В бане было сумрачно. Крохотный огонёк лампадки, стоявшей на подоконнике, едва-едва освещал невысокий полок и каменку, не доставая прокопчённых углов и стен.

Нестор сразу же опустился на лавку. Григорий взялся замачивать в шайке с кипятком веник.

— Ты будешь париться? — спросил брата.

— Нет.

— Почему?

— Нельзя мне, Гриша.

— Вот те раз. Ты, помнится, до каторги любил парок.

— До каторги любил, а теперь вот... погреюсь, помоюсь и годи.

Но старший брат оказался допытлив:

— С чего так-то, братишка? Тюремную грязь бы согнал.

— Нельзя мне, Гриша, — с неохотой отвечал Нестор. — У меня ведь одного лёгкого нет.

— Как так нет?

— А так. В казематах-то сыро, холодно, — заболел туберкулёзом. Одно лёгкое, считай, сгнило. Доктора решили убрать его, чтоб, значит, второе сохранить. Вот так.

Григорий был ошарашен этой новостью, вздохнул сочувственно:

— Как же ты теперь, братишка?

— Но-но, не раскисай, — усмехнулся Нестор. — Да не вздумай маме сказать. Да и вообще никому знать не надо.

— Нет. Что ты, что ты. Я же понимаю, она и так испереживалась. Емельян вон с фронта без глаза явился, инвалид. Так она к Кригеру пошла, умолила принять его сторожем хоть. Всё ж кусок хлеба.

— Принял?

— Принял. Пожалел фронтовика. Сказал: «По отцу Ивану знаю, мол, все Махны добросовестные работники». Отец-то у него лучшим конюхом слыл.

— Ну Борис Михайлович хоть и буржуй, а человек, — согласился Нестор. — Меня тогда, сопляка, в модельный цех определил, не в чернорабочие.

— Какой из тебя чернорабочий был бы. Впрочем, и сейчас ты не краше: кожа да кости. Давай хоть спину потру, соскребу с тебя грязь тюремную.

Натирая мочалкой спину Нестору, Григорий говорил успокаивающе:

— Ничего, мы тебя откормим. Откормим, оженим; ты у нас ещё ого-го.

— Уж и оженим?

— А как же? Настя всякий раз за тебя спрашивала. Маме помогала посылки для тебя собирать. Всё норовила конфет побольше сунуть.

— Да-а, мама, — вздохнул Нестор. — Я над её письмами, поверишь, Гриша, плакал всякий раз. Белугой ревел. Каторга-то мне пожизненная была, думал не увижу вас. А тут революция, слава богу. И всё — я на воле.

— Ты, наверно, не знаешь, Нестор, когда тебя к смерти присудили, мама слезницу аж царице написала.

— Ну да? С ума сойти.

— Может, по её слезнице тебе и заменили смертный приговор на каторгу.

— Может быть. Хотя вряд ли письмо до царицы успело дойти. Мне там сказали, что смиловались надо мной по несовершеннолетию. Мне до 21 года шести месяцев не хватало.[1]

— И тут мамина заслуга, — засмеялся Григорий. — Смекаешь?

— Нет, — признался Нестор.

— Ты ж родился в 88 году, а она тебя записала с 89-го. Был бы с 88-го записан, не миновать тебе петли.

— А ведь верно, Гриша. Ну мама, как чувствовала всё равно.

— Вот именно, что из тебя разбойник вырастет, — пошутил Григорий. — Теперь поди Бутырка-то выучила?

— Выучила, Гриша, хорошо выучила, теперь я, братка, твёрдый анархист, не разбойник.

— Хоть бы ты растолковал брату, что это такое — анархизм.

— Это когда, Гриша, никакой власти не будет.

— Что-то я не пойму, Нестор. Кто-то ж должен править, вон, возьми телегу с лошадью, понужни её да кинь вожжи. Куда она тебя завезёт?

— Умная лошадь домой и завезёт. Но человек-то не лошадь, Гриша, — тоже нашёл сравнение.

После бани братья сидели на широкой лавке, попивая квасок. Нестор, откидываясь спиной к стене, прикрывая глаза, говорил, не скрывая торжества:

— Господи, я дома... Наконец-то дома. Даже не верится... В дороге где, на станции, в вагоне ли задремлю и в глазах опять Бутырка, кандалы...

— То-то я смотрю у тебя на руках следы остались.

— У меня, брат, и на ногах заметы есть. Ты только маме не говори, Гриша.

— Сказал раз и хватит. И долго ты их таскал? Кандалы те?

— Ну ты ж знаешь, я не терплю несправедливости, с тюремщиками лаялся как собака, всё правду искал. Зато и получал и кандалы и карцер. Ну и туберкулёз впридачу. В больнице тюремной только и снимали. А так всю дорогу ими брякал.

— Ах, Нестор, Нестор, горюн ты наш.

Распахнулась дверь, обдав братьев мартовским холодом. В проёме появился паренёк.

— Дядя Нестор, дядя Гриша, там уже заждались вас. Бабушка уже беспокоится, не угорели ли? Там к дяде Нестору друзья пришли. Ждут.

Паренёк убежал, Нестор сразу засуетился, стал натягивать штаны.

— Это никак Савы сын? А?

— Угадал. Старший, Мишка.

— Когда меня взяли, он под стол пешком ходил, а теперь эвон — парень. Во, время летит. Кто ж там пришёл-то?

— Да, наверно, твои сторонники, которые уцелели.

Уже на следующий день Шнайдер демонстрировал Махно комнату-штаб анархистов. Нестор искренне радовался:

— Вот мы и вышли из подполья, Лева. Теперь будем открыто пропагандировать идеи анархо-коммунизма. Это хорошо, что собираете сочинения наших теоретиков Бакунина и Кропоткина. Я бы ещё вот что предложил, надо обязательно достать их портреты и повесить здесь на стене. Кроме этого, необходимо и анархистское знамя.

— Чёрное? — спросил Шнайдер.

— Разумеется. Цвет земли — нашей кормилицы. Причём это не надо затягивать, на первомайскую демонстрацию мы должны идти уже под нашим знаменем. И ещё, я думаю это будет вполне справедливо, надо заказать художнику и большой портрет Александра Семенюты и повесить его рядом с нашими теоретиками.

— А где взять-то? С чего его рисовать?

— У мамы сохранилась фотография, где Саша снят с Антони. Вот с неё и сделаем. Семенюта стоял у истоков анархистского движения в Гуляйполе, и он достоин чести находиться рядом с Кропоткиным.

— Кропоткин, я слышал, за границей.

— Услыхав о революции в России, я уверен, он вернётся. Вот увидишь. Жаль только, что он в преклонном возрасте, старик. Но наш старик.

Мы должны принять знамя анархизма-коммунизма из его слабеющих рук. Мы. Это наш долг. И только.

Заслышав о появлении Махно в штабе анархистов, туда стали собираться сторонники этого движения. Пришли братья Шаровские, Филипп Крат, Хундей, Лютый, Марченко.

Появлению каждого Нестор искренне радовался, а со своими бывшими соратниками обнимался и даже целовался.

— О-о, Алексей Васильевич! — встретил он восторженным восклицанием анархиста Чубенко. — Как я рад, что ты уцелел.

Они обнялись, трижды облобызались.

— Я тоже рад тебе, Нестор Иванович. Бери-ка ты нашу группу под своё крыло, будь нашим председателем.

— Ты что, Алёша, толкаешь меня во власть? — усмехнулся Махно. — Ты ж знаешь наш лозунг: долой любую власть!

— Знаю. Но должен же быть в группе старший товарищ, если хочешь, учитель. А ты? Вчерашний каторжник, как раз и подходишь на эту должность.

— Это только ты так думаешь?

— Почему я? Мы все, как революция свершилась, меж собой сговорились, как только приедет товарищ Махно, мы его тут же в командиры. Мы давно порешили, как вы воротитесь, вас и выберем в атаманы.

— А то вон в Дибривке уже есть командир, — продолжал Чубенко. — А чем хуже Гуляйполе?

— А кто там?

— Щусь Феодосий, бывший матрос. Лихой парень, несколько хвастлив, но, я думаю, это молодая кровь в нём клокочет.

— А сколько ему?

— 24 года уже.

— Самый возраст умнеть. Но раз вы так решили, буду кошевым. И только.

— Алексей Васильевич, сколько в нашей группе человек?

— Около двадцати.

— Ну что ж, для начала неплохо. У нас раньше едва десяток набирался. Надо разворачивать пропаганду среди рабочих и крестьян, знакомить их с нашим анархистским учением, нашими задачами на сегодняшний день. Тебе, Алексей Васильевич, как машинисту придётся взять на себя заводских рабочих. Начинать надо с профсоюзов, собирай всех деятелей сюда, проведём с ними совещание. Я возьму на себя крестьян, на носу весенний сев, а земля как была у помещиков, так и осталась.

— Так во Временном-то правительстве кто сидит, — заметил Крат.

— Вот именно, Филипп, там есть и помещики и капиталисты. Эти сверху никогда не отдадут команду отдавать землю крестьянам, а заводы рабочим. Никогда. Так мы в Гуляйполе начнём снизу, нам видней и ближе интересы трудового народа.

Ещё говоря, Нестор краем зрения заметил, как в комнату бесшумно вошёл человек и встал там у дверей, со вниманием вслушиваясь в речь Махно.

«Наверно, кто-то из новичков», — подумал Нестор, но едва он заговорил о передаче земли крестьянам, как вошедший громко поддержал его:

— Совершенно верно, товарищ, — и решительно направился к столу, протягивая руку Нестору. — Крылов-Мартынов.

— Махно, — привстал Нестор, пожимая тёплую руку незнакомца. И не успел спросить кто он, как тот, обернувшись к присутствующим, представился сам:

— Товарищи, я социалист-революционер и направлен к вам уездной организацией эсеров помочь организовать Крестьянский Союз. Сейчас крестьяне разобщены, а так называемые проправительственные Общественные комитеты меньше всего думают о земле. Поэтому мы в Александровске уже создали Крестьянский союз, пора и вам, гуляйпольцам, следовать нашему примеру.

— А какова ваша программа, товарищ Крылов? — спросил Чубенко. — Партии эсеров, разумеется?

— Мы — эсеры требуем демократической республики, всеобщего избирательного права, свободы слова, печати, совести, собраний, всеобщего бесплатного образования, 8-часового рабочего дня, социального страхования, организации профсоюзов.

— А как с крестьянством? — спросил Махно.

— Мы требуем передачи земли в общественное владение.

— Всё хорошо, кроме одного, — сказал Нестор.

— А именно?

— Именно — сохранения государства, которое всегда становится врагом трудового народа.

— Но, товарищ Махно, мы же за демократическую республику. Заметьте, за свободу, равенство...

— Вот-вот, не с этого ли начиналась Великая французская революция. А кончилось чем? Кончилось монархией Наполеона.

— Но мы принципиально против монархии.

— Знаю, товарищ Крылов, знаю. И то, что вы, эсеры, терроризировали царское правительство, знаю. Более того, всегда одобрял это и сам принимал в терроре посильное участие, за что восемь лет и восемь месяцев бренчал кандалами на каторге.

— Кстати, товарищ Махно, я тоже проходил сей «университет», — улыбнулся Крылов.

— Вот видите, товарищ, мы с вами из одной купели, а думаем розно. Но, что касается Крестьянского Союза, то я обеими руками «за».

— Я рад, товарищ Махно. Когда мы сможем созвать крестьян на митинг?

— Да хоть завтра.

Нестор обернулся к Шнайдеру:

— Лева, составь объявление о митинге: завтра с 9 утра на Соборной площади.

— А придут ли?

— Придут. Укажи только в объявлении, что митинг собирается анархо-коммунистами по вопросу о земле. И безногие приползут.

— А где, в каких номерах мне посоветуете остановиться? — спросил Крылов-Мартынов.

— Какие там ещё «номера», товарищ, — сказал Нестор. — Вы наш гость, у меня и остановитесь.

Придя домой, Нестор попросил мать приготовить яичницу и поставить самовар.

— Прошу в горницу, — пригласил гостя Махно. — Рассказывайте, что там в уезде творится, в губернии.

— То же, что и по всей стране. Свободу получили, тюрьмы открыли, а к власти пришли кадеты. От этих крестьянам нечего ждать.

— А ваши-то есть в правительстве?

— Из эсеров Керенский — министр юстиции.

— Ну и должность вам отвалили кадеты, — усмехнулся Махно. — Царские законы, как я понимаю, по боку, новых ещё нет. На какие же законы опирается ваш министр юстиции?

— Ну, вам всё сразу и подавай.

— На то она и называется Революцией, чтоб смести старый строй и строить новый. А кадеты, так называемые конституционные демократы, всё же монархисты. Верно?

— Пожалуй, так, — согласился Крылов.

— Не пожалуй, а точно. Стало быть, в любой момент они могут вернуть монархию, посадить на шею народу тех же Романовых. Власть кадетов чревата реставрацией.

— Трудно с вами не согласиться, товарищ Махно.

— Спасибо за согласие, товарищ Крылов. Но вы всё же не сказали, что в уезде делается?

— Вас, конечно, интересуют анархисты?

— И они тоже.

— Появилась в Александровске известная анархистка Никифорова.

— Маруся?

— Она самая.

— Ну, этой палец в рот не клади. Она, слышал я, сидела в Петропавловской крепости.

— Да. Потом её выслали в Сибирь, она бежала в Японию, оттуда в Америку, потом в Европу.

— Ай да Маруся, бой-баба.

— Баба ещё та. Освоила все европейские языки, на любом чешет как на родном. Но опять проповедует террор. Мало того, тренируется в стрельбе вместе с мужем.

— Кто у неё муж?

— Поляк какой-то, тоже анархист. И тоже толкует, что всех контрреволюционеров надо на мушку.

— Хороша семейка, нечего сказать, — засмеялся Махно. — Но поляку этому я не завидую. Ей-ей. Маруся — порох, как он с нею ладит?

Евдокия Матвеевна появилась в горнице с тяжёлой сковородой.

— Снидайте, хлопцы, на здоровьичко.

Они принялись за яичницу, Нестор сказал:

— Никифорова наверняка возглавила анархистов.

— Угадали, товарищ Махно. Мало того, зовёт к экспроприации банков.

— А что? Может, она права. Стоит и нам подумать над этим. Организации деньги как воздух нужны.

— Я бы пока не советовал, Нестор Иванович.

— Почему?

— Губернский комиссар тут же вышлет на вас вооружённую команду и вашу организацию разгонят, а вас и расстрелять могут. Время-то военное.

— Пожалуй, вы правы. Но вот война. Народ устал от неё, оттого и в революцию подался. А что получилось? Народ свалил царя, а результатами воспользовались капиталисты. Опять как при Николашке: война до победного конца. Для чего ж тогда революцию делали?

— Да внизу уже невтерпёж было.

— Вот именно невтерпёж. Нас революция выпустила с каторги, спасибо ей. А дальше? Полицию переименовали в милицию. В милиции служат те же, что нас ловили, ещё ж и красные банты цепляют. Революционеры. Не удивлюсь, если Мария Никифорова начнёт их щёлкать.

— Но согласитесь, милиция сейчас вполне к нам лояльна.

— Лояльна, пока силу власти не почувствует. Пристав, вон, мне чуть не кланяется, а случись контрреволюция, он мигом меня скрутит.

— Вот поэтому-то, товарищ Махно, революцию надо продолжать, но уже мирными средствами, созданием Крестьянского союза, усилением заводских профсоюзов, неплохо и в армии вести пропаганду.

— Я думаю, всё же надо вооружаться, — сказал Нестор.

— А не насторожится комиссариат?

— А что, мы ему будем докладывать, что ли?

— А провокаторы?

— У нас не Петербург — Гуляйполе, все потомки запорожцев. Я уверен в своих друзьях. Это у вас, у эсеров, такие «фрукты» произрастали.

— Вы имеет в виду Азефа? Да, этот «фрукт» много бед натворил в организации. И то, что он предавал товарищей, — вред, конечно, но не главный. Главное, его предательство посеяло в наших рядах подозрительность, недоверие друг к другу. Даже, говорят, Вера Фигнер плакала от досады и брезгливости: «В таком чистом деле — революции такая грязь обреталась».

— Надо было прикончить его. И только.

— Азефа разоблачил Бурцев. Его судили в Париже, приговорили к смерти, и только его и видели.

— Смылся?

— Бежал.

— Эх вы, за князьями да губернаторами охотились и не выпускали, а тут свою сволочь прошляпили.

— Может, отыщется ещё. В ЦК принято решение: любой революционер при встрече с Азефом обязан его пристрелить.

После чая Нестор предложил Крылову:

— Давай сходим в наш штаб, а к ночи воротимся.

Посмеиваясь, они вышли из дома.

— Хорошая у тебя мать, Нестор.

— Золотая женщина, — согласился Махно. — Овдовела рано, пятерых вот таких балбесов подняла. Меня когда загребли и мне петля светила, она в месяц поседела. Знаешь, на каторге не раз на себя руки наложить хотел, только мысль о ней удерживала, понимал, какой это будет удар для мамы. Ради неё и держался.

— А это что за книгу ты несёшь?

— Да это «Записки революционера» Кропоткина. Когда вышел из Бутырок, купил на развале. Несу хлопцам, пусть читают. Я думаю, труды Петра Алексеевича каждый анархист должен как «Отче наш» знать.

— Сам-то прочёл?

— Дважды. Мудрый старик, благородный.

— Он ведь не только революционер, Нестор, а и учёный.

— Знаю я, у него труды по географии есть. Я ж и говорю, умница.

Махно взобрался на трибуну, сколоченную ещё в начале марта для митингов в честь революции и ещё пахнущую смолой. Окинул Соборную площадь быстрым взглядом и вполне оценил старание своих молодых анархистов: «Молодцы, тысячи две-три собрали».

Подсёдланные кони, там и тут привязанные у плетней и заборов, телеги в переулках и соседних улицах, всё указывало на то, что не только гуляйпольцы пришли на митинг, но и многие крестьяне съехались из ближайших деревень.

Махно подступил к высоким поручням, поднял руку, и площадь, пред тем гомонившая, начала постепенно стихать.

— Товарищи хлеборобы, дорогие мои земляки, — громко начал Нестор. — К нам из Александровска приехал с сообщением социалист-революционер, товарищ Крылов-Мартынов. Давайте послушаем его.

И тут из толпы донеслось:

— А шож ты сам-то, Нестор Иванович, с нами не прозмовляешь? А?

— Я успею. Первое слово гостю положено.

— Товарищи, наша партия эсеров всегда поддерживала главные интересы крестьянства, а именно настаивала на передаче земли вам безвозмездно, без всякого выкупа, — начал Крылов и почувствовал, как всё более стала притихать толпа. Такое внимание всегда вдохновляло его.

— От Временного правительства мы вряд ли дождёмся такого решения, — продолжал он, повышая голос. — На то оно и Временное, чтоб ничего не решать. Однако под нажимом эсеров и наших союзников правительство решение этого вопроса отложило до созыва Учредительного собрания, которое, видимо, соберётся в конце этого или начале 18-го года. Теперь, чтобы вопрос о земле был решён в вашу пользу, надо, чтобы в Учредительное собрание прошло как можно больше социалистов-революционеров. А для этого, товарищи, вы должны создать здесь Крестьянский Союз, какой уже создан в уезде. Именно Крестьянский Союз сможет обеспечить на выборах победу нашей партии, а стало быть, и защиту ваших интересов.

«Красно говорит товарищ Крылов, — подумал Нестор. — Язык подвешен хорошо. Но и мы ж не лыком шиты».

Крылов закончил призывом немедленно всем вступать в Крестьянский Союз и вместе с партией эсеров добиваться победы в Учредительном собрании.

— Товарищи, у кого есть к докладчику вопросы?

— Дорогий товарыш, — послышалось из толпы. — А колы ця проклята вийна кончыця, бо вже обрыдла.

— Эт-то не по теме нашего разговора, — отвечал обескураженно Крылов.

— Да, да, — поддержал его Махно. — Это вопрос к сегодняшним правителям, трясця их матери.

В толпе прыснул короткий смешок. И тут же вспорхнул вопрос:

— А колы ж землю делить будем? Свободу далы, а шо нам з её чоботы шить, чи шо?

— Я ж сказал, товарищи, что на Учредительном собрании будет решён этот вопрос, — ответил уже с плохо скрытым раздражением Крылов, почувствовав, как гаснет к нему интерес толпы: «Тупость какая-то».

— Ну что ж, вопросов больше нет, — резюмировал Махно. — Теперь позвольте мне выступить.

— Дозволяймо, Нестор, валяй, — весело молвил чей-то доброжелательный голос.

— Товарищи, я выступаю от имени анархистов-коммунистов Гуляйполя. И должен поддержать товарища Крылова: Крестьянский Союз нам действительно необходим, чтобы всем миром углублять революцию и защищать интересы хлебороба, но... но только не для проталкивания эсеров в Учредительное собрание. Как хотите, товарищи, но Учредительное собрание — это картёжная возня политических партий, а значит — обман трудящихся. Пусть обижается товарищ Крылов, но я высказываю мнение анархистов. Крестьянство не о выборах в Учредительное собрание должно сейчас думать, а о том, как получить скорее землю и приступить к севу.

— Верно, Махно! — закричали в толпе.

— Мы анархисты будем бойкотировать Учредительное собрание. Мы отрицаем любую власть, которая всегда думает только о своих привилегиях.

— Сыпь, Нестор, сыпь им в портки, — крикнул кто-то.

— Мы готовы хоть завтра отнять у помещиков землю, но нам говорят: рано, мол. И даже грозят, мол, попробуйте и пошлём на вас войско. Тогда мы предлагаем первый шаг: отказаться платить за аренду.

Помещик сидит в уезде, а то и в Екатеринославе, хлещет по ресторанам вино, водку, а на его земле проливает пот крестьянин-арендатор, заробляя ему ещё гроши на красивую бездельную жизнь. Так, спрашивается, кто должен владеть этой землёй? Ответ вы знаете, и мы, анархисты, на вашей стороне, и не на словах, как социалисты-революционеры, а на деле. Для начала: долой арендную плату! Да здравствует Крестьянский Союз!

Толпа гудела от внезапно вспыхнувшего говора. Где-то спорили, в другом месте доказывали, в третьем кричали:

— Нестор Иванович, дозволь спросить?

— Да, да, — придвинулся снова к поручням Махно.

— Где записываться в Союз?

— Давайте сделаем так. Вы на каждой улице, участке или в деревне выберите наиболее уважаемого грамотного человека. Потом эти уполномоченные соберутся в управе и выберут из своих рядов председателя Крестьянского Союза, и у него вы будете записываться. На собрании уполномоченные пусть договорятся, когда и где собирать волостной съезд селянства. Решения таких съездов и станут законными для исполнения в нашей волости.

— Нестор Иванович, — раздался басовитый голос, — так будь сам председателем Союза.

— Спасибо за доверие, товарищи, но я занят в секции анархистов.

Когда возвращались с Соборной площади, Крылов сказал:

— Ну, товарищ Махно, пропал ты. Вот увидишь, соберутся уполномоченные с участков и выберут тебя.

Агент от уездного комитета Крестьянского Союза товарищ Крылов-Мартынов оказался прав. Через день собравшиеся к анархистам уполномоченные по участкам единогласно постановили: «Товарища Махно избрать в комитет Союза и быть ему председателем».

Слабое возражение Нестора о том, что анархизм противник всякой власти и что ему поэтому не с руки становиться начальником, не имело успеха.

— Нестор Иванович, ты пострадал за народ при царизме, ты знаешь, как делать революцию, тебе и карты в руки. Так что берись, мы тебе и плату назначим.

«Вот уж истина, — подумал Нестор, — назвался груздем, полезай в кузов».

Весть о том, что председателем Крестьянского Союза стал Нестор Махно мигом облетела Гуляйполе и окрестности, и потянулись мужики к анархистскому штабу: кто пешком, кто вершними, а кто и в коляске.

— Нестор Иванович, запиши меня в Союз.

Махно взял толстую амбарную книгу, написав крупно на обложке:

«КРЕСТЬЯНСКИЙ СОЮЗ ГУЛЯЙПОЛЬСКОЙ ВОЛОСТИ» — 29 марта 1917 года. Быстро разграфил несколько страниц.

— Итак, начнём... Фамилия Шимко Леонид... Семейный... трое детей... земли нет. Значит, бедняк. У кого арендуешь землю?

— У помещика Классена.

— Так и запишем в «Прочие»: арендатор у Классена.

— Ну что ж, товарищ Шимко, поздравляю вас со вступлением в Крестьянский Союз.

— Спасибо, Нестор Иванович, — протянул крестьянин задубевшую как подошва ладонь.

И тут Махно увидел на краю стола плетёный кузовок, прикрытый тряпицей, который Шимко незаметно поставил, пока Нестор писал.

— Это что? — нахмурился Махно.

— Это гостинец... Яички.

— Я тебе, что? Пасхальный поп? Да? — закричал Нестор, серея лицом. — Урядник?

— Но от чистого сердца, Нестор Иванович, — бормотал испуганно Шимко. — Не серчай... не обижай... Сказали, что председателю платить надо, а у меня денег нет...

— Леонид, — сразу севшим до хрипоты от гнева голосом просипел Нестор, — уходи, уноси свои яйца, пока я их не расколотил.

Шимко взял кузовок, дошёл до двери, остановился, обернулся и сказал с упрёком:

— Эх, товарищ Махно, я к тебе от чистого сердца, а ты... — и вышел, оставив-таки кузовок у двери на стуле.

— Вот положеньице, — хмурился Махно, кусая губы. — Исидор, ступай за дверь, впускай их по одному, и чтоб никаких мне подношений.

Когда зашёл очередной крестьянин, Махно зорко осмотрел руки мужика: у того был в руке только свёрнутый кнут. Нестор успокоился.

Уже вечером, когда Махно вместе с Чубенко подбивал результаты первого дня председательской работы, к его матери явился Лютый, волоча полную корзину и мешок, набитый продуктами.

— Евдокия Матвеевна, это плата Нестору Ивановичу от хлеборобов. Но только, пожалуйста, не говорите ему об этом.

— Почему?

— Так он же бешенеет от этого. Кричит, что я де не поп, чтоб обдирать бедняков. А они ж сами его выбрали председателем и платят чем могут. Вот тут ещё надавали рублей. Пожалуйста, не говорите ему.

— Хорошо, Исидор, я поняла. Смолчу, — вздохнула Евдокия Махно, пряча деньги в карман фартука.

Запись в Крестьянский Союз растянулась на несколько дней.

Перелистывая свой труд, Нестор отмечал:

— Ты гля, кулаки-то не хотят в Крестьянский Союз вступать. Ну ничего, рано или поздно дойдёт дело до дележа земли — спохватятся. На ближайшем крестьянском съезде надо предложить вписать в резолюцию: на землю имеют право только крестьяне.

Махно не отказывал себе в удовольствии хихикать, изображая рожи помещиков, оказавшихся вдруг не записанными в крестьяне, а стало быть, не имевших права на землю.

Но поразмыслив и вспомнив, что в союз, в сущности, не записались и батраки, уже корил себя:

— Нет. Нельзя так. На землю все должны иметь равные права — и батраки, и помещики, и получать наделы согласно количеству душ в семье.

— Ну помещики там наработают, — съехидничал Крат.

— Пусть так. Но коль мы провозглашаем равенство, то и помещикам должны предоставить возможность трудиться.

Едва закончилась запись крестьян, как Махно потребовал от Чубенко:

— Давай заводских профсоюзников. Пошли Исидора на чугунолитейный и на мельницу, а Марченко — на мыловаренный, Филиппа — на пилораму и к столярам. В общем, командуй.

Вечером в клубе анархистов собрались профсоюзные деятели гуляйпольских предприятий.

На всякий случай Нестор проверил по списку заводов присутствующих:

— От завода Кригера?

— Есть, — отозвался голос.

— От Ливийского мыловаренного?

— Есть.

— Отлично. От Вечлинского? Есть... От Кригера... От мельницы...

— Товарищи, революция предполагает самое активное участие в ней трудящихся, ради которых она обычно и происходит, — начал Махно. — В нашей волости, вот, соорганизовались крестьяне. Я считаю, настало время и рабочему классу сказать своё веское слово. Ведь в программах основных партий заводы предполагается передать тем, кто на них трудится. И эсеры и мы, анархисты, стоим твёрдо на том, что земля — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим. А ведь вы, профсоюзники, представляете интересы рабочих на местах, во всяком случае должны представлять. Что ж вы-то молчите?

— Товарищ Махно, ведь революция-то началась в Петрограде, — сказал Серёгин. — Вот и сейчас вольно или невольно все смотрят на столицу или хотя бы на Екатеринослав. Как там они?

— А анархисты считают, что всё должно идти снизу, от самодеятельности трудящихся. Что касается меня, то я предлагал экспроприацию всех денежных касс и банка, но мне товарищи отсоветовали, сказав, что не хотят видеть меня на виселице. Поэтому я предлагаю почти законный способ потрясти наших заводчиков. Все профсоюзы, объединясь, потребуют от всех без исключения хозяев предприятий увеличить зарплату рабочим, скажем, на сто процентов, то есть вдвое.

— Они не согласятся, — сказал Миронов.

— Знаю. Они не согласятся, если мы потребуем и пятидесяти процентов. Но от ста у нас есть возможность уступить, скажем, до восьмидесяти процентов. А куда отступать от пятидесяти? Ну как, товарищи вожди пролетариата?

— Нестор Иванович, вам легко говорить сто-восемьдесят. А как это сделать нам? Ведь помимо профсоюзной деятельности мы ещё многие стоим у станков. Я скажу своему хозяину: давай десять процентов, он меня тут же выгонит с завода. Кто меня после этого примет в Гуляйполе на работу?

— Какие ж вы, к чёрту, защитники трудящихся, — нахмурился Махно.

— Так избрали на собраниях, доверили, так сказать.

— Раз доверили, доверие надо оправдывать. Рано или поздно заводы будут у капиталистов отняты, вы должны быть готовы стать на них полными хозяевами. А вы на Петроград оглядываетесь. Забастовку-то хоть вы сможете организовать?

— Так война ж идёт.

— Мы остановимся на экономических требованиях, они вполне законны. Цены растут, рабочие нищают...

Несколько часов судили-рядили завкомовцы и наконец остановились на том, что требования хозяевам предъявит от имени Совета профсоюзов Нестор Махно, пригрозив в крайнем случае всеобщей забастовкой.

Уже когда стали расходиться, Миронов, улучив момент, сказал Махно:

— Нестор Иванович, вы учитывайте, что рабочих будет очень трудно подвигнуть на забастовку. Все боятся увольнения, штрафов.

— Надо, чтоб заводчики нас боялись, то есть рабочих. Революция же, дорогой товарищ. Пора спину-то выпрямлять.

Словно растревоженный улей загудело Гуляйполе. На улицах, в цехах, в парке то и дело слышалось: «Махно сказал», «У Нестора надо спросить», «Надо Махну пожаловаться, анархисты быстро разберутся».

На волне растущего авторитета анархисты-коммунисты «разобрались» с милицией, ей было запрещено арестовывать людей за высказывания.

— Как так? — пытался противиться начальник милиции. — А если станут говорить против правительства?

— Пусть говорят, у нас свобода, каждый волен говорить, что хочет. И потом, правительство у нас Временное, чего его жалеть, — поучал Нестор. — Занимайтесь ворами, грабителями, насильниками, но за слова не сметь арестовывать.

Бюро анархистов, руководимое неутомимым и неугомонным Махно, всё надёжнее завоёвывало симпатии трудящихся. В помещении, где располагался штаб анархистов-коммунистов, всегда было людно. На стене висели три портрета: Бакунина, Кропоткина и Александра Семенюты; последний был выполнен местным художником. В углу стояли чёрные знамёна. На стене висели плакаты: «Анархия — мать порядка!» и «Любое государство — враг трудящихся!». На столах и в шкафу были навалены книги и журналы со статьями известных анархистов. Махно искренне радовался, когда ими начинала интересоваться молодёжь и особенно когда задавали ему вопросы по анархистскому движению. Здесь как настоящий пропагандист он начинал с истории вопроса, доказывая ненужность и даже вредность любой власти для трудящегося человека. И был настолько убедителен, что нередко молодые люди просили:

— Нестор Иванович, запишите нас в анархисты.

Евдокия Матвеевна, гордившееся тем, что её младший сын стал заметным человеком в Гуляйполе, несколько огорчалась тем, что Нестор совсем забывает о личной жизни.

— Сынок, ты Настю видел? Она ж тебя столько лет ждала.

— Да, да, мама, завтра обязательно сбегаю на Бочаны.

А вскоре уже играли свадьбу, на которой помимо родных братьев и невесток присутствовало и несколько анархистов. Брат Сава в складчину с Григорием подарили молодожёнам двух овец, Емельян — гусака с гусыней, а анархист и отчаюга Александр Лепетченко — маузер с наказом:

— Это тебе, Нестор, от имени анархистов-коммунистов для борьбы с буржуями — угнетателями народа.

От этого подарка жених был в восторге.

— Спасибо, Саша, вот угодил так угодил, — и тут же поинтересовался: — А патроны? Всего обойма?

— Что ты. Я в сенцах их поставил полведра.

Музыкой ублажал свадьбу Антон Матросенко, наяривая на гармошке любимые вальсы Махно «Амурские волны» и «На сопках Манчжурии». При звуках последнего начал плакать Емельян, вспоминая тяжёлые бои в Манчжурии.

И сразу же по знаку Нестора понятливый Антон ударил разухабистый весёлый мотив и пел что-то смешное:

Белаш, назначенный командовать отрядом, которого ещё не было, был в отчаянье. Махно забрал себе около двадцати самых надёжных анархистов, а ему предстояло набрать не менее сотни. Тут ещё Никифорова подхлёстывала:

— Давай, давай побыстрее. Я пока в милицию наведаюсь.

— Товарищи, товарищи, ко мне записываться, — призывал Белаш.

И поскольку запись в этот отряд шла туго (всем хотелось к Махно), Виктору пришлось кинуть клич:

— Все желающие получить винтовки, ко мне.

И сразу же выстроилась к Белашу очередь, и когда список желающих перевалил за сотню, Белаш удовлетворённо объявил:

— Всё. Отряд создан.

— А винтовки?

— Не беспокойтесь, товарищи, будут и винтовки.

Но винтовок притащили всего десять штук и они достались самым нахальным, даже самому Белашу не досталось. Кого-то стыдили добровольцы:

— А ты чё явился, Охрим, без оружия. У тебя же двустволка есть.

— Так казалы, шо будуть давать винты, — оправдывался Охрим.

Стволов добавила Никифорова, успевшая за время, пока Белаш составлял список, разоружить милицию. Она выдала десять револьверов. Тут уж Виктор Белаш не зевал, ухватил себе тяжёлый кольт.

— Ребята, давайте строится, — предложил Белаш. — В передний ряд встают те, у кого уже есть оружие.

Никифорова придирчиво осмотрела строй и поставила жёсткие условия:

— Хотите успеха, подчиняйтесь мне беспрекословно. В боевой обстановке неисполнение приказа карается расстрелом.

— Ого-о-о, — выдохнул строй.

— Чего «ого», — осадила Мария сердито. — Неисполнение приказа может сорвать операцию, а главное, привести к гибели товарищей. Первым делом захватываем в Орехове склад с оружием. Без нужды не стрелять.

— А чем стрелять-то?

— У меня ни одного патрона. Винтовку дали, а патроны? — пожаловался русоволосый парень.

Мария покосилась на русого, покривила губы в усмешке:

— Вот и хорошо. По крайней мере не нарушишь первого приказа: не стрелять. А патроны возьмёшь на складе. Далее, вооружившись, мы атакуем сам полк, он размещается в предместье Орехова. Повторяю, приказы исполнять беспрекословно. Товарищ Белаш, командуйте.

Корниловский мятеж менее чем за неделю был подавлен, но и этого времени хватило, чтобы в стране произошло резкое размежевание в обществе. А контрреволюция получила собственное имя — корниловщина. Предательство десяти министров-капиталистов, объявивших о поддержке Корнилова, окончательно добило авторитет Временного правительства среди трудящихся. Это резко отразилось и на местных властях, никто не желал их слушать, а тем более им подчиняться. Гуляйпольские анархисты, создавшие Комитет защиты революции и разоружившие полк, а также всех помещиков и кулаков, почувствовали свою силу. Была создана своя «чёрная гвардия», именовавшаяся по цвету анархистского знамени, для содержания которой на местных капиталистов и банк была наложена контрибуция. Командиром стал Лепетченко.

Уездный комиссар Михно умудрился ночью арестовать Никифорову и препроводить в тюрьму. А уже днём в комиссариате раздался звонок и в трубке прозвучало требовательное:

— Мне комиссара Михно.

— Я слушаю, — отвечал Михно.

— Это председатель Гуляйпольского Комитета защиты революции Нестор Махно.

Некая схожесть фамилий комиссара и гуляйпольца вызвала невольную улыбку на лице Михно.

— Так вот, комиссар, мне донесли, что вы арестовали Марию Никифорову.

— Да она...

— Слушайте меня, — перебил властно Махно. — Никифорова старейшая заслуженная революционерка.

— Эта заслуженная... — пытался вставить слово Михно.

— Вы слушайте меня! — рявкнула трубка. — Так вот, гражданин комиссар, ежели вы немедленно не освободите Никифорову, я приду с революционным анархистским отрядом и силой освобожу нашего боевого товарища, тюрьму вашу взорву, а вас расстреляю как контрреволюционера-корниловца.

