую боль, что будешь умолять о смерти!»

– Я должен был это предвидеть, – выругавшись, произнес Хаким. – Я должен был их всех связать клятвой. Я должен был об этом подумать.

– Это ничего не изменило бы. В любом случае это была моя вина: я привез их сюда и едва не погубил все. Я даже не могу выразить, как мне жаль, но для меня это была единственная возможность вернуться, и я думал, что найду здесь Абдоллу-хана, мне даже в голову не приходило, что у этого сукина сына Баязида была граната.

– Мы не пострадали, волею Аллаха, Азаде и я. Как ты мог знать, что Абдолла-хан умер или что половина выкупа за тебя уже уплачена? Продолжай. Что было дальше? – спросил Хаким, и Азаде уловила непонятные ей нотки в его голосе.

Хаким изменился, подумала она. Я больше не знаю, что у него на уме, как знала раньше. До того, как он стал ханом, настоящим ханом, я могла его понимать, а сейчас – нет. Он по-прежнему мой дорогой, любимый брат, но чужой человек, которого я не знаю. Столько всего изменилось, и так быстро. Я изменилась. И Эрикки тоже, боже, как он изменился! Джонни остался прежним…

В Тронном зале Эрикки продолжал:

– Увезти их отсюда было единственным способом удалить их из дворца без дальнейшей борьбы и убийств. Если бы Баязид не настаивал, я бы сам это предложил. Никакой другой способ не был бы безопасным для вас с Азаде. Мне пришлось положиться на то, что они так или иначе выполнят свою клятву. Но при любом исходе вопрос стоял просто: либо они, либо я. Я знал это, и они знали это, потому что, разумеется, я был единственным, кто знал, кто они и где живут, а месть хана – дело серьезное. Что бы я ни сделал, высадил бы их на полдороге или долетел бы до деревни, они ни за что не отпустили бы меня. Как бы они смогли? Выбирать пришлось бы между деревней и мной, и их Единый Бог проголосовал бы за деревню вместе с ними со всеми, о чем бы они там раньше ни договаривались и в чем бы ни клялись.

– На этот вопрос может ответить только Аллах.

– Мои боги, древние боги, не любят, когда их используют как предлог, и они не любят эти клятвы их именами. Они очень не одобряют этого, по сути, даже запрещают это. – Азаде услышала в его голосе обиду и мягко коснулась его; он удержал ее руку. – Со мной теперь все хорошо, Азаде.

– Эрикки, что произошло потом? – спросил Хаким.

– Я сказал Баязиду, что у меня не хватит топлива, попытался убедить его, но он просто сказал: «На все воля Аллаха», приставил пистолет к плечу Ахмеда и нажал на курок. «Лети в деревню! Следующая пуля пойдет ему в живот». Ахмед потерял сознание, и Баязид потянулся через него, чтобы дотянуться до «стена», который соскользнул на пол кабины и лежал наполовину под сиденьем, но все никак не мог до него дотянуться. Я был пристегнут, как и Ахмед, а они – нет, поэтому я начал вытворять в воздухе такие вещи, которые, как мне кажется, не мог бы вынести ни один вертолет, а потом уронил его на землю и кое-как сел. Вышло плохо. Я подумал, что совсем сломал шасси, но потом увидел, что только погнул его. Как только мы оказались на земле, я взял «стен» и нож и убил всех, кто был в сознании, и вел себя враждебно, разоружил потерявших сознание и выбросил их из вертолета. Потом, после некоторого времени, вернулся назад.

– Вот так просто, – заметил Армстронг. – Четырнадцать человек.

– Пять. И Баязид. Остальные… – Рука Азаде лежала у него на плече, и она ощутила под ладонью, как он коротко пожал плечами, и последовавшую за этим дрожь. – Их я оставил.

– Где? – спросил Хашеми Фазир. – Вы могли бы описать, где именно, капитан? – Эрикки объяснил ему, точно указав место, и полковник послал своих людей, чтобы они нашли их.

Эрикки опустил здоровую руку в карман, достал оттуда драгоценности, послужившие выкупом, и протянул их Хаким-хану.

– Теперь, думаю, я хотел бы поговорить со своей женой, если вы не возражаете. Остальное расскажу вам позже.

Потом они с Азаде прошли в свои комнаты, и он больше ничего не говорил, только нежно сжимал ее в своих огромных объятиях. Ее присутствие успокоило боль в его душе. Вскоре он смог заснуть. Она почти не спала, мгновенно возвращаясь в деревню и тут же в панике выбираясь назад из удушающей паутины сна. Некоторое время она тихо лежала в его объятиях, потом переместилась на кресло, где и сидела в полудреме, довольная, что он рядом. Эрикки без сновидений проспал до наступления темноты, потом проснулся.

– Сначала – ванна, потом – бриться, потом немного водки, а потом мы поговорим, – сказал он. – Я никогда не видел тебя такой прекрасной и никогда не любил тебя больше, чем сейчас, и прости, прости меня, я ревновал… Нет, Азаде, не говори пока ничего. Потом я захочу узнать все.

На рассвете она закончила рассказывать ему все, что ей следовало рассказать, – все, что она когда-либо была готова ему рассказать, – а он поведал ей свой рассказ. Он не утаил ничего, ни своей ревности, ни беспощадной ярости и радости битвы, ни слез, которые он пролил на горе, глядя на дикое, кровавое побоище, которое устроил горцам.

– Они… они обращались со мной хорошо в своей деревне… и выкуп – действительно древний обычай. Если бы Абдолла не убил их посланца… возможно, это бы все изменило, может быть, а может быть, и нет. Но это не извиняет все совершенные мной убийства. Я чувствую себя чудовищем, ты вышла замуж за безумца, Азаде. Я опасен.

– Нет-нет, это не так, конечно же, это не так.

– Клянусь всеми своими богами, я убил двадцать, если не больше, человек за эти дни, и при этом я никого никогда не убивал раньше, кроме тех наемных убийц, которые ворвались сюда, чтобы убить твоего отца, до того, как мы поженились. До Ирана я не убил ни одного человека, даже не ранил никого. У меня было много драк, и с пукко и без него, но никогда ничего серьезного. Ни разу. Если бы тот староста и деревня еще существовали, когда я приехал, я бы сжег его и их всех, даже не задумавшись. Я понимаю твоего Джонни на базе: я благодарю всех богов за то, что они привели его к нам, чтобы он защитил тебя, и проклинаю его за то, что он украл мой покой, хотя знаю, что я у него в неоплатном долгу. Я не могу справиться с мыслями о совершенных убийствах и не могу справиться с мыслями о нем. Просто не могу. Пока не могу.

– Это не имеет значения, Эрикки, сейчас это не имеет значения. Теперь у нас есть время. Теперь мы в безопасности, ты в безопасности, я в безопасности, Хаким в безопасности, нам ничего не грозит, мой дорогой. Посмотри, какой сегодня рассвет. Какой красивый! Посмотри, Эрикки, начинается новый день, такой прекрасный, новая жизнь. Нам ничего не грозит, Эрикки.

ТЕБРИЗ. МЕЖДУНАРОДНАЯ БОЛЬНИЦА. 18:24. Хаким-хан с искаженным от боли лицом проследовал в отдельную палату, врач и охранник шли за ним следом. Он пользовался костылями, и ходить с ними ему было легче, но, когда он нагибался или пытался сесть, они ему не помогали. Приносили облегчение только обезболивающие препараты. Азаде ждала внизу, ее рентген был лучше, чем у него, и боль была не такая сильная.

Ахмед лежал в постели с открытыми глазами, его грудь и живот были перебинтованы. Операция по извлечению пули, застрявшей в груди, прошла успешно. Вторая пуля, в желудке, вызвала серьезные повреждения; он потерял много крови, и у него вновь открылось внутреннее кровотечение. Но, увидев Хаким-хана, он попытался подняться.

– Не шевелись, Ахмед, – добрым голосом сказал Хаким-хан. – Врач говорит, ты идешь на поправку.

– Этот врач – лжец, ваше высочество.

Доктор открыл было рот, но промолчал, когда Хаким-хан произнес:

– Лжец или нет, поправляйся, Ахмед.

– Да, ваше высочество. С помощью Аллаха. Но вы, с вами все в порядке?

– Если рентген не лжет, у меня всего лишь порваны связки. – Он пожал плечами. – С помощью Аллаха.

– Спасибо… спасибо вам за отдельную палату, ваше высочество. Никогда я не был окружен… такой роскошью.

– Это всего лишь знак того, как высоко я ценю такую преданность. – Повелительным жестом Хаким отослал врача и охранника. Когда дверь за ними плотно закрылась, он подошел ближе к кровати. – Ты хотел меня видеть, Ахмед?

– Да, ваше высочество, пожалуйста, простите меня, что я не смог… не смог сам прийти к вам. – Голос Ахмеда звучал хрипло, и говорил он с трудом. – Человек из Тбилиси, который вам нужен… этот советский… он прислал вам записку. Она… она под ящиком… Он приклеил ее… липкой лентой к днищу ящика. – С усилием Ахмед показал на небольшое бюро.

Хаким почувствовал волнение. Он неловко пошарил рукой под днищем. Закрепленные пластырем повязки мешали ему нагибаться. Он нащупал небольшой квадратик сложенной бумаги, который легко отклеился.

– Кто принес ее и когда?

– Сегодня… в течение дня сегодня… Я не уверен, кажется, это было в полдень. Я не знаю. Человек был в белом халате, как у врача, и в очках, но это не был врач. Азербайджанец. Может быть, турок. Я никогда не видел его раньше. Говорил он на турецком… Сказал только: «Это для Хаким-хана от друга из Тбилиси. Понятно?» Я ответил ему, что понял, и он исчез так же быстро, как и появился. Долгое время я думал, что все это мне приснилось…

Записка была написана почерком, который Хаким не узнал: «Много-много поздравлений со вступлением в наследство, да будет ваша жизнь такой же долгой и плодотворной, как и у вашего предшественника. Да, я тоже хотел бы срочно встретиться. Но здесь, не там. Извините. В любой день, когда вы будете готовы, я почту за честь принять вас, торжественно или тайно, как вам будет угодно. Пожалуйста, передайте Роберту Армстронгу и Хашеми Фазиру, что Язернов похоронен на русском кладбище в Джалехе и с нетерпением ждет встречи с ними, сразу же, когда им это будет удобно». Подписи не было.

В большом разочаровании он вернулся к постели Ахмеда и протянул ему записку.

– Что скажешь?

У Ахмеда не было сил, чтобы взять листок.

– Простите, ваше высочество, пожалуйста, подержите бумагу, чтобы я мог ее прочесть. – Закончив читать, он сказал: – Это не почерк Мзитрюка. Я… я бы узнал его руку, но… я думаю, записка настоящая. Он поручил бы… подручным доставить ее сюда.

– Кто такой Язернов и что это значит?

– Я не знаю. Это код… это код, который будет им понятен.

– Это приглашение на встречу или угроза? Что именно?

– Не знаю, ваше высочество. Я бы подумал, что встре… – Приступ боли заставил его замолчать. Потом он выругался на своем языке.

– Известно ли Мзитрюку, что оба последних раза они ждали его в засаде? Что Абдолла-хан предал его?

– Я… я не знаю, ваше высочество. Я говорил вам, что он хитер. И хан, ваш отец, был очень… очень осторожен, имея с ним дело. – Усилия, которые требовались Ахмеду, чтобы говорить и сохранять сосредоточенность, отнимали у него много сил. – То, что Мзитрюк знает об их контактах с вами… о том, что они оба сейчас здесь, ничего не значит, шпионов у него полно. Вы – хан, и, разумеется… разумеется, вы знаете, что за вами… за вами следят самые разные люди, в большинстве своем злые, которые докладывают обо всем своим начальникам… большинство из которых еще более злые. – По его лицу пробежала тень улыбки, и Хаким задумался над тем, что она могла означать. – С другой стороны, вы знаете все о том, как скрывать свои истинные цели, ваше высочество. Ни разу… ни разу Абдолла-хан не заподозрил, насколько у вас блестящий ум, ни разу. Если… если бы он на сотую долю знал вас таким, каким вы являетесь на самом деле… на самом деле, он никогда бы не отправил вас в изгнание, а сделал бы вас… сделал бы вас наследником и главным советником.

– Он бы приказал удавить меня. – Ни на миллионную долю секунды Хаким-хан не испытывал искушения сказать Ахмеду, что это он подослал убийц, которых убил Эрикки, или о попытке отравления, которая тоже провалилась. – Неделю назад он готов был приказать сделать меня калекой, и ты бы с радостью выполнил этот приказ.

Ахмед взглянул на него своими глубоко посаженными глазами, в которых маячила смерть.

– Как вы можете знать так много?

– Воля Аллаха.

Ахмед начал угасать. Оба они знали это. Хаким сказал:

– Полковник Фазир показал мне телекс про Эрикки. – Он рассказал Ахмеду его содержание. – Теперь Мзитрюка на обмен у меня нет, по крайней мере сейчас. Я могу отдать Эрикки Фазиру или помочь ему бежать. В любом случае сестра поклялась остаться здесь и не сможет уйти с ним. Что ты посоветуешь?

– Для вас будет безопаснее отдать неверного Фазиру в качестве пешкеша, а перед ней притвориться, что вы ничего не можете поделать, чтобы помешать… аресту. Это так и есть на самом деле, если полковник захочет остановиться на этом варианте. Рыжий Нож… он будет сопротивляться, и поэтому его убьют. Тогда вы сможете тайно пообещать отдать ее в Тбилиси… Только никогда не отдавайте ее ему, тогда вы будете контролировать… тогда вы, может быть, будете контролировать его… но я сомневаюсь в этом.