— Но я... — промямлил Михно.

— Вы жить хотите? — спросила трубка. — Исполняйте.

Комиссар Михно ещё хотел жить: «Ведь и впрямь расстреляют... У этой суки рука не дрогнула, всех офицеров полка положила, а этот Махно чем лучше». Комиссар позвонил в тюрьму начальнику:

— Слушай, Савин... мы тут разобрались, выпусти эту... ну, Никифорову... Какой ещё тебе письменный нужен?.. Я тебе сдал без письменного приказа, вот и выпускай без письменного... Какой фонарь?.. A-а, тебе под глазом? ...хе-хе-хе... Да не смеюсь я... Нечего было соваться к ней в камеру без дела... В общем, выпускай... Ну бюрократ... Чёрт с тобой, сейчас пришлю.

Михно достал бланк с комиссариатской паспортичкой[6], написал приказ и вызвал рассыльного.

— Вот пакет. Немедленно вручи начальнику тюрьмы.

По уходе рассыльного вздохнул: «Ну времечко», — совершенно не предполагая, что в свой час этот приказ спасёт ему жизнь.

Гуляйпольские черногвардейцы, явившись на станцию Пологи в полном вооружении, потребовали от начальника станции немедленно предоставить им вагоны и отправить в Александровск.

Бледный издерганный начальник нашёл-таки два вагона, стоявшие на запасном пути, и предложил в них загружаться.

— А когда отправка? — спросил Махно.

— Как только прибудет поезд, идущий на Александровск, я вас цепляю за него.

— А когда он прибудет?

— Должен быть скоро, — вздохнул начальник, и из этого было ясно, что до «скоро» ещё далеко.

Нестор, проведший по тюрьмам более десяти лет, люто ненавидел эти заведения проклятого царского режима и дал себе слово в будущем уничтожать их при первой возможности, выпуская всех сидельцев на волю.

И когда до Гуляйполя дошла весть, что в Александровске тюрьма забита до отказа товарищами революционерами, в секции анархистов было принято решение: ехать в Александровск, внезапно атаковать тюрьму и освободить всех товарищей.

Черногвардейцы были настроены решительно:

— Свободу товарищам! Смерть угнетателям!

Махно даже предложил взорвать тюрьму, но для этого не было динамита. Решили: найдём в Александровске и взорвём.

Сразу после загрузки в вагонах было весело: едем, братцы! Надрывалась гармонь, топали особенно нетерпеливые плясуны, норовя проломить дощатый пол. Но постепенно гвардейцы затихали, начали томиться ожиданием.

— Нестор Иванович, иди пугни начальника, сколько можно ждать ещё?

— Причём начальник, поезда нет, — возражали другие. — Он тебе чё, родит тебе чё ли.

— А вон, кажется, родил, гля, бежит сюда.

По перрону действительно бежал начальник станции, держа в руках бумажку ц размахивая ею как флагом.

— Всё! Едем, хлопцы.

— Товарищи-и... товарищи... — кричал подбегая начальник. — Вот только что получена телеграмма из Петрограда, Временное правительство свергнуто, власть взяли коммунисты-большевики. Войне конец, земля крестьянам, фабрики рабочим.

— Ур-р-а-а-а, — завопили едва не в один голос черногвардейцы и посыпались из вагонов. — Наша взяла. Ура!

Махно схватил телеграмму, перечитал её быстро. Сердце его колотилось, отстукивая радостное: «Наконец-то! Свершилось! Свершилось во всей стране то, что они установили, лелеяли в гуляйпольской волости. У нас уже три месяца как земля отдана крестьянам. Мы! Мы были первыми, завоёвывая власть Советам!»

И тут явился из вагона Александр Лепетченко, командир чёрной гвардии.

— Ну а поезд-то когда?

— Какой поезд, Саша? Ты же видишь, что творится, — отвечал ему сияющий Нестор. — Там уже наверняка тюрьму открыли и всех выпустили.

— Жаль, — вздохнул Лепетченко.

— Опять пострелять захотелось? Мало тебе было Кассена.

— Нестор Иванович, я же вам говорил, что он бежал с-под стражи, пришлось стрелять.

— Ладно, ладно, верю, Саша. Давай посоветуемся с народом. Что он скажет.

Митинговали недолго, большинство высказалось за возвращение в Гуляйполе, каждому хотелось ворваться в родное село с радостной вестью.

Хорошо что не уехали в обрат кучера и коноводы, откармливали лошадей после скачки от Гуляйполя до станции. И помчались назад тачанки, брички, обгоняя друг друга, под песни, мат и охрипшую гармошку.

В одной из деревень раздобыли самогону.

— Всем по чарке, — распорядился Лепетченко.

И первую налили Махно.

— Нестор Иванович, двинь речуху.

Махно поднял стакан, окинул взором знакомые лица и почувствовал, как перехватило ему горло: «Только б не заплакать».

— Товарищи... — молвил прерывающимся голосом такое дорогое слово. — Товарищи, за свободу.

И выпил под одобрительный гул черногвардейцев, «речуха» понравилась.

Загудело, возликовало Гуляйполе, стихийные митинги возникали то на площади, то в парке, то в клубе. Сразу объявилось сонмище ораторов, на трибуну лезли кому не лень, всякий хотел высказаться. Свобода ведь.

— Товарищи, вы знаете меня, — кричал невзрачный мужичонка. — Я всю жисть как есть... это самое... А ныне вон как... Я слов не нахожу... Да кабы это ране случилось...

Косноязычие оратора раздражало толпу. Кричали весело и дерзко:

— Иди случай быка с тёлкой. Долой!

Дружный хохот сбивал, оратор оглядывался с мольбой на председателя Серёгина, ища поддержки:

— Григорий Иванович, не дають говорить.

Серёгин разводил руками: ничего, мол, не попишешь, свобода. А толпа свистела, улюлюкала:

— Долой, долой!

Не успел сойти мужичонка, как явился на трибуне здоровенный детина. У этого глотка лужёная, его не перекричишь:

— Да здравствует Центральная Рада! Уси кацапы и жиды геть с неньки Украины!

Того дюжее взвыла толпа:

— Долой! В шею его! В загривок!

— Серёгин, кому слово даёшь? Гони его.

Председатель разводит руками: свобода.

— Давай Нестора-а... Махну слово.

Нестор Иванович поднимается на трибуну, притихает толпа.

— Во-первых, хочу ответить предыдущему оратору. В Гуляйполе и вообще в нашем крае издавна бок о бок живут и трудятся украинцы, русские, евреи, греки, немцы и бросать шовинистический лозунг здесь — это ссорить нас, звать к кровопролитию. Мы, анархисты, никогда не позволим этого. У нас есть другой общий враг — это капитал, это буржуи. Вот против кого мы должны подымать мозолистый кулак трудящегося человека. Дорогие товарищи гуляйпольцы, вы явились провозвестниками этой революции. Мы ещё летом прогнали помещиков, отобрали у них землю, на заводах и фабриках рабочие профсоюзы шаг за шагом завоёвывают власть, диктуя хозяевам условия, выгодные рабочему классу.

— Нестор Иванович, скажи за Раду, — крикнул кто-то.

— Центральная Рада, товарищи, ратует за отделение Украины от России. Вы только что слышали голос одного из её холуёв. Это власть буржуазно-шовинистическая, и мы выступаем против неё, мы остаёмся частью великой революционной России.

— Долой Центральную Раду! Долой, долой!

Для Махно только и передышка от выступлений отъезд в коммуну к жене, но и там более двух дней не дают ему быть. Скачут посыльные от Совета:

— Нестор Иванович, вас выбрали председателем ревкома. Ждут.

Для Махно это уже кажется само собой разумеющимся, это уже льстит его самолюбию, хотя не очень-то стыкуется с его анархистскими взглядами: любая власть — враг трудящихся.

— Но что делать, Настенька, — оправдывается он перед женой. — Народ зовёт, и я обязан подчиниться. Революционная дисциплина.

И он является в Гуляйполе, его новая должность — председатель ревкома — едва ли не самая высшая власть в посёлке. Не успел вступить в неё, как из Александровского ревкома призыв-бумага:

«Товарищ Махно, вам надлежит немедленно с вашей революционной гвардией прибыть в Александровск и помочь нам разоружить казаков, возвращающихся с фронта на Дон. Мы не должны допустить усиления атамана Каледина, ярого монархиста и контрреволюционера. С революционным приветом Лепик, Никифорова».

Махно понимает, что с его черногвардейцами разоружить казаков, едущих с фронта на родину, дело безнадёжное. Это с помещиками, у которых два-три ружья да сабля, да пять-шесть охранников легко было. А казаки перещёлкают гвардейцев как куропаток. Надо создавать большой вооружённый отряд.

2 января 1918 года началось заседание Гуляйпольского Совета крестьянских и рабочих депутатов, совместно с профсоюзами и всей группой анархо-коммунистов.

Махно ознакомил присутствующих с письмом из уездного ревкома.

— Давайте вместе решать как быть, товарищи. Дело очень серьёзное, не забывайте, что революцию 1905 года подавляли именно казаки.

— Надо вооружать всех, кто только сможет носить оружие.

— А где его взять?

— Как где? А то, что полк разоружали.

— Его растащили по хатам.

— Ну и что? Отобрать у тех, кто не хочет в отряд, вооружить добровольцев.

— Ищи их сейчас.

— А что искать. У Белаша есть список. Верно, Виктор?

— Есть, — признался Белаш.

— Ну вот.

— А зачем нам идти в Александровск. Окопаемся здесь, встретим тут у дома казаков.

— Э-э, нет, если они до нас вооружёнными дойдут, от нас пух и перья посыплются. Они ж фронтовики. А мы? Александровцы правы — казаков надо встречать перед Кичкасским мостом, там можно и пушки поставить.

Почти сутки продолжались дебаты в Совете, но всё же под конец согласились все: казаков с вооружением на Левобережье пускать нельзя, надо срочно формировать отряд и под командой товарища Махно вести в помощь александровцам.

— Товарищи, — взмолился Махно. — Я человек не военный, в армии и дня не служил. Выберите из бывших фронтовиков кого.

— Вот те раз. А мы на тебя так надеялись. Кого ж ты сам предложишь нам, Нестор Иванович?

— Да хошь бы моего брата Саву, он японскую прошёл, пороха понюхал.

— Ладно, — согласился Серёгин и, окинув взором осоловевших от бессонной ночи делегатов, спросил: — Кто за то, чтоб отрядом командовал Савелий Иванович Махно? Так. Кажется единогласно.

— Но пущай рядом будет Нестор Иванович, — крикнули из зала.

— Ладно. Буду, — согласился Нестор. — Я отвечаю за связь с Гуляйполем и ревкомом.

Конечно, такая «разгрузка» тюрьмы не очень понравилась в Александровском ревкоме, но в глаза сказать об этом товарищу Махно никто не решился.

— Надо найти предлог и отправить его назад в Гуляйполе, — посоветовал Миргородский.

— Но ведь он сразу уведёт гуляйпольский отряд, а тот уже начал обезоруживать казаков, — отвечал председатель Лепик. — Вы ведь тоже революционер, должны как-то договариваться с ним. Влиять на него.

— С ним договоришься. Он уже спрашивал у меня, где достать побольше динамита? Хочет взорвать тюрьму.

— Господи, только этого нам ещё не хватало.

— Тюрьма, говорит Махно, это символ царского деспотизма, это мир насилия. И провозглашая свободу, мы должны уничтожить этот символ.

— Фантазёр, — резюмировал Лепик. — Впрочем, все анархисты витают в облаках фантазий князя Кропоткина. Ничего, суровая действительность вас живо протрезвит.

— Позвольте заметить, товарищ Лепик, что я эсер, не анархист. Так как всё-таки решим с Махно?

— Как, как? Вот пропустим на Дон казачьи эшелоны, там что-нибудь придумаем. Ваше дело, Миргородский, притормаживать Махно и уж ни в коем случае не приискивать ему динамита.

— Я что, сумасшедший?

— Обставьте разгрузку кучей формальностей, допросы, анкеты, справки, отчёты и наконец обязательно резолюцию ревкома. Мою резолюцию. А уж я постараюсь не спешить с ней.

— А как дела с разоружением казаков? — спросил Миргородский, решив сменить тему разговора.

— Да вроде сдвинулось. Первый эшелон пропустили. Рядовые казаки без спору сдают оружие, только просят оставить им коней и сёдла, а вот с офицерами тяжелее. Некоторых несговорчивых гуляйпольцы сбрасывают в Днепр, благо там полынья под берегом.

— Варварство, — заметил Миргородский.

— Вы белоручка, Миргородский. Если б казаки прорвались на Левобережье с оружием, то нас с вами спустили бы под лёд и не поморщились. Тут выбирать не из чего, либо они нас, либо мы их. Лучше мы.

Однако медлить ревкому не приходилось. Войска Центральной Рады заняли Екатеринослав[7] и теперь под угрозой оказался Александровск. Махно вызвали в ревком.

— Спасибо за помощь, товарищ Махно, — дипломатично заговорил Лепик. — Ваш отряд отлично справился со своей задачей. Казаки отбыли.

— Завалив город конским навозом, — усмехнулся Нестор.

— Ну, что делать? С этим как-нибудь управимся. Я что хотел вам сказать, Нестор Иванович, вам с отрядом, видимо, надо уходить в родные края. Не дай бог гайдамаки вздумают обходить Александровск, ваше Гуляйполе некому защитить будет.

— Нам необходимо оружие. Казаков мы зря что ли разоружали?

— Тысячи полторы-две винтовок мы сможем выделить, товарищ Махно. Но ведь и нам надо будет вооружать горожан, когда накатятся гайдамаки.

— А патроны?

— Патронов, увы, нет. Но на станции Пологи находится товарищ Беленкович — начальник южного резерва. Попробуйте с ним договориться. У него должны быть патроны и снаряды.

Ещё в поезде, направлявшемся из Александровска на Пологи, Махно обсудил со своими помощниками ситуацию.

— У начальника южного резерва Беленковича есть оружие, давайте подумаем, как уговорить его, чтоб нам не было отказа.

— Надо, прежде чем заикаться об оружии, угостить его как следует, — сказал Сава Махно. — Показать ему наше уважение.

— Точно, — поддержал Лепетченко, — за чаркой легче всего договориться. Я, например, собутыльнику ни в чём не отказываю.

На том и порешили «уважить» товарища Беленковича, чтоб у того и мысль не явилась отказать товарищам революционерам.

— Значит, так, товарищи, я приглашу Беленковича к нам в Гуляйполе, завезу в нашу коммуну. Глядите, чтоб кто-нибудь раньше времени не вякнул об оружии, — предупредил Махно.

— А тебе, Саша, надо свою чёрную гвардию к параду подготовить. Сейчас приедем, разбегутся все по домам. Предупреди. Пусть прогарцуют перед высоким гостем. Под кого-то оружие надо будет просить. Виктор, по приезду озаботься, чтоб в штабе всё ладом было. Подметено и прочее, караульные, рассыльные. Я с ним приеду из коммуны, там чтоб была самогонка, закусь.

— Нестор Иванович, так нельзя.

— Почему?

— В штабе не должно быть ни закуски, ни тем более самогонки. Он может подумать, мол, у них не штаб, а пивная.

— Ну смотри, Витя, тебе видней, ты начальник штаба. Тогда ты, Сава, забеги к маме и помоги ей с приготовлением да и свою жену подключи. Ну и, конечно, первачка расстарайся.

Поезд, въезжая на станцию Пологи, ещё не успел остановиться, как с подножек стали спрыгивать самые нетерпеливые. На платформе толпились кучера, коноводы и особенно много женщин, прибывших встречать своих воинов-гуляйпольцев. Привокзальная площадь была забита телегами, тачанками, засёдланными конями. Среди встречающих Махно увидел Председателя Совета Серёгина, помахал ему рукой.

— Виктор, Сава, давайте возглавляйте колонну и двигайте. А мы с Григорием Ивановичем пойдём к военкому. Выедем позже, заедем в нашу коммуну, так что у вас хватит время подготовить встречу.

Махно с Серёгиным направились в комендатуру, где и нашли начальника южного резерва Беленковича. Это оказался молодой, улыбчивый белокурый человек в короткой бекеше и в мерлушковой фуражке.

— О-о, товарищ Махно, — воскликнул он после представления гостей. — Давно хотел с вами познакомиться. Очень рад. Я слышал, что вы ещё при Керенском создали коммуны в поместьях.

— Да. Пока у нас три коммуны.

— Как бы мне хотелось посмотреть их.

— Я буду только рад, товарищ Беленкович, показать вам свою коммуну, — молвил Нестор, действительно ликуя в душе, что Беленкович сам напросился в гости. — Тачанка ждёт нас.

В дороге Беленкович интересовался новостями из Александровска, с фронта. Вздыхал:

— Да, новости нерадостные, чего уж там. Богданову с такой армией трудно сдерживать гайдамаков. А если ещё Рада австрияков позовёт, то нам тугенько придётся. Ох, тугенько.

— Народ надо подымать, товарищ Беленкович, — сказал Махно. — Если весь наш народ подымется, то никакие австрияки Раде не помогут.

— Вы правы, товарищ Махно. Но народ ведь ещё надо обучить военному делу. А где время взять?

— И оружие, — вздохнул в тон Нескор, покосившись на начюжа.

— Конечно, — согласился тот. — И с оружием у нас увы...

«Неужто у него нет оружия, — подумал Махно. — Сватаем, а «невеста» вдруг без приданного. Вот смеху будет. Но ведь Лепик сказал, что у него есть патроны. Впрочем, будем ковать железо, раз уж разогрели».

Коммуна, видимо, предупреждённая Белашом, приготовилась, даже успели двор подмести, и все коммунары были заняты делом. В сарае постукивала веялка, от кузницы доносился звон железа, в коровнике очищали ясли от объедков, грузили на телеги навоз.

Прямо к тачанке спешил улыбающийся Баскин.

— Здравствуй, Рувим. Вот знакомься, наш гость — начальник южного резерва товарищ Беленкович, очень интересуется коммунами. Давай знакомь, объясняй.

Беленкович с искренней заинтересованностью и даже с восторгом знакомился с коммуной, слушая объяснения Баскина. Побывал в кузнице, в коровнике. Там среди женщин увидел Махно и свою жену. Кивнул ей приветливо. Настя зарделась, но подходить к мужу не стала, видимо, стесняясь своего вида. И Нестор в душе вполне одобрил её. Ему тоже показалось неловко представлять гостю Настю, эту подурневшую от беременности, одетую в какой-то балахон бабу в мужских сапогах: вот, мол, моя жена.

Побывал гость даже в столовой, где его покормили горошницей, заправленной салом.

— А что ж вы не садитесь? — спросил Беленкович Баскина.

— Я с коммунарами, до обеда ещё час с лишним.

И это понравилось Беленковичу:

— Молодцы, живут по распорядку.

И все семь вёрст до Гуляйполя он говорил с воодушевлением:

— Вот, пожалуйста, настоящее советское коммунистическое хозяйство. Вы просто молодцы, товарищи, вы прямо провидцы...

Махно с Серёгиным переглядывались: «Ну, кажется, всё идёт ладом. Понравились мы начюжу».

Въехали в Гуляйполе, промчались по улице. Подъехали к штабу, в дверях стоял часовой с винтовкой, подсумком. В штабе за столом сидел Белаш с таким деловым видом, словно решал стратегическую задачу. Пол был помыт и даже выскоблен, чего здесь отродясь не делалось. «Вот это зря, — подумал Махно. — Перестарался Виктор, гость сразу догадается: показуха».

— А это наш начальник штаба, Виктор Фёдорович Белаш.

— Очень приятно, — пожал руку Белашу Беленкович.

— А где Лепетченко? — спросил Махно.

— Он с гвардейцами на Соборной площади.

— На площади Павших Борцов, — поправил Махно своего начальника штаба.

— Да, да, на площади Павших Борцов, — поправился Белаш. — Я по привычке.

Однако, когда они пришли на площадь, Махно пожалел, что вспомнил о гвардейцах. Их там было чуть более полусотни. Под такую «армию» просить оружие? Но выручил Лепетченко, подскакав к начальству, он доложил:

— Нестор Иванович, полк я распустил по домам, хлопцы ж давно дома не были.

— Ну и правильно сделал, — сказал Махно, вполне оценив выдумку Александра.

— Вот только штабная сотня, гвардейцы.

— Ну что ж, пройдись на рысях перед нами.

Лепетченко поскакал к «сотне», скомандовал:

— Эскадрон-н, за мною... рысью... Марш!

Сделав полукруг, заехали от Собора и, стараясь держать равнение по четыре, пронеслись перед начальством. Потом, завернув в конце, выхватили клинки, взяли их «под высь» и промчались мимо начальства, сверкая шашками со свистом и ором. Это развеселило Беленковича.

— Ну, джигиты, ну башибузуки!

С площади Махно повёл гостя к себе домой. Сели за стол.

— Ну за что выпьем? — спросил Махно и тут же предложил: — Давайте за победу нашей революции.

Чокнулись стаканами, выпили. Закусывали жареной картошкой и квашеной капустой. Сава уже без команды, привстав, снова наполнял стаканы.

— Ну а теперь я предлагаю выпить за ваш коммунистический опыт, товарищи, — сказал Беленкович. — Я имею в виду вашу коммуну. Вы её создали в таких условиях, в окружении врагов, недоброжелателей. Я даже не нахожу слов, чтоб выразить вам моё восхищение.

Выпили. Махно поставил стакан, сказал, как бы продолжая мысль гостя:

— Вот вы сказали, товарищ Беленкович, мол, в окружении врагов. И это верно. Так вот посоветуйте, как нам быть? У врагов наших есть всё — ружья, пушки, деньги. А у нас? Только энтузиазм да идея. Мы что, вилами да граблями будем врага встречать?

— У вас что? Нет оружия?

— Есть, конечно, но разве то оружие. Слёзы. А патронов? Хоть орехами заряжай.

— Товарищи, дорогие мои, да я вам дам патронов — хоть засыпьтесь.

— Сколько? — спросил Нестор сразу осипшим голосом.

— Два вагона. Хватит?

Белаш чуть не подавился, закашлялся, клонясь под стол. Такого подарка никто не ожидал; не тысячи и даже не миллион, а два вагона!

— Товарищ Беленкович, так нельзя шутить, — сказал Белаш, отирая слёзы.

— Какие шутки, я вполне серьёзно.

— Может, у вас и винтовки найдутся?

— Конечно, найдутся. Сколько вам надо?

— Ну хотя бы тыщи две-три, — вздохнул Махно.

— Хорошо. Три тыщи даю. Могу и пушки подбросить.

— Сава, чего стоишь? Наливай под пушки.

— Нет, братцы, довольно, — сказал Беленкович. — Всему есть мера. Давайте к делу. Когда вы сможете вывезти оружие?

— Виктор, — обернулся Нестор к Белашу. — Когда?

— Да хоть завтра. Сотню подвод организуем.

— Сотни будет мало, — сказал Беленкович, захватив ложкой хрусткую капусту. — Это только винтовки да патроны вывезти. А снаряды?

— А сколько снарядов?

— Девять вагонов.

— О-о-о, — едва не хором ахнули гуляйпольцы.

— Ну и к ним шесть пушек, больше у меня нет.

— Григорий Иванович, — обернулся Махно к Серёгину. — Давай помогай.

— Не беспокойся, Нестор Иванович, будем привлекать конюшни предприятий.

Беленкович остался ночевать у Махно. Нестор, всё ещё не веривший в такое счастье, свалившееся неожиданно гуляйпольцам, признался в темноте гостю:

— Знаете, товарищ Беленкович, нам даже не верится.

— Во что не верится?

— Ну вот, вы так щедро отвалили.

— Эх, товарищ Махно, вы же сами видите, что творится. Александровск вот-вот падёт. Что мне сберегать это для гайдамаков? А с Дона того гляди Алексеев или Корнилов явятся. Им что ли приберегать? Нет, я даже рад, что вы появились. Хоть вы и анархисты, но коммунисты же.

— Всё, — сказал уверенно Махно. — С таким арсеналом мы из села настоящую крепость создадим. Гайдамаки зубы поломают о Гуляйполе.

— Дай бог, дай бог, — зевнул Беленкович. — Я поверил в вас, товарищ Махно.

Такое упоминание бога от большевика-коммуниста странно было слышать, но Нестор подумал: «Привычка, не велик грех», даже не сообразив, что и сам думает на церковном наречии.

Такое количество новенького оружия подвигло гуляйпольцев к созданию своего анархистского полка. И сразу встал вопрос: где взять командиров, знающих оружие, военное дело и вообще умеющих командовать?

К Махно вызвали Шаровского.

— Послушай, Василий, ты кем был на войне?

— Старшим феерверкером в артиллерии.

— Значит, в пушках соображаешь?

— Обижаете, Нестор Иванович.

— Феерверкер — это звание что ли?

— Ну да, унтер-офицер.

— А у нас ты будешь начальником артиллерии. Бери все пушки, набирай команду, обучай. И только.

— Ой, Нестор Иванович, — расплылся в счастливой улыбке Шаровский. — Ой, спасибо. Да я их в месяц надрессирую.

— Месяц долго, Василий. Укладывайся в неделю или в две.

— Есть! — козырнул по-военному Шаровский. — Выучим в неделю.

После ухода Шаровского Махно с Белашом, Калашниковым, Лепетченко, Шнайдером и Веретельниковым стали соображать, с чего начать, как вооружать народ.

— Надо выдавать всем желающим, — предложил Лепетченко.

— Это уже было, Саша, когда полк разоружали. Забыл? Некоторые по две-три винтовки ухватили. А потом, когда на Александровск отряд сколачивался, многие из них и записываться не хотели, и винтовок не отдавали.

— Нет, товарищи, — заговорил Белаш. — Я думаю, надо начать с командиров. Назначим командиров рот, скажем, и каждый из них пусть набирает бойцов, перепишет их. Вот как я тогда. И он будет по списку выдавать оружие и записывать номера винтовок, чтоб воровство предупредить.

— Это верно, Виктор, сообразил.

— Если б я тогда не переписал отряд, мы бы и половины винтовок не нашли.

— Тогда давайте думать, кого в командиры писать, — сказал Нестор. — Полагаю, надо фронтовиков. Вот как Шаровский.

— Подойдёт и твой брат, Сава например. Он в Александровском походе неплохо командовал.

— Согласен, Саву Махно. Ещё кого?

— А Волох например, — предложил Шнайдер. — Сахно-Приходько, Волков.

— Пиши, Виктор, — кивнул Нестор Белашу.

— Они все бывшие офицеры, — усомнился Лепетченко.

— Ну и что? Значит, в военном деле секут. Они же, в конце концов, гуляйпольцы. И защищать свой родной угол вполне могут.

— Соловей, — подсказал опять Шнайдер и вдруг, несколько смутившись, предложил: — И я бы мог ротой командовать.

— Командиром полка, конечно, выберем Нестора Ивановича, — сказал Лепетченко.

— Нет, товарищи, я не подхожу. В армии и дня не служил. Тут нужен человек воевавший. А моё дело митинг, агитация.

— Вот Аполлон Волох подходит, — сказал Шнайдер.

Возражений не было, командиром полка решили назначить Волоха.

Тут наконец подал голос секретарь группы анархистов Калашников:

— Знаете, надо обязательно создать роту или батальон из твёрдых анархистов.

— А черногвардейцы разве не твёрдые анархисты? — спросил Махно.

— Черногвардейцы — это твоя охрана, Нестор. А то было б самое надёжное подразделение, которое можно посылать на самые ответственные участки.

— Это неплохая мысль, — заметил Белаш. — Кого предлагаешь в командиры этой группы?

— Черногвардейца Семёна Каретникова.

— О-о, с удовольствием уступлю, — засмеялся Лепетченко. — Семён в отряде быстро наведёт порядок.

— Товарищи, так как со мной решили? — напомнил о себе Шнайдер. — Буду я командиром роты?

— Будешь, Лева, я же сказал, — успокоил Белаш.

Обговорив командиров, решили, что дежурства по гарнизону будут по-ротные. Каждая рота дежурит сутки и отвечает за порядок в селе, за оружейные склады, выставляет посты и заставы на дорогах, бдит, одним словом.

— Но главное, — сказал под конец Махно. — Мы должны готовить роты и батальоны в помощь красногвардейцам, сражающимся с гайдамаками.

Гуляйпольцы не зря спешили. Центральная Рада ещё в январе вступила в сговор с немецко-австрийским командованием и попросила их помочь изгнать из Украины красногвардейцев, навести в Украинской республике порядок. Одним словом, помочь стать независимой от революционной России.

Советское правительство, понимая смертельную угрозу для революции, третьего марта заключило так называемый Брестский мире Германией, по которому уступило ей огромную территорию, куда, помимо Прибалтики и Белоруссии, вошла почти вся Украина.

Многие партии считали этот мир предательством. Но Махно был его сторонником и утверждал, что Ленин поступил мудро, доказав необходимость этого «похабного мира» в этих условиях.

— Мы это всё вернём в будущем. Накопим силы и вернём.

Так что, после заключения Брестского мира Германия считала Украину своей законной добычей и менее всего нуждалась в Центральной Раде.

Гуляйпольцы решили защищать свою свободную территорию от кого бы то ни было, оружие получали все желающие, записавшиеся в сводные роты. Каждый взрослый коммунар имел винтовку и без неё никогда не выезжал в поле. Имелись в коммунах и пулемёты.

В балке, за селом, целыми днями трещали выстрелы — шло обучение молодёжи военному делу. Под руководством доктора Лося был создан санитарный отряд, который во время предстоящих боёв должен был оказывать помощь раненым.

Командующий красногвардейскими отрядами под Чаплиным Егоров попросил у гуляйпольцев помощи, и туда был отправлен анархистский батальон в семьсот сабель под командой Семёна Каретникова. Сам Махно выехал в Цареконстантиновку для координации действий с другими революционными отрядами.

В это же время на квартире Аполлона Волоха собрались командиры Сахно-Приходько, Соловей, Прийма, Бык, Волков.

— Господа офицеры, — начал Волох, — может быть, пора кончать эти игры. Мало нам было фронта? Почему мы должны подчиняться этому каторжнику Махно, ни дня не бывшему в армии?

— Правильно, Аполлон, — поддержал Прийма. — Он и не представляет, каких жертв стоит война.

— Это же смешно, — подал голос Волков. — Село выступит против регулярной армии. Нас попросту сомнут, а село сожгут.

— Вот именно, — подхватил Осип Соловей. — Этого Махно надо было давно шлёпнуть и все дела.

— Шлёпнуть его не так просто, — вздохнул Сахно. — Вокруг него всё время эти черногвардейцы во главе с Лепетченко.

— А гранатой что, нельзя?

— Можно, конечно, но не забывайте — у него в селе колоссальный авторитет, убийцу толпа разорвёт. Попробуй найди желающего.

— Я предлагаю, господа, пока Махно нет, арестовать весь его штаб и расстрелять, — предложил Волох.

— Но он может вызвать своих анархистов с фронта.

— Этих можно попросту в пути разоружить.

— А тогда зачем ждать, когда он их вызовет, если мы сможем отозвать их сами. Окружим, наведём пулемёты.

— Отозвать? Каретников нас не послушает.

— А мы пошлём ему приказ от имени Махно.

— Но для этого надо подделать его подпись.

— Это проще пареной репы, я подделаю, — вызвался Прийма.

Затем встал вопрос, какое подразделение можно использовать в операции по аресту штаба, членов Совета и анархистов-активистов.

— Я думаю, роту Шнайдера, — сказал Волох.

Положение красногвардейцев и анархистов на фронте ухудшалось не по дням, а по часам. Плохо обученные, полураздетые, они не могли противостоять хорошо вооружённому противнику.

Фронт откатывался к Азовскому морю. В Таганроге, переполненном беженцами, ранеными и остатками разгромленных отрядов, Махно безуспешно пытался отыскать следы своих гуляйпольских коммунаров. Ему помогали брат Сава и Степан Шепель.

— Я же велел Лепетченко вести их на Таганрог, — размышлял Нестор.

— Ты что думаешь, военные дороги прямые? — возражал Сава. — Они так иной раз закуделят, что ни конца ни начала не найдёшь. Лишь бы выкарабкались.

— Настя беременна, вот в чём беда. Угораздило её.

— Это вас двоих угораздило.

— Знаешь, Сава, давайте-ка вы со Степаном гребитесь поближе к фронту и всех наших, кого встретите, направляйте сюда, в Таганрог. А я пойду в Совет, может, чего у них нащупаю.

В коридоре здания Советов, среди снующих людей, Махно увидел знакомую кубанку с малиновым верхом. Обрадовался встрече:

— Товарищ Мария, здравствуй.

— Здравствуй, товарищ Махно, — сунула ему жёсткую ладонь Никифорова.

— Какие новости?

— 12 апреля в Москве большевики разгромили наши организации.

— Час от часу не легче, — нахмурился Махно, беря папиросу из предложенного Марией портсигара. — Здесь нас гайдамаки с немцами давят, там — свои.

— Свои, — хмыкнула Мария, чиркая спичкой. — Ты чего здесь?

— Да хочу узнать про наших коммунаров. А ты?

— Мне приказано зачем-то явиться к товарищу Затонскому, представителю ЦКа.

— А кто приказал-то?

— Да какой-то красногвардейский начальник Фаскин. Вот жду. Там у Затонского люди. Выйдут. Зайду.

— Я тоже с тобой. Не возражаешь?

— Два анархиста. Это уже сила.

Однако едва они вошли в кабинет Затонского, как возле Никифоровой словно из-под земли выросли два красногвардейца.

— Никифорова, вы арестованы. Сдайте оружие.

— В чём дело, товарищ Затонский? — спросила Мария пышноволосого хозяина кабинета. — За что меня арестовывают?

— Честное слово, не знаю, — развёл тот руками.

— Вы что лицемерите? Я командир боевого отряда. Чей это приказ?

— Приказ Фаскина. К слову, ваш отряд подлежит разоружению.

Отдавая наган красногвардейцу, Мария повернулась к Нестору.

— Товарищ Махно, телеграфируйте главнокомандующему Антонову-Овсеенко о творящемся безобразии. Он знает меня.

— Хорошо, я сейчас же отправлюсь на телеграф, — повернулся Нестор к двери.

— Вы ко мне, товарищ? — окликнул его Затонский.

— Теперь уже не к вам, — огрызнулся Махно и вышел.

Придя на почту, Махно попросил бланк, взял ручку, начал:

«Главнокомандующему Украинским красным фронтом Антонову-Овсеенко. Таганрогские власти без всякого объяснения разоружили анархистский отряд Марии Никифоровой, прибывший с фронта на переформирование. Саму Марию, заманив в Совет, арестовали. Просим вас, товарищ командующий, вмешаться, отдать распоряжение освободить Никифорову, возвратить её отряду оружие и указать участок боевого фронта, куда отряд должен отправиться. Самодурство местных властей льёт воду на мельницу врагов революции. Председатель Гуляйпольского ревкома Нестор Махно, анархист-коммунист».

Отправив телеграмму, Махно пошёл в Федерацию анархистов, там уже знали об аресте Никифоровой. Какой-то матрос, отборно матерясь, призывал братву подняться и взять штурмом место заточения товарища Марии. И у него находилось немало сторонников. Пришедший из порта Мокроусов заявил:

— Це дило погано, хлопцы. Не треба того, суетиться. Расхлебаем. И не то расхлёбывали. На тюрьму полезешь, порежут пулемётами. Кому корысть? А то чего доброго шлепнут и Марию. Тут треба сперва узнать за ще её?

— Вон Махно там был, видел.

— О-о, приветанье, Нестор, — обратил наконец на Махно внимание Мокроусов. — Так за ще её?

— Кабы я знал. Арестовали по приказу какого-то Фаскина.

— Разберёмся. Я думаю, сюда надо вызвать наш бронепоезд из-под Елизаветовки, им командует анархист Гарин — товарищ решительный и боевой. Бронепоезд будет лучшим аргументом в разговоре с Фаскиным. А? Так шо не суетись, братва.

— Я только что дал телеграмму главнокомандующему Антонову-Овсеенко, — сказал Махно. — Надо подождать, что он ответит. Тогда и решать, что делать.

— Верно, Махно, будем ждать. Если он человек — заборонит.

— Ты слыхал, Мокроус, в Москве наших большевики громили?

— Иди ты. От кого слыхал?

— Мария же и говорила. Может, это от Москвы подуло. А?

— Чёрт его знает. Мы ж дерёмся получше красногвардейцев. Если нас начнут арестовывать, какой дурак на них воевать будет.

— Под собой же сук рубят, — согласился Нестор. — Неужели не понятно.

Вскоре в Федерации появился связист:

— Кто здесь Махно?

— Я, — поднялся из-за стола Нестор.

— Вам телеграмма от главкома.

С бьющимся сердцем Нестор развернул листок.

— Читай, братишка, громче, — крикнули от окна.

— «В Таганрогский Совет Затонскому, копик в ревком, Федерацию анархистов, Махно, — прочёл Нестор сразу охрипшим голосом. — Отряд анархистки Марии Никифоровой, как и товарищ Никифорова, мне хорошо известен. Вместо того чтобы заниматься разоружением таких революционных боевых единиц, я советовал бы заняться их созданием. Главком Антонов».

— Ур-р-р-р-а, — закричали сразу несколько человек, а матрос, выхватив маузер, пальнул в потолок.