– А если Рыжий Нож как бы случайно убежит?

– Если полковник позволит это… Он потребует плату.

– И какую?

– Мзитрюка. Сейчас или когда-нибудь… когда-нибудь в будущем. Пока Рыжий Нож жив, ваше высочество, она никогда не разведется с ним. Про диверсанта можно забыть, он из другой жизни. И когда два года… истекут, она отправится к нему, то есть если… если он позволит ей… остаться здесь. Я сомневаюсь, что даже ваше высочество… – Глаза Ахмеда закрылись, и по всему телу пробежала судорога.

– Что произошло с Баязидом и бандитами? Ахмед…

Ахмед не слышал его. Перед его глазами раскинулась степь, бескрайние просторы его родины, земли его предков; море травы, из которого его предки вышли, чтобы скакать рядом с Чингисханом, а потом с его внуком ханом Хубилаем и его братом ханом Хулагу, который пришел в Персию, чтобы воздвигнуть горы из черепов тех, кто противостоял ему. Здесь, в золотом краю, думал Ахмед, в краю вина, и тепла, и богатства, и женщин великой красоты и чувственности с глазами ланей, ценившихся с древних времен, как Азаде… Ах, теперь мне никогда не взять ее так, как ее должно было бы взять, волоча за волосы, как военную добычу, перекинув через седло, чтобы обладать ею и укрощать ее на волчьих шкурах…

Откуда-то издалека он услышал собственный голос, просивший:

– Пожалуйста, ваше высочество, умоляю вас о милости, я бы хотел быть похороненным на своей родной земле по нашим обрядам…

Тогда я смогу жить вечно с духами моих праотцов, думал он, чувствуя, как милая сердцу даль манит его.

– Ахмед, что произошло с Баязидом и бандитами, когда вы сели?

С усилием Ахмед вернулся.

– Это были не курды, просто горцы, притворившиеся курдами, и Рыжий Нож убил их всех, ваше высочество, с очень большой жестокостью и зверством, – произнес он со странной торжественностью. – В своем безумии он убил их всех – ножом, пулей, руками, ногами и зубами, всех, кроме Баязида, который, из-за данной вам клятвы, не стал с ним сражаться.

– Он оставил его в живых? – Хаким в это не верил.

– Да, да ниспошлет ему Аллах покой. Он… вложил пистолет мне в руку и держал Баязида рядом с дулом, и я… – Голос умолк, волны качающейся травы, насколько хватало глаз, манили…

– Ты убил его?

– О да, глядя… глядя ему прямо в глаза. – В голосе Ахмеда появилась злоба. – Этот сын… собаки выстрелил мне в спину дважды, забыв о чести, сын собаки, поэтому он и умер без чести и без… без мужских достоинств, сын собаки. – Обескровившиеся губы растянулись в улыбке, и он закрыл глаза. Теперь он умирал быстро, слова были еле слышны. – Я отомстил.

Хаким торопливо произнес:

– Ахмед, что ты не сказал мне, что мне нужно знать?

– Ничего… – Через некоторое время глаза открылись, и Хаким заглянул в бездонную черную пропасть. – Нет Бо…га, кроме Аллаха, и… – В углу рта появилась кровь и сбежала вниз тонкой струйкой. – Я сделал тебя х… – Остаток слова умер вместе с ним.

Хаким почувствовал себя неуютно под застывшим взглядом.

– Доктор! – крикнул он.

Врач тут же вошел в палату, и охранник следом за ним. Врач закрыл Ахмеду глаза.

– На все воля Аллаха. Как нам поступить с телом, ваше высочество?

– Как вы обычно поступаете с телами? – Хаким передвинул костыли и вышел, сопровождаемый охранником.

Ну вот, Ахмед, думал он, теперь ты мертв, и я один, отрезанный от прошлого и никому ничем не обязанный. Сделал меня ханом? Это ты хотел сказать? Знал ли ты, что и в этой комнате есть отверстия, чтобы подглядывать и подслушивать?

Улыбка коснулась его лица. Потом оно замкнулось. Теперь займемся полковником Фазиром и Эрикки, Рыжим Ножом, как ты его называл.

ТЕГЕРАН. ДОМ БАКРАВАНА. 20:59. Зара стояла у обеденного стола, в последний раз проверяя, все ли готово. Тарелки, приборы, салфетки из белоснежного льна, чаши с разным хорешем, мясом и овощами, свежий хлеб и свежие фрукты, лакомства и сладости. Не было только риса, а его принесут, когда она позовет всех к столу.

– Хорошо, – сказала она слугам и вышла в соседнюю комнату.

Гости по-прежнему болтали друг с другом, но она увидела, что Шахразада теперь стоит одна рядом с Даранушем, который был поглощен разговором с Мешангом. Пряча свою печаль, она подошла к ней:

– Моя дорогая, ты выглядишь такой усталой. Все ли у тебя хорошо?

– Конечно, у нее все просто чудесно, – отозвался Мешанг, громко и нехитро сострив.

Шахразада нацепила улыбку на лицо, которое сделалось очень бледным.

– Это все волнение, Зара, просто волнение. – Она повернулась к Фаразану. – Если вы не будете возражать, ваше превосходительство, я не присоединюсь к вам за ужином сегодня вечером.

– Почему, в чем дело? – резко спросил ее Мешанг. – Ты плохо себя чувствуешь?

– О нет, дражайший брат, просто все это волнение… – Шахразада снова обратилась к маленькому человечку: – Может быть, мне будет позволено увидеться с вами завтра? Может быть, мы поужинаем завтра?

Прежде чем Мешанг успел за него ответить, Дарануш произнес:

– Разумеется, моя дорогая. – Он подошел ближе и поцеловал ей руку, и Шахразаде понадобилась вся ее сила воли, чтобы сдержать рвоту. – Мы поужинаем завтра. Может быть, вы и его превосходительство Мешанг и Зара почтите своим присутствием мое скромное жилище. – Он коротко хохотнул. Его лицо стало еще более гротескным. – Наше скромное жилище.

– Благодарю вас, я буду думать об этом с благодарностью. Доброй ночи, мир вам.

– И вам.

Она так же вежливо попрощалась со своим братом и Зарой, потом повернулась и покинула их. Дарануш проводил ее взглядом, глядя на ее покачивающиеся мальчишечьи бедра и ягодицы. Клянусь Аллахом, вы только посмотрите на нее, говорил он себе, едва не причмокивая, представляя ее голой, резвящейся для его удовольствия. Я заключил еще более выгодную сделку, чем предполагал. Клянусь Аллахом, когда Мешанг предложил этот брак, меня убедило только ее приданое и обещание политического партнерства на базаре. И то и другое было существенным, как, разумеется, и должно было быть, учитывая, что женщина беременна и зачала от чужеземца. Но сейчас, клянусь Аллахом, я не думаю, что мне будет трудно лечь с ней в постель, заставлять ее выполнять все мои желания и иногда делать ей моих собственных детей. Кто знает, может, все случится так, как говорил Мешанг: «Может быть, она потеряет ребенка, которого носит сейчас». Может быть, и потеряет, вполне может быть.

Он рассеянно почесывался, пока она не вышла из комнаты.

– Итак, на чем мы остановились, Мешанг?

– Касательно моего предложения открыть новый банк…

ТЕБРИЗ. ДВОРЕЦ ХАНА. 22:05. Они втроем сидели перед камином, в котором горели дрова, и пили кофе после ужина, глядя на танцующие языки пламени. В небольшой комнате, богато убранной парчой, было тепло и уютно. Один из телохранителей Хакима стоял у двери. Но между ними тепла и покоя не было, хотя все изображали обратное, и сейчас, и на протяжении всего вечера. Пламя притягивало их внимание, каждый видел в нем что-то свое. Эрикки – развилку на дороге, всегда развилку, где один язык пламени вел к одиночеству, а второй – к достижению целей и глубокому удовлетворению, может быть, вел, а может быть, и нет. Азаде видела перед собой будущее, стараясь не замечать его.

Хаким-хан оторвал взгляд от огня:

– Азаде, ты сегодня весь вечер какая-то рассеянная, словно тебя что-то гложет.

– Да. Наверное, это можно сказать про всех нас. – Ее улыбка была ненастоящей. – Как думаешь, мы могли бы поговорить наедине, втроем?

– Конечно. – Хаким показал охраннику, чтобы он вышел. – Я позову, если ты понадобишься.

Телохранитель подчинился и закрыл за собой дверь. Атмосфера в комнате тут же переменилась. Теперь все трое были противниками, все трое знали это, все были настороже и наготове.

– Да, Азаде?

– Правда ли это, что Эрикки должен немедленно уехать?

– Да.

– Должно быть какое-то решение. Я не могу вынести два года без мужа.

– С помощью Аллаха время пролетит быстро. – Хаким-хан сидел на стуле, неестественно выпрямив спину; она болела чуть меньше благодаря кодеину.

– Мне не вынести два года, – снова сказала она.

– Твоя клятва не может быть нарушена.

– Он прав, Азаде, – произнес Эрикки. – Ты дала эту клятву по доброй воле, и цена была… справедливая. Но все эти убийства… Я должен уехать, это моя вина, не твоя и не Хакима.

– Ты не сделал ничего дурного, ничего. Тебя вынудили защищать меня и себя. Они были падалью, собиравшейся убить нас, что же касается налета… ты сделал это из лучших побуждений, ты не мог знать ни того, что часть выкупа была выплачена, ни того, что отец мертв… Он не должен был приказывать убивать посланника.

– Это ничего не меняет. Я должен уехать сегодня вечером. Мы можем принять это и на том остановиться. – Эрикки посмотрел на Хакима. – Два года пройдут быстро.

– Если ты останешься в живых, мой дорогой. – Азаде повернулась к брату, который взглянул на нее в ответ, его улыбка оставалась прежней, выражение глаз – прежним.

Эрикки переводил взгляд с брата на сестру, таких разных и все же таких похожих. Что заставило ее передумать, почему она поторопила то, что не следовало бы торопить?

– Конечно я останусь в живых, – сказал он, внешне спокойный.

Уголек выпрыгнул из камина, и Эрикки нагнулся, чтобы в целях безопасности подвинуть его ближе к огню. Он видел, что Азаде не отрывает взгляда от Хакима, а он – от нее. То же самое спокойствие, та же вежливая улыбка, та же непреклонность.

– Да, Азаде? – произнес Хаким.

– Мулла мог бы освободить меня от моей клятвы.

– Невозможно. Ни мулла, ни я не могли бы этого сделать, даже сам имам не согласился бы.

– Я сама могу себя освободить. Это между мной и Богом, я могу осво…

– Нет, не можешь, Азаде. Ты не можешь поступить так и потом жить в мире с собой.

– Могу, я могу быть в мире.

– Не можешь, оставаясь мусульманкой.

– Да, – сказала она просто, – здесь я согласна.

– Ты сама не знаешь, что говоришь, – охнул Хаким.

– О нет, знаю. Я думала даже об этом. – Ее голос был лишен эмоций. – Я рассмотрела это решение и нашла его приемлемым. Я не вынесу двух лет разлуки, как не вынесу любого покушения на жизнь моего мужа и не прощу этого.

Азаде откинулась на спинку кресла и вышла на время из сражения, чувствуя дурноту, но радуясь, что заговорила об этом открыто, и все же испытывая страх. Еще раз она благословила Айшу за то, что та ее предупредила.

– Ни при каких обстоятельствах я не позволю тебе отречься от ислама, – сказал Хаким.

Она просто перевела взгляд на огонь.

Минное поле было повсюду вокруг них, все мины взведены, и хотя Хаким был сосредоточен на ней, его органы чувств прощупывали Эрикки. Хаким понимал, что этот человек тоже ждет, разыгрывая другую игру теперь, когда карты выложены на стол. Следовало ли мне отпускать охранника? – спрашивал он себя, возмущенный ее угрозой, чувствуя, как запах опасности заползает ему в ноздри.

– Что бы ты ни говорила, что бы ты ни пыталась сделать, Азаде, ради твоей души я буду вынужден помешать отступничеству любым способом, каким смогу. Это немыслимо.

– Тогда, пожалуйста, помоги мне. Ты очень мудр. Ты хан, и мы через многое прошли вместе. Я молю тебя, устрани угрозу моей душе и моему мужу.

– Я не угрожаю твоей душе и твоему мужу. – Хаким в упор посмотрел на Эрикки. – Я не угрожаю.

– В чем заключались те опасности, о которых ты говорил? – спросил Эрикки.

– Я не могу сказать тебе, Эрикки, – ответил Хаким.

– Прошу извинить нас, ваше высочество. Мы должны приготовиться к отъезду. – Азаде встала, Эрикки тоже поднялся.

– Ты никуда не поедешь! – Хаким был в бешенстве. – Эрикки, ты позволишь ей отречься от ислама, от ее наследия, от ее шанса на вечную жизнь?

– Нет, это не входит в мой план, – сказал он, и брат с сестрой недоумевающе уставились на него. – Пожалуйста, скажи, Хаким, какие опасности мне грозят.

– Что за план? У тебя есть план? Что ты собираешься делать?

– Опасности. Сначала расскажи о том, что это за угрозы. Мусульманство Азаде свято для меня, своими собственными богами я клянусь в этом. Какие опасности мне грозят?

Стратегия Хакима никак не предполагала рассказывать им об этом, но сейчас он был поражен ее неуступчивостью, ужасаясь тому, что она была способна помыслить о совершении величайшего греха, и еще больше сбитый с толку искренностью этого странного человека. Поэтому он рассказал им про телекс и побег пилотов вместе с вертолетами и о своем разговоре с Хашеми, отметив про себя, что, хотя Азаде пришла в такой же ужас, как и Эрикки, ее удивление не было вполне искренним. Она словно заранее знала это, присутствовала при их беседах оба раза, но как это возможно, откуда она могла бы знать? Он торопливо закончил:

– Я сказал ему, что тебя нельзя брать в моем доме, поместье или Тебризе, что я дам тебе машину, что я надеюсь, что ты избежишь ареста и что ты тронешься в путь перед самым рассветом.

Эрикки был потрясен. Этот телекс для меня – все, думал он.

– Значит, они будут поджидать меня.

– Да. Но я не сказал Хашеми, что у меня есть другой план, что я уже послал одну машину в Тебриз, что, как только Азаде заснет, я…

– Ты бы оставил меня, Эрикки? – Азаде была в шоке. – Ты бы оставил меня, ничего мне не сказав, не спросив меня?

– Возможно. Что ты хотел сказать, Хаким? Пожалуйста, закончи то, что ты начал говорить.

– Как только Азаде уснет, я планировал тайком вывезти тебя из дворца в Тебриз, где эта машина тебя ждет, и показать дорогу к границе, турецкой границе. У меня есть друзья в Хое, и они помогли бы тебе через нее перебраться с помощью Аллаха, – механически добавил Хаким, испытывая огромное облегчение оттого, что у него хватило предусмотрительности подготовить этот запасной вариант – просто так, на всякий случай. И вот теперь он пригодился. – У тебя есть план?

– Да.

– Какой?

– Если он тебе не понравится, Хаким-хан, что тогда?

– В этом случае я откажусь разрешить его осуществлять и постараюсь остановить его.

– Я предпочел бы не рисковать вызвать твое неудовольствие.

– Без моей помощи ты не сможешь уехать.

– Я бы хотел, чтобы ты мне помог, это правда. – Эрикки больше не чувствовал в себе уверенности.

Теперь, когда Мака, Чарли и всех остальных здесь нет… Черт подери, как им удалось провернуть все это так быстро?! Почему, дьявольщина, это не произошло, пока мы были в Тегеране, но хвала всем богам, что Хаким стал ханом и может защитить Азаде… Ясно, что САВАК сделает со мной, если они меня схватят… когда они меня схватят.

– Ты был прав насчет опасности. Считаешь, я мог бы ускользнуть, как ты говорил?

– Хашеми оставил двоих полицейских у ворот. Думаю, тебя можно было бы незаметно вывезти из дворца – должен быть какой-нибудь способ отвлечь их внимание, – я не знаю, есть ли еще другие по дороге в город, но это вполне возможно, даже более чем вероятно. Если они будут начеку и тебя перехватят… на все воля Аллаха.

– Эрикки, они ждут, что ты будешь один, и полковник согласился не трогать тебя в Тебризе. Если тебя спрятать в кузове старого пикапа… Нам понадобится лишь немного удачи, чтобы уйти от них, – заявила Азаде.

– Ты не можешь уехать, – нетерпеливо произнес Хаким, но она не слышала его.

Ее мысли перескочили на Росса и Гуэнга и их предыдущий побег, и каким трудным он показался им обоим, хотя они были хорошо подготовленными диверсантами и солдатами. Бедный Гуэнг. По ее телу пробежала холодная дрожь. Дорога на север так же трудна, как и дорога на юг, так легко устроить засаду, так легко поставить на дороге блокпосты. До Хоя не так далеко, и оттуда – до границы, но по времени это будут миллионы миль, а с моей больной спиной… Сомневаюсь, что я смогу пройти даже одну из них.

– Ладно, – пробормотала она. – Мы выберемся, будьте спокойны. С Божьей помощью, мы убежим.

– Клянусь Аллахом и Пророком, как быть с твоей клятвой, Азаде? – вспылил Хаким.

Ее лицо было очень бледным, и она сжала пальцы, чтобы они не дрожали.

– Пожалуйста, прости меня, Хаким, я сказала тебе. И если мне помешают уехать с Эрикки или Эрикки не возьмет меня с собой, я как-нибудь все равно убегу, убегу. Я клянусь в этом! – Она бросила взгляд на Эрикки. – Если Мак и все остальные бежали из страны, тебя могут использовать как заложника.

– Знаю. Мне нужно выбираться как можно скорее. Но ты должна остаться. Ты не можешь отказаться от своей веры из-за этих двух лет, как бы мне ни больно было покидать тебя.

– А Том Лочарт оставил бы Шахразаду на два года?

– Это другое дело, – осторожно заговорил Эрикки. – Ты не Шахразада, ты сестра хана, и ты поклялась остаться.

– Это между мной и Богом. Томми не оставил бы Шахразаду, – упрямо говорила Азаде. – И Шахразада не оставила бы Томми, он лю…

– Я должен знать твой план, – холодно прервал ее Хаким.

– Извини, в этом я никому не доверяю.

Глаза хана превратились в щелки, и ему понадобилась вся его воля, чтобы не позвать охранника.

– Значит, мы зашли в тупик. Азаде, налей мне еще кофе, пожалуйста. – Она тут же подчинилась, а он посмотрел на огромного человека, который стоял спиной к огню. – Не так ли?

– Пожалуйста, найдите выход, Хаким-хан, – произнес Эрикки. – Я знаю вас как мудрого человека, и я не причиню вреда ни вам, ни Азаде.

Хаким взял поднесенную Азаде чашку кофе и поблагодарил ее, посмотрел на огонь, без конца взвешивая и просеивая варианты. Ему нужно было знать, что у Эрикки на уме, хотелось покончить со всем этим, чтобы Эрикки уехал, а Азаде осталась и была такой, какой была всегда: мудрой, мягкой, любящей и послушной – и мусульманкой. Но он слишком хорошо ее знал, чтобы быть уверенным в том, что она не выполнит своей угрозы, и слишком любил, чтобы позволить ей эту угрозу осуществить.

– Эрикки, может быть, такой вариант тебя удовлетворит. Я клянусь Аллахом, что помогу тебе при условии, что твой план не предполагает отказа моей сестры от ее клятвы, не заставит ее стать отступницей, не повлечет для нее опасностей духовного или политического характера… – он задумался на мгновение, – не принесет вреда ей или мне… и будет иметь шанс на успех.

Азаде сердито вскинулась:

– Это разве помощь? Как Эрикки вообще мо…

– Азаде! – резко оборвал ее Эрикки. – Где твои манеры? Помолчи! Хан разговаривал со мной, не с тобой. Это мой план он хочет знать, а не твой.

– Извините, пожалуйста, простите меня, – тут же попросила она прощения, искренне чувствуя себя виноватой. – Да, ты прав, я приношу извинения вам обоим, пожалуйста, простите меня.

– Когда мы женились, ты поклялась слушаться меня. Эта клятва все еще в силе? – грубо спросил он в бешенстве оттого, что она едва не разрушила его план, потому что он увидел, как лицо Хакима перекосилось от гнева, а хан был нужен ему спокойным, а не взвинченным.

– Да, Эрикки, – тут же ответила она, все еще потрясенная словами Хакима, потому что они перекрывали все пути, кроме одного, который она выбрала, а этот выбор приводил ее в ужас. – Да, безоговорочно, при условии, что ты не покинешь меня.

– Безоговорочно. Да или нет?

Образы Эрикки замелькали в ее голове, его нежность, и любовь, и смех, и все то доброе и хорошее, что было, вместе со спящей в глубине жестокостью, которая никогда не касалась ее, но готова была коснуться любого, кто будет угрожать ей или встанет у него на пути: Абдоллы, Джонни, Хакима – особенно Хакима.

Безоговорочно, да, хотелось ей сказать, только если это не против Хакима, только если ты не оставишь меня. Его взгляд буравил ее. Впервые Азаде почувствовала, что боится его. Она пробормотала:

– Да, безоговорочно. Я умоляю тебя не покидать меня.

Эрикки повернулся к Хакиму:

– Я принимаю то, что ты сказал, спасибо.

Он снова сел. Азаде поколебалась мгновение, потом опустилась рядом с ним на пол, положив руку ему на колени, желая быть в контакте с ним, надеясь, что это поможет ей прогнать свой страх и злость на себя за то, что она была так несдержанна. Наверное, я схожу с ума, подумала она, Аллах, помоги мне…

– Я принимаю правила, которые ты установил, Хаким-хан, – тихо заговорил Эрикки. – Но и в этом случае я все равно не стану рассказывать тебе свой пл… Погоди, погоди, погоди! Ты поклялся, что поможешь мне, если я не подвергну вас риску, и я этого не сделаю. Вместо этого, – осторожно продолжил он, – вместо этого я представлю тебе гипотетический подход к плану, который мог бы удовлетворять всем твоим условиям. – Бессознательно его рука начала поглаживать волосы и шею Азаде, и она почувствовала, как напряжение отпускает ее. Эрикки смотрел на Хакима, оба мужчины были готовы взорваться в любой момент. – Пока нормально?

– Продолжай.

– Скажем, гипотетически, что мой вертолет находится в идеальном состоянии, что я лишь притворялся, что никак не могу его завести, чтобы сбить всех с толку и приучить всех к мысли о том, что вертолетные двигатели постоянно запускаются и глохнут. Скажем, что я солгал про топливо и его в вертолете хватит на час полета, что с легкостью позволит добраться до границы и…

– Так оно там есть? – невольно спросил Хаким, видя, что с этой идеей открываются новые варианты.

– Ради нашей гипотетической ситуации, скажем, да. – Эрикки почувствовал, как ладонь Азаде крепче сжала его колено, но притворился, что не заметил этого. – Скажем, через минуту или две, прежде чем все мы отправимся спать, я скажу тебе, что хочу попробовать запустить их еще раз. Предположим, я бы так и сделал, двигатели запустились бы и проработали достаточно, чтобы прогреться, а потом снова заглохли бы, никто не стал бы расстраиваться – на все воля Аллаха. Все подумали бы: этот сумасшедший никак не успокоится, почему он не бросит свое бесполезное дело и не даст нам спокойно поспать? Затем я запустил бы двигатели, дал бы полный газ и поднялся в небо. Гипотетически меня бы здесь не было уже через несколько секунд. При условии, что охранники не откроют по мне огонь, и при условии, что рядом не будет врагов, «зеленых повязок» или полицейских с автоматами у ворот или за оградой.

Хаким коротко выдохнул. Азаде слегка шевельнулась. Шелк ее платья издал тихий шорох.

– Я молю Аллаха, чтобы такая небылица могла стать реальностью, – сказала она.

– Это было бы в тысячу раз лучше, чем машина, в десять тысяч раз лучше, – заявил Хаким. – Ты смог бы проделать весь путь в темноте?

– Смог бы, если бы у меня была карта. Большинство пилотов, которые работают какое-то время в определенной местности, обычно держат довольно подробную ее карту у себя в голове. Конечно, все это выдумки.

– Да-да, именно. Ну что ж, пока все в порядке с твоим несуществующим планом. Ты мог бы бежать таким путем, если бы смог нейтрализовать врагов во внутреннем дворе. Теперь, гипотетически, как быть с моей сестрой?

– Моя жена не участвует ни в каком побеге, реальном или гипотетическом. У Азаде нет выбора: она должна остаться по своей воле и ждать эти два года.

Эрикки увидел изумление Хакима и почувствовал, как Азаде мгновенно взбунтовалась. Но он не позволил своим пальцам нарушить ритмичные поглаживания ее волос и шеи, успокаивая ее, обманчиво убаюкивая, и продолжил тем же ровным тоном:

– Она обязана остаться во исполнение своей клятвы. Она не может уехать. Ни один человек, который любит ее, я в первую очередь, не позволит ей отказаться от ислама из-за двух лет. По сути, Азаде, выдумка это или нет, я запрещаю это. Понятно?

– Я слышу, что ты говоришь, муж мой, – процедила она сквозь зубы, настолько обозленная, что едва могла говорить. Она проклинала себя за то, что попалась в его ловушку.

– Ты связана своей клятвой на два года, потом сможешь свободно уехать. Это приказ!

Она подняла на него глаза и мрачно сказала:

– Может, через два года мне и не захочется уезжать.

Эрикки положил свою огромную ладонь ей на плечо и слегка обхватил пальцами ее шею:

– Тогда, женщина, я вернусь и вытащу тебя отсюда за волосы.

Он произнес это так тихо и с такой злобой, что она замерла. Через мгновение она опустила глаза и посмотрела на огонь, все еще прижимаясь к его ногам. Он оставил свою руку лежать у нее на плече. Азаде не попыталась убрать ее. Но он знал, что она кипит от возмущения, ненавидит его. И все равно он знал, что ему было необходимо сказать то, что он сказал.

– Пожалуйста, извините меня, я на секунду. – Голос Азаде был холоден как лед.

Оба мужчины проводили ее взглядами.

Когда они остались вдвоем, Хаким спросил:

– Она подчинится?

– Нет, – ответил Эрикки. – Нет, если только ты не запрешь ее, да даже и тогда… Нет. Она приняла решение.

– Я никогда, никогда не позволю ей нарушить свою клятву или отречься от ислама, ты должен понять это, даже… даже если мне придется убить ее.

Эрикки взглянул на него:

– Если тронешь ее, ты покойник… если я буду жив.

ТЕГЕРАН. НЕДАЛЕКО ОТ УНИВЕРСИТЕТА. 23:58. В холодной темноте Шахразада стояла в фаланге «зеленых повязок», защищавшей передние ряды множества собравшихся поборников ислама. Они стояли плечом к плечу, скандируя в унисон «Аллаххх-у акбарррр», – живая стена на пути двух или трех тысяч ревущих левых студентов и агитаторов, приближавшихся к ним по улице. Карманные фонарики и горящие факелы, несколько машин уже пылают, винтовки, пакля, деревянные дубинки. Ее пальцы сжали рукоятку пистолета в кармане, граната лежала наготове в другом.