— Тю, дурень, — поморщился Мокроусов. — Срикошетит, своих побьёшь.

— Я в матицу, — засмеялся матрос, весело продувая ствол и пряча маузер в кобуру. — Ради главкома.

На следующий день посыпались телеграммы из частей фронта: «Освободите Марию, головы сымем за неё!» «Руки прочь от товарища Марии!». Были среди них и матерные телеграммы, но телеграфист писать их дословно не решался, заменяя крепкие выражения многоточиями или начальными буквами слов.

Затонский, вызвав к себе Фаскина, бросил ему через стол телеграммы.

— Читай.

Тот прочитывал, на многоточиях краснел, конфузился, бормотал:

— Какое бескультурье.

— Ты вот что, культурный товарищ, на каком основании ты арестовал Никифорову?

— Но она бросила фронт.

— А ты? Ты-то что сюда с луны прибежал?

— Я переформировываться. И потом у меня есть жалоба елизаветградцев, что её отряд занимался там грабежами.

— Вот и проверяй, да поживее. Вон уже на путях стоит бронепоезд «Свобода и честь» с анархистской командой.

— Но, Владимир Петрович, как быть? Выпустить её, что ли?

— Это как хочешь, Фаскин. Заварил кашу, расхлёбывай.

Затонский сердито ходил по кабинету, что-то обдумывая, Фаскин сидел присмиревший, ожидая указаний.

— Придётся судить, Фаскин, — заговорил Затонский.

— Меня? — выпучил тот глаза.

— Да не о тебе же речь. Никифорову судить. Тебя, дурака, спасать надо.

— Не понял. Вы ж знаете, у трибунала один приговор — расстрел.

— А мы сделаем революционный суд чести. Новое — хорошо забытое старое. Назначим судьями пару коммунистов, пару эсеров, можно для солидности пристегнуть и анархистов, чтоб никому не пришло в голову осуждать нас за предвзятость. Судьи допросят свидетелей, саму обвиняемую и вынесут вердикт, скажем, не виновна, или какое-то порицание, смотря по доказательствам. И всё. Ей свобода. И овцы целы, и волки сыты. А главное, тебя от позора спасём. Как ты не понимаешь? Если ты её сегодня выпустишь без суда, тебе завтра анархисты кишки выпустят. Она же у них в героях, Жанна д’Арк.

Суд состоялся. Он был открытый, в зал пускали любого желающего: смотри, товарищ, какой у нас демократичный суд, мы ничего не скрываем.

Один из её защитников, анархист Гарин, командир бронепоезда «Свобода и честь» с пафосом вещал:

— ...Товарищи судьи, я совершенно уверен, что раз наш боевой товарищ Мария Никифорова сидит на скамье подсудимых, то только потому, что она видит в вашем лице настоящих революционеров и что, выйдя из суда, она получит обратно своё оружие, отряд и пойдёт с новой силой сражаться с контрреволюцией. Если б она думала по-другому, то я знал бы об этом, и с моей командой освободил бы её силой...

Это была уже неприкрытая угроза и громогласная подсказка уважаемому суду, какое надо принимать решение. Судьи были возмущены неприкрытым давлением:

— Товарищ Гарин, вы забываетесь, пытаясь указывать революционному независимому суду. Мы здесь для того и работаем, чтобы выяснить истину. Если Никифорова виновна, она получит по заслугам, если не виновна, суд предпримет все меры, чтобы вернуть оружие ей и её отряду.

Судьи тоже люди. Если, сидя за столом в зале суда, они изображали саму строгость и неподкупность, то удалившись в совещательную комнату, стали вполне всё понимающими. И в первую очередь начали перемывать кости Фаскину, благо он отсутствовал:

— Дёрнуло его её арестовывать.

— Вот именно. Как будто сам в Александровске не грабил население.

— А где отряду взять, если центр ни хлеба, ни патронов не присылает? Вот и выкручиваешься. Экспроприируешь.

— Что будем писать?

— Так... Факт грабежей в Елисаветграде не подтвердился. Пиши, пиши... поэтому признать Марию Никифорову невинной.

— Гы-гы-гы.

— Чего ты?

— Невинной она в девятнадцатом веке была, дурило.

— Ну а как надо?

— Невиновной.

Командировка Савы Махно через фронт, находившийся в семидесяти километрах от города, завершилась более или менее успешно. Он встретил и направил в Таганрог более десятка гуляйпольских анархистов.

Так удалось найти Веретельникова, Каретникова, Краковского, Коростылева, Марченко, Лютого и Горелика с Колядой. К концу апреля вернулись и Сава со Степаном Шепелем.

Для проведения конференции гуляйпольцам была предоставлена комната в Федерации. И хотя каждого прибывшего Махно встречал с искренней радостью и улыбкой, за стол председателя он сел мрачноватый.

— Что нос повесил, Нестор Иванович, — решил ободрить его Веретельников.

— Ах, Боря, какую организацию разогнали. И кто?

— Хорошо, что хоть не перестреляли нас. А ведь могли.

— То, говорят, Лепетченко постарался, — сказал Лютый.

— Саша? — удивился Махно.

— Ну да. Он где-то или перехватил Волоха, или письмо ему подкинул: если не освободишь товарищей, завтра будешь трупом вместе с семьёй. Ну Аполлон-то знал, что Сашка такими угрозами не разбрасывается. Мигом освободил, хотя Соловей возмущался этим: мол, отпускаешь на свою погибель.

— Что ж, ладно, — вздохнул Махно. — Будем надеяться на лучшее. А сейчас нам надо разобраться, где мы ошиблись, что допустили до разгрома организации. Это наперёд должно послужить нам уроком.

— Мне кажется, — заговорил Марченко, — мы погнались за количеством бойцов, выдавали винтовки всем желающим. Радовались: пять тысяч набрали. А кого? Командование офицерам доверили. Вот они и накомандовали.

— Если б не отправили отряд Каретникова под Чаплино, может, ничего бы и не случилось, — сказал Сава Махно.

— Причём отряд Каретникова, товарищи, — вступил в спор Лютый. — Немцы с гайдамаками были на подходе, вот офицерики и замандражили. Они-то понимали, что такая наша армия не выдержит первого же боя. Вот и решили откупиться головами анархистов да советчиков. С этим не вышло, откупились оружием нашим, пушками.

— Вот это, пожалуй, самое обидное, — крякнул Махно. — Сколько радовались: ну теперь повоюем. Повоевали, называется. Девять вагонов снарядов, два — патронов! Вот подарочек так подарочек контрреволюции.

— Не расстраивайся, братка, — сказал Сава, — большевики вон Украину немцам подарили. И нас не спросили.

— Да, их брестский мир миром не кончится. Ба-альшая грядёт драка. И Украине достанется, и России не меньше. Давайте решим, вернёмся ли в Гуляйполе?

— Возвращаемся, конечно, — чуть не в один голос зашумели гуляйпольцы. — Дома и родные стены будут помогать.

— Спасибо, хлопцы, — сразу повеселел Нестор. — Я от вас и не ожидал другого. Итак, мы возвращаемся на родину нелегально, организуем там подпольные группы по пять-двадцать человек и начинаем борьбу против Рады и немцев.

— Мне кажется, надо и помещиков тряхнуть. Они воротились вместе с немцами, — сказал Коростылев. — Празднуют победу.

— Будем и их уничтожать обязательно, — поддержал Нестор. — Конечно, товарищи, мы будем возвращаться не вместе, может, даже поодиночке, и пусть каждый, вступив на родную землю, сразу начинает работу среди крестьян. Наши крестьяне уже хлебнули воздуха свободы и их нетрудно будет организовать. И направить именно на помещиков, отнявших у них землю.

— Многие помещики мстят крестьянам, шомполуют их.

— Такой помещик вместе с семьёй подлежит смерти. Никакой пощады извергам. Далее, не забывайте о конфискации денежных средств, не говоря уже об оружии. Оружие, други, теперь нам уж никто не подарит, будем добывать у врага в бою.

— Хорошо, — сказал Веретельников. — А когда будем возвращаться?

— Я думаю, что каждый решает, когда ему удобнее. И безопаснее.

— Мы вот со Степаном решили сейчас же двинуться к фронту, — сказал Сава, — и чрез него пройти к Гуляйполю. У меня за детей душа болит.

— Я тоже с вами, — подал голос Каретников.

— Ну вот, трое определились, — сказал Нестор. — А ты как, Борис?

— Я хочу с тобой, Нестор, — ответил Веретельников.

— Хорошо. Но я прежде хочу найти нашу коммуну, а потом попробовать проскочить в Москву. Давайте назначим крайний срок возвращения для всех. Сегодня 30-е апреля. Я думаю, двух месяцев всем хватит.

— Хватит с лихвой.

— Таким образом, возвращаемся все в Гуляйполе в конце июня, крайний срок начало июля. Как раз начнётся уборка, крестьяне будут в поле, легко можно будет договариваться. А после уборки и вербовать в отряд.

— Нестор Иванович, давай решим и вопрос со Шнайдером, — сказал Веретельников.

— Так ты его так и не увидел?

— Нет. Прячется сволочь.

— Выходит, зря плакала пуля по нём в твоём нагане, — усмехнулся Махно.

— Я серьёзно. Вы же помните, как он клялся в своей любви к памяти Семенюты?

— А чего тут решать, — сказал Лютый. — Кто встретит предателя, обязан пристрелить его и всё.

— Мне как-то трудно верится, что Лева Шнайдер предатель, — усомнился Нестор. — Ну не могу себе представить.

— Так, выходит, я всё сочиняю, — обиделся Веретельников.

— Нет, нет, Борис, я не сомневаюсь в правдивости твоих слов.

— Ну так как? Заслуживает изменник Шнайдер смерти?

— Знаешь, давай отложим этот вопрос. Вернёмся в Гуляйполе, соберёмся большой группой, обсудим, может, удастся и самого Шнайдера заслушать, а вдруг объявятся важные обстоятельства. Я думаю, хлопцы меня поддержат. А осудить всегда успеем.

И «хлопцы» поддержали Махно, хотя он видел, что многие в душе не согласны с ним, а поддерживают из чувства уважения и сознания превосходства Нестора над ними.

Левке Шнайдеру ещё было отпущено пожить. Но какая уж это была жизнь?

К Москве поезд подходил утром. Ещё задолго до появления пригорода зашевелились, встревожились пассажиры. До Нестора доносились обрывки загадочных фраз: «Може, пронесёт...», «Какой там, они скрозь видят», «А у вас, вон, мучка повыбилась...», «А може, в вагоне остаться...», «Всё одно найдут, а там в чеку потянут...», «Ох, господи, до каких же пор, ведь своё ж кровное...».

— Товарищ, товарищ, — сунулся к Нестору рыженький сосед, ехавший с ним от Тамбова. — Али господин? Ныне ведь не знашь, как величать, простите великодушно. Не можете пронести мне чемодан?

— Куда?

— Ну через эту... ну через оцепление только. Я заплачу.

— Какое оцепление?

— Как? Разве вы не знаете? Сейчас поезд встречает заградительный отряд из чеки, будут у всех багаж проверять.

— А чего ищут-то?

— Как чего? Мучку-с... Хлеб-с.

У Махно под сердцем ёкнуло: «Неужто отымут мои запасы». Узнав в Тамбове, что в Москве голодно, он накупил на базаре булок, саек, набил полный чемодан. И вот, пожалуйте.

— У меня детишки голодом, жена больная, — ныл сосед. — Пронесите. А? А уж я вам век буду признателен.

— Извините, но у меня свой чемодан, — отвечал Нестор.

За окном долго тянулся пригород, замелькали трубы заводов, фабрик. Но вот и вокзал. Медленно выходили на перрон. У вагона толклись какие-то личности, негромко предлагая:

— Кому помочь? Недорого. Надёжно. Пронесём.

Но народ, видимо, уже был учёный, знал: обойдётся и дорого, и ненадёжно, и унесут; ещё глядишь и самого разденут. Даже рыжий сосед не «клевал» на зазывные предложения. С обречённым убитым видом сам волочил свой чемодан по перрону. Опытным взглядом Нестор определял этих несчастных: испуганные, униженные лица.

«Э-э, нет, — подумал Махно, — с виноватой рожей загребут, как пить дать. А у меня ж ещё и наган. Шлепнут за милую душу».

Поэтому он остановился, поправил на себе френч, фуражку, пожалел, что не побрился в Тамбове и, подхватив чемодан, пошёл уверенным шагом через вокзал, на выход. Именно там красноармейцы с винтовками «фильтровали» приехавших. Махно спокойно подошёл к контролю, поздоровался:

— Здравствуйте, товарищи.

— Здравствуйте, — отвечали те не очень-то вежливо. — Что у вас в чемодане?

— Запасное бельишко, мыло, щётка. Открыть?

— Нет. Проходите.

И тут же со стороны других контролёров послышалось жалобное причитание рыжего:

— Товарищи, дорогие, у меня дети, жена больная...

— Давай, давай, в отделении доложишь, не верещи.

Махно кинул в пролётку чемодан, сам впрыгнул следом.

— Куда прикажете, уважаемый? — обернулся бородач.

— На Введенку, любезный, дом 6.

Зацокали копыта, заколыхалась подрессоренная пролётка. Махно смотрел по сторонам, что-то не нравилась ему Москва. Облупленные стены домов, кучи мусора, серые спешащие куда-то люди, чувствовалось какое-то запустение.

— Первый раз в Москве-то? — спросил полуобернувшись бородач.

— Да нет, живал здесь.

— И иде ж, если не секрет?

— В Бутырках, папаша.

— О-о-о, — протянул многозначительно кучер. — Х-харошая фатера. Знатца, выходит, из товарищев будете?

— Угадал, отец, из товарищей.

— Часом, не из чеки?

— Нет, не из Чека. С Украины я.

— Ну, стал быть, я тя спрошу, раз ты товарищ. Вы что ж, так и будете заготовлять хлеб по вокзалам? Отымать у тех, кто за свои кровные его купляет?

— У нас так не делается, отец. Мне это тоже не нравится.

— А не нравится, так и скажи там наверху. Небось вхож туда. Разве ж так можно над народом изгаляться? Ране, бывало, я за копейку куплю у Филиппова булочку, съем и хорош. А ныне и за тыщу рублей такой не найдёшь. Зачем тогда Николашку скинули? Большаки, язви их в душу, править взялись, а толку?

Всю дорогу ворчал бородач, и горчило на сердце у Нестора от жалости к старику, от его сермяжной правды, от собственного бессилия утешить несчастного. Одно и смог — уплатить двойную цену за проезд.

— Сразу видно, человек с понятием, — поблагодарил извозчик. — Спаси тя Христос.

Нестор поднялся на второй этаж, позвонил. Дверь открылась, перед ним стоял незнакомый интеллигентный человек приятной внешности, с доброжелательной улыбкой.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил он.

— Я Махно, — представился Нестор.

— Боровой, — отвечал хозяин, указывая гостю дверь кабинета. — Сюда, прошу вас.

Лишь в кабинете Боровой спросил:

— Вы к кому, товарищ Махно?

— Я хотел бы видеть Аршинова.

— Он бывает у меня два раза в неделю, обычно во вторник и пятницу.

— Где я могу застать его?

— Скорее всего, в Федерации, сейчас она в Анастасьевском переулке.

— Вы позволите оставить у вас чемодан? Так неудобно с ним в городе.

— Ради бога.

Оставив чемодан, Махно вышел на улицу и направился к Пушкинскому бульвару. Почувствовав голод, зашёл в ресторан. Обед ему не понравился, о чём Нестор не преминул выговорить официанту:

— Дерёте такие деньги, а чем кормите?

— Чем располагаем-с, — огрызнулся официант. — Не нравится, не еште-с.

Махно, уже набалованный гуляйпольским вниманием, хотел устроить хаму скандал, но вовремя вспомнил, где находится, и что привлекать здесь к себе внимание не следует.

Недовольный вышел из ресторана, не успел пройти и десяти шагов, как услышал радостное восклицание:

— Ба-а! Кого я вижу?! Нестор!

Перед ним, раскинув руки для объятия, стоял его однокамерник по Бутырке Козловский. В новенькой кожанке, в высоких сапогах, белокурый красавец.

— Мечислав! — воскликнул с искренней радостью Махно.

Они обнялись, расцеловались.

— Уж не Чека ли ты? — спросил Нестор.

— Нет, бог миловал. Я всего лишь участковый милицейский комиссар.

— Всё равно лягавый.

Козловский не обиделся, посмеялся даже.

— Ах, Нестор, мы революционеры, сам понимаешь. Куда пошлёт революция, туда и идём. Кто-то же должен поддерживать порядок.

— Оно и видно. Порядок у вас везде революционный, на вокзале у пассажиров чемоданы чистите, в ресторанах кормите помоями.

— Ну, допустим, чемоданы чистим у спекулянтов, у тех, кто на нужде наживается, а что касается ресторанов... Слушай, Нестор, идём ко мне в комиссариат, чаю попьём.

— А там в кутузку. Да? — усмехнулся Махно.

— Обязательно, — расхохотался Козловский, — за контрреволюционные разговорчики.

Они пришли в комиссариат, Козловский с гордостью представил сослуживцам гостя:

— Товарищи, прошу любить и жаловать, революционер Нестор Махно, мой сокамерник по Бутырке. В своё время ухлопал полицмейстера. Проходи, Нестор, в кабинет.

В кабинете, придя в себя, Нестор попробовал возмутиться:

— Что ты там намолол, Мечислав? Какой полицмейстер?

— Какая разница, Нестор. Не за красивые же глаза тебе кандалы навесили.

— Я жандарма...

— Перестань. Зато видел, как у всех глаза округлились? Ещё бы, террорист в гости пожаловал... знай наших.

Мечислав постучал в настольный звонок, в дверях явилась девушка.

— Маруся, чаю нам и бутерброды с этим... Ну, сама знаешь.

Бутерброды оказались с чёрной икрой. Махно не преминул заметить:

— Вот уж истина, кто у власти — тот у сласти.

— А ты как думал, Нестор? — засмеялся Козловский. — То они гужевались, теперь наш черёд.

— А в ресторане помои подают. Обидно, если суть революции только в смене едоков у кормушки.

— Не усложняй, Махно. А было бы справедливо, если бы победившие жрали всё ту же тюремную баланду?

— Ты участвовал 12 апреля в разгроме анархистских организаций, Мечислав?

— Естественно. Мы на Поварской тряхнули один особнячок.

— И совесть тебя не гложет?

— Ни капли. Эти особнячки стали пристанищем криминалитета, брат. Ты не очень-то жалей о них. Воровские малины, притоны, вот что в них было, а анархия только на плакате.

— Так что, анархистов совсем разогнали?

— Почему? В Анастасьевском отвели им закуток, рядом с Комиссариатом внутренних дел.

— Угу. Под крылышко охранки, чтоб им было хапать сподручней.

Козловский расхохотался, погрозил пальцем:

— Ну хитрец ты, Нестор. Лучше расскажи, как там на юге России?

— Как вы накакали, так и есть.

— Почему мы?

— Ну а кто же? Большевики по Брестскому миру скормили Украину немцам.

— Но ты же должен понимать, что это временно. Вынужденно. Придёт время, наберёмся сил, вернём назад.

— Эх, Мечислав, назад просто так не получится. Отдавали — чернилом расписались, а отбирать — кровью платить будете. Думаешь, зря немцы спихнули Раду, а возвели гетмана Скоропадского.

— А какая разница.

— Есть разница. Скоропадский — генерал, вояка, и, поощряемый своими благодетелями, он постарается придушить революцию на Украине, выполоть все её ростки, эдакий Наполеончик в жупане. А у нас в Гуляйполе уже были коммуны, между прочим.

— Коммуны? — удивился Козловский. — Ну и, конечно, кончились так же, как прошлые?

— Зря ехидничаешь, дело вполне налаживалось. Если б не немцы и гайдамаки.

— Ну и с Парижской коммуной, если б не Тьер, всё было бы хорошо. Фантазёры вы — анархисты.

— Вот, кстати, подскажи мне, как добраться до нашей Федерации.

— Я тебя провожу до трамвая.

— Спасибо, Мечислав. И за чай, и за бутерброды. Если честно, впервые ел буржуйский деликатес.

— Ну, я рад, что угодил другу. И ещё, Нестор, перепрячь револьвер во внутренний карман, что ли. У тебя его за версту видно. Удивляюсь, как тебя ребята Феликса не замели. С ними шутки плохи. А лучше оставь наган дома.

— А если нападёт кто?

— Не шляйся по ночам, а днём не нападут.

Махно достал наган из бокового кармана брюк, переложил во внутренний френча. Козловский придирчиво осмотрел его.

— Тоже выпирает, но терпимо. Если вляпаешься, ссылайся на меня. Я постараюсь тебя выцарапать, с Дзержинским у меня неплохие отношения, мы ж земляки как никак.

— Спасибо, постараюсь не вляпываться.

Козловский проводил Нестора до трамвайной остановки, дождались нужного номера.

— Вот на этом. На четвёртой остановке сходи, там в двух шагах Анастасьевский. Привет Аршинову. До скорого.

Намётанным глазом Нестор выделил в снующих по переулку людях чекистов, слишком уж откровенно и бесцеремонно они изучали встречных, а главное, держались этакими хозяевами. Именно поэтому он не решился входить сразу в помещение Федерации, а наоборот, направился к закрытой двери Комиссариата внутренних дел, занимавшего внушительное здание.

Дёрнул за ручку, и тут же, ровно из-под земли, явился агент:

— Комиссариат откроется после трёх.

Махно явил на лице тень неудовольствия, словно сожалея, и не спеша направился к дверям Федерации, как бы желая убить время. Теперь, как он полагал, чекисты должны были потерять к нему интерес.

Лишь на третий день отыскал Нестор Аршинова — своего друга по каторге и учителя. Адрес его подсказали в Федерации:

— Аршинов — комендантом в отеле, что у Триумфальной площади.

— Да не комендант я, — засмеялся при встрече Аршинов. — А ради экономии живу у коменданта, тем более что он тоже был с нами в Бутырке.

— Кто?

— Бурцев.

— Ну тогда и меня приютите, надеюсь.

— Конечно. О чём речь.

Комендантская комнатёнка была невелика, но постель для Нестора приспособили между диваном Аршинова и столом. К вечеру Махно притащил свой чемодан с тамбовскими булочками, и они перед сном попили втроём чаек с сахарином, раздобытым Бурцевым на базаре. Хвалили булочки:

— В Москве такие разве что вожди едят.

— Да, скудновато у вас тут. Ещё ж и Украину немцам подарили, — пенял Махно. — Эдак, глядишь, через год-два перемрёте как мухи.

— Ты нас не пугай. Лучше расскажи, как там у вас?

— У нас на Екатеринославщине всё помаленьку налаживалось, в нашем уезде несколько коммун образовали, к севу готовились. Даже с вашей Прохоровской мануфактурой обмен наладили, мы им хлеб, они нам мануфактуру.

— Ну и как?

— А так. Властям не понравилось, что без них, видишь ли, обошлись. Арестовали вагоны с товаром. Пришлось силой отбирать. Правильно Кропоткин говорит, всякая власть — враг народа. И вот, пожалуйте, Брестский мир и у нас немцы. А хлеб вместо Москвы на Германию поплыл. Это как?

— А что с коммунами? — спросил Аршинов.

— Отступали вместе с войсками. Я свою первую отыскал аж в Царицыне, пристроил там на хуторе. Пусть переждут. Не вечно ж под немцем будем. Поднимем народ — выгоним.

Ночью, когда уже улеглись, Нестор признался Аршинову:

— Я, Пётр Андреевич, наверно, нынче отцом стал.

— Ну да? Почему наверно-то?

— Да в коммуне-то моя жена Настя на последнем месяце, вот-вот родить должна. Плакала. Просила остаться, подождать.

— Чего ж не остался?

— Так я к концу июня должен уже в Гуляйполе быть. А мне хочется с Петром Алексеевичем повидаться.

— С каким Петром Алексеевичем?

— Ну с Кропоткиным. Он же сейчас, кажется, в Москве?

— Да, в Москве. Но слышал я, собирается переезжать в Дмитров. А зачем он тебе?

— Ну как же. Наш теоретик, глава русского анархизма, поговорить с ним, посоветоваться. В Федерации-то нашей чёрт ногу сломит, кто во что горазд, всяк своё молотит. Оттого, наверно, и бессильны мы. Вон, большевики с левыми эсерами мигом революцию оседлали, теперь попробуй скинь их.

— Они сами себя съедят, Нестор. Грызутся меж собой. Добром это не кончится.

— Возможно. Но, думаю, анархистам и это не будет на пользу. Слишком мы разобщены.

А вы здесь, Пётр Андреевич, извини, занимаетесь болтовнёй. В Федерации разговаривал с анархистами. О чём, думаешь, горюют? О средствах. Мол, деньги нужны. Для чего? — спрашиваю. Газеты печатать. Это что? Большевики нас пулями, а мы их газетой. Так что ли?

Махно, заметив, что Бурцев становится день ото дня мрачнее, спросил Аршинова:

— Что это он? Осерчал что ли?

— Полагаю, тяготится нашим присутствием. Ведь он комендант и как бы покрывает твоё незаконное проживание здесь. Узнают чекисты, ему может нагореть за это.

— А как быть?

— Сходи в Моссовет, попроси ордер на бесплатную комнату. Ты же председатель Гуляйпольского Совета. Документы-то есть?

— Есть.

— Вот и сходи.

В Московском Совете один из секретарей, ознакомившись с документами Махно, сказал:

— Без разрешения ВЦИК, товарищ, мы не имеем права выделить вам бесплатную комнату.

— А где находится ВЦИК?

— В Кремле. Я вам выпишу туда пропуск. Во ВЦИКе вам сделают отметку на документах, и тогда мы выпишем вам ордер.

Нестору пришлась по душе эта бюрократическая процедура: «Раз в Кремль, значит, вполне возможно, удастся повидаться со Свердловым».

Поэтому при входе в Кремль он, подавая пропуск, сказал:

— К товарищу Свердлову.

Чекист, сидевший в будке у ворот, выписал ему ещё один пропуск, буркнул:

— Там отметите. Проходите.

Красноармеец с винтовкой проверил эти пропуска.

— Куда мне идти? — спросил Махно. — Где ВЦИК?

— А вот во дворе, на второй этаж. Там увидите.

Махно поднялся на второй этаж, дивясь полному безлюдью в коридорах и тишине во дворце. Несколько мгновений помедлил, выбирая направление: в какую сторону идти. Повернул налево.

Спросить было некого, поэтому читал таблички на дверях «Библиотека», «ЦК партии», «Секретариат». Табличку «ВЦИК» не увидел и решил зайти в комнату ЦК партии.

Подошёл к двери, прислушался. Ни звука. «Да есть ли там кто?» На всякий случай постучал в дверь и услышал: «Войдите».

В комнате сидело три человека, работали с бумагами.

— Здравствуйте товарищи, — сказал Нестор. — Скажите, пожалуйста, где находится ВЦИК?

— Я вам покажу, — поднялся из-за стола один. В нём Махно признал Бухарина, которого уже видел на одном из митингов. — Идёмте.

Они вышли в коридор.

— Вы откуда, товарищ? — спросил Бухарин, направляясь к лестнице.

— Я с Екатеринославщины, с Украины.

— У-у, — остановился у лестницы Бухарин. — Это любопытно. Как там у вас?

Это «коридорное» мимоходное любопытство не понравилось Нестору.

— Не мёд, — ответил коротко. — Вы обещали показать ВЦИК, товарищ.

— А вот в ту сторону коридора, вторая дверь, — сказал Бухарин и стал быстро спускаться по лестнице вниз.

Махно вошёл в кабинет. За столом сидела молоденькая девица.

— Что вам нужно?

— Я хочу видеть председателя Исполнительного Комитета Совета рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов товарища Свердлова.

— Ваши документы, — сказала девушка.

Проверив пропуска и документы Махно, она что-то записала себе в тетрадь. Выписала какую-то карточку и, вернув всё это Нестору, сказала:

— Вот здесь номер комнаты секретаря ВЦИК, пройдите к нему.

Повеселевший Махно вышел в коридор: «А кто-то толковал, что до них, как до богов, не доберёшься. Вот, пожалуйста. Одно худо, неужто такой пустяковый вопрос, как комната в гостинице, должны решать вожди?»

Секретарём ВЦИК оказался крупный вальяжный мужчина средних лет. Проверив документы Нестора, спросил заинтересованно:

— Так вы, товарищ, с юга России?

— Да. Я с Украины.

— Вы председатель Комитета защиты революции при Керенском?

— Да.

— Значит, вы социалист-революционер?

— Нет.

— Ас коммунистами вашей губернии вы имели какие-нибудь связи?

— Да, имел. Например, с председателем Александровского ревкома Михалевичем.

— Гм. Как крестьяне Юга отнеслись к приходу немецкой армии?

— Резко отрицательно, товарищ. Вместе с немцами вернулись и помещики.

— А какое отношение у крестьян было к Советской власти?

— Да они не успели её ощутить. То Центральная Рада, то немцы, а теперь ещё пал на их шею гетман Скоропадский.

Секретарь улыбнулся нежданно родившемуся каламбуру из уст посетителя, снял телефонную трубку.

— Яков Михайлович, у меня товарищ с юга России... Да. Я так и думал, — и, положив трубку, сказал Махно: — Вами очень заинтересовался товарищ Свердлов. Пройдите к нему. Он ждёт вас.

Председатель ВЦИК встретил Махно у двери, что приятно поразило Нестора: «Какие боги? Отличные товарищи!»

— Проходите сюда, товарищ. Садитесь.

Свердлов сел напротив Махно, поправил пенсне, улыбнулся поощрительно.

— Мне сказали, что вы с нашего бурного Юга, товарищ... Э-э?

— Махно, — подсказал Нестор.

— Товарищ Махно. Чем же вы там занимались?

— Тем же, чем занимались революционные труженики украинской деревни. Мы создавали сельскохозяйственные коммуны, через профсоюзы мы воздействовали на заводчиков и фабрикантов.

— В чём же выражалось это воздействие?

— Как в чём? Заставили повысить рабочим зарплату, например. Выплатить контрибуцию в поддержку революции.

— А коммуны? Вот вы говорите о сельскохозяйственных коммунах. Кто же в них шёл?

— В первую очередь бедняки.

— Что вы говорите, товарищ? Насколько нам известно, ведь крестьяне на Юге в большинстве своём кулаки и сторонники Центральной Рады.

Махно рассмеялся.

— Яков Михайлович, всё это чистой воды враньё. Наш уезд никогда не признавал Раду, не исполнял никаких её указаний. А комиссара Временного правительства я лично выгнал едва не в шею.

— И что, Рада не послала на вас войско?

— Посылала. А что проку? Мы создали свой вооружённый отряд и могли постоять за себя.

— Гм. А что ж ваши отряды не поддержали наших красногвардейцев? У нас есть сведения, что южное крестьянство заражено украинским шовинизмом и всюду встречало экспедиционные немецкие войска и отряды Центральной Рады с радостью, как своих освободителей.

— Плюньте тому в глаза, кто вам это говорит, товарищ председатель. Я лично организовывал крестьянские вольные батальоны для революционной борьбы против немцев и Центральной Рады. Что касается красногвардейских отрядов, они всегда были привязаны к железным дорогам и зачастую, ещё не соприкоснувшись с противником, поспешно отходили. Извините, но крестьянство красногвардейским отрядам не верило.

— Почему?

— Да потому что они держались за железные дороги, я же говорил вам. И отходили, бросая безоружные деревни на произвол судьбы. Какая ж могла быть им вера?

— М-да, — вздохнул Свердлов. — Красногвардейцы — это не армия, согласен с вами. Но сейчас мы создали регулярную Красную Армию, и если южное крестьянство так революционно, как вы его мне представляете, то мы имеем большие шансы, что немцы будут разбиты, гетман низвергнут, и в недалёком будущем Советская власть восторжествует на Украине. Как вы думаете?

— Это будет зависеть, Яков Михайлович, от подпольной работы, какая будет вестись там. Я лично считаю, что надо готовить массы к открытому восстанию против оккупантов и гетмана. Без восстания нельзя немцев заставить уйти с Украины. А в силу Брестского мира вы не можете пустить на немцев Красную Армию. Так что основная надежда — революционное восстание крестьян и рабочих. К этому их надо готовить.

Свердлов что-то записал в записную книжку. Взглянул в глаза Нестору:

— Вашу точку зрения я разделяю, товарищ Махно. Но не могу понять, кто вы такой, коммунист или эсер?

Нестор поморщился, помедлил и наконец молвил:

— Почему вас так интересует моя партийная принадлежность? Разве вы не видите по документам, кто я? Какую роль играл в организации революционного движения в нашем крае?

— Извините, товарищ Махно, я никак не думал обидеть вас каким-то подозрением. Мне просто...

— Я анархист-коммунист, товарищ Свердлов.

— Да какой же вы анархист-коммунист, товарищ, если вы признаете организацию трудовых масс на борьбу с властью капитала? — улыбнулся Свердлов. — Для меня это никак не понятно.

— Анархизм, — посерьёзнел Махно, — идеал слишком реальный, чтоб не понимать его.

— Так-то так, но вот вы совершенно не похожи на анархистов, которые осели было тут на Малой Дмитровке.

— Это которых вы разгромили?

— Нуда.

— Разгром вашей партией анархистов на Малой Дмитровке я считаю печальным явлением. Такого в дальнейшем надо избегать хотя бы в интересах революции.

— Ну, вы не в курсе, что это были за анархисты, — пробормотал Свердлов и вдруг, поднявшись, подошёл к Махно, взял за плечи: — Знаете что, товарищ, вы, я вижу, хорошо осведомлены о действительном настроении крестьян. Товарищ Ленин выслушал бы вас с большим вниманием. Хотите я позвоню ему?

— Но я больше того, что рассказал вам, — смутился Нестор, — ничего ему не смогу сообщить.

Но Свердлов уже звонил по телефону:

— Владимир Ильич, у меня находится товарищ с юга России, он привёз весьма важные сведения о крестьянах юга и их отношении к немецкой экспедиционной армии. Да, я так и подумал, что это вас заинтересует... Когда?.. Хорошо, я приду с ним к вам... Договорились.

Свердлов положил трубку:

— Ну вот, товарищ Махно, завтра в час дня зайдёте сюда и мы пройдём к товарищу Ленину. Вот вам пропуск ко мне. Только уж, пожалуйста, не подводите меня.

Нестор взял пропуск и спросил:

— Товарищ Свердлов, я зайду, но как быть с бумагой Моссовету, чтобы дали мне бесплатную комнату? Мне же придётся ночевать в сквере на лавке.

— Не беспокойтесь, товарищ, всё устроим завтра, — Свердлов протянул руку Махно. — До свидания. Жду вас к часу.

«Боится, что я не приду, — подумал Нестор. — «Устроим завтра». Ночуй, где хочешь».

Выйдя из дворца, он прошёл к царь-пушке, постоял возле неё, подумал озорно: « Вот бы залезть в неё да и заночевать. Трудно ему было черкнуть два слова. Страхуется председатель, а ну не приду. А за бумажкой на квартиру, хошь не хошь, явишься. Пойду в дом профсоюзов, переночую у Маслова, товарищ по каторге, не откажет».

С паспортом на имя учителя Шепеля Ивана Яковлевича Махно с великим трудом пробирался на родину.

В ночь на 3 июля он дошёл до деревни Рождественки, находившейся недалеко от Гуляйполя. Постучал в окно хаты знакомого крестьянина Клешни.

— Кто там? — послышался сонный голос.

— Открой, Захар, это я — Нестор.

В нижнем белье Клешня явился на пороге.

— О-о, Нестор Иванович, здравствуй!

— Тише, Захар, услышат соседи. Называй меня Иваном Яковлевичем. А если спросят: кто? Скажешь, мол, родич заезжал.

— Заходи, Нёс... Иван Яковлевич.

— Нет. В хату я не пойду, не хочу тебя и детей твоих подводить. Спрячь меня в какой сарай.

— Что ты, Иван Яковлевич, как вартовые или немцы налетают, в первую очередь по сараям и клуням шастают.

— А где ж тогда безопасней?

— Лучше на горище. Туда если заглянут, так всё равно не разглядят. Там и днём темно. Ляжешь за трубу и с фонарём не убачат.

Захар притащил какую-то дерюгу, тулупчик, проводил Нестора на чердак.

— Ото тут и лягай, а насчёт моих хлопцев не боись. Они хучь и невелики, но умеют держать язык за зубами. Не то что вартовым — соседям не проговорятся.

Потом, нащупав в темноте голову Нестора, приклонившись к уху, прошептал:

— В левом наружном углу в соломе крыши две бомбы схованы, а в правом — винтарь с патронами.

— Спасибо, Захар, — так же негромко поблагодарил Махно. — У меня тоже есть кое-что. Даст бог не понадобится.

Растревоженный встречей с земляком, Нестор долго не мог уснуть, хотя и чувствовал сильную усталость.

«Спать, спать», — уговаривал он себя и наконец, под пение третьих петухов, забылся.

Проснулся уже едва ли не в полдень. На чердаке было довольно светло; солнечный луч протискивался в щели вокруг печной трубы. Со двора доносись гомон игравших детей, квохтанье кур.

Осмотревшись, Нестор увидел стоявшую у него в изголовье крынку, глиняную кружку и калач, лежавший на ней. «Позаботился Захар, — подумал Махно. — А я и не услышал, когда он приходил. Этак во сне и вартовые повяжут, как курёнка».

В крынке оказался каймак, и Нестор, налив полную кружку, ел так, что за ушами трещало: «Ну вот, не то что московский кипяточек да сухари». Позавтракав, открыл чемодан, достал тетрадь, карандаш и начал писать письмо гуляйпольцам: «Товарищи, после двух с половиной месяцев моего скитания по революционной России я возвратился снова к вам, чтобы совместно заняться делом изгнания контрреволюционных армий с Украины, свержением власти гетмана Скоропадского и недопущением на его место никакой другой власти...»

Вдруг со стороны сарая, где кончался потолок хаты, послышался тихий стук лесенки, появился Клешня.

— Добрый день, Иван Яковлевич. Вже бачу и писаниной занялся.

— Здравствуй, Захар. Спасибо за завтрак. Вот пишу письмо в Гуляйполе, товарищам. Отнесёшь?

— А я пошлю старшего хлопчика, он мигом смотается. Самому мне нельзя.

— Почему?

— Ну як же, Иван Яковлевич, вы счас на моей ответственности. Не могу я со двора сойти.

— Хорошо. Я сейчас допишу. Подожди.

Захар присел на прогонное бревно крыши, стал ждать. Махно быстро окончил письмо, дописав в конце боевой призыв: «...Да здравствует Украинская социальная революция! Ваш Нестор Иванович Махно. 3 июля 1918 года».

Свернув записку, хотел надписать адрес, но передумал:

— Адресат писать не стану. А ну попадётся хлопчик. Пусть несёт к Лепетченкам. Запомнил?

— Ну а як же ж? Знаю я их.

— Иван и Саша, конечно, в бегах. Пусть передаст кому из братьев: Павлу, Дмитрию или Сергею. Если и их не окажется, то Марии. Пусть, если сможет, принесёт ответ.

Мальчик вернулся уже в темноте, и Нестору пришлось спуститься вниз, в хату, у огня прочесть ответы; их оказалось три.

— Ну шо там, Иван Яковлевич, пишуть? — спросил Захар.

— Очень рады, что я появился, зовут в Гуляйполе.

— Они шо там, чи сказылысь? Вас же сразу схватят.

— А вот в этом письме, наоборот, не велят появляться пока. Слишком часто идут обыски.

— Ну вот это правильно советуют. Нельзя вам сейчас туда, Иван Яковлевич. Ни в коем случае.

— Ну, там посмотрим, — раздумчиво сказал Махно и, собрав письма, отправился на чердак.

На третьи сутки какой-то говор во дворе разбудил Нестора, он прислушался к обрывкам фраз и уловил сказанное Захаром: «Евдокия Матвеевна, идите в хату». «Господи, неужто мама?!»

Он пробрался к лестнице, спустился вниз и на выходе из сарая столкнулся с Захаром. Клешня шепнул тихо:

— Ваша мать, Иван Яковлевич.

— Я понял, Захар.

— Ступайте в хату, огня не вздувайте, а я пока посторожу во дворе.

Едва Нестор перешагнул порог, как оказался в объятиях матери.

— Сынок! Милый, — шептала она, прижимаясь сухими губами к его лицу.

Махно ощутил на лице слёзы матери:

— Что вы, мама? Зачем?

— Сынок, я так боюсь за тебя, — шептала старушка. — Я тут принесла хлеба, сала, яичек.

Они сели у стола, Евдокия Матвеевна всё старалась разглядеть лицо сына.

— Ты похудел, сынок.

— А от кого ты узнала, что я здесь?

— Маруся Лепетченко прибежала, рассказала о тебе. Они там получили твоё письмо, переписали его несколько раз и передали по дворам. Голова варты шум поднял. Кто-то пустил слух, что ты уже в Гуляйполе. Немцы переполошились, ищут тебя. Ох, боюсь я, милый. Здесь очень близко, уехал бы ты куда подальше.

— Куда, мама?

— Хошь бы в Терновку, там мой брат живёт, Исидор Передерий. Всё ж родной дядя тебе, да и далеко она, в 80 верстах.

— Ладно, мама. Расскажи хоть, как живёшь?

— Ой, сынок, — охнула Евдокия Матвеевна и опять залилась слезами. — Хату-то нашу сожгли, мне даже вынести ничего не дали.

Нестор поглаживал вздрагивающие плечи матери, бормотал утешительно:

— Ну ладно, ладно, мама. Что ж делать?

Но мать вдруг через подступившие рыдания вымолвила:

— А Емельяна-то, Емельяна, сынок... рас-с-стреляли. Прямо на глазах у жены и деток.

У Нестора оборвалось сердце: «Инвалида! Сволочи! Отца пятерых детей!» У него мгновенно пересохло во рту, он затряс мать за плечо:

— А Сава? А Гриша?

— Гриша бежал. Саву немцы взяли и хотели тоже расстрелять, но сказывают, мол, за него помещики просили, мол, из-за него брат Нестор всех нас пожжёт. Увезли Саву в Александровскую тюрьму.

— Правильно они говорили: буду жечь, обязательно буду жечь — и за Емельяна, и за Саву. Они у меня ещё поплачут, — бормотал Нестор, чувствуя, как по лицу его текли слёзы.

Они сидели, придавленные горем, мать тихо гладила руку сына, умоляла, всхлипывая:

— Сыночек, беги подальше, боюсь я за тебя. Ох, боюсь. Пережди где-нибудь, пересиди.

— Ладно, ладно, мама, — успокаивал он тихо, но думал супротивное: « Вот теперь-то я никуда не уйду. За братьев я с них вдвое, вдесятеро взыщу. Теперь они мне уже кровные враги».

Наплакавшись, мать и сын притихли, прижавшись друг к другу. Из горенки бесшумно явилась жена Захара, тихо взяла старушку за плечи.

— Идемо, Евдокия Матвеевна, я там вам постелила.

— Да, да, мама, ступай отдыхай, — поднялся Нестор.

Он вышел во двор, там на завалинке сидел Клешня. Увидев Махно, поднялся ему навстречу:

— Наговорились?

— Наговорились. Ты знал, что мамин дом сожгли, а Емельяна расстреляли?

— Знал.

— Почему же не сказал мне?

— Жалко вас было, Иван Яковлевич. Такой вестью и убить можно.

— Может, ты и прав. Завтра найди маме попутную подводу, хватит ей ноги бить.

— Я могу и сам её увезти.

— Ни в коем случае. Может, за ней следят, и тебя загрести могут, а там и до меня доберутся. Возница должен быть совершенно посторонний, ничего не знающий. Аты послезавтра меня повезёшь.

— Куда?

— В Гуляйполе.

— Да вы что, Иван Яковлевич? Зачем на рожон лезти?

— Так я решил, Захар. И только. Да не вздумай маме об этом проговориться. Не пугай её.

Выехали Клешня с Махно ночью, и едва не на полпути Нестор велел остановиться. Слез с воза.

— Езжай назад, Захар. Спасибо, тут я уже пешком доберусь.

— Подъехали хотя бы к околице.

— Нет, нет. При въезде наверняка либо вартовые, либо немецкий патруль дежурит. Нечего рисковать.

Махно свернул с дороги, затерялся меж копен. Клешня повернул назад. Тревожно было у него на душе. Сколько раз он пытался отговорить Нестора: «Не делать глупости, не соваться волку в пасть». Но тот заладил одно: «Надо. И только».

Нестор, сжимая в кармане рукоять пистолета, пробирался задами. Наконец, в одном месте перелез через изгородь, пошёл по тропинке между подсолнухами к избе. Он знал, что здесь живёт вдова не вернувшегося с германского фронта солдата и что ей он вполне может довериться.

Стучать в окно он не решился, могли услышать с улицы, тихо подёргал сеночную дверь. Раз, другой. Наконец послышался голос:

— Кто там?

— Мотя, это я. Открой.

— Кто?

-— Открой, увидишь.

Женщина подняла деревянную закладку, приоткрыла дверь.

— Батюшки! — ахнула. — Нестор Иванович, — и сама же зажала себе ладонью рот. — Как же это вы? Разве ж можно? Вас ищут.

— Тихо, Мотя. Проводи меня в хату. Огонь не вздувай.

— Проходьте, проходьте, — засуетилась хозяйка. — Сидайте к столу. Сейчас я приготовлю чего поужинать. Чай, голодные?

Махно сел на лавку у окна, чтоб видеть двор. Мотя возилась у печки.

— У меня борщ, вечор варила. Ещё горячий.

— Борщ — это хорошо, давно не едал, — сказал Махно.

Она налила ему полную миску, положила ломоть хлеба.

— Исты на здоровьичко.

— Я буду есть, а ты рассказывай, — сказал Махно, беря ложку.

— Ой, Нестор Иванович, таке горе, таке горе, не знаю як и начать. У вас в семье...

— Я знаю уже, — осадил её Нестор. — Не будем бередиться, мама всё рассказала. Ты скажи, как народ: что делают, о чём думают, к чему готовятся.

— Народ дюже недовольный, Нестор Иванович...

— Мотя, зови меня Иваном Яковлевичем. У меня документ на это имя. Конечно, местные вартовые меня в лицо знают, а если немцы, так они-то меня не видели. Я для них Шепель. Учитель. Хорошо?

— Хорошо, Иван Яковлевич, я всё поняла. У нас и вартовые есть нездешние. Один приехал сюда с матерью и сестрёнкой. Наши парни раз поймали его и решили убить, а он взмолился, что де пошёл в вартовые, чтоб с голоду не умереть и мать с сестрёнкой прокормить. Ну наши сказали: будешь нам служить — будешь жить. Он согласился и слово держит, об облавах и обысках всегда предупреждает. Ну, наши узнали, что на его шее действительно мать-старуха и сестрёнка, подкинули ему куль муки, сала там, картошки. Он на седьмом небе, теперь служит не за страх, а за совесть.

— Это молодцы, что среди вартовых своего человека имеете. Как его звать-то?

— Микола Холявко. Если б не он, Лютого давно бы поймали.

— Лютый здесь? — обрадовался Махно.

— Здесь. Он теперь Петром стал.

— Вот это радость. Я Иваном, он Петром.

— А он не очень обрадуется, узнав, что вы здесь.

— Почему?

— Он со всеми переругался, кто хотел звать вас. Мы, говорит, не можем рисковать головой Нестора Ивановича, звать его рано. Вот подготовимся, вооружимся, сколотим отряд, тогда и позовём.

— Нет, Мотя, я не могу ждать. Завтра же мне надо увидеться с людьми, с верными, надёжными. Кстати, предупреди и их, чтоб все звали меня Иваном Яковлевичем.

— Хорошо, Иван Яковлевич, с утра пошлю своих хлопцев.

— А как они? Надёжные?

— Мои-то орлы? Оба в отца. А ведь он ещё до войны в вашей анархистской группе состоял, не последним был.

— Помню я. А где соберём народ?

— Это я посоветуюсь с Харитиной. Уж она-то обрадуется, узнав, что вы в Гуляйполе.

Утром, посылая сыновей-погодков четырнадцати и пятнадцати лет, Мотя наказывала им:

— Первой позовите сюда Харитину.

Харитина примчалась с тяжёлой кошёлкой, с порога приветствовала радостно:

— Иван Яковлевич, наконец-то! Здравствуйте вам! — долго не отпускала руку Нестора, трясла её: — Вы не представляете, как я рада. Без вас ничего у нас не делается. Для начала вот, я для вас принесла.

Харитина грохнула кошёлку на стол. В ней оказались два нагана, немецкий манлихер и три бомбы. Всё было прикрыто сверху свежим луком и укропом.

— Спасибо, Харитина. Но нельзя так рисковать. А ну патруль.

— А шо? Я на базар несу лучок продавать.

— Если б взяли в руку твою кошёлку, по весу бы определили, что там за лучок.

— Так мне как хлопцы сказали, шо вы тут, я подумала: у него ж ничего нема. А у мэне цего добра.

— Харитина, ты сможешь собрать наших уцелевших?

— Когда?

— Немедленно, сейчас же.

— А куда?

— Это сама решай, только сразу предупреждай, чтоб моего имени вслух никто не произносил.

— А что, если у меня же? А? Моя хата в Песках в самом краю села.

— Добро, собирай к себе. И я сразу приду.

— Иван Яковлевич, но по улицам шляются вартовые.

— Мотя, у тебя Найдётся лишняя юбка, платок?

— Есть праздничная.

— И бритву, пожалуйста.

— Мужнина в сундуке лежит.

— Вот и всё. Побреюсь. Переоденусь. И все дела. Харитина, на всякий случай, чем чёрт не шутит, если накроют нас у тебя, найдётся ещё «це добро», чтоб отбиваться?

— О-о, Иван Яковлевич, у меня под полицей и пулемёт есть.

— Ну Харитина, ну молодчина.

— Вы только командуйте, а уж я для вас чёрту хвист одирву.

— Ступай. Через час я буду у тебя с Мотей. Да наказывай, чтоб кучей-то к тебе не шли, по одному чтоб тянулись.

— К этому нас уже немцы приучили. Можно и не говорить.

Нестор явился на Пески в сопровождении Моти, переодетый женщиной. Под кофтой у этой «бабёнки» было два пистолета, в кошёлке — две бомбы.

В избе Харитины собралось более двадцати человек. Сидели на лавках, табуретах и даже на кровати. Появление в таком наряде Нестора развеселило народ:

— О-о, Иван Яковлевич, вас хоть сейчас под венец.

— Така гарна дивчина и не замужем.

Нестор решил подыграть настроению, подкатив кокетливо глазки, пропищал жеманно:

— От женихов ну просто отбою нет. А я сердце своё отдам лишь голове варты.

В другое время можно б было и похохотать над таким представлением, но сейчас посмеялись сдержанно, негромко. Махно тут же, скинув на плечи платок, прошёл к столу, где его уже ожидало главное место. Начал негромко:

— Здравствуйте, дорогие товарищи земляки.

И тут же к нему потянулись руки мужиков.

— Здравствуй, дорогой Иван Яковлевич. Мы так рады видеть тебя живым и здоровым.

Пришлось Нестору всех обойти, всем пожать руки. А с Лютым и обнялись даже. Тот успел шепнуть Нестору:

— У меня есть план.

— Потом, Петя, потом. Ну что, товарищи, — начал Нестор. — Я рад, что у земляков моих боевой настрой. Сколько властей на нашу голову свалилось. Сгинула Центральная Рада, так явились немцы с гетманом Скоропадским. Ну, у этого и фамилия указывает ему дорогу — скоро пасть должен.

Кто-то из присутствующих хихикнул, но Нестор и не взглянул в ту сторону.

— ...И мы ему в этом должны помочь. Сегодня нам трудно в условиях немецкой оккупации формировать роту или батальон. Поэтому будем создавать группы из пяти или десяти человек. Они будут нападать на помещичьи усадьбы, на патрулей, на разъезды. Разоружать их и по возможности уничтожать. Сейчас по всей Украине создаются подпольные группы. Надо устроить так, чтоб у оккупантов земля горела под ногами. Не давать им ни покоя ни передышки.

Более двух часов шло тайное собрание. Махно рассказал о своей поездке в Россию, в Москву, о коммунарах, спасающихся под Царицыным.

Под конец постановили: создавать вооружённые группы, бить помещиков, вартовых и немцев, где только возможно. Предателей пока не трогать, судить после. Во всём слушаться Ивана Яковлевича беспрекословно.

Нестор понял, что его по-прежнему уважают и ценят и на него надеются. Это вдохновляло. Когда собрание стало расходиться, к нему подошёл Лютый.

— Ну что у тебя за план, Петя?

— Я предлагаю взорвать немецкий штаб.

— Хорошая идея. Как ты это себе представляешь?

— Вечером мы с вами идём гулять; вы, естественно, девицей, я — кавалером. У штаба один часовой, я его беру на себя. Снимаю. А вы бросаете в окно парочку бомб. Ну?

— А потом куда?

— А потом скатимся вниз к реке и бережком, бережком. Искать-то бомбистов будут на площади.

— Надо подумать, это не плохая мысль. Сегодня ночуем здесь, у Харитины. Обсудим.

Хозяйка поместила их в крохотной боковушке, прилепленной к кухне и не имевшей даже пола.

— Я здесь зимой кур держу. Здесь в чём удобство, в случае если, не дай бог, нагрянут вартовые, вот откроете окно, оно на петлях. И были таковы, только не забудьте прикрыть окно, чтоб те не догадались. Я вам тут положу на курятник перину, одеяло, подушки.

Ночью, лёжа на курятнике, они до мелочей обсудили план нападения на штаб и уснули вполне удовлетворённые: «Завтра мы покажем им кузькину мать». Нестор, узнав как это всё просто, удивлялся:

— Как это вы раньше не догадались?

— Господи, Иван Яковлевич, с кем делать-то? Мужик бомбу-то и кинуть как следует не сможет. Ещё, чего доброго, сам на ней и взорвётся. А вы всё ж специалист.

Ну что? Оправдание было вполне удовлетворительное: бомбу бросить тоже надо уметь. Утром их разбудил громкий крик со двора:

— А ну-ка, хозяйка, кажи, кто у тебя есть!

— Предали! — мигом вскочили Махно с Лютым и, едва вздев портки, кинулись к окну. Открыли его, вылезли в огород и, пригибаясь, кинулись на зады, в подсолнухи. Не сговариваясь, забились в лопухи, под плетень. Едва перевели дыхание, Лютый зашептал:

— Я же говорил, вам нельзя здесь появляться.

— Кто же мог предать?

— Шила в мешке не утаишь, — сказал Лютый и тут же выматерился: — Что, Петя?

— Я ж под подушкой бомбы оставил.

— Как же это ты, — укорил Нестор. — Ты ж Харитину подвёл. Если найдут, её же арестуют, а там допрос. Ай, Петя, как же ты? Впрочем, мы оба хороши, бежали, как зайцы, не подумавши, не сообразивши.

— Тише, Иван Яковлевич, шось гомонят во дворе.

Они прислушались, и тут от двора донёсся крик Харитины:

— Яки люди? Яки люди?! — кричала она. — Кто бачив?

Она явно рассчитывала, чтоб её слышали прячущиеся.

— То приходили до мэне добри люди с днём ангела проздравляли. Чарку выпивали. Хочь бы и вы прийшли и вам бы пиднесла. А то зьявляются чуть свет, смущают бедную удовицу. Ни-ни, теперь проихалы, хлопцы, не заробыли.

— Молодец Харитина, — сказал Нестор. — Не растерялась.

— Значит, успела спрятать бомбы.

Потом всё стихло, видимо, вартовые съехали со двора, и через некоторое время Харитина появилась в огороде.

Она, продолжая разыгрывать возмущённую хозяйку, двигалась, срывая на ходу сорняки, догадываясь, где могли прятаться её поночевщики. Остановилась у плетня, приложила руку козырьком, посмотрела вдаль, в поле, и не поворачивая головы, тихо спросила:

— Вы тут?

— Здесь, — отвечал Лютый. — Что там случилось, Харитина? Кто нас предал?

— Да никто не предавал. Просто вчера кто-то из вартовых видел, как от меня люди выходили. Вот и явились. Хорошо Холявко закричал: «Хозяйка, кажи кто у тебя!» Не Микола, накрыли б вас сонных в курятнике эти псы.

— А как же бомбы?

— Какие бомбы?

— Ну у нас под подушкой были.

— Микола, наверно, спрятал. Он сразу кинулся в боковушку. Потом вышел оттуда, доложил унтеру: « Ничего не обнаружено». А те пошарились ещё в горнице, на печке. Вижу, ничего не нашли, я и начала их срамить, такие-сякие, честную вдову позорите.

— Да мы уж это слышали.

— Сидите тут теперь до вечера, пойду приготовлю чего вам поесть.

— А как передашь?

— Да вот сюда принесу в корзинке, оставлю. А вы после возьмёте. Но чтоб до вечера носа не высовывали.

Часа через два Харитина пришла, поставила корзину у плетня, сказала негромко:

— Ваши бомбы Холявко под перину сховав, — и, напевая, пошла ко двору.

В корзине оказался пузатый обливной горшок, доверху наполненный варениками, там же была и баклага с водой.

За долгий летний день и выспались, и окончательно уговорились, как будут ликвидировать немецкий штаб. Едва зашло солнце, выбрались из лопухов и направились к хате.

Бомбы, забытые ими впопыхах под подушкой, были засунуты под перину.

— Вот видишь, как это важно иметь среди врагов своего человека, — сказал Нестор. — Ты его видел?

— Кого?

— Ну Холявку этого? Миколу?

— Вот те раз. Я его с хлопцами вербовал.

— Передай ему от меня благодарность.

Наряжаясь вновь девицей, Нестор сетовал:

— Конечно, было б лучше днём рвануть штаб, когда там офицерня. А сейчас что? Только разве дежурный с часовым.

— Ничего. Всё равно переполоху наделаем. Напомним им, где они находятся. Важно Качать, шоб народ нас почув.

Но когда Махно надел юбку, кофту и дамскую шляпку, возник вопрос: а куда же положить бомбы? Ну пистолет за пояс, под кофту. А бомбы? Карманов у юбки и кофты не оказалось. Сообразила Харитина, притащила маленькую сумочку.

— Ото таки барышни носят в Александровске, в них румяна та гроши ховают.

Кое-как втиснули В сумочку две бомбы, но закрыть её уже не смогли.

— A-а, ладно, — сказал Нестор. — Так даже лучше, расстёгивать не надо. Взял и кидай.

И вышла со двора под ручку парочка — парень и девица. Всё путём, парень почти на голову выше её. Направились к центру, к Соборной площади, куда обычно стекалась молодёжь.

Где-то впереди играла гармонь, слышался девичий смех, и чем ближе к центру, тем чаще стали попадаться патрули, обычно из двух солдат с винтовками. Немецких можно было не опасаться, солдаты никого не знали. Вот вартовские патрули были опасны. В варту — украинскую полицию — набирали, как правило, из местных, и среди них попадались особо рьяные служаки.

Но нашей парочке везло. Махно, вспомнив своё участие в самодеятельности, ещё до первой революции, вполне вошёл в роль девицы: вилял как и полагается задом, тоненько хихикал и вообще кокетничал, прижимаясь к своему кавалеру, тем более что между ними находилась дамская сумочка с бомбами и вес её надо было делить на двоих, чтоб со стороны она не казалась увесистой.

В штабе были освещены все окна, и к входу тянулись немецкие офицеры, некоторые с дамами. Слышался говор, из штаба доносилась музыка.

Нестор радостно сжал руку своему спутнику, шепнул:

— На ловца и зверь бежит. Ждём, когда все войдут.

Судя по всему, у немцев был какой-то праздник. На площади — патрули, у входа — часовой.

Чтобы не привлекать к себе внимания, они прошли к палисаднику одного из домов, сели на лавочку. Здесь и вартовский патруль, если явится — не опасен. Мало ли парочек милуется по тенистым местам.

Наконец цепочка спешащих на праздник офицеров иссякла, и Нестор сказал негромко:

— Пора, Петя, помни, если часовой не подпустит близко — стреляй.

— Я постараюсь без шума.

Они поднялись и, так же держась под ручку, направились к штабу. Чем ближе они подходили, тем всё спокойнее и хладнокровнее становился Махно, сам себе дивясь: «Главное, не промахнуться. Эва по таким-то окнам и дурак попадёт».

Переждав, пока отдалится очередной патруль, они разделились: Лютый пошёл к входу, где стоял часовой, а Махно — ближе к окнам, нащупывая в сумочке бомбу.

Лютого остановил раздавшийся сзади тревожный возглас:

— Петя, назад!

Он обернулся. Нестор требовательно махал рукой, подзывая его. Когда Лютый подошёл, Махно схватил его под руку, потянул в сторону, в темноту.

— В чём дело?

— Петя, нельзя взрывать.

— Почему?

— Там дети. Понимаешь, дети сидят на окнах.

— Ну и что?

— Как что? Ты идиот, что ли?

Увлекая своего «кавалера» всё дальше и дальше от штаба, Нестор шептал ему:

— Ты представляешь завтра реакцию общества: революционеры убили детей? От нас и крестьяне отшатнутся.

— Да, конечно, вы, пожалуй, правы.

— Рванём завтра. Не будут же и завтра у них танцы.

Вернулись назад, и Харитина, не раздумывая, поддержала Нестора:

— Вы совершенно правы, Иван Яковлевич. Никуда цей штаб не денется. Токо всё ж мало вдвоём на такое дело идти. Надо ещё двух-трёх хлопцев пристегнуть.

— Пожалуй, не помешает, — согласился Нестор.

На следующий день Харитина привела трёх парней. Одного из них, так же как и Нестора, обрядили в девушку. Каждый имел по пистолету и бомбе.

Теперь в нескольких шагах за главной «парочкой» шли два парня, ведя посерёдке свою «девицу». Но на этот раз им не суждено было дойти до площади. В одном из переулков перед ними, словно из-под земли, вырос патруль варты. Сам голова варты Нечипоренко шёл во главе его.

— А ну стой! — скомандовал он. — Кто такие?

Махно мгновенно выхватил пистолет, рявкнул:

— Руки вверх!

Лютый последовал его примеру, не отстали и парни.

Патрульные (их было двое) мгновенно подняли руки, как и их начальник.

— Хлопцы, вы что? — сказал он. — Знаете, кто я?

— Заткнись, — приказал Нестор. — Тебя и повесим в первую очередь. Бери его, ребята, тащи к толстой ветле.

Нестора тронул за локоть Лютый, потянул в сторону. Парни снимали с патрульных винтовки, разоружали и голову.

— Иван Яковлевич, — зашептал Лютый. — Тот что справа — Халявко.

— Микола?

— Нуда.

— Чёрт подери, что же делать?

— Голову повесим, его отпустим, варта сразу смекнёт: с чего бы это?

— Придётся всех отпускать, иначе выдадим парня. Но что-то ж надо сделать?

— Можно надавать голове по мусалу, вроде для острастки. А потом, мы же их разоружили.

Махно подошёл, парни, разоружив всех, держали их под пистолетом. Нестор спросил голову:

— Дети у тебя есть?

— Есть, — просипел тот. — Двое.

— Детей сиротить не хочется. Но на будущее учти, голова, будешь хватать наших да пороть, повесим. Ей-ей, повесим на суку.

— Да разве я наших, — лепетал, не веря ещё в освобождение, голова, — ...да никогда. Я всегда по-человечески... с сочувствием... только шоб порядок, а так, я рази смею...

— В таком случае на первый раз отпускаем, ступайте, а оружие нам сгодится. Ну!

Голова вместе с патрульными пошёл прочь, а потом послышалось, как быстро затопали сапоги.

— Побегли, — заметил один парень. — Ох, зря отпустили, Иван Яковлевич. Помяните моё слово, сейчас весь гарнизон на ноги подымут. Треба тикать.

— М-да. Со штабом опять сорвалось, — вздохнул Махно. — И он — Нечипоренко признал меня. Мажем пятки, братцы.

В длинном крестьянском сарае собрались трое парней.

— Ну что ты там достал, Кирилл? — спросил самый старший.

— Да вот у деда на горище нашёл добрый наган и к нему сотню патронов.

— Отлично. Давай до кучи.

Парни прошли в угол сарая, заваленный кукурузными будыльями. Быстро их разбросали, откинули рядно. Под ним навалом лежало оружие — винтовки, пистолеты, обрезы, шашки и коробки с патронами.

Кирилл достал из-за пазухи наган, мешочек с патронами, положил всё это в кучу.

— Ты хоть смазал его?

— А как же. Ещё неизвестно, сколько он здесь пролежит.

— Я думаю, скоро оно нам понадобится.

— Как бы державная варта не нашла его. В прошлый налёт заглядывали в сарай. Унтер говорит одному: «Иди взгляни, что там под будыльями». Тот подошёл к куче, да, слава богу, заленился. Охапку сбросил, заметил, что унтер ушёл, и перестал искать. Посидел, покурил, да и пошёл докладывать: мол, ничего нет. А был бы понастырней, докопался бы.

— Может, разобрать оружие по рукам?

— Нельзя пока по рукам, они же гады по хатам шныряют. А ну у кого найдут. Да пытать начнут. Коробко, ты спрашивал у Передерия за этого типа? Что он ответил?

— Да что? Всё то же, мол, родственник, учитель из Матвеево-Курганской волости.

— А ты, Кирилл, спрашивал у младшего Передерия, у Федьки?

— Да тож самое. Учитель. Уехал от фронта подальше.

— А как звать?

— Иван Яковлевич Шепель вроде.

— Ox, не нравится мне этот Шепель, хлопцы, — сказал Ермократьев. — Чего-то высматривает, вынюхивает. Не иначе гетманский шпион. Глазищи — свёрла.

— Конечно, шпион. Днём его не увидишь. А ночью всё шастает по Терновке. То в поле уходит зачем-то.

— Ну что, ребята, я думаю, его убирать надо. А?

— Давно пора, пока он о нашем оружии не пронюхал.

— Как сделаем? — спросил Кирилл.

— Я уже обдумал. Надо устроить здесь, прямо в сарае, пьянку, — сказал Ермократьев. — Подпоить его. Потом повязать, вытащить подальше в поле и выпытать: кто он и кем послан.

— Не признается.

— Ничего, начнём ножами резать, признается. А потом убьём, в поле закопаем, и шито-крыто.

— Федьку посвятить?

— Ни в коем случае. А ну он и впрямь им родственник, предупредит его. Коробко, собирай со всех хлопцев деньги на пьянку. Закупим пива, самогонки.

— А стариков звать?

— Женатиков?

— Нуда.

— Если внесут деньги, пусть приходят, карты приносят.

— И гармонь надо.

— Конечно, всё чтоб путём было.

В Терновку явился Александр Лепетченко, отыскал Махно.

— Иван Яковлевич, наши орлы слетаются, ждут вас.

— Кто прибыл?

— Чубенко, Марченко, Каретников.

— Который?

— Оба. И Семён и Алексей. Надо начинать. А то вон в деревне Воскресение уже появился отряд имени Махно. Что удивляетесь? Эти махновцы уже два или три патруля немецких побили.

— Хорошо, Саша, поедем в Гуляйполе, но сперва я должен терновцев сводить на боевое дело. Обещал. И только.

— Тогда и я с вами.

Поскольку отряд был не столь велик, Нестор решил пойти на хитрость, велел Ермократьеву раздобыть форму солдат державной варты. Спросил:

— Сможешь найти?

— Постараюсь. Гетманцы выпить не дураки и часто свои кителя и портки меняли у наших мужиков на самогон. Соберём.

Поскольку форму державной варты нашли не для всех, Нестор перед выездом наставлял отряд:

— Те, кто без формы, держитесь всегда позади, не высовывайтесь. А если случится, кто спросит, отвечайте, что вы бойцы державной варты, мол, только что поступили. Теперь: при встрече с патрулём или разъездом переговоры веду я, а остальные тихонько окружают патруль. И только по моему сигналу действуют.

Так как отряд теперь представлял внешне взвод державной варты, таиться было нечего, выступили из Терновки средь бела дня. Впереди ехал Махно и, вспоминая уроки брата-фронтовика, старался держаться прямо «как гвоздь» и даже несколько раз вскидывал руку под козырёк, имитируя воинское приветствие.

— Ну как, Саша, получается? — спрашивал ехавшего рядом Лепетченко.

— Локоть надо повыше, на уровень плеча. Вот так. Теперь лучше.

На Махно была форма штабс-капитана, а её надо было оправдывать, хотя бы в приветствии. Попадавшиеся навстречу отряду крестьяне сворачивали с дороги, сдёргивали шапки, униженно кланялись.

Впереди показалась конная группа, ехавшая им навстречу — полдюжины всадников.

— Внимание, хлопцы, — подал команду Махно и вскоре перевёл коня с рыси на шаг.

В голове приближающейся группы ехал штабс-капитан варты. Они остановились в нескольких шагах, офицер, отдав честь, представился:

— Штабс-капитан Мазухин.

Махно, не останавливая коня, тоже взял под козырёк:

— Штабс-капитан Шепель, — и протянул руку.

Тот машинально подал свою, видимо, соображая, где он мог слышать эту фамилию.

И едва Нестор ощутил в руке холодную ладонь, он сжал её и изо всей силы дёрнул на себя, стаскивая Мазухина с коня.

В несколько секунд вся группа была спешена и разоружена. Ермократьев не скрывал злорадства, вопил:

— A-а, сука, попался! Иван Яковлевич, это ж начальник уездной варты. Вот теперь-то я с тебя жилки потяну. Раздевайся, сволочь.

Без церемоний парни раздевали и остальных.

— Да живей, живей, на том свете и в исподнем примут.

Снятую форму передавали тем, кто ещё был в крестьянских свитках. Нестору подали китель Мазухина, портупею с пистолетом и ремень. Из внутреннего кармана кителя он достал документы и приглашение, прочёл его:

— Эге, братцы, пан Мазухин ехал на именины к Миргородскому. А? Саша, чего молчишь?

— А шо? Надо ехать, — усмехнулся Лепетченко, угадав мысли Нестора. — Зовут же.

— Где Ермократьев?

— Да вон тешится над Мазухиным, дурень.

Ермократьев на пару с Кириллом, оттащив штабс-капитана с дороги, пытали несчастного. Мазухин визжал, брыкался. Сопровождавших его отвели от дороги и расстреляли.

— Ермократьев, — крикнул Нестор. — Кончай, времени нет.

— Ну, сволочь, твоё счастье, что нам некогда, — сказал Ермократьев и, вынув наган, разрядил в штабс-капитана почти всю обойму. Подошёл к Махно, сказал, раздувая ноздри: Я ему должок ворочал, скольких он наших селян побил.

— Ладно, вернул и только. Скажи, где поместье Миргородского?

— Да вёрст семь-восемь отсюда.

— Едем, — Нестор помахал бумажкой. — Он нас на именины зовёт.

Столь удачное начало ободрило бойцов, они ехали, весело пересказывая друг другу детали происшедшего, смеялись.

К поместью Миргородского подъехали в темноте. Во всех окнах первого этажа горел свет, слышался оживлённый говор, играла музыка.

— Ну что? — сказал Ермократьев. — Кинем в окна бомбы, гранаты.

— Э-э, нет, — не согласился Нестор, слезая с коня. — Спектакль надо доигрывать. В гости идём трое — я, Лепетченко и Ермократьев. Остальные без шума окружают дом. И ждут. Их дело — если гости начнут прыгать из окон, встречать без особого шума. Чтоб ни один не ушёл. Кирилл, возьми с пяток хлопцев и к конюшне; некоторые, особо шустрые, могут броситься ту да.

Нестор надел новенький ремень с портупеей Мазухина, на всякий случай расстегнул кобуру. В карманы рассовал бомбы.

— Ну идём, — на пути к крыльцу предупредил спутников. — Начинаю я. Как только брошу бомбу, немедленно ложитесь.

— Но ведь Миргородский знает Мазухина, — предупредил Ермократьев.

— Конечно. И я знаю, — ответил Нестор с усмешкой. — Токо не суйся поперёд батьки в пекло. Сказано, начинаю я. И только.

В прихожей их встретил мажордом, расплылся в улыбке:

— О-о, господин штабс-капитан, хозяин вас заждался. Пожалуйте, ваши головные уборы.

Передав мажордому свои фуражки, они вступили в освещённый зал, где шёл пир. Хозяин поднялся им навстречу. Нестор, щёлкнув каблуками, представился:

— Штабс-капитан Шепель. Штабс-капитан Мазухин просил его извинить, — продолжал Нестор. — Он задержался, добивает банду махновцев. Послал меня, чтобы предупредить вас, господа.

— Ур а нашим доблестным офицерам, — крикнул Миргородский.

— Ур-р-аа, — вскричало захмелевшее застолье.

За столом кроме хозяина сидел какой-то генерал, два полковника, немецкие офицеры и несколько помещиков, соседей Миргородского.

— Сюда, сюда к нам, — начали в несколько голосов звать вновь прибывших.

— Мы тут, с краюшку, — сказал Нестор и покосился на Ермократьева. У того перекатывались по скулам желваки, глаза горели не хуже волчьих.

«Ох, гад, он же того гляди сорвётся. Испортит нам всю обедню».

— Садитесь подпоручик, — сказал Нестор и посадил Ермократьева рядом, жамкнув плечо: только, мол, попробуй.

— О-о, — воскликнул Миргородский. — А я вас, кажется, знаю, подпоручик. Вы сын протопоповского управляющего. Верно?

— Верно, — сквозь зубы процедил Ермократьев, видимо, через силу сдерживая себя.

— Господа, господа, прошу наполнить бокалы, — призвал всех хозяин. — Ваше превосходительство, за вами тост.

Генерал встал, поднял хрустальный бокал, наполненный искрящимся шампанским:

— Господа, я предлагаю тост за здоровье хозяина и его прелестной хозяйки, а так же за вас, господа офицеры, — обернулся генерал в сторону Махно. — За великую Россию. Да поможет вам бог освободить её от антихристов-большевиков.

Какой-то помещик в патриотическом экстазе вскочил и, обращаясь к вновь прибывшим, подхватил:

— Да ниспошлёт вам бог, русские люди, успеха в поимке этого бандита Махно.

— Да, да, — воскликнул Миргородский, — да пусть покарает его...

Нестор не выдержал, вскочил разъярённый:

— Я Махно, — и кинул бомбу на стол в сторону хозяина.

Лепетченко и Ермократьев мигом попадали на пол, не отстал от них и Нестор. Грохнул оглушительный взрыв, мгновенно потушив все свечи. В зале стало темно.