– Бог велик! – пронзительно выкрикнула она.

Враг быстро приближался, и Шахразаде уже были видны их сжатые кулаки. Сутолока поднималась с обеих сторон, крики становились более хриплыми, нервы натягивались до предела, предвкушение столкновения достигло апогея. «Нет Бога, кроме Аллаха…» Теперь их враги были так близко, что она могла разглядеть отдельные лица. Внезапно она осознала, что перед ней не просто масса сатанистов-революционеров; не все, но большинство из них были студентами, молодыми мужчинами и женщинами ее возраста, женщины храбро шли без чадры и выкрикивали лозунги за права женщин, право голоса, за все те разумные, Богом данные, с трудом завоеванные вещи, от которых нельзя было отказаться.

Она чувствовала головокружительное возбуждение марша женщин. Все они в своих лучших нарядах, волосы непокрыты и свободно развеваются, и сами они свободны так же, как их волосы, со свободой и справедливостью для всех в их новой исламской республике, где она, и ее будущий сын, и Томми будут жить счастливо до скончания дней. Но перед ней снова возник размахивающий ножом фанатик, выдирающий это будущее у нее из рук, только это не имело значения, потому что ее Ибрагим остановил его, Ибрагим, студенческий лидер, он оказался рядом, чтобы спасти ее. О Ибрагим, здесь ли ты сегодня, ведешь их за собой, как вел нас? Здесь ли ты, снова сражающийся за свободу и справедливость и права женщин, или ты стал мучеником в Ковиссе, как и хотел, убив злого, двуличного муллу, который убил твоего отца так же, как был убит мой?

Но… но отца убили исламисты, а не левые, озадаченно подумала она. И имам по-прежнему неумолимо выступает за то, чтобы все было как во времена Пророка… И Мешанг… И Томми, которого заставили покинуть семью. И навязанный развод, а за ним навязанный брак с этим отвратительным стариком, и никаких прав!

– Что я здесь делаю? – охнула она среди этого столпотворения. – Я должна быть там, с ними, я должна быть там, с ними, а не здесь… Нет, нет, и там тоже нет! А как же мой ребенок, мой будущий сын, здесь опасно для него, и…

Где-то хлопнул выстрел, потом другой, и суматоха стала всеобщей. Те, кто был в первых рядах, пытались отступить, те, кто стоял за ними, пытались пробраться вперед и вступить в бой. Вокруг Шахразады возник неуправляемый поток. Она почувствовала, как ее стиснуло и повлекло вперед, ее ноги едва касались мостовой. Женщина рядом с ней вскрикнула и исчезла под ногами. Старик споткнулся и упал, бормоча слова шахады, едва не повалив ее вместе с собой. Чей-то локоть ударил ее в живот, она вскрикнула от боли, и ее страх превратился в животный ужас.

– Томмииии! Спаси меняааааа!.. – пронзительно закричала она.

Шагах в ста впереди Том Лочарт был прижат к витрине лавки потоком студентов. Его пальто разорвано, фуражка исчезла. Он был в отчаянии, какого не испытывал еще никогда. Часами он бродил среди студентов, надеясь отыскать ее вопреки всему. Он был уверен, что она сейчас где-то среди них. Куда еще она могла пойти? Конечно же, не на квартиру этого студента, с которым она, по словам Джари, познакомилась, этого Ибрагима, или как его там звали, который для нее ничего не значил. Лучше, если она окажется здесь, чем там, в отчаянии думал он. О Господи, дай мне сил найти ее!

Мимо прошли скандирующие женщины, большинство в западной одежде, джинсах, куртках, и тут он ее увидел. Он протолкался к ней, но понял, что снова ошибся, извинился и, работая локтями, вернулся на край тротуара, слыша, как в спину ему полетело несколько проклятий. Потом ему показалось, что он увидел ее на другой стороне улицы, но он опять ошибся. Девушка была в лыжном костюме, похожем на костюм Шахразады, и волосы носила точно так же, и была примерно ее возраста. Но она держала в руках исламско-марксистский лозунг, и он, испытав жгучее разочарование, зло обругал ее, ненавидя ее за глупость. Крики с одной и с другой стороны долетали и до него, взвинчивая его, и ему хотелось схватить дубинку и выколотить из них засевшее в них зло.

О Боже, помоги мне найти ее. «Бог ДЕЙСТВИТЕЛЬНО велик», – пробормотал он, и хотя его терзала тревога за нее, он в то же время чувствовал, как сердце его устремляется в небо. Я стал мусульманином, и это все изменило. Теперь они примут меня, я один из них, я совершу хадж в Мекку, я могу молиться в любой мечети, цвет кожи или раса не имеют для Бога никакого значения. Только вера. Я верю в Бога и в то, что Мухаммад был Пророком Бога, я не стану фундаменталистом или шиитом. Я буду ортодоксальным суннитом. Я найду учителя, буду изучать и выучу арабский. И я буду летать на компанию «Иран ойл» и новый режим, и мы будем счастливы, Шахразада и я…

Где-то рядом раздался выстрел, языки пламени горящей баррикады из автомобильных покрышек взметнулись в небо, когда небольшие группки вопящих студентов бросились на ряды «зеленых повязок», загремели другие выстрелы, и вся улица разом взорвалась, превратившись в водоворот кричащих, толкающихся тел, где слабейших давили под ногами.

В восьмидесяти ярдах от него Шахразада кричала, борясь за свою жизнь, орудуя локтями и ногами, толкаясь и пинаясь, пытаясь пробиться к краю тротуара, где было относительно безопасно. Ее чадру сорвали, шаль пропала. Она была в синяках, живот болел от удара. Люди вокруг нее превратились в толпу, нападая на тех, кто противостоял ей, каждый был сам за себя, но толпа связывала их вместе в одного огромного зверя. Сражение велось на все стороны, никто не понимал, где друг, а где враг, кроме мулл и «зеленых повязок», которые кричали, стараясь погасить бунт. С разрывающим уши ревом толпа исламистов застыла на мгновение, потом двинулась вперед. Слабые падали, и их тут же затаптывали. Мужчин, женщин. Вопли, крики, толкотня и сумятица, и все призывали на помощь свой вариант Бога.

Студенты отчаянно пытались сопротивляться, но их смяли. Неумолимо. Многие упали, и их затоптали. Остальные ряды распались, началось беспорядочное отступление, и обе стороны перемешались.

Лочарт благодаря своему росту и силе пробился к краю тротуара и теперь стоял между двумя машинами, защищенный ими на время. В нескольких шагах он заметил небольшую полускрытую улочку, которая вела к разбитой мечети, где можно было бы обрести убежище. Впереди раздался сильный взрыв – взорвался бензобак машины, – и огонь разлетелся во все стороны. Те, кому повезло, погибли сразу, раненые начали истошно вопить. В свете пламени ему показалось, что впереди на мгновение мелькнула она, потом его накрыла группа убегавших студентов, кулак врезался ему в спину, другие отпихнули его с дороги, и он упал им под ноги.

Шахразада была всего в тридцати ярдах, ее волосы всклокочены, одежда порвана. Она все еще была зажата в тисках толпы, ее все еще увлекал с собой этот левиафан, она все так же звала на помощь, но ее никто не слышал, и никому не было до нее никакого дела.

– Томмииии… помоги мнеееее…

Толпа на мгновение расступилась. Она метнулась в открывшийся проход, протискиваясь к запертым и зарешеченным магазинам и запаркованным машинам. Напор толпы слабел. Руки толкались, освобождая перед собой пространство, чтобы можно было вдохнуть, ладони вытирали с лиц пот и грязь, и люди стали замечать людей вокруг себя.

– Ах ты, проклятая коммунистическая шлюха! – закричал человек, возникший у нее на пути, его глаза почти вылезли из орбит от ярости.

– Нет-нет, я мусульманка, – быстро заговорила она, но его руки ухватили ее за куртку – молния была порвана, – одна рука полезла внутрь и сжала ей грудь.

– Блудница! Мусульманские женщины не выставляют себя напоказ, мусульманские женщины ходят в чад…

– Я потеряла ее… Ее с меня сорвали! – вскрикнула она.

– Потаскуха! Да проклянет тебя Аллах! Наши женщины носят чадру.

– Я потеряла ее… Ее сорвали с меня, – прокричала она снова и попыталась вырваться. – Нет Бога, кроме…

– Шлюха! Блудница! Сатана! – орал он, не слыша ее.

Им владело безумие, и нежная грудь, которую он стискивал под шелковой рубашкой и сорочкой, распаляла его еще больше. Его пальцы вцепились в шелк и разорвали его, и теперь он сжал ее округлость, другой рукой подтаскивая ближе к себе, чтобы усмирить и придушить ее, если она начнет брыкаться или кричать. Люди вокруг толкали их или старались обойти. Трудно было видеть в темноте улицы, освещенной лишь огнем горящих машин и баррикад, и никто толком не знал, что происходит, кроме того, что здесь, в рядах правоверных, кто-то поймал шлюху из левых. «Клянусь Аллахом, она не из левых, я сам слышал, как она славила имама!..» – крикнул кто-то, но его голос перекрыли крики впереди, где вспыхнула еще одна потасовка, и люди стали проталкиваться вперед, на помощь своим, или заработали локтями, очищая себе пространство, чтобы отступить назад, и оставили ее и его вместе.

Шахразада боролась с ним, царапалась, пиналась и кричала, его дыхание и грязные ругательства душили ее. Последним усилием она воззвала к Богу, ударила рукой снизу вверх, промахнулась и вспомнила про свой пистолет. Она нащупала его в кармане куртки, пихнула в него и нажала на курок. Человек взвизгнул – выстрелом ему оторвало почти все гениталии – и рухнул, истошно воя. Вокруг нее внезапно возникла тишина. И свободное пространство. Ее рука появилась из кармана, по-прежнему сжимая пистолет. Мужчина, стоявший рядом с ней, выхватил его у нее.

Она тупо смотрела на нападавшего, который со стонами извивался в грязи.

– Бог велик, – запинаясь, проговорила она, потом заметила разорванную рубашку и обнаженную грудь и запахнулась в куртку. Подняв глаза, увидела окружавшую ее ненависть. – Он набросился на меня… Бог велик, Бог велик…

– Она это просто так говорит, она из левых!.. – пронзительно взвизгнула какая-то женщина.

– Посмотрите на ее одежду, она не одна из нас…

Всего в нескольких ярдах от них Лочарт поднимался из грязи; голова болела, в ушах звенело, он едва мог видеть и слышать. С огромным усилием он выпрямился, потом протолкался вперед к темному провалу улочки и безопасности. Другим в голову пришла та же мысль, и вход в улочку был уже запружен. Потом вперемешку с криками до него донесся ее голос, и он повернулся.

Он увидел ее, прижатую спиной к стене, окруженную толпой, в разорванной одежде, рукав куртки оторван, глаза, не видя, смотрели перед собой, рука сжимала гранату. В эту секунду какой-то мужчина двинулся на нее, она выдернула чеку, человек замер, все начали пятиться назад. Лочарт прорвался сквозь них, подбежал к ней и схватил гранату, удерживая рычаг на месте.

– Отойдите от нее, – проревел он на фарси и встал перед ней, закрывая ее своим телом. – Она мусульманка, вы, сыновья собаки. Она мусульманка и моя жена, и я мусульманин!

– Ты чужеземец, а она из левых, клянусь Аллахом!

Лочарт метнулся к мужчине, и его кулак с гранатой вместо кастета врезался ему в рот, раздробив челюсть.

– Бог велик! – проревел Лочарт.

Другие подхватили клич, и те, кто не поверил ему, не сделали ничего, опасаясь его, но еще больше опасаясь гранаты. Крепко обняв Шахразаду свободной рукой, наполовину направляя, наполовину поддерживая ее, Лочарт двинулся на стоявших впереди с гранатой наготове.

– Пожалуйста, дайте нам пройти, Бог велик, мир вам. – Первый ряд расступился, за ним следующий, и он продолжал проталкиваться вперед, бормоча: – Бог велик… Мир вам.

Раз за разом, пока они не миновали людской кордон и не пошли по заполненной людьми улочке, скользя в грязи, спотыкаясь о выбоины, то и дело наталкиваясь на людей в темноте. Снаружи мечети в конце улочки горело несколько фонарей. У фонтана Лочарт остановился, сломал корку льда и одной рукой зачерпнул воды, чтобы плеснуть себе в лицо; тяжелое гудение продолжало бушевать в его мозгу, не ослабевая.

– Господи Иисусе, – пробормотал он и умылся еще раз.

– О Томмииии! – тихо вскрикнула Шахразада, голос ее был каким-то далеким и странным, словно готов вот-вот сорваться. – Откуда ты взялся, откуда, о, я… Мне было так страшно, так страшно.

– Мне тоже, – запинаясь, произнес он; слова выговаривались с трудом. – Я искал тебя здесь много часов, милая. – Он прижал ее к себе. – Ты в порядке?

– О да, да. – Ее руки крепко обняли его, лицо зарылось в плече.

Внезапная стрельба и новые крики донеслись со стороны главной улицы. Инстинктивно он еще крепче прижал ее к себе, но почувствовал, что опасности вокруг нет. Только едва различимые в темноте массы людей, проходящие мимо; стрельба отодвигалась все дальше, и гул толпы понемногу затихал.