— Огня, — послышался в темноте голос Нестора.

Когда наконец появились парни с горящими в шандалах свечами, они увидали стоящего за столом Махно, допивающего из бокала шампанское. Вокруг стола валялись убитые, раненые. Сам Миргородский с оторванной рукой стонал, ворочаясь в луже крови.

— Ермократьев, доканчивай тут, — приказал Нестор. — Саша, пошли.

Они вышли с Лепетченко во двор, из дома доносились выстрелы, Ермократьев «доканчивал» раненых.

— Что ты заспешил, Нестор Иванович, ни выпить, ни закусить не дал, — выговаривал Лепетченко.

— А ты не видел этого дурака, он же мог в любой миг сорваться. Кстати, тебя не зацепило?

— Нет.

— А Ермократьева?

— И его тоже. Слышишь, как старается. Мы же, как ты только замахнулся, были уже на полу. И вино пролили. Глотка не дал сделать.

Повстанцы обшарили двор, привели к Махно батрака. Он был напуган.

— Ну что, мужик, барина теперь нет над тобой. Берись, хозяйствуй.

— Что вы, ваша милость, как можно. Нагрянут гетманцы, убьют.

— Ну гляди, брат. Раз тебе не нужна воля, гни хрип дальше. Покажи хлопцам, где тут погреб, поварня. С утра ни маковки во рту.

Из погреба повстанцы натащили вина, из поварни закуски — хлеба, мяса, жареной рыбы. Развели посреди двора костёр. В дом идти не хотелось.

Пили, ели прямо во дворе, натащили попон, ковриков, сидели на них. Радовались трофеям: револьверы, винтовки, сабли. По приказу Махно Лепетченко обшарил весь дом, собрал драгоценности, деньги. Всё принёс в шкатулке.

— Это всё сгодится, — сказал Нестор. — И революции деньги нужны, не только буржуям.

Шумел повстанческий лагерь до полуночи, потом стал потихоньку стихать, некоторые засыпали прямо во дворе, другие разбредались по сараям, сеновалам, но в дом никто не пошёл.

Для Ивана Яковлевича приволокли казачью бурку: в ней не замёрзнете.

— Чудаки, кто ж в июле на Украине замерзает?

— Ну для мягкости.

— Саша, ты много выпил?

— Да бутылку.

— Ну и как?

— А ни в одном глазу, кислятина.

— Я что тебя попросить хочу. Покарауль до утра. Я на парней не надеюсь, поуснут, как суслики, неравен час варта или немцы нагрянут.

— Хорошо, Нестор Иванович.

— В случае чего стреляй.

Лепетченко долго сидел у потухающего костра. Почувствовав на рассвете, что его клонит ко сну, поднялся и побрёл к сараям, заглянул под навес. Там стоили телеги, сани, но его внимание привлекла чёрная блестящая коляска на рессорах. Встал на крыло, покачал. Не удержался: «Хороша!» И вдруг почувствовал на себе взгляд, быстро обернулся и заметил, как кто-то присел в углу.

— Эй, ты там! Вылезай, чего прячешься.

Из-за телег поднялся бородатый мужик.

— Ты кто? — спросил Лепетченко.

— Я кучер.

— Чей?

— Барина, стал быть.

— Это чья коляска? Барина?

— Не. Это енеральская.

— А где кучер?

— Сбёг. Как в доме рвануло, он наконь и бечь. Так охлюбкой[8] и ускакал.

— А ну помоги выкатить коляску.

Они взялись за оглобли, выкатили коляску из-под навеса.

— Сколько у генерала было в запряжке?

— Пара гнедых. Коренник и пристяжной с выносом.

— Ну-ка давай их.

— Так ентот ускакал на пристяжной.

— Давай коренника и пристяжного такой же масти из барских.

— Так это... барин ежели.

— Барин твой уже не «ежели». Неужто доси не допёр? Ну, живо. Когда Махно проснулся, посреди двора стояла чёрная щегольская коляска, обтянутая внутри голубым сукном и запряжённая парой гнедых, лоснящихся от сытости.

К нему подходил улыбающийся Лепетченко:

— Нестор Иванович, а я вам подарок приготовил. Эвон тачанка, да ещё ж и подрессоренная.

— Саша, где взял? — расплылся Нестор в довольной улыбке.

— От генерала осталась. Цени, Нестор.

Махно подошёл к коляске, встал на подножку, качнул возок.

— Хорош подарок, спасибо. И сиденье мягкое. Жил же генерал. А?

— Жил, — засмеялся Лепетченко. — Теперь наш черёд жить. Подошёл Ермократьев, спросил:

— Иван Яковлевич, так вы вправду Махно?

— А что, не похож?

— Нет, ноя думал...

— Что думал? Договаривай уж.

— Что Махно высокий, широкоплечий... — замялся Ермократьев.

— Как Илья Муромец что ли?

И все трое рассмеялись, а Ермократьев ещё и покраснел.

Всех коней с конюшни разобрали повстанцы. Ещё не успели выехать со двора, как увидели пламя — Ермократьев поджёг дом.

— Зачем? — спросил Махно с неудовольствием.

— Пусть горит осиное гнездо.

— Он бы ещё сгодился коммунарам. Ну да ладно.

Когда они отъехали с версту от горящей усадьбы, Нестор из тачанки подозвал Ермократьева.

— У тебя там под кукурузой, часом, пулемёта не найдётся?

— Какой вам нужен?

— Лучше «Максим».

— Найдём, Нестор Иванович, расшибёмся, а найдём.

— Тогда двинем на Гуляйполе.

Лепетченко, сидевший на облучке и правивший конями, обернулся:

— Нестор Иванович, попробуем? Да?

— Гуляйполе не девка, Саша, чтобы пробовать. Будем брать.

— И-эх, — взликовал Лепетченко и замахал над головой ремёнными вожжами. — Н-но, гнедые, наддай.

И застоявшиеся сытые кони «наддали» так, что лодкой на волнах закачался кузов тачанки и в ушах Нестора засвистел тёплый степной ветер, выжимая слёзы с торжествующих глаз. Ему теперь казалось всё по силам.

За несколько вёрст до Гуляйполя Махно остановил отряд и строго-настрого наказал:

— В Гуляйполе никакой стрельбы, товарищи.

— А если они начнут? — спросил Ермократьев.

— Не начнут. Не забывайте, что мы ныне отряд державной варты под командой штабс-капитана Шепеля. И сделать все должны как можно тише.

— А если всё же доведётся стрелять?

— Только по моей команде. Я не хочу в Гуляйполе лишних жертв. А уж за красного петуха, — Нестор строго взглянул на Ермократьева, — расстреляю на месте.

Так и въезжали в Гуляйполе: впереди на щегольской тачанке с пулемётом штабс-капитан, за ним конный отряд в полсотни сабель. Сторожевой пост на въезде даже не шевельнулся. Отряд стройными рядами продефилировал мимо.

Тачанка подкатила к немецкому штабу, тому самому, на который дважды безуспешно покушался Нестор. Махно соскочил с подножки и решительным шагом направился к крыльцу. В дверях стоял часовой. Нестор, козырнув ему, сказал:

— Срочный пакет от гетмана.

Войдя в приёмную, увидел вскочившего из-за стола адъютанта. Но и тому не дал рта раскрыть:

— Командир на месте?

— Да. Но он занят...

— Я курьер гетмана.

Нестор распахнул дверь. Полковник сидел за большим столом в дальнем конце комнаты, рядом стоял офицер с бумагами.

Увидев вошедшего штабс-капитана, полковник нахмурился и, сверкнув из-под пенсне ледяным взглядом, спросил:

— Что вам угодно?

Нестор выхватил пистолет, в мгновение уложил опешивших офицеров и тут же повернул назад в приёмную. Появление его там с ещё дымящимся пистолетом произвело на адъютанта (слышавшего выстрелы) нужное действие. Махно увидел его уже с поднятыми руками.

— Вы хотите жить?

— Я, я... да, да.

— В таком случае ступайте немедленно в казарму и выводите солдат на митинг. Вы поняли? На митинг, стало быть, без оружия.

— Я, я... да, да.

— Если вздумаете вывести с оружием, будете немедленно расстреляны. Я Махно. Ваш гарнизон окружён и в случае сопротивления будет немедленно уничтожен. Порежем пулемётами.

— Я поньял.

— Ступайте. Заодно снимите часового у крыльца.

— Я не имею прав... он подчинён начальник караул.

— Скажите ему, что будет убит, если вас ослушается. Исполняйте.

Адъютант опустил руки и шагнул к выходу, когда Нестор ухватил его за кобуру.

— Начнём с вас, лейтенант, — и вытянул пистолет. — Ступайте и берегите вашу жизнь.

Когда Нестор вышел из штаба, часового на входе уже не было. Отметил про себя: «Исполнительный лейтенант».

Площадь была окружена повстанцами. Лепетченко, покинув облучок, пристроился у пулемёта. «Ну что ж, вполне убедительно. Что-то мои анархисты спят, — думал Нестор. — Надо было предупредить их».

Адъютант вывел роту солдат на площадь. Махно прошёл к тачанке.

— Саша, живо на облучок, подворачивай к ним. Я буду выступать.

Тот подъехал к построившимся солдатам.

Махно покрутил головой, ища взглядом адъютанта: «Неужто сбежал?» Но нашёл его на левом фланге строя, видимо, он не выводил, а выгонял солдат из казармы и потому оказался сзади. Нестор призывно махнул ему рукой: идите сюда.

— Я буду говорить, вы будете переводить меня.

Адъютант кивнул: согласен.

— Товарищи солдаты, я знаю, вы в мирной жизни были рабочими и крестьянами. А мы такие же труженики, как и вы. Я, Нестор Махно, из крестьян...

Нестор заметил, как при упоминании его имени посерьёзнели лица, и солдаты даже перестали шевелиться.

— Вы посланы убивать нас — своих братьев по труду, по классу. Но я, как анархист-коммунист, говорю вам: не туда стреляете, товарищи. Стрелять надо во власть и в нашу и в вашу. Только власть — враг народа. А мы, рабочие, друг другу братья. Поэтому анархисты-коммунисты села Гуляйполе предлагают вам вернуться на родину. Для этого каждый получит по 500 рублей на дорожные расходы.

Солдаты зашумели, весело запереглядывались. Один что-то прокричал по-немецки.

— Что он сказал? — спросил Махно лейтенанта.

— Он сказал, как командир пускать будет?

— Скажи, что командир как гарнизонная власть расстрелян. И что будет расстрелян любой офицер, препятствующий солдатам возвращаться на родину.

Адъютант перевёл, и его слова были встречены ликованием.

— Лейтенант, но здесь ведь мало народу, где остальные?

— Да, здесь только рота охраны. Один батальон в Пологах, а другие роты в Рождественке и Фёдоровке.

— Но штаб полка здесь?

— Да, штаб полка был здесь.

— Кто был у командира, когда я вошёл туда?

— Начальник штаба.

Новость о том, что Махно уже в Гуляйполе и митингует на площади перед солдатами, быстро распространилась по селу. Люди спешили туда, анархисты вытаскивали припрятанное оружие. Среди спешащих на площадь слышались голоса: «Нестор Иванович вернулся!», «Значит, каюк варте». «Что варта, он уже немцев разгоняет».

Нестор, играя на самых дорогих чувствах солдат, на любви к семье, ярко расписывал им, как ждут их дома любимые жёны и дети. Он видел, как на площадь сбегались жители, кто-то радостно махал ему рукой. Первым из анархистов он заметил Каретникова, поманил его к себе, и когда лейтенант стал переводить солдатам очередной отрывок махновской речи, сказал скороговоркой:

— Семён, бери хлопцев, гони к державной варте. Постарайся голову схватить. Немецкую я срезал.

К концу зажигательной речи Махно солдатский строй уже был в окружении гуляйпольцев, внимательно слушавших своего знатного земляка.

Нестор вновь почувствовал, что как и прежде овладевает вниманием толпы, и потому в заключение бухнул неожиданно:

— ...Товарищи солдаты, чтоб доказать вам, что никто на вас не держит зла, я, от имени моих земляков, приглашаю вас к столу в любую хату. Там угостят вас доброй горилкой и закуской. Мы с вами братья по труду. Товарищи гуляйпольцы, я верно говорю? — громко прокричал Махно.

— Верн-а-а, — там и тут закричали в толпе.

— Так братайтесь с солдатами, друзья. Нам нужен мир. И только.

К тачанке уже прибились старые и надёжные друзья Махно: Чубенко, Марченко, Калашников и бессменный адъютант и телохранитель Лютый. Последний не скрывал своей бурной радости по случаю встречи обожаемого командира.

— Алёша, обратился Махно к Чубенко, — бери этого лейтенанта немецкого, вали с ним в штаб, прими дела, а главное — полковую казну. Я обещал солдатам выплатить проездные на родину. Не стану же я на них нашу казну тратить.

— Ох, балуешь ты их, Нестор Иванович, — заметил Калашников. — Их бы надо под пулемёт, а ты им подорожные.

— Ничего ты, Саша, не смыслишь в пропаганде.

— Вы думаете, все они кинутся на родину? Как же. Большинство их пристанет к тем же немцам, что стоят в Пологах или Рождественке.

— Это даже лучше. Именно они станут разлагать части рассказами о нас. Что де махновцы совсем не звери, а такие же люди. А сейчас, сегодня, если они посидят с нашими за одним столом, выпьют по чарке, преломят хлеб, разве будут видеть они в нас врагов? Вот, кстати, займись самогонщицами, пусть не жмутся.

— Ха-ха, — развеселился Калашников. — Самогонщицы почти все вдовы, их уговаривать не надо. Перед мужиком ни одна не устоит. Разожмётся.

— Ты их осуждаешь? Ну и напрасно. Кстати, где Веретельников?

— Он здесь, я его видел, — сказал Лютый.

— Найди его, Петя. И займитесь оружием. Пока солдаты пьянствуют, оприходуйте их винтовки. А я на телеграф. Саша, трогай.

Словно растревоженный муравейник, зашевелилось Гуляйполе, казалось, на улицы вышли все. Где-то уже пиликала гармошка, слышались обрывки песен, смех. Едущего на тачанке Махно искренне приветствовали:

— Здоровьичко тоби, Махно. Доброго почина.

Тачанка остановилась возле телеграфа, Нестор прошёл прямо в аппаратную. Телеграфист, увидев его, вскочил:

— Здравствуйте, Нестор Иванович.

— Здравствуй, Вася. Садись к аппарату. Стучи: «Всем, всем, всем. Районный гуляйпольский Ревком сообщает, что восстановил Советскую власть, что Гуляйполе отныне является свободной революционной территорией. Мы призываем повсеместно рабочих и крестьян восставать против душителей свободы: гайдамаков и германских войск. Да здравствует социальная революция, к оружию, товарищи!

Нестор Махно».

Когда он возвращался с телеграфа, уже встречались люди навеселе. Надрывалась гармошка, выговаривая вездесущее «Яблочко», горланили безымянные сочинители:

Между тем над Гуляйполем тучи начали сгущаться уже на третий день. Телефон в штабе звонил почти беспрерывно, Махно едва успевал отвечать. Из Александровска какой-то чин допытывался:

— Господин Махно, это правда, что вы расстреляли всех помещиков?

— Брехня, — отвечал Нестор. — Они давно убежали с вами. И правильно сделали. Пусть и не думают возвращаться, вот тогда расстреляем. И только.

Из Рождественки какой-то немец-офицер грозил всеми карами небесными:

— Вы есть бандит... Мы вас будем вешаль...

— Ну давай, давай, — язвил Махно. — Приходи в гости, поглядим кто кого.

Не очень разговорчивый Каретников высказывал сомнение:

— Может, ты зря их раздразнил телеграммой. Сидели б тут тихо.

— Нет, Семён Никитович, мы обязаны были бросить клич по всей Украине: делайте как мы! А то, что и враги нас слушали, тоже неплохо. А насчёт «тихо сидеть» забудь. Грядёт большая драка. Свобода никогда даром не давалась.

В сущности, получалось, что «свободная территория» была окружена немцами и державной вартой. Из Пологов раздался предвечерний звонок и негромкий голос попросил:

— Мне Нестора Ивановича.

По обращению и тону Махно догадался, что это не враг.

— Я слушаю.

— Это Липский звонит, товарищ Махно.

— Что у вас?

— Нестор Иванович, завтра немцы собираются идти на Гуляйполе. Готовьтесь.

— Сколько их?

— Не менее полутысячи.

— Вооружение?

— Пять пулемётов и две пушки, есть и кавалерия.

— Спасибо, Фёдор Михайлович.

Махно собрал своих активистов.

— Ну что, братки, несколько дней они нам только грозились. Теперь приступают к исполнению своих угроз. Что будем делать?

— Сражаться, конечно, — сказал Лепетченко.

— Разумно, но не совсем. Алёша, сколько крестьян мы вооружили?

— Около тысячи, — сказал Марченко. — Они же и караулы несут, и в заставах бдят.

— Вот именно, бдеть-то они могут, но вот драться с регулярным войском вряд ли.

— Я что-то не пойму тебя, Нестор, — заговорил Каретников. — Звал, звал к борьбе, а как накатило — заколебался.

— Я и сейчас не отказываюсь от своих слов, но печёнкой чую, нам готовят петлю. И я не хочу гуляйпольских крестьян бросать на явную гибель. Они же толком не умеют владеть оружием. К тому же у нас два пулемёта, а у пологовской группы пять и у Покровских и рождественских не меньше. А пушки? Начинать борьбу за свободу с поражения я не хочу. Более того, немцы, захватив Гуляйполе, устроят здесь новую резню.

— Что же ты предлагаешь?

— Пусть крестьяне попрячут оружие и патроны. Мы же, выйдя в поле небольшой группой, примем бой и прорвёмся, по крайней мере отведём беду от Гуляйполя. А собрав по окрестным волостям и уездам силы, вернёмся, атакуем, и тогда-то оставленное оружие ударит по немцам и варте с тыла.

— Но они ж сразу начнут обыски. Что они, дураки?

— Хэх, найти у нашего крестьянина винтовку ни одна собака не сможет. О чём ты говоришь, Семён?

На последних словах засмеялся Лютый:

— Ты чего, Петя?

— Да вспомнил бомбы, которые мы с вами под подушкой у Харитины спрятали.

— Нашёл о чём вспоминать, — поморщился Махно. — Алёша, ты разослал листовки?

— Да. И крестьянские и солдатские.

— Вот, вы ночами дрыхли, а мы с Марченко листовки в типографии печатали. Одни для крестьян, чтоб подымались, другие для немецких солдат, чтоб не слушались командиров и переходили на нашу сторону.

— Перейдут, когда рак на горе свистнет, — усмехнулся Лепетченко.

— Зря смеёшься, Саша. Может, и не перейдут, но задумаются. Разложить врага тоже дорогого стоит.

— Может, не стоило отпускать Ермократьева, — сказал Марченко.

— Нет, Алёша, пусть он на Терновке раскочегаривает восстание. Чем больше таких очагов, тем лучше для общего дела. Рано или поздно полыхнёт по всей Украине. Я в это верю.

К Дибривке подошли ночью. Село располагалось за речкой Волчьей, через которую был проложен довольно широкий деревянный мост.

— Надо послать разведку, — сказал Каретников. — А ну там немцы или варта. Они нас на мосту перещёлкают, как куропаток. Шкабарня?

— Я, — отозвался боец.

— Ты бывший пограничник, давайте с Тютюником смотайтесь. Да не через мост, пониже от села вброд.

Разведчики вернулись через полчаса, уже по мосту. Шкабарня доложил:

— Никого нема. Можно въезжать.

— Гляди, Василий, ежели что — голову сыму, — предупредил Каретников.

Первыми на мост выехали тачанки, за ними — верховые. По приказу Каретникова все держали оружие на взводе, в любой момент готовые открыть огонь. Ехали шагом.

Но село спало, нигде ни огонька. Выехали на церковную площадь. Лютый, сидевший на облучке, обернулся, спросил:

— Может, здесь, Нестор Иванович?

— Нет, Петя, езжай в конец села, ближе к лесу. Тут нас запросто могут окружить.

За последней избой они свернули на обочину, остановились. Орали уже третьи петухи. Для сна времени уже не было, но бойцам требовалась передышка.

Разнуздав коней, пустили на попас. Сами валились на траву, блаженно потягиваясь.

— Петь, разнуздай наших, ослабь кореннику чересседельник, пусть пощиплют, — велел Махно Лютому.

— Може, распрячь?

— Не-не. Нельзя.

Из центра села послышался рожок пастуха, хозяйки стали выпускать коров.

Из-за жердяных воротец хаты выглянул мужик и тут же исчез. Вскоре появился мальчик, подошёл, спросил несмело:

— Дяди, вы кто?

— Мы свои, сынок, — улыбнулся Нестор. — Скажи батьке, пусть не боится.

Мальчик убежал, ещё в воротах радостно возвещая:

— То свои, тэту.

Мужик вышел, приблизился неспешно, увидев Махно, заулыбался:

— Нестор Иванович? Никак вы?

— Я. А что?

— Да нам тут бог знает что наговорили про вас, — мужик ухватил протянутую Нестором руку, тряс её радостно: — Говорили, ваш Махно утёк до Москвы, купил большой дом, живе як пан, за вас, дурней, и думки не мае.

— А кто говорил-то?

— Да вартовые.

— Давно они были у вас?

— Да дни три тому, вместе с немцами. У нас же в лесу Щусь с хлопцами ховается, они за ним гнались. Он там двух, аботрех помещиков побил и пожёг.

Махно повернулся, подозвал Лепетченку.

— Саша, ты чёрной гвардией командовал. У тебя, помнится, Щусь был в сотне?

— Был. Он сам здешний. Из матросов. Лихой парень.

— Отчаянный, — подтвердил мужик, — и хлопцы с ним наши, дибривские.

Поговорив с мужиком, Нестор послал в лес Тютюника и Трояна.

— Пантюша, найдите отряд, договоритесь с командиром о встрече. Ступайте.

Г де-то после обеда прискакал один Троян.

— Гаврила, а где Пантелей? — насторожился Махно.

— Его Щусь в заложники оставил.

— В какие ещё заложники?

— Он говорит, а вдруг вы вартой подосланы. Если, говорит, Махно не приедет, я этого Тютюника повешу.

— Хорошенькое дело.

— Он сказал, чтобы вы один ехали, без отряда.

— А как же я его найду?

— А я провожу. Там в лесу есть поляна, на ней и встретитесь.

Когда Махно явился на лесную поляну, то увидел стоявших полукругом человек двадцать конников-германцев.

«Ловушка», — решил Нестор и мигом повернул коня назад и в тот же миг услышал знакомый голос:

— Нестор Иванович, куда ж вы?

Махно обернулся и едва признал в подъезжавшем к нему венгерском гусаре Щуся.

— Феодосий — чёрт, ты ж меня напугал.

— А вы-то, — смеялся Щусь, — уже в штабс-капитанах обретаетесь. Чем же мы хуже?

Они съехались, сошли с коней, обнялись под одобрительные возгласы повстанцев.

— И как ты здесь оказался? — спросил Махно.

— Ну как? Вы же помните на конференции в Таганроге было решено к июлю вернуться в наш уезд. Вы махнули на Царицын, а мы — через фронт домой, чуть в лапы дроздовцам не попали.

— Кто этот Дроздовский?

— Деникинец. Рейдирует по Приазовью, вешает рабочих, крестьян налево-направо. Зверь.

— Что сейчас делаешь, Феодосий?

— Мы в основном помещиков громим, варту разгоняем. Бьём и немецкие разъезды, если попадаются.

— Сколько у тебя бойцов? Вижу многие в австрийской форме, кто в гетманской.

— Мы, когда берём в плен вартовцев, первым делом отбираем оружие, раздеваем, нам ведь одежда тоже нужна. А потом разгоняем.

— Расстреливаете?

— Ну, которые начальники, тех расходуем. А рядовых чё же? Многие мобилизованы, переходят к нам.

— Всё это хорошо, Феодосий, уничтожение помещиков, разгон варты. Ты знаешь, как дети дибривские тебя называют? Щусь — разбойник.

— Что с них взять? Дети, — усмехнулся Феодосий.

— Надо, брат, подымать весь народ на социальную революцию. И бить эту гидру — власть по головам, а не по хвосту.

— Чем бить-то? И с кем? С моей полусотней?

— Тут ты прав, с полусотней не навоюешь. Нужно подымать тысячи, десятки тысяч. Всех крестьян. Именно крестьяне могут смести любую власть. Наш учитель Кропоткин всё время это подчёркивает. Ну ладно, чего я тебя учу, ты сам понимаешь. Показывай свой лагерь.

Они направились вглубь леса. Забрались в самую чащобу. И наконец Щусь сказал:

— Вот наш «блиндаж».

Это, в сущности, была большая землянка, заглублённая до самой крыши. На земляном полу лежали раненые, все с оружием.

— Кто их лечит? — спросил Махно.

— Сами лечатся. Бабка Парамониха из села иногда наведывается, травку прикладывает, перевязывает.

— Лучше бы их в село переправить.

— Нельзя, державная варта то и дело является. Найдут раненого, запросто расстреляют. Тут, в Дибровке, как на грех, вартовского головы любовница, некая Филимончик, вот он и наезжает со всей кодлой.

— Я думаю, Феодосий, надо слить наши группы.

— Конечно. Гамузом сподручнее и батьку бити, — пошутил Щусь.

— Где тут у тебя мой заложник?

— А вон раненого поит.

— Пантюша, иди сюда, — позвал Махно.

Тютюник отложил ковшик, подошёл.

— Давай, Пантелей, быстренько к нашим, пусть правятся сюда в лес. Нечего там деревне глаза мозолить.

Вечером у костра Каретников, Махно, Щусь, Лютый и Марченко решали, что делать дальше? Все сходились на том, что надо идти в рейд по уездам и «обрастать» бойцами, добывать оружие, деньги. Но как быть с ранеными?

— Тяжёлых хочешь не хочешь придётся в селе оставить, — говорил Нестор, — а для легкораненых надо тачанки и чтоб на каждой пулемёт.

— На всех пулемётов не наберёмся, — сказал Щусь.

— Постепенно, не сразу, наберём. Каждая тачанка должна стать огневой точкой.

У костра появился встревоженный подросток, обратился к Щусю:

— Дядя Феодосий, в село варта наехала. Тятя послал сказать, что завтрева с утра они собираются вас убивать.

— Сколько их?

— Не знаю.

— Ну что? — оглядел Щусь собрание. — Надо готовиться к встрече.

— Надо разведку послать, — сказал Нестор. — Петя, позови Шкабарню.

Шкабарня понял всё с полуслова: сколько их, вооружение, где встали? И исчез в темноте вместе с подростком.

Воротился он уже за полночь.

— Значит, так, — начал Шкабарня, — их около сотни, табор разбили на церковной площади, на возах не менее пяти пулемётов.

— Немцы есть?

— Нет. Только вартовые.

— Секреты выставили?

— Не заметил. Я спокойно прошёл до самой площади. Вот часового на площади вроде выставили.

— Ну что? Встретим их на опушке, — полувопросительно сказал Щусь.

— Как ты думаешь, Семён? — спросил Махно Каретникова.

— Можно и так. Ну как мы у Гуляйполя, замаскировались, подпустили поближе и ударили.

— Они без разведки не пойдут. А разведка наверняка нас нащупает. Нет, тут что-то другое надо, — сказал Махно. — А что, если мы первыми нападём ни них. А?

— Вы что, Нестор Иванович, их вдвое больше нашего, — сказал Щусь.

— Ну и что? Ещё, кажется, Суворов учил бить врага не числом, а уменьем. Лучшая оборона — это нападение. Значит, так, — вдохновился сразу Махно. — Делимся на два отряда по тридцать человек. Ты, Щусь, заходишь с той стороны в село со стороны моста, мы отсюда, от леса, и идём с двух сторон к площади.

— Значит, пешими?

— Разумеется. Стук копыт часовой за версту услышит. Подходим к площади и забрасываем табор варты бомбами и гранатами. Уцелевших приканчиваем из винтарей. Ну как?

— По-моему, неплохо, — сказал Каретников.

— Отлично, — согласился Лютый. — То, что надо!

— А если дойдёт до рукопашной, — усомнился Щусь. — А мы ж, считай, все с ними в одной форме.

— Хорошее замечание, — согласился Нестор. — Чтоб отличить своих, всем на левый рукав повязать белые повязки.

Группа Щуся выехала на час раньше, ей предстояло далеко полями обогнуть Дибривку.

Уже начинало светать, когда Махно со своей группой вступил в село. Всем было строго наказано не разговаривать, соблюдать полную тишину, не бренчать оружием, бомбы бросать и стрелять следом за Махно. Часть бойцов пробиралась огородами и садами. Махно в сопровождении Лютого и Лепетченко шли по левой стороне улицы, держась у самых палисадников под нависшими из-за заборчиков деревьями.

И вдруг сзади истошно закричала женщина, выбежав на средину дороги.

— Хлопцы-ы-ы, спасайтесь. Злодии по вас идуть! — и кинулась к церкви.

За ней, выбежав с другого двора в исподней рубашке, бежала другая, крича:

— Держите суку вартовскую.

Лепетченко выхватил пистолет, но Махно, пытаясь соблюсти уже нарушенную тишину, прохрипел:

— Не стреляй. Заткни ей глотку.

Лепетченко бросился наперерез орущей бабе, она пыталась увернуться, он подножкой сбил её с ног и сходу дал пинком в зубы. Она захлебнулась кровью. Бежавшая в исподнем женщина вцепилась лежащей в волосы и стала бить её головой о дорогу, приговаривая:

— Ах ты, сука, ах, подстилка вартовская, — и обернувшись к Лепетченко: — Бегите до её хаты, синие ставни, там у неё голова вартовский ховается. Бегите, берите борова тёпленького.

Истошные крики любовницы вартовского начальника услышал часовой на площади и выстрелил вверх, поднимая в лагере тревогу. Но этот выстрел стал сигналом и для повстанцев. Кто уже успел приблизиться к площади, начал кидать гранаты. Открыли стрельбу. И хотя внезапность была сорвана и бой начался преждевременно, он застал вартовцев врасплох и к тому же в отсутствие своего командира.

Взрывы и треск стрельбы посреди села всполошил жителей. Заскрипели ворота, захлопали калитки, и по улице побежали к центру парни, мужики с ружьями, обрезами, а то и с вилами помогать повстанцам.

— Сдавайтесь! Вы окружены! — кричал Махно, потрясая пистолетом.

— Бросай оружие, — вторил Каретников.

Бой был скоротечен. Ещё толком не проснувшиеся гетманцы не смогли оказать серьёзного сопротивления. Гранаты, рвавшиеся среди табора и поражавшие многих вартовцев, мигом сломили уцелевшим волю к сопротивлению.

— Не стреляйте, не стреляйте, мы сдаёмся. Мы свои.

— Раз свои, бросай оружие.

Разоружённых уцелевших гетманцев сбили в одну кучу к церковной ограде, приказали сесть, и сбежавшиеся жители села внимательно их рассматривали, выискивая своих обидчиков.

Почитай всё село сбежалось на церковную площадь. Махно поднялся на телегу, обратился громко, почти торжественно:

— Дорогие товарищи! Поздравляю вас с первой победой над ненавистной властью державной варты.

— Ура-а-а, — завопили молодые густые голоса. — Да здравствует Махно-о-о!

Нестор улыбаясь поднял руку, прося тишины. Кто-то из первых рядов крикнул:

— Нестор Иванович, будь нашим батькой.

Предложение было столь неожиданным, что Махно несколько замешкался. А толпа подхватила:

— Батько-о... Батько-о.

Переждав шум, Махно заговорил:

— Я анархист-коммунист, товарищи, а потому воля народа для меня закон. Спасибо за высокую честь, я постараюсь оправдать её.

Далее Нестор начал говорить, что дибривская победа это только начало социальной революции против власти гетмана и немецкой оккупации, что скоро поднимется вся Украина и сбросит с себя гнёт буржуазии и капитала и над землёй воссияет солнце свободы и счастья для всего трудового крестьянства. Закончил он призывом вступать в повстанческую армию, брать в руки оружие и бить врага до полной победы. На митинге дибривчане единодушно постановили: «Хлеб убран, и хлопцам в самый раз идти да батьки Махно, воевать злодиев гетманцев и немцев».

Хлопцев записалось более двухсот человек, но вот оружия набрали едва для половины.

— Будем в бою добывать, — сказал Каретников.

Вечером, когда усталый Махно добрался до горницы правления и стал убирать с канцелярского стола бумаги, чернильницы, готовя себе ложе для сна, туда явилась девушка.

— Нестор Иванович, я только что говорила с Гуляйполем.

— С кем?

Звонила знакомая телефонистка Зина. Она велела передать вам, что немцы собираются идти на Дибривку, готовят пушки.

— Не сказала, когда выступают?

— Сказала, что дня через два. Она обещала ещё позволить, когда они выступят.

— А ты что? На телефоне?

— Да, я местная телефонистка.

— Спасибо, милая, за сообщение. Всё, что узнаешь нового, докладывай мне сразу в любое время суток.

— Хорошо, — отвечала девушка.

Нестор, собравшийся уже укладываться на столе, заметил, что девушка мнётся, не спешит уходить.

— У тебя что-то ещё есть?

— Да. Но... Я не знаю как сказать... Оно личное, для вас.

— Личное? — насторожился Махно. — Что с мамой, с братом?

— Не, не, не, — замахала девушка руками. — Совсем другое, но тоже неприятное.

— Ладно, говори. Кстати, как тебя звать?

— Тина.

— Говори, Тина, не тяни.

— Ваша жена, Нестор Иванович, вышла замуж.

— Кто это тебе сказал?

— Зина же. Ей, жене вашей, сообщили, что вы убиты, и она вышла за какого-то коммунара.

— Но у неё ж мой ребёнок.

— Он умер, едва родившись.

— Ну что ж, — помолчав, заговорил Махно, — не станем винить её. Время такое, Тина, время. А она живой человек. Правильно сделала, не стала ждать покойника.

Нестор расстегнул ремень, снял вместе с портупеей и кобурой, положил под голову.

— Мне можно идти? — тихо спросила девушка.

— Да, Тина, ступай. Будем отдыхать. С утра дел невпроворот.

Девушка вышла бесшумно, даже дверью не скрипнула. Махно лёг на кобуру и мгновенно уснул. Показалось, что только закрыл глаза, как его тронули за плечо. В полумраке увидел у самого стола силуэт девушки.

— Тина? Что случилось? Сообщение?

— Нет. Я принесла вам подушку, Нестор Иванович. Нельзя же без неё. Вот.

Подушка оказалась огромной.

— У-ух, — обрадовался Махно и молвил игриво: — Тут на двоих места хватит, — и ухватил мягкую тёплую руку девушки. — Ну?!

— Я только разуюсь, — прошептала Тина и склонилась над ботинками, развязывая шнурки.

Отряд Махно уходил ночью в степь берегом реки, провожаемый зловещим заревом пожарищ пылавшей Дибривки. Там хозяйничали оккупанты.

— Надо было всё же дать им бой, — ворчал Щусь.

— И положить весь отряд, — отвечал ему в тон Махно. — У них пушки, пулемёты. А у нас? Половина отряда с палками.

— Обидно, — не унимался Щусь. — Жгут ведь гады.

— Ничего, ничего, Феодосий, от этих пожаров тоже великая польза нашей революции.

— Смеёшься, батько?

— Не смеюсь, а точно тебе говорю, чем больше они будут зверствовать, тем выше будет волна крестьянского восстания, тем больше будет бойцов в нашем отряде. И только.

Начался почти безостановочный рейд Махно по уездам губернии. В каждой деревне Нестор устраивал митинги, вбивая в лохматые крестьянские головы простые и понятные им истины: «Всякая власть — враг народа! Поэтому подлежит ликвидации. Кто душит вас налогами? Власть! Кто насылает на вас карателей? Всё она же. Кто отнимает у вас хлеб, ваши копейки? Опять же она».

Словно снежный ком, катящийся с горы, разрастался махновский отряд. Уже более сотни тачанок колесило по дорогам гуляйпольщины, появляясь там, где их меньше всего ждали. Помещики, заслыша имя Махно, бежали из своих поместий куда глаза глядят. Застигнутые расстреливались без всякой пощады, со всем семейством.

Перед своей вольницей батько Махно тоже выступал с вполне понятными лозунгами: «Наш враг буржуи и капиталисты. Запомните! Если кто из вас обидит крестьянина или бедняка, собственной рукой расстреляю из этого маузера».

Маузер в руках батьки был очень убедительным аргументом, тем более что из него Нестор Иванович навскид пробивал подкинутую шапку или рукавицу.

За ним безуспешно гонялся вооружённый до зубов карательный полк, имевший в своём распоряжении не только пушки, пулемёты и кавалерию, но и броневики на резиновом ходу.

Не брезговал Махно и банками, деньги ему тоже годились. С самого начала он положил за правило: за фураж и продукты, за постой и уход за ранеными платить крестьянам. «Мы — не власть, — говорил Нестор, — чтобы обдирать мужиков. Если не возьмут денег, надо обязательно поблагодарить. И только».

Частенько посреди степи останавливали пассажирский поезд. Махно командовал Чубенке:

— Алёша, на кассу.

И тот мчался со своими помощниками к почтовому вагону, «снимать кассу». Самые ушлые хлопцы шли по вагонам, успокаивая пассажиров:

— Спокойно, граждане, нам нужны только офицеры и буржуи. Остальных не касаемо.

Офицеров выталкивали из вагонов и тут же расстреливали. У буржуев проводили экспроприацию:

— Делиться надо, граждане.

На перегоне между Чаплином и Синельниковом остановили поезд, в котором ехала делегация Белого Дона на переговоры с гетманом. Генерал, возглавлявший её, выразил протест:

— Мы дипломатическая миссия и имеем иммунитет.

— Ваши офицеры, отстреливаясь, ранили у меня двух бойцов, — сказал Махно и съязвил: — Оттого у вас теперь иммунитету нету. — И приказал: — В расход. И только.

Всю делегацию расстреляли, а Лепетченко принёс Нестору крохотный браунинг с выложенной перламутром рукояткой.

— Возьми, батька, генеральскую цацку.

Махно повертел в руке браунинг, сказал с восхищением:

— Делают же, гады, такую красоту. А? Тина, держи подарок.

— Спасибо, Нестор Иванович.

В каждом селе, где только была телефонная связь, Тина отправлялась на почту, садилась к телефону и, пользуясь тем, что была заочно знакома почти со всеми работниками связи губернии, выясняла обстановку.

Возвращалась Тина к штабной тачанке с обстоятельным докладом батьке. Выслушав её, Нестор хвалил:

— Умница.

Иногда чмокал в щёчку, не стесняясь присутствующих. Впрочем, адъютанты и все штабные относились к этому вполне лояльно: жена батькина. А то, что не венчана, кому какое дело.

Разведка у Махно была поставлена на широкую ногу и даже не его стараниями. Все мирные крестьяне, а особенно женщины, считали своим долгом сообщать батьке, где стоят немцы, куда двинулись, сколько у них пушек, сколько солдат, коней, где «ховаются гетманцы».

Именно это помогало Махно избегать встреч с большими силами врага и захватывать врасплох малые подразделения.

А однажды Тина сообщила:

— Нестор, в Гуляйполе только караул остался.

— А полк?

— На Орехов двинулся.

— Что они там потеряли?

— Кто-то им сказал, что там Махно.

— Эге, орлы, даёшь Гуляйполе, — весело сообщил Нестор своим командирам. — Аллюр три креста. Марченко с конницей вперёд, мы следом.

И запылили тачанки, и перекликались меж собой весело бойцы:

— Даёшь Махноград!

За несколько дней до этого Махно отпустил в Гуляйполе Тютюника повидать старуху-мать и заодно разведать обстановку.

В Гуляйполе Марченко во главе конницы влетел почти без единого выстрела. Постовые на въезде быстро сориентировались и закричали едва не хором:

— Ми стреляй нихт!

А когда появились тачанки, по улицам уже бежали мальчишки, вопя от восторга:

— Наши-и-и-и... Ур-ра-а-а, наши-и-и!

На крыльце дома, где размещался штаб, стоял Марченко. Он, видимо, ждал Махно, чтобы ему доложить. Но на лице его Нестор не увидел радости.

— Что случилось, Алёша?

— Тютюник... там на площади... Повешен.

— Пантелей?

— Да, да, — кусая губы, отвечал Марченко. — Это он отправил немцев на Орехов, чтобы от нас отвести.

Махно засопел, хмурясь, и спросил:

— Караул взял?

— Да. Все сдались.

— Расстрелять.

— Батько? Нестор Иванович, ты что? Я им жизнь обещал.

Нестор вдруг сорвался, закричал:

— Ты им жизнь, а они Пантелею?!

— Но не они же, то офицеры, батько. Командир полка приказал.

— Среди пленных есть офицеры?

— Есть.

— Сколько?

— Двое. Начальник караула и какой-то интендант.

— Веди обоих к виселице и расстреляй под Пантелеем.

— Но...

— Никаких «но». Исполняй. Хоть это будет малой платой за его молодую жизнь.

Махно повернулся круто и направился к своей тачанке. Увидев подъехавшего Щуся, сказал ему:

— Феодосий, едем на телеграф.

Прибыв на телеграф, они прошли в аппаратную. Телеграфист, увидев их, вскочил.

— Сиди, друг, — кивнул ему Нестор. — Стучи в Александровск. Так, — он на насколько мгновений задумался. — Пиши. Военному коменданту города Александровска. Повстанческая армия свободной Гуляйпольской территории требует немедленно освободить из тюрьмы всех гуляйпольцев, томящихся там со времени Украинской Рады, особенно ниже названных товарищей — Саву Махно, Филиппа Крата, Прохора Коростылева, Александра Калашникова, Михаила Шрамко. При невыполнении требований штаб повстанческой армии двинет свои силы на Александровск, и тогда не будет никакой пощады ни лично вам, ни всем врагам трудового народа. Подписи батько Махно и адъютант Щусь.

Телеграфист кончил стучать, спросил:

— И это всё?

— А что ещё надо?

— Ну, я думаю, запросить ответ на ваше требование.

— Да, да, ты совершенно прав. Стучи: ответ ждём у аппарата.

Постояв несколько минут возле телеграфиста, Махно сказал:

— Мы будем на крыльце. Позовёшь, когда придёт ответ.

— Хорошо. Я им ещё напомню.

У крыльца уже были Каретников, Лепетченко, Чубенко и ещё несколько гуляйпольцев.

— Алёша, — обратился Махно к Чубенко. — Надо организовать похороны Пантелея. Чтоб с оркестром, с салютом, как положено. Матери его выдай две тысячи.

— Исполню, Нестор Иванович.

— Семён, озаботься заставами.

— Да я уж выслал разъезды в сторону Полог и Орехова, — сказал Каретников.

Среди толкущихся гуляйпольцев началось вдруг какое-то движение, перепирательство.

— Что там случилось? — спросил Махно.

— Да вот, Нестор Иванович, с немецкой колонии Горькой ходок со слезницей. На твоих хлопцев брешет бог весть шо.

— Что там?

— Давай выходи, говори.

Перед крыльцом появился мужчина в приличном одеянии, чем всегда отличались немецкие колонисты.

— Нестор Иванович, позавчера на нашу колонию налетел отряд, — начал он нерешительно. — Стали требовать деньги, отбирать драгоценности, говорят, мы, мол, махновцы, что ты велел вроде всё отбирать. Убили двух человек, насилуют наших девушек.

— Так и говорят? — нахмурился Нестор.

— Да, да, мы махновцы, говорят. Пьют. Куролесят.

— Сколько их?

— Двадцать два человека.

— Ну что скажешь, Каретник? — взглянул Махно на Семёна.

— Что говорить? Это не наши. Какие-то уголовники под тебя работают.

— Т-так. — Нестор обернулся к Щусю: — Феодосий, бери своих и с этим ходоком живо в Горький. Арестуй бандитов. И если всё так, как он говорит, расстреляй моим именем прямо там на площади, сказав народу, что это не махновцы, а самозванцы-бандиты. И только.

Как и предсказывал Нестор насчёт Скоропадского, гетман не долго продержался у власти. К ноябрю восемнадцатого армия оккупантов, поддерживавшая его и усмирявшая волнующееся население, сама заразилась революционным духом. Солдаты открыто не подчинялись офицерам, часто полки самовольно уходили к железнодорожным станциям, силой занимали эшелоны и требовали отправки домой. Иногда доходило до перестрелок между офицерами и солдатами. На этой мутной волне и укатил в Германию Скоропадский. В Киеве гетмана свергла Украинская социал-демократическая партия, возглавляемая Петлюрой и Винниченко и провозгласившая образование Украинской народной республики с верховной властью Украинской Директории.

Первым же декретом новой власти была амнистия политическим заключённым.

Вернулся домой из Александровской тюрьмы и Сава Махно вместе с другими гуляйпольцами. Заросший, худой, грязный, обовшивевший, явился он на родное подворье. Нестор отправился со старшим братом в баню «отпаривать тюремные косточки».

— А мы ещё при гетмане требовали у Александровского коменданта вернуть вас домой, угрожая уезду оружием. И знаешь, что он ответил? Очень даже вежливо сказал, мол, пока я комендантом, ни один волос не упадёт с головы наших заключённых. Но отпуск им может дать только суд, и я, мол, сразу, с удовольствием исполню постановление суда. Так что с нами, брат, считаются.

— Считаются, говоришь? А чего ж Каховскую не отпустили?

— Это ту, которая стреляла в генерала?

— Нуда.

— Вот сволочи. Впрочем, не верю я в социал-демократство Петлюры. Хамелеон. Он ещё в Центральной Раде ходил в министрах и при гетмане был не последним. А в Директории на самом верху оказался. Шовинист. Такие не исправляются. Мы ещё хлебнём с ним.

— А може, всё устроится?

— О чём ты говоришь, Сава? Директория хочет оторвать Украину от России. А кому это в Москве понравится? Опять «кацапы та жиды, геть с неньки Украины». Мы это уже слышали. С Дона начинает давить Деникин. С ним тем более никакого мира не будет. Так что драка грядёт великая, и первейшая наша забота теперь — оружие.

В штабе гуляйпольских повстанцев появился посланец Екатеринославских большевиков, поручик Просинский. Проверив его полномочия, Нестор спросил:

— Мы послали вам своего представителя, вы ввели его в Ревком?

— Да, товарищ Марченко — член Екатеринославского Ревкома.

— Так, что у вас стряслось, товарищ Просинский?

— Ещё в первой половине декабря по решению городской конференции коммунистической партии большевиков у нас прошли выборы в Екатеринославский совет рабочих депутатов. Заседание совета началось 21 декабря, но явились петлюровцы и разогнали его.

— Этого стоило ожидать, — заметил Махно.

— Большевики призвали трудящихся в знак протеста объявить забастовку. Петлюровцы разгромили ревком и его членов изгнали из города.

— И где вы сейчас? — спросил Махно.

— Мы в Нижнеднепровске. На заседании ревкома было принято решение звать вас на помощь.

— А у вас что, своих сил нет?

— В нашем распоряжении всего две роты.

— М-да. Чем же Петлюра отличается от Скоропадского, — задумчиво молвил Нестор. — Тем, что объявил амнистию? Так и то, я слышал, На ней настаивал Винниченко, а Петлюра упирался.

— Ну так как, товарищ Махно? Поможете?

— Помочь мы готовы, но вот с оружием у нас трудно.

— Господи, в Екатеринославе оружия навалом. Петлюровцы недавно белогвардейский корпус разоружили. Винтовок горы, пулемётов десятки, пушки.

— Ну что, Петя, — взглянул Махно на Лютого. — Попробуем?

— Надо помочь. Тем более что Каретник со своим отрядом уже в Синельникове. Это же в двух шагах от Екатеринослава. Да и оружие нам не помешает.

26 декабря Махно с батальоном гуляйпольцев и отрядом Каретникова прибыл в Нижнеднепровск. На вокзале их встретил Марченко.

— Ну, Алёша, какова здесь обстановка?

— У большевиков, если с полтысячи бойцов наберётся, так это хорошо. Прибыл ещё эсеровский отряд — человек двести. И вот вы с Каретником. Одна надёжа, что в городе помогут подпольщики.

— А они там есть?

— Есть, говорят.

— Сколько?

— А кто их считал? Но откладывать нельзя, батько, ни на день.

— Что так?

— Из Кременчуга полковник Самокиш ведёт отряд сичевиков для укрепления петлюровского гарнизона. Нам до его прихода надо выхватить из города оружие.

— Так ты считаешь, что большевики не удержат город?

— Они надеются, что им Харьков поможет. Идём, батько, ревкомовцы вас ждут.

Когда они вошли в комнату, где заседал Ревком, состоявший более чем из десяти человек, с председательского места поднялся бородатый мужчина в полувоенном френче, представился:

— Военком Мартыненко.

— Батько Махно, — подал ему руку Нестор.

Военком стал представлять ему других членов, и когда дошёл до комиссара тюрем Степанова, Нестор прищурясь отчеканил:

— Товарищ Степанов, как только возьмём город, извольте выпустить из тюрем всех.

— Но, товарищ Махно, там же есть элементы...

— Я повторяю: всех, — отрубил Махно.

Степанов обескураженно взглянул на военкома: что, мол, городит этот батько? Мартыненко примирительно махнул ему рукой:

— Ладно, ладно, Леонид, без работы не останешься. Товарищ Махно, на заседании ревкома единогласно решено назначить вас главнокомандующим Советской Революционной рабоче-крестьянской армией Екатеринославского района.

— Спасибо за доверие, товарищи. — Нестор сел к столу на председательское кресло. — Мне сдаётся, вы уже обсуждали, как вернуть Екатеринослав.

— Да, тут высказывались соображения, — сказал Мартыненко.

— В моём штабе принято серьёзные задачи обсуждать коллегиально, — заговорил Махно. — Помните: одна голова хорошо, а две лучше. Каковы ваши соображения?

— Я предлагал ночью перейти реку по льду и атаковать позиции петлюровцев, — сказал Мартыненко.

— Я тоже согласен с военкомом, — вставил Панченко.

— Может, есть другие предложения? — спросил Махно, оглядывая членов ревкома и командиров. — В таком случае, поскольку я главнокомандующий, прошу слушать меня. Во-первых, переход по льду не годится. Петлюровцы на белом снегу будут щёлкать нас, как куропаток. А если ещё ударят снарядами, наделают полыней, то половину бойцов утопят. Поэтому сделаем так: пускаем по железной дороге через мост поезд с ремонтными рабочими. За их спинами укроется отряд гуляйпольцев под моей командой. Поезд должен проскочить до вокзала. Неожиданное появление на перроне повстанцев, я уверен, вызовет среди петлюровцев панику. Мы мгновенно захватываем вокзал, развиваем успех. Где у них главный штаб?

— Провиантская, десять.

— Этот штаб на первом этапе становится главной целью повстанцев. За нами по мосту переходят отряды Каретникова и советские роты Соколова и Панченко.

— Когда начнём? — спросил Соколов.

— Завтра в 5 утра. Как раз первый день Рождества и петлюровцы меньше всего будут готовы к бою. Наверняка многие перепьются, — Махно усмехнулся. — Вот мы их и поздравим с праздничком. Товарищи Соколов и Панченко ведут свои роты на мост по моему сигналу. Я пущу ракету.

— Но, товарищ Махно, охрана на мосту может поднять тревогу, увидев поезд.

— Охрану надо приучить к нему. Для этого пусть сегодня же ремонтники два-три раза продефилируют туда-сюда на платформе, прищепив к ней три товарных вагона, в которые я утром и погружу свой отряд.

Когда стали расходиться с совещания, Махно уже на улице сказал Марченко:

— Алёша, найди Чубенко и организуй с ним бригаду из наших здоровых хлопцев. Как только мы высадимся на перроне, пусть они сразу загружают в вагоны оружие, патроны и обмундирование. В драку чтоб не лезли. Обойдёмся без них.

Грузились гуляйпольцы в вагоны без четверти пять, рассветом ещё и не пахло. На паровоз, к машинисту, Махно послал Чубенко:

— Ты был машинистом, знаешь эту премудрость. Проследи, чтоб поезд остановился точно у перрона, и потом заставишь проманеврировать куда надо к складам с оружием.

Через мост проехали, не увидев ни одного из сторожей, видимо, собравшихся в караульные будки и отмечавших Рождество.

На перроне городского вокзала, куда выскочили из вагонов гуляйпольцы, никого не оказалось, но перрон был завален винтовками и обмундированием.

— Чубенко, за дело! Остальные за мной! — крикнул Махно и, вынув маузер, ворвался в вокзал. Из вокзала кинулись к выходу на площадь находившиеся там петлюровцы, толкаясь и давя друг друга. Большинство их были без оружия.

Едва оказавшись на площади, Махно крикнул:

— Лютый, ракету!

Хлопнула ракетница, взвилась искрящаяся звезда, и только теперь засвистели пули.

Как и полагал Махно, петлюровцы отстреливались вяло, лишь на Провиантской из штабных окон застрочили пулемёты, сразу уложив на землю атакующих.

Нестор, увидев две пушки, бросился к ним.

— Кто командир?

— Я, — явился перед ним фейерверкер.

— Шаровский?! — ахнул Нестор. — Ты, сукин сын?!

— Я, Нестор Иванович. Командуйте, чё надо.

— Видишь пулемёты? Дай пару осколочных по штабу.

— Это мы запросто, — кинулся Шаровский к прицелу. — Для своих не жалко.

И влепил точно два снаряда по окнам штаба. Пулемёты смолкли. Гуляйпольцы поднялись в атаку.

— Спасибо, Вася! — крикнул Махно Шаровскому. — Ты реабилитирован.

Медленно занимавшийся рассвет застал Екатеринослав в трескотне перестрелки. Стрельба слышалась со всех сторон, то учащаясь, а то почти затихая. К вечеру смолкла.

Махно не поленился, отыскал Шаровского.

— Вася, все пушки кати к вокзалу, там наши грузят оружие в вагоны. Снаряды тоже не забудь.

Комиссар тюрем товарищ Степанов явно не спешил исполнять приказ главнокомандующего, поэтому на следующий день с утра все тюрьмы и подвалы с заключёнными открывали гуляйпольцы.

— Выходь, товарищи. Батько Махно не велить по тюрьмах сидеть. Та швидчей, швидчей.

Город мигом наполнился лихой публикой, знавшей одно ремесло — разбои и воровство. За старое они и принялись ещё «швыдчей». Двое из них тащили узлы от базара и наскочили на Махно. Оба ражие, здоровые, Нестор им едва по плечо был.

— Эт-то, что такое?! — спросил он строгим голосом, но, увы, едва ли не женским.

— А тебе что за дело, сопляк? — прорычал один.

— Дай ему, Митька, по мусалу за любопытство.

Лютый, стоявший за спиной батьки, потянулся было к кобуре, но не успел. Махно сам среагировал мгновенно и уложил обоих из револьвера.

Тут же нашлась и хозяйка узлам: она бежала за грабителями, и боясь их, и на что-то надеясь.

— Ой, хлопчики, — причитала она. — Великое вам дякуй. Ци злодии мого чоловика трохи не забили. Ой, шо ж творится! О, господи!

Она схватила спасённые узлы и побежала назад, продолжая причитать.

Махно хмурясь сунул револьвер в карман.

Лютый решил польстить батьке:

— Доброе дело створил, Нестор Иванович.

— Уж куда добрей, — проворчал Махно.

На следующий день грабители подожгли на базаре несколько лавок, пытаясь поживиться в суматохе. В ревкоме Мартыненко, подзуживаемый Степановым, выговаривал Нестору:

— Разве ж так можно, товарищ Махно, без согласия ревкома, самовольно выпустить всю сволочь на улицу?

Батька хмурясь сидел на краю стола и писал воззвание: «...При занятии города Екатеринослава доблестными партизанскими революционными войсками, во многих частях города усилились грабежи, разбои и насилия... Я, именем партизан всех полков, объявляю, что разбои и насилия будут мною пресекаться в корне. Каждый преступник, особенно прикрывающийся именем махновца, будет расстреливаться. Главнокомандующий батько Махно».

— Прошу немедленно отпечатать и расклеить по городу. Я уже двух таких шлёпнул. А если понадобится, и двести пущу в расход.

Сразу же по взятии города был создан новый Екатеринославский губернский ревком во главе с военкомом Григорием Мартыненко, в который вошли только большевики.

Явившийся в гостиницу Марченко, кривясь в усмешке, сказал Нестору:

— Выкатили меня, батька.

— Откуда?

— Как откуда? Из ревкома.

— Почему?

— Кажуть, наша программа им не подходит.

— Чего они там мудрят?

— Та не расстраивайся, они и эсеров ни одного не включили.

— Да я пойду им накачаю права, — возмутился Махно.

Однако Щусь и Каретников стали его отговаривать:

— Брось, Нестор, не связывайся. Нам же, главное, оружие вывезти.

— Нет. Зло берёт: они кировать[9], а мы воевать. Вот почему, братки, я ненавижу власть. Кто в неё лезет? Лицемеры и карьеристы.

В гостинице Нестора отыскал Белаш.

— Виктор, — обрадовался Махно. — Где ты пропадал?

— На Кубани.

— Как там?

— Они скорей Деникина поддержат, чем нас.

— Чёрт с ними, казаки есть казаки. Тут вот большевики нарываются на ссору.

— Да я уже в курсе.

— Откуда?

— Да в отрядах повстанцы ропщут: мы, мол, воевали, а в «галихвах» «большаки» красуются.

Махно, всегда близко к сердцу воспринимавший настроение масс, направился в ревком с решением устроить там тарарам, несмотря на уговоры товарищей не делать этого.

Едва поздоровавшись с председателем, напористо спросил:

— Товарищ Мартыненко, это отчего же вы не включаете в ревком анархистов?

— Нестор Иванович, — улыбаясь, развёл председатель руки. — А вы? Вы у нас главнокомандующий, можно сказать, первое лицо в городе, а значит, и в ревкоме.

Махно несколько смутился: «А ведь верно», но вслух спросил:

— А почему эсерам отказали? Они такие же революционеры, как и мы. Вместе с нами брали город.

— Вы забыли, Нестор Иванович, о мятеже эсеров в Москве. Они сами себя наказали. И потом, вы же должны понимать: власть ревкома — временная. Наладится жизнь, соберём съезд рабочих и солдат и изберём Совет депутатов, и пусть правят те, кому доверит народ. И, насколько я знаю, ваша программа приветствует избрание снизу. Как видите, мы с вами вместе на одной баррикаде. Кстати, ревком ничего не имеет против того, что вы забираете белогвардейское оружие, но нам бы тоже хотелось иметь запас, оставьте хоть немного винтовок.

— Но ваши роты все при оружии, а у меня, стыд сказать, некоторые с палками и рожнами.

— Конечно, конечно, пики — это анахронизм. Но, видите ли, мы собираемся поставить под ружьё рабочих. Так что надо поделиться.

— Хорошо. Сколько вам нужно?

— Я думаю, с тысячу.

— Ладно. Подвезём.

Едва Махно ушёл, Мартыненко позвал секретаря:

— Пожалуйста, ко мне немедленно комиссара железных дорог Стамо и коменданта станции Орделяна.

Когда вызванные явились, Мартыненко заговорил:

— У нас опять нет контроля. Гуляйпольцы грузят в вагоны оружие, а вы, товарищ Орделян, хлопаете ушами.

— Но, помнится, мы их и звали на помощь, обещая оружие, — обиделся комендант. — И потом, Махно главнокомандующий, я вроде ниже его по должности.

— Он в бою главнокомандующий, а на станции и на железной дороге вы со Стамо главнокомандующие.

— А в чём, собственно, претензии? Не можем же мы заставить выгружать вагоны.

— Никто этого и не велит. Кстати, что они загрузили?

— Несколько пушек, около сорока пулемётов, винтовки, ну и вагон снарядов и патронов.

— Ничего себе. У Махно губа не дура, — председатель задумчиво посмотрел в окно. — Конечно, о выгрузке речи не может быть, это чревато... Но... Где эти вагоны? На каком пути?

— На первом, у платформы.

— Вы что? Соображаете? Вагоны со снарядами у платформы. А ну взрыв? Вы разнесёте вокзал. Товарищ Стамо, что вы-то смотрите?

— У меня не сто глаз.

— Григорий Савельевич, что вы ходите вокруг да около, — не вытерпел Орделян. — Говорите прямо, что сделать с этим махновским составом? Надо под откос? — устроим.

— Но, но, Фёдор, брось эти шуточки.

— Какие шуточки? Я же вижу, Махно вам — кость поперёк горла. Вот и говорите, что надо сделать. Мы здесь все свои.

Гуляйпольская «Свободная территория» и её призывы сделали своё дело. В Приазовье и на Херсонщине едва ли не каждое село или колония имели свой отряд, своего атамана. Этому в немалой степени способствовала частая смена правительства в Киеве. А тут ещё нависла белогвардейская угроза с Дона. Беспрерывные поборы: то немцами, то Центральной Радой, то гетманцами, а теперь и сичевиками Петлюры — возбуждали в крестьянах лишь ненависть к власти. Так что идеи анархизма, расходившиеся точно круги по воде из «Свободной территории», падали на вполне подготовленную почву: «Обойдёмся без власти, защитимся сами». И защищались как умели; а то ещё нападали на помещиков, грабили их. Всё в духе наступившего смутного времени: «Не зевай, кума, на то ярмарка!»

Белаш, посланный по отрядам с информацией о съезде, на который следует высылать делегатов, всякий раз намекал, что лучше всего делегировать на съезд командиров, хорошо знающих своих подчинённых, их нужды и желания. Зная, сколь велик авторитет Махно, Белаш старался каждого командира связать по телефону с батькой.

Так, на станции Орехово Белаш познакомился с командиром местных повстанцев, разбитным малым Дерменжи, матросом с «Потёмкина». Разговорившись с ним о встрече и сообщив об этом Нестору, Белаш получил от батьки новый приказ:

— Виктор, езжай в Жеребцы, там отрядом командует анархист Правда. Он инвалид безногий, мужик своеобразный, будь с ним помягче, что ли. Да и нацель его отряд на Александровск.

В Жеребцах Белаша встретила сплошная пьянь. Повстанцы бродили по улицам, орали песни, туда-сюда проносились тачанки, застланные дорогими коврами и подушками.

— Где Правда? — спросил Белаш.

— Нема правды, — отвечал один. — Одна кривда осталась.

Другой, однако, понял, о чём речь:

— Батько гуляет, а счас буде митинг, он и подъедет.

Народ сходился на площадь к шаткой трибуне. Пошёл туда и Белаш, встал в гомонившую толпу. Прошло с полчаса, а на трибуне никто не появлялся. Среди людей уже чувствовалось неудовольствие:

— Ну где они? Народ созвали, а сами...

— Нам шо, дела нема?

Белаш решительно направился к трибуне, взошёл на неё, толпа стала стихать.

— Товарищи, — начал Белаш, — обстановка сегодня очень тяжёлая. С севера на нас движется Петлюра со своими сичевиками, белые охватили нас с востока и юга. Красная Армия большевиков ещё где-то под Белгородом и пока ничем помочь нам не может. Мы рассчитываем только на свои силы. Я послан к вам от батьки Махно, чтоб договориться...

Вдруг за толпой появилась тачанка, запряжённая четверней. Кучер закричал:

— Расступись! Дорогу батьке!

В тачанке на подушках восседал Правда. Что это он, Белаш догадался по костылям, которыми тот размахивал.

— Кто это там говорить? — кричал Правда. — У нас свой штаб! Шо мне Махно! Я сам батько!

И толпа восторженно кричала ему в ответ. Белаш понял, чем можно было покорить этого «своеобразного мужика», и крикнул с трибуны:

— Да здравствует батька Правда! Ура-а!

Толпа подхватила это «Ура-а-а», и Белаш увидел, как по пьяному лицу Правды расплылась довольная улыбка. Едва ор стих, Правда закричал:

— Слухайте, дядьки! Будемо сидиты на вашей шии до того часу, поки ви нас як слид не напоите...

Возмущённый Белаш мигом сбежал с трибуны, протолкался к тачанке и, выхватив маузер, ткнул его под нос Правде:

— Ты как себя ведёшь? Ты революционер или мародёр?! Ну?!

— Так я ж это... так я ж шуткую, — забормотал смутившись Правда.

Белаш скомандовал кучеру:

— Гони к станции, там батько Махно на проводе.

Кучер вопросительно взглянул на Правду, тот скривился:

— Чи ты оглох, дурень. Гони куды велят.

В дороге, видимо, вспомнив свои антимахновские выкрики, Правда заробел и решил задобрить Белаша, вытащил из-под подушки четверть с самогоном.

— Сынку, на, потяни с горлышка.

— Спасибо. Не хочу.

У станции Белаш соскочил с тачанки, прошёл на телеграф, приказал телеграфисту:

— Звони в Пологи, Махно к телефону.

Два повстанца внесли на руках Правду.

— Махно нет в Пологах, — доложил телеграфист. — Сказали, что он уехал в Орехов.

— Звони в Орехов.

Однако и в Орехове Нестора уже не было.

— Сказали, что он с отрядом в бою, — сообщил телеграфист.

— Вот видишь, — сказал Белаш Правде. — Махно воюет, а вы здесь пьянствуете.

У Правды, видимо, отлегло на душе: Махно не нашли. Он молвил примирительно:

— Не серчай, сынку. Сам видишь: Новый же год.

— Значит, так, товарищ Правда, завтра, 3 января, в Пологах состоится съезд повстанцев, сейчас же выдели представителей своего отряда.

— Скоко?

— Сколько у тебя в отряде?

— Триста хлопцев.

— Вот трёх или двух посылай, да потолковее которые.

— Найдём, — совсем повеселел Правда. — Ты уж, сынок, на меня не серчай. Забудь, что я там молол спьяну.

— И ещё. Вам следует выступить на Александровск, в помощь вам будет послан Камышеватский отряд под командой Зубкова.

— Ото добре. Цокнемся с гайдамаками. У них искры с глаз посыплятся.

— Там посмотрим, у кого посыплются, — отвечал холодно Белаш, всё ещё злясь на Правду.

Последний отряд, который стоял в Цареконстантиновке, Белаш оставил себе на «закуску». Знал, что там его не ждут неприятности. Этот отряд целиком состоял из его земляков новоспасовцев, и командовал им Василий Куриленко, с которым они ещё в детстве играли в казаки-разбойники.

Но застал Белаш у штаба, увы, неприятную сцену, там, разложив на лавке парня, секли его плёткой, считая вслух удары:

— Раз, два, три... пятнадцать... двадцать. Довольно, одевай портки, Карпо, и вдругорядь отпрашивайся.

— О-о, Виктор Фёдорович, — воскликнул белокурый Куриленко, увидев в дверях гостя. — Сколько лет, сколько зим.

Они поздоровались, даже полуобнялись — всё же земляки.

— Это что же ты, Василий Васильевич, словно при царе устраиваешь порки бойцам?

— Крепим дисциплину. Парень в самоволку домой бегал, а у нас на это тариф — двадцать горячих.

— Кто же придумал эти тарифы?

— Как кто? На общем собрании решили. Мы же анархисты и инициативу снизу должны поддерживать. Самоволка — двадцать плетей, неисполнение приказа — тридцать, а за трусость в бою — полёта.

— Ну вы даёте, братцы, — покачал головой Белаш.

— А что? — улыбнулся белозубо Куриленко. — Ты ездишь по отрядам, скажи, в каком тебе понравилась дисциплина? А?

— Увы, везде хромает.

— Вот видишь. А у нас... впрочем, сейчас увидишь. И ещё скажи, во что одеты повстанцы в других отрядах? Можешь не говорить, знаю. Есть полураздетые и почти босые. Об оружии молчу, почти у половины топоры да вилы. А у нас? Все с винтовками, одеты, сыты, правда, патронов маловато. А откуда всё это, думаешь? Наш батальон содержит полностью наше село Новоспасовка: одевает, обувает, кормит — только воюйте хорошо. Так чем мы должны отвечать на заботу сельчан? В первую очередь дисциплиной, а будет дисциплина, будут и успехи в бою. Или я не прав?

— Прав, Василий, кругом прав, без дисциплины побед не увидишь. Но плётка...

— Да я ж тебе толкую, не я ж придумал, так коллектив решил. Вон и Трофима спроси. Верно ж, Трофим Яковлевич?

— Верно, — подтвердил Вдовиченко. — Мы исполняем волю батальона. И никто ж не обижается, иные и спасибо говорят.

— Спасибо? — засмеялся Белаш. — За что?

— За науку.

Просмеявшись, Белаш объяснил командирам, зачем приехал.

— Это как решит коллектив, — сказал Куриленко.

— А вы что? Не можете назначить?

— Но ты ж сам говоришь, уважаемых людей надо.

— Ну?

— Чего «ну», баранки гну. Мы анархисты доверяем массам. Когда тебе собрать людей надо?

— За полчаса сможешь?

— А если за пять минут, — заметив недоверчивую мимику на лице гостя, Куриленко обернулся к Вдовиченко: — Трофим, скомандуй сбор.

— Где?

— В клубе, конечно.

Куриленко предложил гостю:

— Засеки время.

— Засек. А скажи, Василий, сколько у вас людей в отряде?

— Около семисот.

— Значит, от вас на съезд можно троих выбирать.

Постояли, помолчали. Наконец Белаш взглянул на свои карманные часы:

— Пять минут.

— Идём, — сказал Куриленко, поправляя портупею. — Вот и увидишь нашу дисциплину.

Они вошли в клуб, где уже было битком народу, сидели вплотную на скамейках и даже на окнах. На сцене у длинного стола стоял Вдовиченко, сияя бантом «Георгиев». Увидев появившихся в проходе Белаша с Куриленкой, скомандовал:

— Встать.

Все встали. А когда командиры поднялись на сцену, Вдовиченко, взяв под козырёк, доложил:

— Товарищ начальник гарнизона, отряд для собрания готов.

— Вольно, — сказал Куриленко.

— Сесть, — скомандовал Вдовиченко, и все довольно шумно заняли свои места.

— Товарищи, — начал Куриленко, — к нам приехал наш земляк, а ныне начальник штаба в отряде батьки Махно, Виктор Белаш. Предоставляю ему слово.

Белаш поднялся, с волнением вглядываясь в знакомые лица, почти всех узнавая и радуясь, что видит их живыми.

— Товарищи... Дорогие земляки, вы даже не представляете, как вы меня порадовали своей дисциплиной, своим видом... И скажу вам откровенно, что не встречал такого отряда, как ваш... наш новоспасовский. Я, — Белаш вдруг ощутил комок в горле. — Я горжусь вами, дорогие мои!

Это было сказано с таким проникновенным чувством, что зал захлопал в ладоши. Пока хлопали, Белаш немного успокоился, продолжил описанием положения повстанцев, постепенно подходя к идее съезда в Пологах, и закончил:

— Мы надеемся, что вы изберёте самых уважаемых людей своего отряда.

Белаш сел, поднялся Куриленко:

— Ну, товарищи, предлагайте из своих рядов делегатов на съезд.

В зале зашушукались, заговорили, даже кое-где заспорили. Наконец поднялась рука в третьем ряду:

— Дозволь, Василий Васильевич, — встал повстанец, в котором Белаш узнал Филиппа Гончаренко, своего ровесника.

— Он у нас командир первой роты, — шепнул Белашу Вдовиченко.

— А чего нам думать, — заговорил Гончаренко. — Вот за столом на сцене и сидят как раз три уважаемых новоспасовца. Любимец отряда наш полный георгиевский кавалер Трофим Вдовиченко.

— Правильно. Верно-о, — пронеслось по залу.

— Василий Куриленко, — продолжал Филипп. — И правая рука батьки Махно Виктор Белаш. Куда уж лучше делегаты?

Зал одобрительно зашумел.

— Товарищи, — обратился опять к залу председательствующий. — Может, есть другие предложения?

— Не-е-ет! — дружно и весело рявкнул зал.

— Тогда голосуем. Кто за названные кандидатуры, подымите руки. Так. Считать бесполезно, целый лес. Опустите. Кто против? Ну вот, принято единогласно. А ты, Филипп, покомандуешь, пока мы будем на съезде.

— Есть покомандовать, — ответил серьёзно Гончаренко.

На съезд в Пологи собрались представители тринадцати отрядов, которые успел объехать и предупредить Белаш. Не было делегатов от гуляйпольского отряда, находившегося в то время под Синельниковом во главе с командиром Каретниковым. Махно сказал Белашу:

— Наших не тронь. Во-первых, у них под боком петлюровцы, а во-вторых, далеко добираться. Пока едут, съезд кончится. Я уже Семёну заготовил приказ на взятие Синельникова.

— А что будем делать с «батьками» ?

— С какими батьками?

— Ну как? Почти во всех отрядах, что ни командир, то батько. Того же Правду возьми. Ему же нельзя полк доверять. Он же алкоголик, с ним и полк сопьётся.

— Надо подумать. Он анархист заслуженный, его нельзя обижать. И вообще, если кто из известных, авторитетных командиров вдруг окажется не у дел, пригребай таких в члены оперативного штаба. Это будет наш резерв. Война ведь. Где вдруг погибнет командир, туда из этого резерва и будешь посылать человека.

Белашу понравилась идея Махно:

— Золотая у тебя голова, Нестор Иванович.

— А ты только что узнал, — засмеялся Махно. — Тоже мне, начальник штаба.

Съезд, на который съехалось более сорока делегатов, открыл Махно:

— Товарищи, наступило трудное время для нашей революции. Свободная территория оказалась в кольце врагов. От Днепра нависает над нами Петлюра, с востока, от Дона — Деникин, с юга, от Большого Токмака движутся белогвардейские части под командой генерала Май-Маевского, вооружённые до зубов. А что можем противопоставить им мы — полуразутые, полураздетые и плохо вооружённые? Только революционную сплочённость. Вот и решайте, как это сделать. Как создать такой кулак, чтоб разбить нос этому золотопогонному Май-Маевскому.

Никто из присутствующих даже не улыбнулся шутке Махно, настолько безнадёжную он нарисовал картину. Нестор сел.

Тут в первом ряду поднялся повстанец и спросил:

— Нестор Иванович, хиба нема зовсим просвиту?

— Есть. На севере Красная Армия дерётся под Харьковом и не сегодня-завтра возьмёт его. Северная группа наших отрядов Семёна Каретникова и Петра Петренко будет пробиваться к ним навстречу. Но сегодня ваш Южный фронт становится наиважнейшим потому, что противостоит главному и самому жестокому врагу — белогвардейцам.

Махно повернулся к Белашу:

— Виктор, бери бразды.