Наконец мы в безопасности. Нет, пока нет, еще остается граната. Чеки нет, чтобы вставить на место, теперь ее никак не сделать безопасной. Посмотрев поверх ее головы и голов прохожих, он увидел сгоревшее здание рядом с мечетью на другой стороне маленькой площади. Там я смогу от нее избавиться, и никто не пострадает, убеждал он себя, еще не в состоянии мыслить ясно, прижимая Шахразаду к себе и черпая силы в ее объятиях. Людей стало больше, теперь они совсем запрудили узкую улочку. Пока толпа не рассосется, избавляться от гранаты на той стороне площади было бы трудно и опасно, поэтому он перешел с Шахразадой ближе к фонтану, где тьма была гуще.

– Не волнуйся, мы просто переждем минутку и двинемся дальше. – (Они говорили по-английски, тихо; им столько нужно было рассказать друг другу, столько спросить.) – Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Да, о да. Как ты нашел меня? Как? Когда ты вернулся? Как ты нашел меня?

– Я… я прилетел назад сегодня вечером и приехал прямо домой, но тебя уже не было. – Потом у него вырвалось: – Шахразада, я принял ислам.

Она посмотрела на него разинув рот:

– Но… но это же была просто хитрость, хитрость, чтобы они отстали!

– Нет, клянусь тебе! Это действительно так. Клянусь! Я произнес шахаду в присутствии троих свидетелей – Мешанга, Зары и Джари, и я верю. Я действительно верю. Теперь все будет замечательно.

Ее недоверие исчезло, когда она увидела его радость, он снова и снова рассказывал ей, что произошло.

– О, как это чудесно, Томми! – сказала она вне себя от счастья, в то же время совершенно уверенная, что для них ничего не изменится.

Мешанга не переделать, подумала она. Мешанг найдет способ разрушить нашу жизнь вне зависимости от того, правоверный Томми или нет. Ничего не изменится, развод останется в силе, новый брак останется в силе. Если только…

Ее страх пропал.

– Томми, мы можем покинуть Тегеран сегодня? Можем мы сегодня убежать отсюда, мой дорогой?

– В этом нет нужды, теперь уже нет. У меня замечательные планы. Я ушел из «С-Г». Теперь, когда я мусульманин, я могу остаться и работать на «Иран ойл», неужели ты не понимаешь? – (Оба они забыли о проходивших мимо людях, спешивших добраться домой, которых становилось все больше.) – Нам не о чем беспокоиться, Шахразада.

Кто-то споткнулся и толкнул их, потом еще один, образовался затор, который вторгался в их маленькое убежище. Шахразада быстро взяла его за руку и потянула за собой в людской поток.

– Пойдем домой, муж, – громко сказала она на просторечном фарси, предупреждая его, крепко сжимая его руку, потом прошептала: – Говори на фарси, – потом сказала чуть громче: – Здесь небезопасно, и дома говорить будет удобнее.

– Да-да, женщина. Лучше пойдем домой.

Идти было лучше и безопаснее. Шахразада шла рядом, а завтрашние проблемы завтра и будем решать, сегодня ночью будет ванна, и сон, и еда, и сон, и никаких сновидений или только счастливые.

– Если бы мы захотели тайно уехать сегодня ночью, мы бы смогли? Смогли бы, Томми?

Усталость накатила на него, и он едва не заорал на нее, что неужели она не поняла ни слова из того, что он ей только что сказал? Вместо этого он сдержал свой гнев и просто повторил:

– Нам теперь не нужно никуда убегать.

– Ты совершенно прав, муж мой, как и всегда. Но мы могли бы?

– Да-да, думаю, могли бы, – устало произнес он и рассказал ей как, останавливаясь и снова начиная движение вместе с остальными пешеходами по мере того, как улочка сужалась, с каждой секундой вызывая у них все большую клаустрофобию.

Теперь она лучилась, вполне уверенная, что сумеет убедить его. Завтра они улетят. Завтра утром я соберу свои драгоценности, мы притворимся, что в обед встретимся с Мешангом на базаре, но к тому времени мы с Томми уже будем лететь на юг в его вертолете. Он может летать в странах залива, или в Канаде, или вообще где угодно, можно быть мусульманином и канадцем одновременно безо всяких проблем, мне это сказали в посольстве, когда я туда ходила. И скоро, через месяц или около того, мы вернемся домой в Иран и поселимся здесь навсегда…

Успокоившись, она еще теснее прижалась к нему, спрятавшись в толпе и в темноте, переставшая бояться, уверенная, что их будущее прекрасно. Теперь, когда он стал правоверным, он попадет в рай, Бог велик, Бог велик, и я тоже, и вместе мы, с помощью Аллаха, оставим после себя сыновей и дочерей. А потом, когда мы состаримся, если он умрет первым, на сороковой день я позабочусь о том, чтобы его дух надлежащим образом был помянут, а потом, после этого, я прокляну его более молодую жену или жен и их детей, приведу свои дела в порядок и мирно буду ждать встречи с ним – в назначенный Богом час.

– О, я так люблю тебя, Томми, мне так жаль, что у тебя было столько проблем… проблем из-за меня…

Теперь они выходили из улочки на большую улицу. Здесь толпа была еще гуще, заполнив все тротуары и проезжую часть между машинами. Но чувствовалась какая-то легкость в них всех, мужчинах, женщинах, муллах, «зеленых повязках», молодых и старых: ночь прошла хорошо, и они исполнили Божий труд. «Аллах-у акбар!» – крикнул кто-то, и слова эхом прокатились по тысячам глоток. Впереди какой-то нетерпеливый водитель резко дернулся вперед, его машина толкнула нескольких пешеходов, те попадали на других, те, в свою очередь, повалили третьих посреди проклятий и смеха. Шахразада и Лочарт оказались среди них, никто не пострадал. Он успел подхватить ее при падении, и, смеясь вместе, они секунду лежали на земле, и он по-прежнему крепко сжимал гранату в руке. Они не услышали ее предупреждающего шипения: сам того не заметив, Лочарт при падении ослабил хватку на рычаге, всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Бесконечно долгое время он улыбался ей, а она – ему.

– Бог велик, – сказала она, и он повторил за ней с той же уверенностью. И в этот самый миг они умерли.

ЭЛЬ-ШАРГАЗ. 06:34. Краешек солнца появился над горизонтом и превратил черную пустыню в багряное море, положив слой прозрачного красного лака на старый портовый город и лодки в заливе. Из громкоговорителей на минаретах послышались голоса муэдзинов, но музыка их голосов не доставила удовольствия ни Гэваллану, ни остальным сотрудникам «С-Г», торопливо заканчивавшим завтрак на веранде отеля «Оазис».

– Достает все это, Скрэг, правда? – произнес Гэваллан.

– Эт’верно, достает, дружище, – согласился Скрэг.

Он, Руди Луц и Петтикин сидели за одним столиком с Гэвалланом, все уставшие и подавленные. Почти полный успех «Шамала» превращался в катастрофу. О Дюбуа и Фаулере по-прежнему никаких известий. Мак-Ивер в Бахрейне еще не выкарабкался окончательно. Том Лочарт вернулся в Тегеран, один Бог знает, где он сейчас. Никаких вестей об Эрикки и Азаде. Никто из них практически не спал минувшей ночью. И закат солнца сегодня по-прежнему оставался для них крайним сроком.

С того момента вчера, когда 212-е начали садиться в Эль-Шаргазе, они все помогали разбирать вертолеты, демонтируя несущие винты и хвостовую часть для погрузки в трюмы грузовых «Боингов-747», когда те прибудут, если они прибудут. Вчера вечером Роджер Ньюбери вернулся после встречи с министром иностранных дел во дворце Эль-Шаргаза в скверном настроении:

– Ни черта я не могу поделать, Энди. Министр сказал, что его и шейха попросили лично провести инспекцию аэропорта, попросил новый иранский представитель или посол, который видел в аэропорту восемь или девять чужих двести двенадцатых и настаивает, что это и есть угнанные вертолеты, зарегистрированные в Иране. Министр сказал, что его высочество шейх, разумеется, согласился – как он мог бы отказаться? Инспекция должна состояться на закате дня в присутствии этого посла, меня «сердечно приглашают» в качестве британского представителя для детальной проверки документов, и если хоть один вертолет вызовет подозрения, старина, мало никому не покажется!

Гэваллан провел всю ночь, пытаясь добиться более раннего прибытия зафрахтованных грузовых самолетов или найти им замену из любого международного источника. Свободных машин не было. Лучшее, что могли сделать его нынешние перевозчики, – это «постараться» перенести ожидаемое время прибытия на полдень завтрашнего дня, воскресенья.

– Вот ведь чертова порода, – пробормотал он и налил себе еще кофе. – Когда тебе срочно нужна пара семьсот сорок седьмых, их нет, хотя обычно достаточно снять трубку и тут же получить их хоть полсотни.

Петтикин был также встревожен, переживая еще и за Мак-Ивера в бахрейнской больнице.

До полудня не ожидалось никаких дополнительных подробностей о серьезности сердечного приступа у Мак-Ивера.

– Pas problème, – сказал вчера вечером Жан-Люк. – Дженни разрешили находиться в соседней с ним палате в больнице, врач у него – лучший во всем Бахрейне, и я здесь. Я отменил свой утренний рейс домой и подожду, только пришлите мне завтра деньжат, чтобы расплатиться по счетам.

ЭЛЬ-ШАРГАЗ. ОТЕЛЬ «ИНТЕРНЕШНЛ». 13:55. Касиги спешил, петляя между занятыми столиками на безукоризненно обустроенной террасе над плавательным бассейном.

– Мистер Гэваллан, капитан Скрэггер, извините, что так задержался.

– Это не страшно, мистер Касиги, пожалуйста, присаживайтесь.

– Благодарю вас. – Касиги был в легком тропическом костюме и выглядел так, словно ему было не жарко, хотя это не соответствовало действительности. – Прошу прощения, я терпеть не могу опаздывать, но здесь, в заливе, почти невозможно никуда попасть вовремя. Мне пришлось ехать из Дубая, а движение на дорогах… Полагаю, вас можно поздравить. Я слышал, ваш «Шамал» увенчался почти полным успехом.

– Нам еще недостает одного вертолета с двумя членами экипажа, но в целом нам очень повезло, – сказал Гэваллан; ни он, ни Скрэггер никакой радости не испытывали. – Не хотите ли отобедать или выпить чего-нибудь?

Обед, который предложил разделить с ними Касиги, был назначен на половину первого. По предварительной договоренности Гэваллан и Скрэггер не стали дожидаться его и уже перешли к кофе.

– Двойной бренди с минеральной водой, пожалуйста, и еще один стакан воды отдельно. От обеда откажусь, спасибо, я не голоден, – из вежливости солгал Касиги, не желая ставить себя в неловкое положение и есть, когда они уже закончили. Он улыбнулся Скрэггеру. – Итак! Мне приятно видеть вас живым и здоровым со всеми вашими вертолетами и людьми, благополучно выбравшимися из Ирана.

– Извините, что мне тогда пришлось уклониться от ответов на ваши вопросы, но теперь вы понимаете.

– Когда до меня дошли слухи, сразу все понял, разумеется. Ваше здоровье! – Касиги жадно припал к минеральной воде. – Теперь, когда «Шамал» благополучно закончился и нам не мешает, мистер Гэваллан, возможно, вы поможете мне решить мои проблемы с «Иран-Тода»?

– Я очень хотел бы, конечно, но не могу. Мне искренне жаль, но у нас никак не получится. Это невозможно. Просто невозможно, это должно быть сейчас очевидно.

– Может быть, у нас получится сделать это возможным. – Глаза Касиги смотрели не мигая. – Я слышал, что закат солнца сегодня – это жесткий крайний срок для вывоза ваших вертолетов из страны, иначе они будут арестованы.

Гэваллан сделал неопределенный жест рукой:

– Будем надеяться, что просто еще один слух.

– Один из сотрудников вашего посольства проинформировал нашего посла, что это именно так. Было бы трагедией потерять все ваши вертолеты после такого успеха.

– Это действительно так? Вы уверены? – Гэваллан ощутил внутри себя пустоту.

– Мой посол был уверен. – Касиги приятно улыбнулся. – Предположим, мне удалось бы продлить этот крайний срок с заката сегодняшнего дня до заката завтрашнего, тогда вы могли бы решить мои проблемы с «Иран-Тода»?

Оба собеседника непонимающе уставились на него.

– Вы можете продлить наш срок, мистер Касиги?

– Я – нет, но нашему послу, возможно, это удалось бы. У меня назначена встреча с ним через час. Я попрошу его. Возможно, он мог бы повлиять на иранского посла, или на шейха, или на них обоих. – Касиги увидел в глазах Гэваллана мгновенный интерес и сделал паузу, будучи слишком опытным рыбаком в западных водах, чтобы не понимать, что рыба клюнула. – Я в долгу перед капитаном Скрэггером. Я не забыл, что он спас мне жизнь и бросил все дела, чтобы свозить меня в Бендер-Дейлем. Друзья не должны забывать о друзьях, не правда ли? На уровне посла… возможно, этого удастся достичь.

Японский посол? Бог мой, это возможно? Сердце Гэваллана забилось быстрее, подстегнутое надеждой, возникшей с совершенно неожиданной стороны.

– Наше посольство ничем не может помочь. Человек, с которым я беседовал, абсолютно ясно высказался на этот счет. Я был бы благодарен за любую помощь в этом деле, это несомненно. Вы думаете, он поможет?

– Если бы он захотел, думаю, он смог бы. – Касиги пригубил бренди. – Как и вы можете помочь нам. Мой председатель просил передать вам приветы и упомянул вашего общего друга Иэна Данросса. – Он увидел, что глаза Гэваллана отреагировали на это имя, и добавил: – Они ужинали вместе два дня назад.