— Товарищи, съезду предлагается избрать президиум. Называйте кандидатуры.

За президиум проголосовали единогласно. Избранные потолпились у стола, решая, кому быть председателем, кому секретарём. Разобрались быстро. В председатели определили Новикова, в секретари — грамотея Зверева.

— Итак, товарищи, — начал Новиков, — предлагается следующая повестка дня. Первый вопрос — выступление товарища Белаша, потом идут прения, третьим вопросом — формирование полков. Принимаем? Пожалуйте, товарищ Белаш.

Белаш встал, покосился на свою записку-памятку, где первой строчкой стояло: «Обстановка». Подумал с неудовольствием: «Ну Махно, перебежал-таки дорогу». Однако пришлось всё же начинать с неё, а чтобы отличалась от махновской, Белаш сыпал цифрами: со стороны Александровска две тысячи петлюровцев, у Май-Маевского четыре с половиной войска, у нас чуть более шести тысяч и половина из них безоружные, а если и есть у кого винтовки, то на неё приходится одна-две обоймы патронов. В сущности, получалось, что воевать нечем.

— ...Но главная наша беда, товарищи, — шумел разошедшийся Белаш, — это разгильдяйство и батьковщина. Надо положить этому конец, слить разобщённые отряды в полки, придать каждому полку свой лазарет, обоз, артиллерию и, что не менее важно, наладить снабжение не только патронами и обмундированием, но и питанием. Всем этим должен заняться оперативный штаб, избранный вашим съездом из самых уважаемых и авторитетных командиров. Приказам этого штаба все полки должны подчиняться беспрекословно. Иначе, Май-Маевский нас просто раздавит.

Белаш сел, и Махно тут же подсунул ему записку: «Умница, Витек! А Правде мы поручим организацию лазаретов».

Белаш покосился на улыбающегося Махно и, выставив руку, показал большой палец, что значило: «Отличная идея!».

Вообще-то лазаретов, как таковых, в отрядах не было, поскольку не было ни врачей, ни фельдшеров. Раненые сами перевязывали себя, чем придётся, прикладывали к ранам в лучшем случае подорожник, а то паучьи тенёта или нажёванный порох. Легкораненых возили с собой на тачанках, тяжёлых оставляли в деревнях на присмотр старухам, а то и девицам: «Вылечишь, будет тебе жених». И нередко такие «жених и невеста» кончали жизнь под саблями врага.

Открывшиеся прения были одинаковы. Выступавшие говорили только о нехватке оружия, патронов и почти никто не заикался о продовольствии. Все, как один, были за объединение, тем более что это сулило лучшее снабжение и порядок.

И только Дерменжи, выступая, не заикнулся о патронах, но, согласившись с мнением об объединении отрядов, сказал:

— ...Тут товарищ Белаш призывал покончить с батьковщиной. Давайте договоримся, товарищи, это высокое народное звание заслужил у нас один человек — Нестор Махно. Остальные — самозванцы. Да, да, и ты в том числе, товарищ Правда, не ховай очи. Отныне звания у нас пусть будут по должностям — комвзвода, комроты, комбат, комполка, начштаба.

— Верно, — крикнуло несколько голосов.

— А батько у нас один — Махно, — кончил Дерменжи и сел.

— Ура, батьке, — крикнул кто-то, и его поддержали присутствующие в зале.

Прения закончились поздно, и съезд решено было продолжить на следующий день, начав с утра формирование полков и назначение командиров. Закрывая совещание, Новиков объявил:

— Товарищи, все, кто не имеет здесь крова, обращайтесь к коменданту Пологов товарищу Липскому, он всех разместит. А завтра к восьми всем быть здесь. Отмечаться у Зверева.

Махно со своими адъютантами и Белашом разместились в отдельной хате недалеко от вокзала. Начальство заняло дальнюю горницу. Адъютанты Лютый, Троян и Лепетченко — в большой передней, где сразу же принялись готовить ужин.

— Давай-ка, Виктор, подумаем над полками, — сказал Махно, присаживаясь к столу. — Если мы это пустим на самотёк, они за неделю не договорятся. А мы уже завтра должны кончать эту говорильню.

— Я уже тут кое-что прикинул. В первый полк я предлагаю новоспасовцев, раздорский и воскресенский отряды.

— Радеешь землякам, Витя, — улыбнулся Махно.

— Радею, Нестор. Я побывал во многих отрядах, и наш новоспасовский самый лучший и по дисциплине и вообще.

— Кого в командиры?

— Я думаю, подойдёт Вдовиченко. Он и старше, и военного опыта у него хватает, не зря же ведь бант «Георгия» на груди.

— А куда же Куриленку?

— А Куриленко прикомандируем к нашему золотому запасу. Он служил в уланах. И как только у нас образуется приличная кавалерийская часть, ему и вручим её.

— Что ж, годится, — согласился Махно. — Давай ко второму полку.

— Во второй полк я предлагаю объединить пологовский, семёновский и кирилловский отряды, а командиром — Дерменжи. Он потёмкинец, революционер и, что не менее важно, весёлый и отчаянно храбрый мужик.

— Подойдёт, — довольно потёр руки Махно. — Весёлость командира — тоже оружие, не говоря уже о храбрости.

В горницу с огромной дымящейся сковородой влетел Троян:

— Товарищи командиры, кончайте с бумагами, они не кормят. То ли дело картошка со шкварками.

Троян быстро раскидал по столу ложки, наломал кусками калач.

Лепетченко разлил самогон по стаканам:

— За что выпьем, батько?

— Ну за... — начал Махно, — шоб дома не журились.

Чокнулись, выпили за «не журились». Налегли на картошку.

Адъютанты ушли укладываться в передней, Белаш примостился на крохотном диванчике.

Постепенно в доме затихло, из передней даже послышался храп.

— Нестор Иванович? — спросил Белаш.

— Да, — отозвался Махно.

— Мне сказали, что вы вчера велели попа сжечь в паровозе. Это правда?

— Правда, Виктор.

— За что вы его?

— Агитировал против войны. Раненым грозился: гореть вам в геенне огненной за грехи. Это раненым-то? Ну, мне доложили, я и велел: в печь патлатого. Лепетченко с хлопцами втащили его на паровоз и в топку.

Белаш вздохнул, Махно спросил:

— Жалеешь, что ли?

— При чём тут жалеешь, Нестор. Жестокость излишняя.

— А моего повстанца дроздовцы на железном листе живьём поджарили. Это как?

— А причём тут поп?

— А при том, что, когда буржуи с нас кровь пускают, он, патлатый, велит не воевать, да ещё грозится геенной огненной. Гори в ней сам. И только.

Махно, отлично понимавший психологию крестьян, оказался прав. Полки, сформированные Май-Маевским из местного населения и кое-как спешно обученные стрельбе и строю, едва соприкоснувшись с махновцами, переходили на их сторону: «Мы не дурни, шоб у своих палить», «Хай Май-Маевский мае дулю».

За две недели, прошедшие после съезда, количество повстанцев на Южном фронте увеличилось более чем в два раза и достигло 15 тысяч. Образовалась и отдельная кавалерийская часть в 1000 сабель, которую возглавил лихой рубака Василий Куриленко. У повстанцев появилось 40 пулемётов, но по-прежнему был отчаянный голод на патроны. Полк, переходивший к повстанцам с винтовками, после первого же боя, расстреляв патроны, мало чем отличался от полка, вооружённого дубинами и вилами. И пулемёты на тачанках очень скоро из оружия огневого поражения и устрашения превращались в предмет украшения. Отовсюду слышалось отчаянное: «Патроны давай! Где патроны?» Увы, патроны были у белых.

Наиболее отчаянные повстанцы на свой страх и риск пробирались в тыл к белым, чтобы выкрасть хотя бы пару ящиков и зачастую расплачивались за это своими жизнями.

Неудивительно, что Южный фронт откатывался на север и очень скоро в Пологах уже хозяйничали белые. Отсюда до Гуляйполя было рукой подать. Май-Маевский, отлично понимавший, откуда исходит зло, отдал жестокий приказ:

— Это осиное гнездо — Гуляйполе — сравнять с землёй.

Льву Голику прибавилось работы. За недолгое пребывание белых в Гуляйполе вполне проявились их тайные и явные сторонники, спешившие выслужиться перед новой властью тем, что выдавали контрразведке повстанцев, не ушедших в отступление. Кто по болезни — свирепствовал вечный спутник войны тиф, кто по ранению или по нежеланию покинуть родственников.

Все они были повешены без всяких скидок на болезнь или многодетность.

Когда после освобождения Гуляйполя казнённых снимали со столбов для предания земле. Голик по каждому интересовался:

— Кто его выдал? — и записывал доносчика замусоленным карандашом в свою тетрадь. Никто из доносчиков не миновал левкиного подвала, пыток и сабли. А трупы их отвозили за село, на скотомогильник, и выбрасывали на съеденье одичавшим собакам и зажиревшим за войну воронам. Голик гордился своей работой и под пьяную руку хвастался: — Я тружусь для будущего. Теперь если отступим, то в Гуляйполе ни одна подлюка не тявкнет. Всех повыведу. — И хотя Голик «выводил подлюк», его и честные многие побаивались: кат.

В начале февраля вернулся из Харькова Белаш, прибыл на подаренном главнокомандующем бронепоезде «Спартак». Махно радовался такому приобретению, как ребёнок, облазил все башни, хватал ручки пулемётов, прицеливался, крутил рукоятки у пушек. Приехал с Белашом и злополучный Чередняк, освобождённый из-под ареста по личной просьбе батьки Махно. Это льстило Нестору: с ним считаются. Он тут же сказал Чередняку:

— Будешь у меня полком командовать.

— Спасибо за назначение, Нестор Иванович.

— У нас командиров не назначают, товарищ Чередняк, у нас выбирают. Но я за тебя поручусь и хлопцы выберут. Настоящие анархисты у меня в цене.

Привёз Белаш и анархистскую литературу, и не успел Махно открыть первую брошюру, как начальник штаба расстелил перед ним газету «Известия»:

— Вот прочти то, что я отчеркнул карандашом. Это про нас.

Нестор по привычке стал читать вслух, тем более что тут были все адъютанты и Марченко:

— ...Гнездом скрытого революционного брожения в дни реакции Скоропадского было Гуляйполе. Здесь с июля 1918 года начала действовать маленькая группа революционеров под начальством батьки Махно. В состав её входили левые социалисты-революционеры, анархисты, но главной силой в них, конечно, были коммунисты...

— Чего, чего? — вытаращил глаза Марченко. — Какие коммунисты?

— Что? Так и насписано? — возмутился Лепетченко.

— Так напечатано, Саша, — ответил Махно. — Вроде и похвалили в центральной газете и тут же всё приписали коммунистам. Группа маленькая, но «главной силой» были коммунисты. Хэх! Которыми там и не пахло. А ты что думаешь, Виктор Фёдорович, к чему эта брехня?

— Я полагаю, показать, что и большевики у нас «пахали», но в подтексте тебе намёк записаться в большевики.

— Ну уж дудки. Этого не дождутся. Но какие наглецы. А? Вот и верь теперь советским газетам.

— Ты посмотри, Нестор Иванович, вот брошюрку Карелина. Мне кажется, её надо по всем полкам и ротам распространить.

— А ты сколько привёз?

— Около тысячи экземпляров. Карелин популярно разоблачает роль государства с анархистских позиций.

— Так. Это уже видно по названию, — сказал Махно, беря в руки брошюрку. — «Государство и анархисты», ну-ка заглянем. Так. Ого. Слышь-ка! «Государство — это шайка разбойников на работе», — Нестор расхохотался. — И впрямь очень доходчиво. «Свобода и государство несовместимы... Свобода мыслима только в безвластном обществе...» А что, Виктор Фёдорович, ты прав, такая брошюра должна быть в каждом взводе и в каждом эскадроне. И поскольку много бойцов неграмотных, надо посоветовать командирам читать её вслух. А то ведь многие об анархизме не имеют представления. А тут я вижу есть ссылки на Кропоткина и даже на Толстого. Доживи Лев Николаевич до наших дней, он наверняка бы стал анархистом.

— То, что пишут «Известия» о нас, это пустяки, — сказал Белаш. — Ты помнишь Манифест рабоче-крестьянского правительства Украины от 29 ноября прошлого года?

— Помню, конечно.

— Там шестой пункт гласил: «Все земли помещиков, со всем живым и мёртвым инвентарём должны быть немедленно отобраны у них и безвозмездно переданы крестьянам». Так?

— Так.

— И подписали тот манифест товарищи Пятаков, Ворошилов, Сергеев, Аверин и Затонский. Прошло всего два месяца, 28 января 1919 правительство возглавил Христиан Раковский и первым долгом выдал на гора Декрет, по которому все крупные хозяйства закрепляются за государством, а все ранее самовольно захваченные земли, заметь, «самовольно захваченные», и инвентарь отбираются уземотделами и поступают в распоряжение государства же, и на этих землях будут организовываться советские хозяйства, то бишь совхозы.

— Это что? Действительно так?

— На вот, читай и Манифест тот, и Декрет нынешний.

Махно прочёл вслух оба документа, выматерился:

— Они что там, белены объелись?

— Не объелись, я уверен, без согласования с Москвой Раковский не посмел бы выпустить такой декрет.

— Так у нас же вся армия разбежится, она же на три четверти из крестьян. Надо что-то делать. Как я буду крестьянам в глаза смотреть?

— Я думаю, Нестор, надо собрать съезд повстанцев, рабочих и крестьян. И пусть они, а не мы с тобой, дают оценку действиям правительства Раковского. И если ты публично на съезде отмежуешься от такой земельной политики, наша армия, наоборот, будет увеличиваться (Белаш усмехнулся) даже за счёт той же Красной Армии.

— Не хотелось бы пока ссориться с большевиками, худо-бедно, а оружие и патроны подбрасывают, даже вот бронепоезд подарили. У Деникина-то и рожна на выпросишь.

— А что если нам, Нестор Иванович, в знак дружбы отправить пару хлебных эшелонов Москве и Питеру. Ну те, которые мы отбили у белых?

— Но там один с хлебом, другой с сахаром.

— Ну и что? Сахар тоже ценный продукт.

— Аты знаешь, Виктор, это мысль, — повеселел Махно. — Москве от нас хлеб с сахаром, а Раковскому от съезда шило в задницу. Действуй.

II съезд повстанцев, рабочих и крестьянских Советов открылся 12 февраля в Гуляйполе. В его работе участвовало 245 делегатов от 35 волостей. Нестору было предложено стать председателем съезда, но он попросил не избирать его:

— Товарищи, мне всё время надо будет отлучаться на фронт, там почти беспрерывно идут бои с белоказаками. Убедительно прошу отставить мою кандидатуру.

Председателем избрали Щуся. Хотя в штабе рассчитывали, что съезд продлится не более двух дней (не то время, чтоб долго заседать), но у людей столько накопилось обид и вопросов, что кое-как уложились в пять.

Основной докладчик Лавров, возглавлявший делегацию, ездившую в Харьков для встречи с Временным правительством, сообщил съезду, что не только председатель Раковский, но и ни один комиссар не пожелал принять делегацию.

Такое неуважение к повстанческо-крестьянскому движению так возмутило съезд, что почти в каждом выступлении ставился вопрос: откуда взялось это правительство? Кто его избирал? Что это за народные комиссары, не пожелавшие принять посланцев народа?

Выступившему большевику Карпенко, пытавшемуся встать на защиту своей партии, почти не давали говорить.

Один из делегатов, только что побывавший в России, рассказал о крестьянских волнениях, вызванных земельной политикой коммунистов, подло обманувших народ.

Третий день работы съезда начался с выступления Веретельникова, рассказавшего о зарождении повстанчества на гуляйпольщине, о роли в этом Нестора Махно и Феодосия Щуся. Заканчивая свою речь, Веретельников объявил:

«Слово предоставляется батьке Махно», даже не испросив его согласия.

Зал приветствовал его аплодисментами. Махно посвятил своё выступление роли анархистов в революции, в свержении Временного правительства Керенского. Наконец, рассказал об узурпации власти большевиками, разгромившими организации анархистов и левых эсеров, не согласных с ними по крестьянскому вопросу. Закончил батька свою речь призывом:

— ... Однако уже недолго народ будет терпеть молчаливо и безропотно партийное иго большевиков. Товарищи повстанцы! Я призываю вас к единению, ибо в единении залог победы Революции над теми, кто стремится её задушить. Если товарищи большевики идут из Великороссии на Украину помочь нам в тяжкой борьбе с контрреволюцией, мы говорим им: «Добро пожаловать, дорогие-братья!» Но если они идут сюда с целью монополизировать Украину, мы скажем им: «Руки прочь!» Мы сами сумеем поднять на высоту освобождение трудового крестьянства, сами сумеем устроить себе новую жизнь, где не будет панов, рабов, угнетённых и угнетателей.

Зал, выслушавший речь батьки в полнейшей тишине, не смея даже кашлянуть, взорвался аплодисментами.

Сразу после выступления Махно отправился на фронт, шепнув председателю: «Там беляки бронепоезд подкатили. Надо бодрить хлопцев».

До Пологов Махно домчался на тачанке с Лютым и Лепетченко. Там отыскал у пакгауза Дерменжи.

— Ну что, матрос, с «Потёмкиным» управился, а тут с бронепоездом не сладишь.

— Было б чем, Нестор Иванович. Пушкой бы, так снарядов нет.

— Надо хитростью, смекалкой брать.

— Какой? Видите, он пулемётами, гад, режет, к нему не подойти. Патронов, видно, гора у него.

— Антанта. Что ты хотел? Богатые сволочи. Надо помозговать, как к нему подобраться. Пулемёты-то вблизи не смогут поражать?

— Конечно.

— Может, ночи дождаться, — сказал Лепетченко.

— Ночью он либо укатится к Бердянску, либо дождётся пехоты. Надо сделать так, чтобы он вошёл на станцию, а отсюда уже не вышел.

— Как это?

— А так. Чеши на вокзал, найди коменданта, скажи ему, пусть выбросит большой белый флаг. Скажи, что я приказал. Вроде мы капитулируем. Саша, ты к стрелочнику, пусть примет его на первый путь, прямо к вокзалу. Сам проследи. И как только бронепоезд пройдёт, стрелку переведите на этот тупик к пакгаузу. Понял?

— Ясно, — усмехнулся Лепетченко. — А потом что?

— Нам важно, чтоб он уже не ушёл отсюда. Свяжитесь со стрелочником северного выезда, чтобы и он первый путь перевёл на тупик. И всё. Бронепоезд у нас в кармане.

— Ну, батя, ну, Нестор Иванович, — покрутил восхищённо головой Лепетченко. — Придумал же.

Когда адъютанты убежали, Махно заговорил с Дерменжи:

— Значит, так, матрос, дай команду, чтоб все исчезли, затаились. Нечего под пули лбы высовывать. Будем действовать так. Я с вокзала, ты тут от пакгауза. Если у меня там сорвётся, и он, двинувшись на выход, заедет сюда. Ты действуй. Не зевай. Гранаты есть?

— Парочку найдём. Но, Нестор Иванович, в бойницу попасть будет трудно, да и, боюсь, не проскочит граната через щель.

— Да. Пожалуй, ты прав. — Нестор на несколько мгновений задумался. — Тогда сделаем так... Будем их выкуривать.

— Как?

— Очень просто. У тебя есть хлопцы в ватниках?

Пусть пожертвует один, скажешь, я потом ему полушубок достану. Вату всю вытрясите и горящую суйте бронепоезду во все щели. Её тушить трудно, а без воды и невозможно.

Впрочем, возможно, я с ним у вокзала управлюсь, тогда и твой пакгауз не понадобится. Но готовым будь. Дай мне с дюжину отчаянных парней, сильных, крепких, не таких, как я. И каждому обязательно пистолет или наган и нож.

С юности жил в душе Нестора актёр. Из-за малого роста и тщедушности его не хотели записывать в самодеятельность. Уговорил, умолил. Приняли. Но роли давали крохотные, то мальчишек, то девчонок. А ему так мечталось сыграть главную. И вот приспело время. Сам и драматург, сам и исполнитель: то штабс-капитан, то невеста на свадьбе. А теперь вот и начальник станции. Хорошая роль и опасная.

Пуст перрон, стоит у самого пути начальник станции в красной фуражке, сзади его на фронтоне вокзала огромный белый флаг, сооружённый из буфетной скатерти.

Словно раздумывая, попыхивая паром, не спеша, подкатывает к вокзалу длинное бронированное чудище с торчащими трёхдюймовками и осиными жалами пулемётов. Впереди катятся две платформы с балластом, такие же прицеплены к хвосту. Это для страховки: бронепоезд нащупывает путь, и в случае, если он заминирован и гремит взрыв — пострадают платформы с балластом, а бронепоезд останется цел.

У начальника станции в левой руке чехольчик с двумя флажками — жёлтым и красным. Сейчас развернут жёлтый, разрешающий ехать неспешно. Перед остановкой блиндированный паровоз коротко гукнул, зашипели тормоза. Машинист остановил так, как приказано было по связи, главный выход из командного отсека оказался как раз напротив начальника станции.

Загромыхал внутренний запор бронированной двери, поросёнком взвизгнули несмазанные петли. Тяжёлая дверь отворилась. В её проёме появился полковник.

— Ну где эти, так называемые? — крикнул начальнику станции.

— Отступили, ваше превосходительство. Бежали.

— А кто за начальника? — спросил полковник, спускаясь по приступкам из наваренных скоб.

— Я, ваше превосходительство.

— Ты?

— Да я... Махно, — и тут же выстрелил в полковника и в офицера, спускавшегося за ним.

Полковник свалился на землю, офицер упал в проходе за порожком. Нестор, продолжая стрелять в дверной проем, кинулся к ступенькам и в мгновение ока оказался в бронепоезде. От вокзала уже бежали с пистолетами в руках повстанцы.

— Ты знаешь, — рассказывал Махно Белашу, — они опомниться не успели. Нам, наверное, меньше минуты понадобилось. Нет, Виктор, Суворов не зря быстроту ставил на первое место, а за ней уже шёл «натиск».

— Что, так никто и не выстрелил?

— Никто. У офицерья пистолеты в кобурах были, а мы ввалились уже с огнём.

— Везуч ты.

— Ну как съезд? Вижу закончился.

— Да. Приняли резолюцию о земле. Кушнарёв возражал. Что, говорит, делить шкуру не убитого медведя. Вот, мол, освободим землю от врагов, тогда и решим. Но наши дружно возопили, что эдак у нас армия разбежится, надо сейчас провозгласить, чтоб каждый знал, за что он воюет.

— Ну и как?

— Приняли так, что земля принадлежит тем, кто на ней трудится. Передаётся крестьянину бесплатно, по норме, то есть сколько он сможет обработать. И съезд протестует против национализации и создания так называемых совхозов. Коллективная обработка земли может быть только по решению самих крестьян.

— Ну и правильно. Вставили, значит, перо Раковскому.

— Не только ему, — улыбнулся Белаш, — но и большевистской партии. Никаких назначений свыше, только избрание снизу, народом. Главная власть у нас съезд, между съездами Военно-Революционный Совет.

— Избрали?

— Да. Около 15 человек.

— Кто председателем?

— Учитель Чернокнижный, он грамотный. А тебя, Нестор, почётным председателем Совета.

— Вы так скоро из меня икону сделаете. На съезде «почётный», в Совете «почётный».

— Ну, ты ж сам отказался вести съезд.

— Меня фронт всё время отрывал. Кстати, как там у Петренки?

— Бронепоездом подходил к станции Очеретино, обстреливал.

— Какой состав Военно-Революционного Совета по партийности?

— В основном анархисты, три эсера и три большевика.

— Вот это хорошо, что ещё и большевиков выбрали. Это наш молчаливый упрёк коммунистам: вы из Совета всех изгоняете, а у нас революционные партии все равны.

— Пришла телеграмма из Екатеринослава, 21-го к нам прибывает Дыбенко, как я догадываюсь, на смотрины.

— Ну что ж, устроим смотрины. Вели Васе Куриленко выделить лучший батальон и эскадрон. Чтоб был и духовой оркестр.

Дыбенко ведь может и к раненым заглянуть, так что предупреди Правду. А Дыбенке телеграфируй, что ждём его на станции Пологи.

— А почему не в Гуляйполе?

— Хочу ему трофей наш показать. А от Пологов домчим тачанкой в сопровождении конного эскорта. Действуй, Виктор.

К приезду Дыбенко начальник снабжения отряда Ольховик раздобыл для батьки тужурку с «разговорами» и белую высокую барашковую папаху.

— А ну-ка, Нестор Иванович, примерь.

Махно, всегда остававшийся в душе артистом, не равнодушен был к переодеваниям. С удовольствием надел новенькую тужурку. Пройдясь ладонью по чёрному плетению «разговоров», резко контрастировавших с бежевым цветом тужурки, Нестор спросил:

— И это в кого ж ты меня нарядил, Антон?

— Это форма венгерского гусара. Если не глянется, есть ещё австрийская и немецкая формы.

— Нет-нет, сойдёт эта. Гусаром ещё не был. И папаха сидит неплохо.

— Конечно, не то что студенческая фуражка. Она разве что на лето. А сейчас зима, чай, папаха теплее, ну и вообще...

Что значило «вообще», Ольховик не осмелился расшифровывать, боясь обидеть батьку, бывшего невысоким, а папаха зрительно добавляла ему роста. Но Махно догадывался, о чём смолчал начснаб, и вполне ценил его деликатность. Помнил присловье матери, оправдывавшей малый рост последнего «поскрёбыша» — сына: «Мал золотник, да дорог».

— Ну спасибо, Антон Макарович, — сказал он начснабу. — А австрийскую и немецкую форму выдай хлопцам, которые пооборвались в эскадроне Куриленки. Всё же неприлично будет перед высоким гостем голыми коленками сверкать. Да и сапоги там изыщи для них потеплее.

Трудно повстанческому интенданту исполнять свою главную обязанность — снабжать отряды одеждой, обувью, питанием да и теми же патронами, когда нет никаких источников, кроме трофеев. Поэтому после захвата села или города Ольховик первым делом скачет со своими помощниками по улицам, выясняя наличие складов и сразу выставляя возле них часовых. Сбиваются замки, отворяются двери, и если на складе обнаруживаются запасы обмундирования, шинели и сапоги (неважно чьи) — для начснаба это счастливейший день.

У повстанцев нет единой формы, и они щеголяют кто в чём, кто в крестьянской свитке, кто в шинелке, подбитой ветром, кто в богатой немецкой шубе, кто в матросском бушлате. И на ногах столь же живописное разнообразие — от разбитых лаптей и опорок до щегольских, едва не генеральских, сапог или даже дамских ботинок.

Пленных, подлежащим расстрелу, повстанцы обязательно раздевают и разувают («на том свете не понадобятся»), а потом уже рубят шашками, экономя патроны и сберегая барахло. Снятое с «расстрелянных» обычно Ольховиком не приходуется, а делится среди повстанцев согласно нуждаемости. Всё равно начснабу облегчение — лишние заботы с плеч.

Поезд Дыбенко — три классных вагона и паровоз — подошёл к перрону станции Пологи к 12 часам. Его встречал почётный караул. Когда по ступенькам вагона сошёл богатырского сложения человек с чёрной бородкой и усами, одетый в кожанку и кожаные же галифе, оркестр грянул «Интернационал».

— Батько Махно, — представился ему Нестор, кинув к папахе ладонь.

— Дыбенко, — подал гость руку.

Маленькая батькина ладонь исчезла в огромной дыбенковской. Встряхивая её, гость счёл нужным всё же представиться:

— Павел Ефимович.

— Нестор Иванович, — последовал ответ.

Как водится, Дыбенко прошёл вдоль строя почётного караула, внимательно всматриваясь в обветренные лица бойцов. За ним не отставая шёл Махно, придерживая левой рукой эфес сабли. Оркестр умолк. Дыбенко, отойдя от строя так, чтоб виден был всем, взял под козырёк и громко сказал:

— Здравствуйте, товарищи!

В ответном приветствии оконфузились Куриленковские орлы: вразброд поздоровались и все по-разному.

Нестор, поморщившись, покосился на Куриленку, тот виновато пожал плечами: «Кто ж знал, что он ещё и здороваться начнёт, потренировались бы». Но гость сделал вид, что ничего страшного не произошло.

Вместе с Махно они прошли через вокзал, где на площади их ждала роскошная тачанка, обитая изнутри голубым сукном. Там же коноводы держали коней эскадрона, только что изображавшего на перроне почётный караул.

Массивный гость, ступив на подножку тачанки, наклонил её, жалобно скрипнувшую, в свою сторону. Махно сел с другой стороны. Лютый, сидевший на облучке, тронул. Не торопил, давая возможность кавалеристам Куриленки разобрать коней и выстроиться сзади тачанки.

Дыбенко увидел бронепоезд, который Махно велел специально закатить на крайний тупичок.

— Ого. А всё жалуетесь, что нечем воевать, товарищ Махно.

— Да вот всё подарками пробавляемся, — вздохнул Нестор.

— А кто подарил?

— Антон Иванович.

— Какой Антон Иванович?

— Деникин.

Дыбенко засмеялся и, поняв, что это камушек в его огород, сказал миролюбиво:

— Эх, Нестор Иванович, если б я делал эти проклятые патроны и ружья, а то ведь жду из Центра. А из Москвы, куда ни глянь, со всех сторон фронты.

— Ладно. Чего уж, — отмахнулся Нестор. — Обидно только за повстанцев, у меня одна винтовка на четверых, на каждую очередь выстраивается. Да и эти более половины от Деникина. Антанта ему оружие и амуницию, а солдат-то он из русских крестьян набирает. А им какой интерес за господ воевать? Переходят к нам целыми ротами с ружьями и даже с пулемётами.

— Что, и бронепоезд так же?

— Не, в нём экипаж наполовину из офицерья был, пришлось хитростью брать.

— Молодец, Нестор Иванович, ей-богу.

Для Махно похвала бывшего наркома была приятна, чего уж лукавить. Всем артистам свойственна эта маленькая слабость.

Когда проезжали усадьбу Классена, Махно сказал, указывая на постройки:

— Вот здесь была наша первая коммуна. Немцы нас разогнали.

— А я слышал, что вы вроде против коммун.

— Ерунда. Мы не против коммун и тех же совхозов, мы против их насильственного создания. Что ж это за коммуны, если в них будут гнать палкой? Мы за то, чтоб они создавались на добровольных началах, то есть по инициативе самих крестьян. Неужели не понятно?

— Всё понятно, товарищ Махно, и вы где-то по-своему правы, но сейчас война...

— Война, — перебил нетерпеливо Нестор. — У меня и в войну все отряды из добровольцев. И в войну надо хлеб сеять. Если не посеем, сославшись на войну, то на следующий год передохнут с голоду и белые и красные. Это случится, если начнём крестьян насильно загонять в эти совхозы.

По приезде в Гуляйполе Нестор предложил гостю пообедать.

— Нет, нет, Нестор Иванович, давайте сначала проведём совещание с вашими командирами. А уж после... Или вы их не собрали?

— Собрал, но не всех. Фронт опасно оголять. Но главные вызваны.

Тачанка в сопровождении конного эскорта подкатила к штабу, над входом которого, ради высокого гостя, рядом с чёрным висел и красный флаг.

Командиры уже были в кабинете батьки, сидели за длинным столом. На стене была прикреплена карта Екатеринославщины и Приазовья с Крымом и Донбассом.

За Дыбенко и Нестором в комнату вошли ещё три человека и сели в дальнем краю стола у двери. Их посчитали за телохранителей Дыбенко.

После представления своих командиров Нестор дал слово гостю.

— Товарищи, мы здесь все военные, и поэтому я начну с зачтения приказа нашего главнокомандующего товарища Скачко, — начал Дыбенко. — «19 февраля 1919 года. Секретно. Вверенные мне войска из частей, находящихся под командованием товарищей Дыбенко, Махно и Григорьева, приказываю свести в группу, которую впредь именовать Заднепровской Украинской Советской дивизией. Начальником этой дивизии назначается товарищ Дыбенко. Из отрядов атамана Григорьева образовать 1-ю бригаду, в составе которой выделить 1-й, 2-й и 3-й Заднепровские пехотные полки. Во 2-й бригаде образуются 4-й, 5-й и 6-й Заднепровские полки. В 3-ю бригаду, под командованием товарища Махно, будут входить 7-й, 8-й и 9-й Заднепровские пехотные полки...» Всё ясно, товарищи? — спросил Дыбенко, закончив чтение приказа.

— Как я понимаю, — заговорил Белаш, — нас вливают в регулярную армию?

— Да, вы правы.

— Но почему в приказе ни слова о нашем довольствии, о нашем снабжении? Или и дальше на подножном корму?

— Всё будет, товарищи, как только вы оформите эти полки. Здесь сейчас мы должны решить, кто возглавит эти три полка 7-й, 8-й и 9-й. Ну бригаду ясно, товарищ Махно.

— Батько Махно, — поправил Куриленко гостя.

— Да, да, батько Махно, — согласился Дыбенко, — и отныне кобриг-3. Теперь, кто будет командовать полками, Нестор Иванович? Вам видней.

— Мне-то видней, — вздохнул Нестор. — Но у меня народу да и командиров на армию хватит. Сколько мы можем содержать в штате бригады бойцов?

— 7075 человек вместе с командирами.

— А почему не 40 тысяч?

— Но, Нестор Иванович, командование исходит из возможностей тыла и снабжения.

— Я понимаю, Павел Ефимович. А что тогда я смогу сделать с 7-ю тысячами плохо вооружённых бойцов против 40-тысячной Деникинской армии, кстати, вооружённой до зубов? И что я скажу бойцам, которые окажутся за чертой списочного состава? Иди, мол, дорогой, домой, в тебе не нуждаемся. Так? А он доброволец. У него отца и мать, а может, и невесту белые убили, он горит священной ненавистью к белым. Да он на меня последний патрон стратит и прав будет. Нет, товарищ Дыбенко, мы с этим не согласны.

— Правильно, верно, батька, — зашумели командиры.

Дыбенко понимал правоту махновцев, но ничего сделать не мог. Не смог переубедить их тем, что «руспублика не в силах содержать лишний штата». Но тут не выдержал Дерменжи:

— А на кой чёрт нам сдался этот штат? Били мы белых без штатов, проживём и дальше без них.

Но ему неожиданно возразил Махно:

— Э-э, нет, молдаванин, нам Красная Армия протягивает руку и мы должны её принять.

— Но, батька, в этой руке хоть бы грош ломаный.

— Ладно, ладно, не задирай гостя. Такие вещи не начдив решает и нечего нападать на Дыбенку. Пусть эта цифра 7 тысяч и умрёт здесь, бойцов нечего обескураживать. Будем воевать, как воевали. Павел Ефимович, пиши командиров полков. Так. 7-й полк — командир Калашников, 8-й — Куриленко, над 9-м, — Нестор помедлил, словно раздумывая, — примет команду Тахтамышев. Всё.

Семён Каретников сменился в лице, но промолчал, Прокопенко засопел, словно воз повёз. Но Махно не хотел обижать своих старых боевых товарищей:

— Отряды товарищей Каретникова и Прокопенко поступают в личное распоряжение комбрига, то есть моё.

— Основная задача вашей бригады, — заговорил Дыбенко, встав к карте, — рейдировать по коммуникациям Деникина. Я знаю, ваша пехота пешком почти не ходит, вся на тачанках, что будет обеспечивать вам внезапное появление, быстрое исчезновение после боя и отрыв от преследования.

— Для тачанок нам нужны пулемёты, а к ним как можно больше патронных лент, — сказал Нестор.

— Я постараюсь вам помочь. У меня в поезде есть 20 пулемётов для начала.

— Вот за это спасибо, — сказал Махно. — Но нам бы ещё с сотенку не мешало.

— Оно бы и от двухсот не отказались, — усмехнулся Куриленко.

И за столом все заулыбались от разгоревшегося вдруг у махновцев аппетита.

— Остальное будете брать у Деникина, — отшутился Дыбенко. — Он , пожалуй, побогаче меня.

Обрисовав командирам оперативную обстановку, начдив наконец перешёл к последнему вопросу, который, — чувствовал, — будет не очень приятен анархистам.

— Теперь, товарищи, коль вы становитесь регулярной частью Красной Армии, я хочу представить вам ваших политкомиссаров. Вот политком бригады товарищ Петров.

В конце стола у двери поднялся один из пришедших, которого сочли телохранителем.

— Прошу любить и жаловать, — продолжал Дыбенко. — Из пролетариев, большевик. Политкомом в 7-й полк идёт товарищ Конев, в 8-й — Карпенко. Оба тоже коммунисты-большевики, политически подкованы.

Дыбенко видел, что представление политкомов не очень-то вдохновило присутствующих, а Куриленко даже съязвил, подхватив последнее слово начдива:

— У меня в эскадроне тоже все подкованы.

Но никто не осадил шутника, даже Махно смолчал, он понял, что этому Карпенке светит нелёгкое начало в полку Куриленко.

— Ну что ж, товарищи командиры, — сказал батько, — давайте поблагодарим начдива за такую заботу о нашей бригаде.

Махно, в сущности, продолжил филиппику Куриленки, только в более завуалированной форме.

— Эх, если б ещё и патроны нам, мы бы и Деникина причесали... и подковали.

Командиры заухмылялись, а Дерменжи даже прыснул в кулак. Но Махно был серьёзен.