– Если я могу помочь… А в чем именно заключаются ваши проблемы?

И в чем подвох, и во что мне это встанет? – думал Гэваллан. И где Иэн? Три раза я пытался связаться с ним – и все время неудачно.

– Мне как можно быстрее нужны на заводе «Иран-Тода» три двести двенадцатых и два двести шестых по контракту на один год. Совершенно необходимо, чтобы завод был достроен, и местный комитет обещал мне полную поддержку, если мы возобновим работы немедленно. Если немедленно не получится, это будет катастрофа.

Вчера вечером главный инженер «Иран-Тода» Ватанабэ прислал ему зашифрованный телекс. «Глава комитета Затаки словно обезумевшая акула из-за побега „С-Г“. Его ультиматум: либо мы немедленно возобновляем строительство, для чего нам необходимы вертолеты, либо будет поднят вопрос о немедленной экспроприации и национализации всего завода и „все иностранцы здесь понесут наказание за измену“. Час „Ч“ назначен после молитвы на закате в воскресенье, четвертого числа, когда я должен предстать перед комитетом. Прошу указаний».

Срочные телефонные звонки в Осаку и Токио только взбесили Касиги еще больше.

– Ёси, мой дорогой друг, – с уничтожающей вежливостью сказал его родственник и повелитель Хиро Тода, – я провел консультации с синдикатом. Мы все согласились, что нам очень повезло, что ты находишься там, непосредственно на месте. Тебе и карты в руки. Мы совершенно уверены, что ты разрешишь эти проблемы до того, как уедешь оттуда.

Смысл был кристально прозрачен: решай – или можешь не возвращаться.

Остаток ночи он провел, пытаясь отыскать выход из сложившегося положения. Потом, на рассвете, он вспомнил случайно оброненное японским послом замечание о новом иранском после, которое давало ему в руки возможное средство решения проблемы крайнего срока для Гэваллана и собственной дилеммы.

– Если говорить совершенно прямо и откровенно, – произнес он и едва не рассмеялся вслух от невозможной глупости этой фразы, столь тем не менее необходимой во всех западных переговорах, – мне нужен план к закату завтрашнего дня и ответы к закату завтрашнего дня.

– Почему именно к этому сроку, позвольте вас спросить?

– Потому что я принял обязательства перед другом, которые должен соблюсти, что вы, разумеется, поймете, – ответил Касиги. – Поэтому над нами обоими висит крайний срок, один и тот же. – Тут он счел, что нужный момент наступил, и резко подсек, чтобы крючок надежно зацепился. – Если вы поможете мне, я всегда был бы за это благодарен. Разумеется, я сделаю все, что смогу, чтобы убедить нашего посла помочь вам в любом случае.

– Нет никакого смысла предлагать какие-либо наши машины, их тут же конфискуют. Также нет смысла предлагать вам двести шестые, которые мы оставили в Иране; их, разумеется, тоже можно списать как потери военного времени. «С-Г» полностью ушла из страны, то же самое сделали «Белл», «Герни» и все остальные компании. Вы не могли бы найти японцев, которые умели бы водить вертолеты?

– Нет. У нас нет обученных пилотов. – Пока нет, подумал Касиги, снова приходя в ярость оттого, что у синдиката не хватило прозорливости подготовить для этой работы собственных надежных людей. – Персонал должен быть иностранным. Мой посол мог бы помочь с визами и так далее. Вы, разумеется, знаете, что «Иран-Тода» – наш национальный проект, – добавил он, не боясь преувеличить. Он скоро станет им, когда вся информация, которой я располагаю, попадет в нужные руки. – Как насчет французов и немцев?

Гэваллан с усилием оторвался мыслями от того, как уровень посла мог бы привести к безопасности его собственных людей и вертолетов, как он тогда вырвался бы из капкана Линбара и как у него были бы развязаны руки, чтобы разобраться с «Импириэл» в Северном море; от гонконгского кризиса, досрочного ухода Линбара с поста тайбаня и внедрения и подготовки Скота, который в будущем этот пост займет.

– Столько удивительных возможностей, – невольно произнес он вслух, потом быстро поправился и целиком сосредоточился на решении проблемы «Иран-Тода». – У этой проблемы две стороны. Во-первых, вертолеты и запчасти. Если бы вы смогли открыть аккредитив по нашей обычной месячной ставке, возобновляемый на всем протяжении срока, в течение которого будете пользоваться вертолетами – где бы я их ни раздобыл, – с гарантией, что, если иранские власти их конфискуют, вы возьмете на себя все арендные платежи в долларах США за пределами Ирана и возместите владельцам понесенные ими суммарные убытки, то я мог бы доставить их на «Иран-Тода» в течение… в течение недели.

Касиги тут же сказал:

– Мы работаем с банком «Сумимото». Я мог бы договориться о встрече с ними здесь сегодня вечером. Это не проблема. Где вы возьмете вертолеты?

– В Германии или Франции. Британские или американские использовать нельзя. То же самое – с пилотами. Франция, вероятно, лучше, потому что она помогла Хомейни. Возможно, мне удастся раздобыть их через моих друзей в «Аэроспасьяль». Как быть со страховкой? Я не смогу получить для вас страховку в Иране.

– Возможно, мне удастся сделать это из Японии.

– Хорошо. Я бы очень не хотел летать на незастрахованных птичках. Дальше, Скрэг, допустим, мы найдем вертолеты, сколько пилотов и механиков тебе понадобится?

– Ну, Энди, если ты сумеешь их найти, то лучше будет иметь восемь-десять пилотов, с работой по графику, и от десяти до четырнадцати механиков, которые будут базироваться за пределами Ирана, но недалеко.

– Кто будет платить им зарплату, мистер Касиги? В какой валюте и где?

– В любой валюте, какую они пожелают, где угодно и как угодно. Стандартные ставки?

– Думаю, вам придется предложить «премию с учетом проживания в опасной обстановке», принимая во внимание, что творится в Иране.

– Не согласились бы вы организовать все это для меня, мистер Гэваллан, вертолеты и людей, скажем, за десять процентов комиссионных?

– Забудьте про проценты и помните, что наше участие должно держаться в очень большом секрете. Я предложил бы следующее: вся работа на вашем заводе должна управляться – логистика, запчасти, ремонт – из Кувейта или Бахрейна.

– Бахрейн лучше, Энди, – вставил Скрэггер.

– Кувейт гораздо ближе, – заметил Касиги.

– Да, – кивнул Скрэггер, – и поэтому больше подвержен влиянию из Ирана или риску поддержанных Ираном беспорядков. Полагаю, эта сторона залива скоро взорвется. Слишком много шиитов, которые обычно бедны, слишком много шейхов, являющихся суннитами. В ближайшей ли, в долгосрочной ли перспективе в Бахрейне вы будете в большей безопасности.

– Значит, Бахрейн, – сказал Касиги. – Мистер Гэваллан, могу я воспользоваться услугами капитана Скрэггера в течение года для руководства этим предприятием – если оно осуществится – с выплатой вдвое большего оклада, чем его нынешний? – Он увидел, как сузились глаза Скрэггера, и спросил себя, не скакнул ли он слишком далеко и слишком быстро, поэтому добавил небрежно: – Если я прошу вас отказаться от своей первой любви, мой друг, будет только справедливо компенсировать вам эту утрату.

– Это очень щедрое предложение, но… ну, я не знаю. Энди?

Гэваллан колебался.

– Это означало бы, что тебе придется уйти из «С-Г», Скрэг, и перестать летать. Ты не сможешь руководить пятью вертолетами и летать сам. Да и в любом случае тебе нельзя будет возвращаться в Иран ни при каких обстоятельствах, никогда.

Это верно. Бросить летать. Вот и я тоже оказался на перепутье, думал Скрэггер. Не пытайся притвориться, что случившееся с Маком несчастье не долбануло тебя по мозгам сильнее, чем всё до этого. И почему я вчера потерял сознание? Док Натт сказал, что это просто переутомление. Чушь собачья! Я раньше в жизни не терял сознание, да и вообще, что эти доктора знают? Год в Бахрейне? Это лучше, чем несколько месяцев в Северном море, где придется вечно дрожать перед очередной медкомиссией. Оставить небо? Бог ты мой! Погодите минутку, я мог бы поддерживать себя в форме, летая здесь туда-сюда для развлечения.

– Мне нужно подумать, но за предложение спасибо, мистер Касиги.

– А тем временем, мистер Гэваллан, вы могли бы наладить здесь работу в течение первого месяца или около того?

– Да. При некотором везении в течение недели я смог бы раздобыть достаточно птичек и людей, чтобы вы могли начать, остальное – через неделю-две по возобновляемому трехмесячному контракту. – Гэваллан добавил как мог тактичнее: – Нам бы только в срок уложиться.

Касиги спрятал свое удовлетворение:

– Хорошо. Встретимся здесь в девять? Я приведу господина Умуру, он президент отделения «Сумитомо» в Персидском заливе, чтобы подготовить аккредитивы в любой удобной для вас форме, мистер Гэваллан.

– Значит, ровно в девять. Возможно, вы могли бы помянуть вашему послу, что, даже если сегодняшний срок на закате пройдет благополучно, мои грузовые самолеты прибудут не раньше полудня завтрашнего дня и я не смогу загрузить их и вылететь отсюда до заката завтрашнего дня.

– Вы сохраните «уровень посла» между нами?

– Разумеется. Даю вам слово. Скрэг?

Касиги слышал, как Скрэг повторил то же самое, и, как всегда, поразился тому, что эти западники могли быть настолько наивны, чтобы полагаться на чье-то «слово» – слово чести, чьей чести, какой чести? Разве не всегда было так, что рассказанный секрет переставал быть секретом и никогда не мог стать им снова? Взять хотя бы тот же «Шамал», так легко было вывести эту тайну на свет.

– Вероятно, мы могли бы спланировать все таким образом: вопросы финансов и аккредитивов урегулируем сегодня вечером; вы займетесь поиском и доставкой вертолетов, запчастей, людей, налаживанием их работы из Бахрейна, организацией складов и всего прочего – все при условии подтверждения продления срока до заката завтрашнего дня. Если вам к тому времени удастся благополучно вывезти свои вертолеты, вы гарантируете, что «Иран-Тода» получит свои вертолеты в течение недели?

– Вы, похоже, очень уверены, что вам удастся устранить сегодняшний крайний срок.

– Моему послу удастся. Может быть. Я позвоню и сообщу вам, что он скажет, как только выйду от него. Капитан Скрэггер, а вы могли бы провести программу подготовки японских пилотов?

– Легко, при условии, что они говорят по-английски и налетают в вертолетах не меньше ста часов. Мне понадобится капитан для тренировочных полетов и… – Скрэггер вдруг замолчал, неожиданно осознав, что это было бы идеальным решением. – Это отличная идея. Я мог бы быть экзаменатором, принимать у них итоговый экзамен по полетам и, таким образом, при нормальных обстоятельствах сам смог бы летать достаточно. Чудно! – Он просиял. – Вот что я вам скажу, приятель, если Энди сможет все наладить, я согласен. – Он протянул японцу руку, и Касиги пожал ее.

– Спасибо. Отлично! Итак, мистер Гэваллан, рискнем попробовать?

– Почему бы нет? – Гэваллан протянул руку, ощутил стальное пожатие Касиги и в первый раз по-настоящему поверил, что у них, возможно, есть шанс.

Касиги умен. Очень. Теперь он запустил стандартную рабочую процедуру современной японской компании: привлечь иностранных спецов, чтобы они обучали японский персонал на месте, или создать рынок в их собственных странах, а потом привезти туда своих людей для обучения. Мы получаем прибыль в краткосрочной перспективе, они получают долгосрочный рынок. Они делают с нами в бизнесе то, что не смогли сделать на войне. Полным ходом. Ну и что? Обмен получается справедливый. И если Касиги и его послу удастся спасти меня от катастрофы, от меня не убудет помочь ему спастись от своей.

– Мы рискнем попробовать.

Касиги в первый раз улыбнулся по-настоящему:

– Спасибо. Я позвоню сразу же, как у меня будут новости. – Он встал, сделал полупоклон и ушел.

– Думаешь, у него получится, Энди? – с надеждой спросил Скрэггер.

– Если как на духу, то не знаю. – Гэваллан махнул официанту, требуя счет.

– Как ты собираешься решать его проблему со временем?

Гэваллан начал было отвечать, но замолчал, заметив Петтикина и Паулу за столиком у бассейна, сидящих голова к голове.

– А я-то думал, что Паула сегодня утром собиралась лететь в Тегеран.

– Так оно и было. Может, рейс отменили или она взяла больняк, – рассеянно произнес Скрэггер, опасаясь остаться без неба.

– Что?

– Это австралийское выражение такое. Если на дворе хороший денек и девчонка вдруг хочет днем поплавать, или заняться любовью, или просто повалять дурака, она звонит в свою контору в обеденный перерыв и говорит, что чувствует себя ужасно. Болеет. Больняк. – Брови Скрэггера взлетели на лоб. – Девчонки там у нас иногда бывают очень покладистые. Эта Паула – другое дело. Чарли, считай, готов, спекся.

Эта парочка, забывшая обо всем на свете, явно получала удовольствие от общения. Помимо тревоги за Дюбуа, Эрикки и остальных, он прочел в утренних газетах о внезапном обвале на фондовом рынке Гонконга: «Многие крупные компании, во главе со „Струанз“, „Ротвелл-Горнт“, китайской „Пар-Кон“, потеряли за день тридцать процентов и больше своей стоимости; весь рынок обрушился, и прогнозы пока неутешительные. Заявление, опубликованное тайбанем Линбаром Струаном, в котором говорится, что это всего лишь временное, сезонное явление, вызвало резкую критику со стороны правительства и конкурентов компании. Более сенсационно ориентированная пресса изобилует широко распространившимися слухами о торговле акциями на основе конфиденциальной информации внутри Большой четверки и манипуляциях с „короткими“ продажами с целью обрушить цены на акции с их рекордно высокого уровня». Наверное, поэтому и я не могу дозвониться до Иэна. Он улетел в Гонконг? Чертов Линбар! Его баланс за этот год будет весь красным сверху донизу.

С усилием он включил внутренний тормоз. Гэваллан заметил, как Петтикин накрыл руку Паулы своей ладонью. Она не отняла ее.

– Думаешь, он решится задать главный вопрос?

– Если не решится, значит он болван.

– Согласен. – Гэваллан вздохнул и поднялся. – Скрэг, я не буду ждать. Подпиши счет, потом подойди к Чарли и скажи, что мне очень жаль, но он должен встретиться со мной в управлении на часок, потом может отдыхать до конца дня. И разыщи потом Руди и Вилли. Я позвоню Жан-Люку, и мы вместе покумекаем, где и как нам раздобыть все, что нужно Касиги, если он нас не подведет. Ничего им не говори пока, просто скажи, что дело срочное и чтобы держали язык за зубами, никому ни полслова.

Он отошел. Громкое «Эй, мистер Гэваллан!» остановило его. Это был американец Вессон, радостно поднявшийся из-за своего столика и протянувший руку.

– Есть время пропустить рюмашку и посидеть со мной недолго?

– Здравствуйте, мистер Вессон, спасибо, но… э-э… давайте отложим на попозже, если не возражаете? Я немного тороплюсь.

– Черт, конечно, в любое время. – Вессон ухмыльнулся ему, подался вперед, понизив голос до добродушного заговорщицкого шепота, и Гэваллан впервые заметил у него в левом ухе миниатюрный слуховой аппарат. – Просто хотел сказать, поздравляю, вы, черт подери, показали этим шутникам, как нужно удирать!

– Нам… э-э… нам просто повезло. Извините, нужно бежать. Всего доброго.

– Конечно, до встречи. – Вессон с задумчивым видом взял авторучку со стола и положил в карман.

Значит, Касиги собирается попробовать вытащить Гэваллана из петли, подумал он, неторопливо шагая к холлу отеля. Я бы до такого в жизни не додумался. Черт, новый режим ни при каких обстоятельствах не пойдет здесь навстречу. У Касиги голова в облаках, словно он опиума накурился. Бедняга, наверное, совсем с ума сходит. «Иран-Тода» в заднице, и, черт, даже если они смогут начать достраивать его сейчас, потребуются годы, чтобы ввести завод в эксплуатацию, а все знают, что иранский нефтяной вентиль останется закрытым, из-за чего Япония потеряет семьдесят процентов своего импорта энергоносителей; неизбежен еще один скачок мировых цен, новый виток инфляции… Япония – наш единственный союзник на Тихом океане, и этим бедолагам придется ох как несладко.

Господи, теперь, когда база Гэваллана в Бендер-Ленге закрылась, получается, что все месторождение Сирри под угрозой? Как де Плесси будет работать на Сирри без вертолетной поддержки? Посол, стало быть, вон как? Интересно. И как все это должно сработать? Кто, что и с кем будет делать? И какую часть всего этого мне передать старине Аарону? Все целиком, уж если кто и способен разобраться, как все это увязывается вместе, так это он, старый мошенник.

Он прошел через холл и вышел из отеля к своей машине, не заметив Касиги в одной из телефонных будочек сбоку.

– …я совершенно согласен, Иси-сан, – почтительно говорил Касиги по-японски; его лоб покрывали капельки пота. – Пожалуйста, проинформируйте его превосходительство, мы получим наши вертолеты, пилотов и механиков, я в этом уверен… если вы сумеете устроить все остальное. – Он старался, чтобы его голос звучал ровно, не выдавая его нервного напряжения.

– Ах, в самом деле? Отлично, – сказал Иси из посольства. – Я немедленно доложу его превосходительству. Теперь… что там с иранским послом? Он с вами связался?

Касиги почувствовал, что летит в бездонную пропасть:

– Он разве не принял приглашения?

– Нет, сожалею, пока еще нет, а сейчас уже почти три часа. Очень печально. Пожалуйста, будьте на встрече, как мы договорились. Благодарю вас, Касиги-сан.

– Благодарю вас, Иси-сан, – ответил Касиги, подавляя острое желание завопить во все горло. Он без нажима опустил трубку на место.

В холле с кондиционером он почувствовал себя немного лучше, прошел к стойке портье и забрал оставленные для него послания – два от Хиро Тоды с просьбой позвонить, – потом поднялся к себе в номер и запер дверь. Там он скомкал записки, швырнул их в унитаз и начал мочиться на них.

– Дорогой тупой кузен Хиро, – сказал он вслух по-японски, – если я спасу твою глупую шею, что мне придется сделать, чтобы спасти свою собственную? – Он добавил длинную цепочку грязных ругательств на английском, потому что в японском таковых не было. – Твоя семья будет у меня в долгу до восьмого колена за все те проблемы, которые ты мне создаешь.

Он смыл записки, разделся, принял душ и голым лег на кровать, подставив тело прохладному ветру, желая набраться энергии и восстановить душевное равновесие перед предстоящей встречей.

Случайно оброненное японским послом замечание, с которого началась вся эта схема, было адресовано Роджеру Ньюбери на приеме в британском посольстве пару дней назад. Посол упомянул, что новый иранский посол постоянно стенает по поводу закрытия проекта «Иран-Тода», который обеспечил бы новому исламскому правительству беспрецедентное экономическое влияние во всем регионе залива. «Его зовут Абадани, он имеет университетское образование, степень по экономике, разумеется, фундаменталист, но не с пеной у рта. Он довольно молод и не слишком опытен, но профессиональный чиновник, хорошо говорит по-английски и работал в посольстве в Кабуле…»

В тот момент эта информация имела для Касиги очень мало значения. Потом случился «Шамал». Телексы из Тегерана разлетелись по всему заливу, а затем слухи о требовании Абадани провести инспекцию вертолетов Гэваллана, назначенную на сегодняшний вечер, – инспекцию, которая, вне всякого сомнения, установит, что они имели иранскую регистрацию. «А это, Касиги-сан, создаст международный инцидент, – сказал ему Иси вчера поздно вечером, – поскольку теперь в этом окажутся замешаны и Кувейт, и Саудовская Аравия, и Бахрейн. А этого, уверяю вас, все и каждый постарается избежать, и больше всех – наш шейх».

На рассвете он отправился к Абадани и объяснил ему про Затаки и возобновление строительства, добавив под большим секретом, что японское правительство перестраивает «Иран-Тода» как национальный проект, гарантируя, таким образом, все дальнейшее финансирование, и что с помощью его превосходительства Абадани он мог бы также начать работы в Бендер-Дейлеме немедленно.

– Национальный проект? Хвала Аллаху! Если ваше правительство официально поддержит это начинание, это навсегда решит все проблемы с финансами. Хвала Аллаху! Что я могу сделать? Чем помочь? Все, что угодно.

– Чтобы немедленно возобновить работы, мне нужны вертолеты и иностранные пилоты и механики. Единственный способ получить все это быстро – это обратиться за помощью к «С-Г хеликоптерз» и мистеру Гэвалл…

Абадани взорвался.

Вежливо и внешне благожелательно выслушав длинную тираду о воздушном пиратстве и врагах Ирана, Касиги возобновил свое наступление с другого фланга:

– Вы совершенно правы, ваше превосходительство, но мне пришлось выбирать между риском вызвать ваше неудовольствие, заговорив об этом, и неспособностью исполнить мой долг по отношению к вашей великой стране. Выбор у нас простой: если у меня не будет вертолетов, я не смогу начать работы. Я провел переговоры с «Герни» и остальными, но совершенно безуспешно, и теперь я знаю, что смогу получить их быстро только через этого ужасного человека. Разумеется, только на несколько месяцев, чтобы заткнуть дыру, так сказать, пока я со своей стороны не организую подготовку японского персонала. Если я не начну работы немедленно, это подтолкнет Затаки – а я уверяю вас, он и его комитет в Абадане – сами себе закон – к тому, чтобы выполнить свою угрозу. Это вызовет шок у моего правительства, поставит его в неловкое положение и заставит отложить осуществление общего финансирования национального проекта, и тогда… – Касиги пожал плечами. – Мое правительство даст распоряжение отказаться от проекта «Иран-Тода» и начнет строительство нефтеперерабатывающего завода где-нибудь в безопасном месте, например в Саудовской Аравии, Кувейте или Ираке.

– Безопасном? Это в Ираке-то? У этих воров? В Саудовской Аравии или Кувейте? Клянусь Аллахом, это всё загнивающие княжества, которые давно созрели для того, чтобы народ сбросил их иго. Опасно пытаться осуществлять долгосрочные проекты с шейхами, очень опасно. Они не соблюдают закон Бога. Иран теперь соблюдает. Иран теперь обрел равновесие. Имам, да ниспошлет ему Аллах мир и покой, спас нас. Он приказал, чтобы нефть текла. Должен быть какой-нибудь другой способ раздобыть вертолеты и пилотов с механиками! Гэваллан и его банда пиратов захватили нашу собственность. Я не могу помочь пиратам бежать. Вы что, хотите, чтобы пираты могли бежать?

– Избави Бог, этого я бы никогда не предложил. Мы, правда, не знаем наверняка, что они пираты, ваше превосходительство. Я слышал, это просто гнусные слухи, распространяемые врагами Ирана, которые хотят нанести ему еще больший вред. И даже если бы это было правдой, сравнили бы вы девять изношенных вертолетов с тремя миллиардами долларов, которые уже потрачены, и еще с одним миллиардом долларов, который мое правительство можно будет убедить выделить дополнительно?

– Да. Пиратство есть пиратство, закон есть закон. Шейх согласился на инспекцию, и истина есть истина. Иншаллах.

– Совершенно согласен, ваше превосходительство, но вы знаете, что истина всегда относительна, и перенесение инспекции на завтрашний день послужило бы национальным инте… – Он прикусил губу, чтобы не выругаться, и быстро исправил свой промах: – Интересам имама и вашего исламского государства.

– Истина Аллаха абсолютна.

– Да-да, разумеется, – кивнул Касиги, внешне спокойный, но внутри скрежеща зубами. Как можно вообще иметь дело с этими ненормальными, которые используют свою веру как прикрытие и Бога – всякий раз, когда хотят оборвать очевидную логическую цепочку. Они все безумны, зашорены! Они не понимают, как это понимаем мы, японцы, что нужно быть терпимым к верованиям других народов, и что жизнь есть переход «из ничего в ничто», и рай, ад и Бог – всего лишь опиумное облако, возникшее из свихнувшегося мозга, пока не будет доказано обратное! – Разумеется, вы правы, ваше превосходительство. Но это будут уже не его вертолеты или люди. Мне просто временно нужны его связи. – Он осторожно выжидал, уговаривал, слушал, потом выложил свой главный козырь: – Я уверен, шейх и его министр иностранных дел сочтут огромной услугой, если бы вы отложили инспекцию до завтра, чтобы они могли посетить специальный прием, устраиваемый моим послом сегодня в восемь часов вечера.

– Прием, мистер Касиги?

– Да, все это неожиданно, но ужасно важно… Я случайно узнал, что вы приглашены в качестве почетного гостя. – Касиги еще больше понизил голос. – Умоляю вас, не говорите никому, откуда у вас эта информация, но, опять частным образом, я могу сообщить вам, что мое правительство хотело бы заключить долгосрочные контракты на поставку нефти, которые окажутся неимоверно прибыльными для вас, если Иран сможет и впредь снабжать нас нефтью и нефтепродуктами. Для вас это был бы идеальный момент, чтобы…

– Долгосрочные контракты? Я согласен, что контракты, заключенные шахом, никуда не годятся, они носят односторонний характер и должны быть аннулированы. Но мы ценим Японию как торгового партнера. Япония никогда не пыталась эксплуатировать нас. Я уверен, ваш посол не стал бы возражать против того, чтобы отложить прием на час и провести его после инспекции. Шейх, министр иностранных дел, Ньюбери и я могли бы прибыть туда прямо из аэропорта.

Касиги не был уверен, насколько далеко он осмелится зайти. Но, мистер Недоразумение Вместо Посла, думал он, если вы не отложите свою инспекцию, моя месть настигнет вас, потому что тогда вы заставите меня совершить единственный грех, который мы признаем как таковой: потерпеть неудачу.

– Это большое счастье, что Иран так хорошо здесь представлен.

– Я безусловно приду на прием, мистер Касиги, после инспекции.

И тут Касиги со всем требуемым изяществом выложил на стол свою последнюю карту:

– У меня есть чувство, ваше превосходительство, что вас скоро лично пригласят в мою страну для встречи с самыми высокопоставленными, самыми высокопоставленными ее руководителями, ибо вы, разумеется, понимаете, насколько жизненно важно ваше исламское государство для Японии и посещения предприятий, которые представляли бы ценность для Ирана.

– Нам… нам, безусловно, нужны искренние друзья, – произнес Абадани.

Касиги внимательно наблюдал за ним и не увидел никакой реакции, все те же безжалостные глаза и непреклонность.

– В эти трудные времена крайне важно проявлять заботу о друзьях, не так ли? Никогда не знаешь, когда беда может поразить тебя, кем бы ты ни был. Не правда ли?

– Это все в руках Бога. Только Его. – Последовала долгая пауза, затем Абадани произнес: – На все воля Аллаха. Я подумаю над вашими словами.

Теперь, когда он был один в своей комнате, Касиги стало очень страшно. Нужно заботиться только о себе самом. Каким бы мудрым или осторожным ты ни был, ты никогда не знаешь, когда беда нанесет свой удар. Если боги и существуют, то только затем, чтобы мучить нас.

ТУРЕЦКАЯ ДЕРЕВНЯ. 10:20. Азаде проснулась как от толчка. Какое-то мгновение она не могла вспомнить, где находится, потом комната проступила отчетливо – маленькая, бедная, с жестким соломенным матрасом на кровати, чистым, но грубым бельем и одеялами, – и она вспомнила, что это деревенская гостиница и вчера на закате, несмотря на протесты и нежелание покидать Эрикки, майор и полицейский проводили ее сюда. Майор не принял отговорок Азаде и настоял на том, чтобы поужинать с ней в крошечном ресторанчике, который опустел сразу же, как только они там появились.

– Вы обязательно должны съесть что-нибудь, чтобы поддерживать в себе силы. Прошу вас, садитесь. Я закажу все, что вы будете есть, и для вашего мужа тоже распоряжусь, чтобы ему все отнесли. Вы бы хотели этого?

– Да, пожалуйста, – сказала она тоже по-турецки и села, поняв его завуалированную угрозу и чувствуя, как зашевелились волоски на шее. – Я могу заплатить.

Легчайший намек на улыбку тронул его губы.

– Как вам будет угодно.

– Благодарю вас, майор эфенди. Прошу вас, когда мы с мужем сможем уехать?

– Я обсужу это с вами завтра, не сегодня. – Он сделал знак полицейскому, чтобы тот встал у двери на страже. – Теперь мы будем говорить по-английски, – сказал он, раскрыв серебряный портсигар и предлагая ей.

– Нет, благодарю вас, я не курю. Пожалуйста, когда мне вернут мои драгоценности, майор эфенди?

Он выбрал сигарету и начал постукивать ее кончиком по крышке портсигара, внимательно глядя на Азаде.

– Как только это будет безопасно. Меня зовут Абдул Икаил. Я направлен работать в Ван и отвечаю за весь этот район до самой границы. – Он щелкнул зажигалкой, выпустил струю дыма, не отводя от нее взгляда. – Вы когда-нибудь бывали в Ване?

– Нет, не бывала.

– Маленький сонный городишко. Был, – поправился он, – до вашей революции. Хотя на границе жить всегда было трудно. – Он снова глубоко затянулся. – Нежелательные элементы с обеих сторон, стремящиеся перейти ее или убежать. Контрабандисты, торговцы наркотиками, оружием, воры – вся падаль, какую вы можете себе вообразить.

Он говорил все это обыденным тоном, размечая фразы клубочками сигаретного дыма. Воздух в маленьком обеденном зале был тяжелым и пах старой кухней, людьми и застоявшимся табачным дымом. Азаде обуревали тяжелые предчувствия; пальцы поигрывали ремнем сумочки, висевшей на плече.

– А в Стамбуле бывали? – спросил он.

– Да. Один раз провела там несколько дней, еще маленькой девочкой. Ездила туда с отцом, у него там были дела, а я… я должна была сесть на самолет, чтобы лететь в школу в Швейцарии.

– Я никогда не был в Швейцарии. Один раз ездил в Рим, в отпуск. И в Бонн – на курсы для полицейских и еще раз на курсы в Лондон, но в Швейцарии не бывал.

Некоторое время он молча курил, погруженный в собственные мысли, потом затушил сигарету о пепельницу с щербатым краем и подозвал владельца гостиницы, смиренно стоявшего у двери и ожидавшего, когда можно будет принять заказ. Еда была простой, но вкусной и подавалась с огромной нервной подобострастностью, которая еще больше расстроила Азаде. Было ясно, что деревня не привыкла к визитам столь высокопоставленных особ.

– Вам нечего бояться, Азаде-ханум, вам не грозит никакая опасность, – сказал он, словно прочитав ее мысли. – Наоборот, я рад возможности поговорить с вами. Здесь редко встретишь особу вашей… вашего уровня. – Во время ужина, терпеливо и вежливо, он без конца расспрашивал ее об Азербайджане и Хаким-хане, мало говорил сам, отказался обсуждать Эрикки или то, что произойдет дальше. – Что будет, то будет. Пожалуйста, расскажите вашу историю еще раз.

– Я… я уже рассказывала ее вам, майор эфенди. Это правда, а не история. Я рассказала вам правду, как и мой муж.

– Разумеется, – кивнул он, с аппетитом поглощая свой ужин. – Пожалуйста, расскажите ее еще раз.

И она рассказала, испуганная, читая в его глазах глубоко запрятанное желание, хотя он все время держался с ней подчеркнуто вежливо и обходительно.

– Это правда, – закончила она, едва притронувшись к еде, у нее совсем не было аппетита. – Мы не совершили никакого преступления, мой муж лишь защищался и защищал меня. Клянусь Аллахом!

– К сожалению, Аллах не может выступить свидетелем в вашу пользу. Разумеется, в вашем случае, я принимаю, вы верите во все, что говорите. К счастью, мы здесь народ приземленный, больше от мира сего, мы не фундаменталисты, и существует разделение между исламом и государством, никакие люди не могут назначить себя посредниками между нами и Богом, и фанатичны мы только в своем стремлении сохранить наш образ жизни таким, каким нам хочется, и не дать другим затолкать нам в глотку свою веру или законы. – Он замолчал и напряженно прислушался. По дороге сюда в сгущающихся сумерках они слышали вдалеке ожесточенную стрельбу и тяжелые разрывы минометных снарядов большого калибра. Теперь, в тишине ресторанчика, они услышали их вновь. – Вероятно, курды защищают свои дома в горах. – Его губы скривились в отвращении. – Мы слышали, Хомейни посылает против них вашу армию и «зеленых повязок».

– Это еще одна ошибка, – сказал она. – Так говорит мой брат.

– Согласен. Моя семья из курдов. – Он поднялся. – Полицейский будет стоять у вашей двери всю ночь. Для вашей защиты, – сказал он с той же полуусмешкой, которая ее сильно тревожила. – Для вашей защиты. Пожалуйста, оставайтесь в своей комнате, пока я… не приду за вами или не пошлю кого-нибудь. Ваше содействие нам поможет вашему мужу. Доброго сна.

Азаде поднялась в комнату, которую ей отвели, и там, увидев, что на двери нет ни крючка, ни засова, подперла ее изнутри стулом, уперев его спинкой под дверную ручку. В комнате было холодно, вода в кувшине ледяная. Азаде умылась и вытерлась, потом помолилась, добавив к обычной особую молитву за Эрикки, и села на кровать.

С большой осторожностью Азаде извлекла шестидюймовую стальную острую, как игла, заколку для шляп, спрятанную в толстом декоративном шве сумки, и несколько секунд рассматривала ее: маленькой головки с противоположного конца вполне достаточно, чтобы упереть ее в ладонь при тычке. Азаде несколько раз ткнула ею в подушку, как ей показывал Росс, потом аккуратно заткнула в наволочку снизу.

– Тогда она в тебя не вопьется во сне, – говорил он ей с улыбкой. – Противник ее не заметит, а ты легко сможешь ее вытащить. Такая красивая девушка, как ты, всегда должна быть вооружена на всякий случай.

– О, но, Джонни, я никогда не смогу… никогда.

– Сможешь, когда… если… нужно будет когда-нибудь, и ты должна быть к этому готова. Если ты вооружена, знаешь, как пользоваться своим оружием, что бы оно собой ни представляло, и принимаешь для себя, что тебе, возможно, придется убить, чтобы защититься, тебе уже больше никогда ничего не нужно будет бояться. – (За те волшебные месяцы в горах Швейцарии он научил ее пользоваться ею.) – Всего дюйма в нужное место больше чем достаточно, это уже будет смертельно…

Она носила с собой эту заколку с тех самых пор, но ей ни разу не пришлось ею воспользоваться – даже тогда в деревне. Деревня. Оставь деревню для ночи, не для дня.

Пальцы Азаде коснулись головки ее оружия. Может быть, сегодня, подумала она. Иншаллах! А как же Эрикки? Иншаллах! Потом она вспомнила слова Эрикки: «„Иншаллах“ – это здорово, Азаде, отлично все оправдывает, но Богу, каким бы именем Его ни называли, время от времени нужна в помощь земная рука».

Да. Я обещаю тебе, что буду готова, Эрикки. Завтра будет завтра, и я помогу тебе, милый. Так или иначе, но я тебя из всего этого вытащу.

Успокоенная, она задула свечу, свернулась калачиком под простыней и одеялами не раздеваясь, в свитере и лыжных штанах. В окна лился лунный свет. Скоро она согрелась. Тепло, усталость и молодость принесли ей сон без сновидений.

Ночью она внезапно проснулась. Круглая ручка двери тихо поворачивалась. Азаде нащупала иглу под подушкой и осталась лежать, следя за дверью. Ручка повернулась до конца, дверь сдвинулась на сантиметр, но дальше не поддалась, плотно подпертая стулом, который тихонько скрипнул от нагрузки. Через мгновение ручка тихо вернулась на место. Снова тишина. Ни шагов, ни звука дыхания. Ручка больше не шевелилась. Она улыбнулась про себя. Джонни научил ее пользоваться и стулом тоже. Ах, мой дорогой, надеюсь, ты обретешь счастье, которого ищешь, подумала она и снова заснула, лежа лицом к двери.

Теперь она проснулась отдохнувшей и чувствовала себя гораздо более сильной, чем вчера, больше подготовленной к тому сражению, которое скоро начнется. Да, клянусь Аллахом, говорила она себе, гадая, что пробудило ее ото сна. Шум машин и крики уличных торговцев? Нет, не это. Тут опять раздался стук в дверь.

– Кто там? Пожалуйста, назовитесь.

– Майор Икаил.

– Минуточку, прошу вас. – Азаде надела сапоги, одернула свитер, поправила волосы, ловким движением вынула стул из-под двери. – Доброе утро, майор эфенди.

Он взглянул на стул с легкой улыбкой:

– Вы поступили мудро, подперев дверь. Не делайте этого снова. Без разрешения. – Потом он внимательно посмотрел на нее. – Похоже, вы хорошо отдохнули. Чудесно. Я заказал для вас кофе и свежий хлеб. Чего бы вам еще хотелось?

– Просто чтобы меня и моего мужа отпустили.

– Вот как? – Он вошел в комнату, закрыл дверь, взял стул и сел спиной к свету, струившемуся из окна. – Если вы согласитесь помогать, это можно будет устроить.

Когда он вошел, она, как бы пропуская его, отступила и теперь сидела на краю кровати, опершись на нее рукой в нескольких дюймах от подушки.

– В чем заключается эта помощь, майор эфенди?

– Полагаю, было бы разумно избежать столкновения, – заметил он с любопытным выражением лица. – Если вы согласитесь помочь… и отправитесь в Тебриз по своей воле сегодня вечером, ваш муж останется здесь под замком до утра, а завтра его перевезут в Стамбул.

Она услышала собственный голос, говоривший:

– Куда именно в Стамбуле?

– Сначала в тюрьму – для безопасности, – где с ним сможет встретиться его посол и, если на то будет воля Аллаха, откуда его выпустят на свободу.

– Зачем отправлять его в тюрьму, он не сделал ни…

– За него назначена награда. Живого или мертвого. – Майор раздвинул губы в улыбке. – Он нуждается в защите: здесь, в деревне и вокруг нее, десятки ваших соотечественников, и все они умирают от голода. Разве и вам тоже не нужна защита? Разве вы не были бы идеальной жертвой для похищения, разве хан не заплатит за любимую сестру немедленный и щедрый выкуп? А?

– Я с радостью вернусь, если это поможет моему мужу, – тут же сказала она. – Но если я вернусь, то… какие у меня будут гарантии, что мой муж получит защиту и будет отправлен в Стамбул, майор эфенди?

– Никаких. – Он поднялся и встал, возвышаясь над ней. – Другой вариант заключается в том, что, если вы не захотите сотрудничать добровольно, вас сегодня же отправят к границе, а его… Ему придется положиться на свою судьбу.

Азаде не встала, не убрала руку от подушки и не подняла глаза на майора. Я бы с радостью сделала это, но, как только меня здесь не будет, Эрикки окажется беззащитным. Сотрудничать? Означает ли это лечь в постель с этим человеком по собственной воле?

– Какого сотрудничества вы от меня ждете? Что вы хотите, чтобы я сделала? – спросила она и пришла в ярость оттого, что ее голос был более робким, чем раньше.

Он полухохотнул и сардонически произнес:

– То, что всем женщинам бывает так трудно сделать: быть послушными, без возражений и споров делать то, что им говорят, и перестать умничать. – Он резко повернулся. – Вы останетесь в гостинице. Я вернусь позже. Надеюсь, к тому времени вы будете готовы… дать мне правильный ответ. – Он захлопнул за собой дверь.

Если он попытается изнасиловать меня, я убью его, подумала она. Я не могу лечь с ним в обмен на свободу: мой муж никогда не простил бы меня, и я сама не смогла бы себе этого простить, потому что мы оба знаем, что это не гарантировало бы ни его свободы, ни моей, да если бы даже и гарантировало, он не смог бы жить с этим и вернулся бы, чтобы отомстить. И я не смогла бы с этим жить.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на оживленную деревню, заснеженные горы вокруг, границу где-то там, так недалеко.

– Единственный шанс, который у Эрикки есть, это если я вернусь назад, – пробормотала она. – Но я не могу, для этого нужно разрешение майора. Да и в этом случае…