Дыбенко вполне оценил остроумие своих новых подчинённых:

— Я полагаю, мы хорошо поняли друг друга. Теперь, пожалуй, можно и подзаправиться. А? Нестор Иванович?

Во время позднего обеда, на котором явился и «коньяк гуляйпольский», было произнесено несколько тостов: за вступление повстанцев в Красную Армию, за грядущие успехи, естественно, за здоровье батьки, а по предложению последнего, за товарища Дыбенко. Так что начдив и комбриг отправились в гостиницу на хорошем взводе.

Сзади тенью их сопровождал Лютый — адъютант и телохранитель батьки, в кармане которого булькала бутылка с «коньяком г-п». Именно он расстарался принести в номер лампу, поставил на стол бутылку, стаканы и закуску.

— Спасибо, Петя, — сказал Нестор, — можешь отдыхать.

Лютый понимает батьку с полуслова: надо поговорить с начдивом с глазу на глаз.

Дыбенко снял кожанку, повесил её на крючок. Ремень с портупеей и тяжёлой кобурой положил на тумбочку.

— Нестор Иванович, не возражаешь, если я прилягу?

— Ложись, Павел Ефимович, о чём разговор.

Дыбенко прилёг на кровать, протянул ноги на стул, вздохнул громко, облегчённо: «Фуф!»

— Павел Ефимович, а ведь я читал вашу статью в «Анархисте», не упомню, как она называлась.

— «К левым товарищам — рабочим», — подсказал Дыбенко.

— Да, да именно так. Но мысли, высказанные в ней, я помню: что де правящая партия большевиков-соглашателей сдаёт октябрьские завоевания, и вы рады, что теперь не состоите в ней. Так ведь?

— Пожалуй, — согласился Дыбенко.

— Но теперь, как я понимаю, вы опять в партии, иначе вам не доверили бы пост начдива.

— Верно, Нестор. Как и то, что не далее как сегодня утром мы с тобой договаривались не вести политические дебаты.

— Ну ладно, раз тебе неприятно, — перешёл и Махно на «ты». — Не будем трогать струны сердца. Може, выпьем?

— Нет. Спасибо. Я пас.

— Ты этих комиссаров мне зачем привёз, что, не доверяете мне?

— Да ты что, Нестор? Просто в Красной Армии такой порядок, в каждой части кроме командира должен быть политком. Они вместе решают задачи, и вообще политком отвечает за воспитательную работу среди бойцов.

— И командиров, — вставил Махно.

— И командиров, конечно, — согласился Дыбенко.

— Это, если такой командир, как Григорьев, которому вы доверили первую бригаду. Он и Петлюре верно служил и вам послужит ещё вернее. Вот ему, наверно, комиссар не помешает. А мы всегда и гетмана лупили, и Петлюру не жаловали. Вот и золотопогонников шуруем, нам бы только указчиков поменьше.

— Вот насчёт золотопогонников, Нестор Иванович. Я при многолюдье не очень хотел распространяться, хоть там и командиры сидели, наверняка завтра по всей армии разнесут; а среди отрядов, я уверен, есть и деникинские уши. Так вот, наперво твоя задача — взять Волноваху, а оттуда — прямой путь на Мариуполь.

— А Бердянск?

— Ну Бердянск само собой, там на рейде, говорят, французы стоят. Если возьмёшь Мариуполь, буду ходатайствовать о награде.

— Ни черта ты не понял, Павел Ефимович, разве ж я за награды воюю? Можешь Григорьеву сулить, а мне лучше дай патронов и винтовок побольше. Вот и будет для меня награда.

— Я буду обеспечивать твой правый фланг. Возьму Мелитополь и попробую прорваться в Крым.

— В Крым? — удивился Нестор. — Зачем?

— Вот те раз. Владея Крымом, мы можем перерубить Деникину морские коммуникации. И потом, если честно, у меня с Крымом свои счёты.

— Личные что ли?

— В каком-то смысле. Когда меня ЦК отправил на подпольную работу в Севастополь, я попал к белым. Грозила мне, браток, стенка. Хорошо моя жена Коллонтай взялась за дело, вытащила меня из-под верного расстрела.

— А кто она у тебя?

— Член Совнаркома. Подняла шум: нельзя, мол, такого товарища, как Дыбенко, белым на съедение отдавать. Убедила Ленина, что я чуть ли не бриллиант в Революции. Меня обменяли на какого-то беляка, который у железного Феликса уже ждал пулю.

— Хорошо иметь такую жену, — сказал Нестор. — Может, всё же выпьем за неё.

— А ты что, не женат?

— Был. А потом ей сказали, что я убит, и она другого нашла. Но я не в претензии. Наливать что ли, бриллиант революции?

— Ладно. Наливай, но полстакана, а то не усну.

Волноваху махновцам пришлось брать дважды. Белые понимали, что эта станция открывает дорогу на Мариуполь, и дрались за неё отчаянно.

За неделю до взятия Волновахи Семён Каретников со своим отрядом, при поддержке кавалеристов Куриленки, взял Бердянск и по приказу Махно стал начальником его гарнизона. Нестор был доволен, что его соратнику нашлась наконец достойная его должность. В помощь Каретникову комендантом города и порта был назначен Уралов, а Черняк — начальником контрразведки Бердянска.

Поскольку главное направление очередного удара махновской бригады уже ясно прорисовывалось не только для красных, но и для белых, в Волноваху перебрался штаб во главе с батькой, и на 21 марта было назначено совещание командного состава. Помимо командиров на совещание прибыли и Чернокнижный с Херсонским, ездившие на III Всеукраинский съезд Советов.

Первым выступил Махно, чтобы довести до командиров приказ по группе войск Харьковского направления:

— Товарищи, на нашу дивизию возложена важная и ответственная задача. Комдив Дыбенко со 2-й бригадой идёт в наступление на Новоалексеевскую с целью овладения железной дорогой через Чонгарский полуостров, чтобы не дать противнику взорвать Чонгарский мост. Наша 3-я бригада наступает на Мариуполь, уничтожая живую силу противника. Город будут брать полки Куриленко и Тохтамышева. Учтите, на рейде Мариуполя присутствуют корабли Антанты и ещё неизвестно, как они себя поведут. Поэтому войти в город надо как можно быстрее. Слышь, Василий?

— Слышу, батька, — ответил Куриленко, откидывая со лба свою соломенную чёлку. — Влечу на плечах у противника.

— Теперь предоставим слово начальнику контрразведки Голику. Давай, Лева, докладывай.

Голик разложил перед собой листики, но говорил, почти в них не заглядывая:

— Что я хочу сказать о Крымской группе под командой Дыбенко, о которой вскользь упоминал батько. В его группу входит семь пехотных полков, один кавалерийский и сильная артиллерия. А у нас? Всего два полка, наши просьбы об оружии игнорируются, нас кормят «завтраками», а если и дают винтовки, то итальянские, под которые наши патроны не подходят. Что это, как не умысел? Создаётся впечатление, что нас хотят свести на нет. Наша бригада находится в постоянных кровопролитных боях. А где оценка нашим победам? Думаете у нас в верхах? Нет, — у наших врагов. Деникин установил премию за голову батьки Махно в полмиллиона рублей. Не за начдива, не за командующего, а за комбрига Махно.

— Спасибо, Лева, за информацию, — усмехнулся Нестор. — Была б самому не нужна, за полмиллиона отдал бы Деникину.

От этой мрачной шутки никто не засмеялся.

— Но, Нестор Иванович, у меня есть сведения, что вас хотят ликвидировать красные и вроде из охраны Дыбенко.

— Ерунда, Лева, я говорил на этот счёт с Дыбенко. Он меня заверил, что, если услышит, что против меня что-то затевается, первым меня предупредит.

— Не забывай, батька, что он большевик, а у них зачастую слова и дело — абсолютно разные вещи. Поэтому я предлагаю удвоить состав телохранителей батьки.

Это предложение было принято командирами единогласно.

— По тылам есть случаи преследования махновцев. Активизируются продотряды, в задачу которых входит изъятие хлеба у зажиточных крестьян без всякой оплаты. В пропагандистской работе властей замечается оживление, направленное на компрометацию нашего движения и лично товарища Махно.

— У тебя всё? — спросил хмурясь Махно.

— Всё, батько.

— А что скажут наши делегаты, вернувшиеся с III Всеукраинского съезда Советов? Чернокнижный?

— Увы, ничего хорошего. Во-первых, нам с Херсонским даже не дано было право голоса, хотя выступить мы смогли. Из всех решений стало ясно, что большевики многопартийную систему не потерпят, мы являемся для комиссаров политическими противниками.

— Это не ново, — хмуро заметил Махно и спросил Белаша: — Виктор, где комиссар Петров? Почему его нет?

— Он вроде в караульной роте.

— Пошли за ним. Продолжай, Чернокнижный.

— Против нас готовится и уже ведётся кампания клеветы и лжи с целью опорочить нас в глазах общества, а потом и ликвидировать.

В дверь заглянул встревоженный Чубенко и, встретившись глазами с взглядом батьки, попросил его выйти. Махно поднялся и, велев Чернокнижному продолжать, вышел.

— Что случилось?

— Нестор, там явились женщины из немецкой колонии Яблуковой, плачут, просятся к тебе. Там Щусь у них натворил чего-то нехорошее.

— Щусь? Он же днями ездил туда за контрибуцией.

— Ну да. И расстрелял там несколько человек.

— Мерзавец.

— Поговори с женщинами. Они чего-то просят.

Махно вышел на крыльцо и увидел группу плачущих женщин. Одна, узнав его, бросилась перед ним на колени:

— Ой... мойбауэр... нихт давай... эршиссен.

— Ты зайди, — сказал ей Махно. — Объяснишь.

Женщина пошла за ним, с нею шёл рядом Чубенко, стараясь как-то её ободрить:

— Батько разберётся, не реви.

В кабинете Махно кивнул Чубенко:

— Налей ей воды, пусть успокоится.

Женщина выпила воду, заговорила умоляюще, путая немецкие и русские слова:

— Майн бауэр... муж, муж... Шеф эршиссен... стреляй... мне нихт отдать.

— Что она говорит? — спросил Махно.

— Её мужа расстреляли и вроде труп не отдают.

Махно побледнел, глаза его сузились:

— Напиши записку, я подпишу.

— Как, батька?

— Как, как, — разозлился Махно. — Как обкакались так и пиши, чтоб удоволить её и других женщин. Быстро.

Чубенко исчез и вскоре воротился с бумажкой.

— Вот. Я и печать стукнул.

Махно взял бумажку, подмахнул её, проткнув пером окончание подписи. Подал женщине:

— Возьми, и пусть только кто попробует не исполнить.

— Данке, данке, — залепетала, заливаясь слезами, женщина, пятясь к двери.

Едва за ней захлопнулась дверь, Нестор приказал Чубенке:

— Живо ко мне Щуся! Он на совещании.

Едва Щусь появился в кабинете, Махно, сверкнув глазами, спросил осевшим от сдерживаемого гнева голосом:

— Ты что натворил в немецкой колонии?

— Взял контрибуцию 50 тысяч и сдал Ольховику всё до копейки.

— А за что расстреливал?

— Они ж стали доказывать, что у них не наберётся столько, мол, поедем к соседям, займём. Для устрашения ликвидировал самых упорных.

— Сколько?

— Чего сколько?

— Сколько ликвидировал, гад?

— Восьмерых.

Нестор вскочил взбешённый, заорал, брызгая слюной:

— Я тебя самого, сволочь, ликвидирую.

— Но, батя...

— Молчать! Оружие на стол. Живо! Ну!

Щусь снял саблю, положил на стол, вынул из кобуры пистолет и положил возле сабли.

— Чубенко, — крикнул Махно и, когда тот явился на пороге, приказал: — Быстро вызови из караулки бойца. Щусь арестован, пойдёт под суд.

Чубенко исчез.

— За что, батя? — спросил Щусь.

— За самоуправство. Большевики под нас яму роют, а ты им помогаешь, мерзавец.

— Да ты что, батя? Я с первых дней с тобой рука об руку. Да у меня этого и в мыслях не было.

— Замолчи. Перед судом будешь оправдываться. Ты расстрелял восьмерых ни в чём неповинных людей. Да за одно это... Ну ладно, война, чего не бывает. Так ты ж, мерзавец, не разрешил женщинам взять трупы для похорон. Ты анархист, а поступил как деникинец, негодяй. Молчи! — рявкнул грозно Нестор. — Пока я сам тебя не шлёпнул.

Глаза у батьки горели такой лютостью, что Щусь не на шутку испугался: «А ведь запросто убьёт. Лучше помолчу».

Вошёл повстанец с винтовкой.

— Щусь арестован, — сказал Махно. — Веди его под замок. Вздумает бежать, стреляй.

Ошарашенный такой новостью повстанец помолчал, не умея быстро вникнуть в содержание невероятного приказа, но Махно подхлестнул:

— Ты оглох?

— Никак нет.

— Исполняй.

Когда Чубенко заглянул к Махно, тот быстро ходил из угла в угол. Алексей прислушался — сплошной мат из уст обожаемого батьки. Заметив в дверях Чубенку, Нестор крикнул:

— Верни его. Живо.

— Есть! — не скрывая радости, сказал Чубенко и кинулся догонять арестованного. Нагнал их уже у караулки.

— Давай назад к батьке.

— Ещё чего, — упёрся вдруг Щусь, решивший, что Нестор зовёт для немедленной расправы. — Раз арестован, садите под замок.

— А ты чего рот раззявил, — напустился Чубенко на караульного. — Тебе приказ батьки до фени? Веди его в штаб.

Когда они вошли в кабинет, Махно сидел за столом. Кивнул караульному: выйди. Махно прищурясь смотрел на Щуся и заговорил пониженным едва не до шёпота голосом:

— Возьми свои цацки, мерзавец. И вон, на фронт, чтоб мои глаза тебя не видели. И запомни, если подобное повторится, пристрелю как собаку. Сам.

Мариуполь оказался крепким орешком. Сюда сбежались деникинцы из Волновахи и других станций и полустанков. Отступать им было некуда, за спиной плескалось море. Правда, на рейде стояла французская эскадра, и деникинцам удалось уговорить адмирала поддержать осаждённых огнём. Французы согласились, но не из солидарности с белыми, а из своих интересов: в порту высилась гора прекрасного донецкого угля в 3,5 миллиона пудов.

Из-за огня эскадры первая атака повстанцев, 19 марта, была отбита. Махновцы отошли, но всё равно не чувствовали себя побеждёнными, в лагере играла гармошка, горланились весёлые песни.

22 марта к лагерю прибыл Дыбенко на своём поезде. Пришёл в штаб Махно, тоже расположившийся в вагоне.

— О-о, Павел Ефимович, — не скрывая радости воскликнул Махно. — Теперь Мариуполь возьмём, раз начдив здесь.

Дыбенко со всеми поздоровался за руку, подмигнул как старому знакомому Чубенко:

— Что, союзник, забуксовал малость?

— Почему? — не согласился Алексей. — Мы просто провели разведку боем.

У окна Дыбенко увидел незнакомца, такого же богатыря, как и он сам, Нестор перехватил его взгляд.

— Знакомьтесь, Лев Зиньковский, только что из Мариуполя. Он из здешних, тоже страдник анархизма. Под Царицыном у Черняка в начальниках штаба обретался.

— Я слышал о вас, — подал Зиньковскому руку начдив. — И рад за тебя, Нестор Иванович, что к тебе слетаются хорошие люди.

— Я думаю ему, как местному, поручить контрразведку в Мариуполе. Лева говорит, он в городе всех собак знает.

— Что ж, это идея, — усмехнулся Дыбенко, присаживаясь к столу. — Дело за малым, надо взять Мариуполь.

— Возьмём. Лева вон по карте нам показал, откуда лучше атаковать, где у них пушки, где пулемёты. И потом, они там уже в портки наложили. Лева, скажи.

— Да, — подал басовитый голос Зиньковский. — Среди деникинцев ужасная паника, многие ищут лодки, хотят на них бежать. Сносятся с французской эскадрой, не иначе напрашиваются в пассажиры.

— И как вы думаете, французы согласятся?

— Вряд ли. Они ещё не вывезли уголь из порта и, я думаю, не захотят ссориться с повстанцами.

— Уже поссорились, — засмеялся Махно. — Дырка им от бублика, а не уголь.

Махно, привыкший по-партизански нигде долго не задерживаться, спешил и в Мариуполе, приказав день и ночь вести отгрузку угля, благо в трофеях, кроме бронепоезда, было 18 исправных паровозов с подвижным составом. Реквизировав в банке полтора миллиона, Нестор передал деньги Ольховику:

— Макарыч, нанимай рабочих, горожан, плати, не жадничая. Не могу бойцов трудить, надо Волноваху удержать, пока не вывезем в Гуляйполе все трофеи.

Не стал батька и сам жадничать, по просьбе начдива, переданной ему в телеграмме, отгрузил по эшелону угля в Александровск и в Екатеринослав. Но, конечно, главным адресатом было Гуляйполе:

— Надо пустить все предприятия, — мечтал он. — Рабочие тоже должны трудиться, а не только крестьяне.

С 1 апреля под Волновахой и вдоль моря начались ожесточённые бои, поначалу удачные для бригады. В первый же день была взята Ново-Николаевская, от которой до Таганрога оставалось 70 вёрст. Махно лично водил в атаку бойцов, что всегда было вдохновляющим моментом для рядовых. Видя впереди цепи его белую папаху, многие кричали упоённо:

— За батьку, за Махно! Ур-р-а-а.

И уж тогда ломились так, что никакая стрельба их не могла остановить. Дошла и до белых слава отчаянного непобедимого повстанца, и нередко одно его имя заставляло роты трепетать.

2 апреля были освобождены Весело-Вознесенка, на море, Стила и Бешево на линии Волноваха — Кутейниково. Однако белые понимали, что с потерей Кутейникова будет перерезано сообщение Таганрога с Донбассом и тогда нависнет угроза над самим главнокомандующим Деникиным и его штабом.

Появляясь в штабе, Махно, вникая в оперативную обстановку, ругался, имея в виду комдива:

— Чёрт его попёр в Крым, нам бы сейчас эти полки — мы бы прижали Деникина к стенке. Виктор, попроси у главкома первую бригаду к нам в помощь.

— Григорьев нацелен на Одессу, Нестор.

— Плохо, очень плохо, разбросали дивизию. Добром это не кончится. Как там у Дыбенки?

— Да вроде пока успешно. Сиваш форсировали, бригада вышла в тыл укреплений и уже взяли Перекоп. Белые бегут к портам.

— Хорошо бы всё удалось, как он задумал. Эх, где там Красная Армия?

— Нестор, даже будь здесь Дыбенко, вряд ли бы мы прижали Деникина к стенке. Над ним висят четыре армии Красных и пока ничего не могут.

— Так в чём же дело?

— Господи, Красная Армия набирается из крестьян, их не успевают толком обучить. При первом же серьёзном нажиме белых они бегут. Наши повстанцы гораздо надёжнее в бою. Если б не тиф. Мы не успеваем отправлять больных в тыл. В Гуляйполе все госпиталя переполнены.

— Ты был там?

— Да, я ездил на совещание штабов.

— Что решили?

— Решено на 10 апреля собрать 3-й съезд Советов. Надо разобраться в обстановке. Голик считает, что нас так плохо снабжают для того, чтобы обессилить, а потом добить.

— Ох, уж эта контрразведка, вечно что-то выдумывает.

— Не скажи. В Александровском уезде проводит «чистку» экспедиция какого-то наркомвоена Межлаука, они преследуют и расстреливают наших. Из-за разгула чекистов происходят восстания крестьян в Киевской, Черниговской, Полтавской и даже Херсонской губерниях.

— В Херсонской? Это уже рядом.

— Так что Красной Армии не до Деникина, надо подавлять восстания. И какой у неё может быть боевой дух, если вчерашнего крестьянина, одетого в шинель, заставляют стрелять в таких же землепашцев.

— Чёрт его знает, что за головотяпство, — сердился Нестор. — Большевики рубят сук, на котором сидят. И вроде умные люди — Ленин, Троцкий. Я слушал в Москве Троцкого, говорит так, что сердце радуется. Грешным делом, завидовал: мне бы так научиться. А они вон как. Дорвались да власти и все свои обещания народу: землю, заводы — кобыле под хвост. Теперь давай назад, то на шее мужика сидел помещик, теперь государство садится, да, кажется, ещё крепче. Неужели они не видят, что губят революцию?

— Вот поэтому и решено было созвать съезд. Озеров отправил телеграмму и начдиву, пригласил. Может, приедет?

— Вряд ли, у него там на очереди Симферополь и Севастополь.

Бригада Махно, брошенная Красной Армией, отчаянно сражалась на всех участках, теснимая превосходящими силами противника, вооружённого до зубов. В дни этих апрельских кровавых боев, не зная ни дня передышки, батька появлялся то в одной, то в другой группе, пытаясь собственным примером вдохновить измотанных повстанцев: то ложился за пулемёт, то бросался с саблей на кавалеристов Слащёва. Эти тяжёлые дни впишутся советскими историками в учебники кратко и ёмко: «...Махно открыл фронт для белых». И этому будут верить, и по этим учебникам будут учиться.

Под напором противника, превосходившего повстанцев на отдельных участках в пять раз, были оставлены Мариуполь и Волноваха. Фронт откатился на запад где на 25, где на 50 вёрст, а на участке 9-й дивизии — на 70.

Стараниями Белаша удалось оттянуть от Волновахи бронепоезд, которому почти нечем было отстреливаться, из-за чего он едва не достался белым.

15 апреля Махно отыскал свой штаб в Розовке.

— То, что ты спас бронепоезд, это хорошо, — сказал Белашу Нестор. — Хотя пользы сейчас от него, как от козла молока, пусть стоит под парами, чтоб в случае чего мог уйти на Пологи. Достанем же мы когда-нибудь снаряды. Покажи мне на карте, где сейчас эта шкура Шкуро?

— Вот, смотри, у меня обведено карандашом.

— М-да, хорошо он вспорол нашему фронту брюхо, — задумчиво молвил Нестор. — Нам надо у него поучиться. Вот здесь, что у него за часть?

— По моим сведениям, здесь кубанцы, где-то с полтысячи сабель, есть и пушки.

— Ну что ж, годится. Какие силы у тебя сейчас под рукой?

— Покровский полк, 2-й греческий и дивизион донцов.

— Кто командует донцами?

— Морозов.

— Годится. Белые нас ждут в Волновахе. Мы ударим севернее от Малого Янисоля. И не днём, как у порядочных генералов принято, а ночью.

— Кто поведёт группу?

— Что за вопрос, я, конечно.

— Тебе бы хоть поспать немного, Нестор.

— Какой к чёрту сон? Впрочем, до ночи пара часиков есть. Разбудишь в девять.

В ночь на 16 апреля Махно с этой группой атаковал левый фланг Шкуро на кубанском участке, как сам изящно выразился, «вспорол ему брюхо. Он — нам, я — ему».

Бой был скоротечный, для противника совершенно неожиданный, а кубанцы не смогли сражаться в конном строю, поскольку повстанцы первым делом захватили конюшни.

Буквально «опешивших» казаков Нестор велел построить:

— Товарищи, — заговорил он, — вас послали против таких же крестьян, как ивы...

И тут из строя пленных послышался радостный возглас:

— Виктор Фёдорович! Виктор Фёдорович!

Махно обернулся к рядом стоящему Белашу:

— Тебя, что ли?

— Конечно, меня, — заулыбался Белаш и направился к казакам, выбежавшим из строя к нему навстречу.

— Вот те раз, мой начальник штаба с беляками знается.

Однако тут же всё разъяснил сам Белаш:

— Я же работал на Кубани, скрывался у них.

— Э-э, брат, тогда тебе и слово в зубы, — сказал Нестор. — А я пойду на трофеи взгляну. Идём, Петя, Гавря.

Их встретил радостный Лепетченко:

— Нестор Иванович, четыре сотни коней, сытые, крепкие.

— Отлично, Саша. Надеюсь, Белаш представит нам и четыре сотни сабель. Иди найди Морозова и ко мне.

— Какого?

— Ну который донским дивизионом командует. Пусть принимает кубанцев к себе.

— А пойдут они?

— Пойдут. Куда они денутся, раз с Белашом один хлеб ломали. И потом, разве казак своего коня оставит?

Махно радовался как ребёнок, узнав, что к пушкам есть несколько ящиков снарядов.

— Всё, Саша, немедленно вели грузить на подводы и в Розовку, вставим зубы нашему бронепоезду.

В обозе, где едва не на каждом возу был станковый пулемёт с битком набитыми коробками лент, Нестор даже расчувствовался:

— Ну вот, а я дурак ругал его.

— Кого? — спросил Лютый.

— Ну Шкуро, генерала. Такие подарки ни от начдива, ни от командарма мы пока не получали.

Главкомукр Антонов-Овсеенко прибыл на станцию Гуляйполе в бронепоезде. Его встретил на перроне Чубенко и, доложив, что он прислан за ним батькой, пригласил в тачанку, стоявшую за вокзалом. Там же находился полуэскадрон сопровождения высокого гостя.

Тачанка понравилась главкому и его адъютанту. Они опустились на мягкое сиденье. Чубенко скомандовал кучеру:

— Петя, трогай, и чтоб с ветерком.

Тачанка понеслась, за ней следом конное сопровождение.

Главком, сняв фуражку, подставлял ветру длинные густые волосы, щурился за стёклами очков в позолоченной тонкой оправе, говорил весело:

— Какая у вас тут прекрасная погода, словно по заказу.

— Для вас заказали, товарищ главком, — скалил крепкие зубы Чубенко.

— Сколько до села?

— Семь вёрст, сейчас будем на месте.

Махно для встречи высокого гостя построил пехотный полк и эскадрон кавалерии, рядом с ними духовой оркестр и, дабы угодить главкому, рядом с анархистским чёрным флагом велел вывесить красный. При построении Озеров высказал сомнение:

— Может, в передние ряды поставить обутых, Нестор Иванович?

— У тебя что, есть сапоги?

— Откуда? Ну снять с других на время.

— Э-э, нет, нам потёмкинские деревни не нужны. Пусть видит главком, как оно есть в настоящем виде — босых и оборванных. Главное, чтоб у них оружие блестело и рожи глядели веселее. Ты лучше предупреди Марию Никифорову, чтоб в госпиталях и школах всё было в ажуре.

— Да я ей ещё вчера сказал. Она вон уже тут обретается. И Правда вон явился.

— Ясно. Всем хочется главкома увидеть.

Когда показалась взмыленная тройка, Махно махнул рукой, и духовой оркестр грянул «Интернационал». Тачанка остановилась. Главком спустился на землю и направился к Махно. Едва между ними осталось два или три шага и Нестор поднял к папахе ладонь, как оркестр мгновенно замолчал:

— Комбриг батька Махно, — громко отрапортовал Нестор. — Товарищ командующий, на фронте держимся успешно. Идёт бой за Мариуполь, надеюсь в ближайшие часы возьмём. От имени революционных повстанцев Екатеринославья приветствую вождя советских украинских войск.

Антонов-Овсеенко шагнул навстречу комбригу, протянул ему руку. Пожал, молвил негромко:

— Ну покажите ваших орлов.

— Прошу, товарищ главком.

Гость пошёл вдоль строя, держа полусогнутую ладонь у козырька фуражки. Загорелые лица бойцов, белые зубы, одеты кто во что, оружие: у кого винтовка, у кого берданка, у кого сабля ещё запорожских времён. Но лица удивляли улыбками и готовностью свершить то, что сейчас прикажет командир. Обойдя строй, гость прошёл к его средине, несколько отодвинулся и начал речь:

— Товарищи повстанцы, я удовлетворён, что ваша 3-я бригада настроена по-боевому и что на фронте вы держите самый ответственный участок. Я надеюсь, что ваша бригада под руководством товарища Махно добьётся успеха в предстоящих боях и покажет пример дисциплинированности другим частям. Я рад, что вы готовы к бою.

Увидев, что главнокомандующий закончил речь, полк рявкнул трижды «Ур-ра-а» довольно дружно, с «перекатом». Целый день накануне тренировались, урок усвоили.

Махно начал своё выступление с благодарности главкому, что не забыл о повстанцах. В подтексте этой «благодарности» главкому почудилась ирония, мол, что толку, что «не забыл», когда ни оружия ни обмундирования не привёз.

— ...Товарищ главкома, вы обещали нам удачи. Спасибо. Но лучше — обмундирования и оружие. Если б мы были так вооружены, как Красная Армия, то давно бы спихнули Деникина в море. И потом, мы просим вас, как главкома, чтоб большевистская печать перестала обливать махновцев грязью. Мы держим фронт, а нас с тыла бьют оскорблениями и недоверием. Нас бьют по рукам, товарищ главком.

После этого под звуки оркестра полк промаршировал перед главкомом и комбригом, проскакал эскадрон. Махно пригласил гостя в штаб. Там провёл по отделам: оперативный, материальный, разведка, боевой подготовки, планирования.

Пожимая начальнику штаба Озерову руку, главком не удержался от комплимента:

— Вы молодцом, Яков Васильевич, за месяц так наладить работу штаба.

Озерову, конечно, было приятно это слышать, но тут же присутствовал Махно и поэтому он ответил:

— Спасибо за оценку, товарищ главком, но я принял вполне работоспособный коллектив.

Затем были собраны все присутствующие командиры, штабисты и председатель исполкома. Озеров как начальник штаба рассказал главкому об обстановке на фронтах и не преминул сообщить о нуждах бригады, более упирая на оружие и патроны.

— ...Комдив Дыбенко прислал нам 3 тысячи итальянских винтовок, но к ним мало патронов. Они кончились, и винтовки превратились в дубинки, кстати, не очень удобные даже для рукопашного боя. Всё остальное вооружение и обмундирование захвачено в бою. Из отбитых у белых пушек мы сформировали артдивизион, есть ещё 7 орудий, но они без замков. Мы практически не имеем телефонного имущества, шанцевого инструмента, никакой санитарной поддержки. Если что создаём, то только собственными силами.

— Ну госпиталя-то у вас есть? — спросил Антонов-Овсеенко.

— Вот стараниями товарища Правды организовано 10 госпиталей.

— Правды? — переспросил главком. — А мне доносили, что он бандитствует.

— Пожалуйста, спросите его самого.

Главком сверкнул очками, окидывая присутствующих вопросительным взглядом.

— Та тутка я, — послышался хриплый голос, и обрубок человека соскочил со стула на пол, приблизился, шаркая низом, к столу, протянул высокому гостю корявую, жёсткую, как пятка, ладонь.

— Ото ж я Правда, товарищ главком. У бандиты мэнэ писали при царе та гетмане. Так что ваши свидки устарели, а зараз я о той самой рукой лично стреляю мародерив.

Антонов-Овсеенко был несколько смущён, что вроде обидел калеку. Пожал ему жёсткую руку и спросил не столько из интереса, а сколько из желания замять неловкость и подчеркнуть важность дела, которым занят этот обиженный судьбой человек:

— Сколько сейчас в госпиталях лечится раненых?

— Тыща, товарищ главком. И у мэне до вас великая просьба, дайте нам хучь одного альбо двух докторов. Ну нема ни одного. Я уж Куриленку просив, украдь у Деникина хошь бы фершала завалящего. Так ни, каже, шо беляки для яго уси равны, шо генерал шо фершал, усих в расход.

— Как же вы лечите раненых?

— А як бог на душу положить, товарищ главком.

— Я постараюсь, товарищ Правда, прислать вам доктора.

— Ото великое дякуй вам, товарищ главком.

И опять шаркая по полу низом туловища, Правда на руках отправился на место, сам, изловчившись, влез на стул.

— Товарищ Озеров, — заговорил Антонов-Овсеенко, — где находились ваши части, когда случился прорыв белых?

— От Кутейникова наш полк был в трёх верстах, а от Таганрога по берегу моря мы были всего в 27 верстах. Шкуро прорвался по нашему левому флангу, смяв девятую дивизию.

— А соседи ваши говорят, мол, махновцы предали нас.

— Это, как говорится, с больной головы на здоровую. Корпус Слащёва навалился на Волноваху, и нам пришлось срочно отходить от Таганрога, чтобы не попасть в окружение, и даже оставить Мариуполь, который сейчас штурмуем уже во второй... нет, в третий раз. Почему сдавали его? Был большой перевес у белых и в живой силе, и уж тем более в вооружении. Мы вернём всё, если нам помогут пушками, патронами и даже походными кухнями наконец.

— Что, нет кухонь?

— Есть несколько, но и те захвачены у белых.

После окончания совещания состоялся обед, на котором к борщу была выставлена бутылка красного вина и даже рюмки. Налили главкому.

— А вы? — спросил он Махно, отказавшегося от вина. — Не пьёте?

— Не пью, — сказал Нестор и прикусил язык, едва не вымолвив: «Эту гадость».

— Так-таки совсем ни-ни? — хитро прищурился Антонов-Овсеенко.

— Почему? Когда на отдыхе, праздник ли, можно принять чарку. А когда дела — и другим не позволяю.

После обеда главкома повели в ближайшие госпитали, устроенные в домах бежавших богачей. Ему понравилась чистота в палатах и он не скрывал восхищения. Правда сиял как золотой царский рубль.

Когда возвращались в штаб, на крыльце их ждал улыбающийся Чубенко с телеграммой в руке.

— Нестор Иванович, товарищ главком, Мариуполь взят. Вот телеграмма от Куриленки и Зиньковского.

Он хотел подать бумажку батьке, но тот окатил его гневным взглядом, крутнув зрачками в сторону главкома. Чубенко подал телеграмму Антонову-Овсеенко. Тот прочёл её, сказал:

— Доносят, взяты большие трофеи.

— Вот-вот, — кривясь в усмешке съязвил Махно, — командарм переложил заботу о бригаде на Деникина.

Видимо, шутка Нестора задела главкома за живое, войдя в оперативный отдел, он потребовал связать его с командармом Скачко и терпеливо стоял, ожидая связи. Когда дежурный подал ему трубку со словами: «Командарм на проводе», он схватил её:

— Да, да... Здравствуйте, товарищ Скачко... Это Антонов... Я нахожусь в бригаде Махно... Что ж это получается, товарищ Скачко, махновцы у вас на подножном корму... Знаю, знаю... Так вот слушайте, немедленно снабдите их деньгами, для начала хотя бы миллиона четыре. Выдайте хоть сколько-нибудь обмундирования, сапог, 27 походных кухонь... Изыщите... Далее телефонного имущества хотя бы полштата... Затребуйте лёгкий артиллерийский дивизион... Как откуда? Из Харькова. Бригада только что отбила у белых Мариуполь, пришлите им ещё один бронепоезд... А вы пишите, пишите, чтоб не забыть... Так... Для 3-х тысяч итальянских винтовок боевой комплект патронов... Изыщите. И немедленно командируйте в Гуляйполе двух врачей: хирурга и по внутренним. У них лежит тысяча раненых бойцов без медицинской помощи... Безобразие! Направьте с ними медикаменты, перевязочные материалы, бельё и простыни. Всё! Исполняйте. Вы же должны понимать, что если махновцы отступят, то Дыбенко окажется отрезанным в Крыму. Это будет катастрофа.

После переговоров с командармом Антонов-Овсеенко пожелал с глазу на глаз остаться с комбригом Махно.

— Нестор Иванович, что ж вы творите, дорогой мой? Арестовали комиссаров. Что за партизанщина?

— Дорогой Владимир Александрович, как я должен отвечать на арест моих товарищей? В Екатеринославе Аверин арестовал хлопцев, посланных нами на совещание, и посадил в тюрьму. В Харькове анархистов бросают в тюрьмы наравне с белогвардейцами. А что творят чекисты в нашем тылу? Они расстреливают махновцев. И ведь всё это творится якобы с одобрения коммунистов и лично Раковского. Что я должен делать?

— Нестор Иванович, я вас очень прошу, выпустите комиссаров, вы же сами себе вредите.

— Хорошо, в таком случае уберите с нашей территории этих опричников Дзержинского. Поймите, мы же должны выступать против Деникина единым фронтом. И мы дерёмся изо всех сил, а где же Красная Армия?

— Хорошо, я сделаю всё, что в моих силах.

— Когда?

— Как только приеду в Харьков.

— Ясно, — махнул рукой Нестор и по лицу его видно было — не верит.

— Ну что мне вам, клясться, что ли, Нестор Иванович?

— Зачем клясться, мы не рыцарский орден. Напишите приказ, дайте хотя бы телеграмму.

— Телеграмму? — повеселел главком. — Пожалуйста. Прямо от вас.

Он открыл полевую кожаную сумку, достал лист бумаги, быстро написал, протянул Махно:

— Вот читайте. И передайте на ваш телеграф.

Махно взял бумагу. Это был не простой лист, вверху типографским способом были отпечатаны фамилия, имя и должность главкома. Текст был следующий: « Гуляйполе главкомукр Антонов-Овсеенко Харьков предсовнаркома Раковскому, Киев члену Реввоенсовета Бубнову. Пробыл у Махно весь день. Его бригада — большая боевая сила. Никакого заговора нет. Сам Махно этого не допустит. Район вполне можно организовать, прекрасный материал. При надлежащей работе станет несокрушимой крепостью. Карательные меры — безумие. Надо немедленно прекратить начавшуюся газетную травлю махновцев».

Нестор прочёл, поднял глаза на главкома.

— Годится.

— Передайте на телеграф.

— Гаврила, — позвал Махно.

В дверях появился адъютант Троян.

— Передай на телеграф, скажи срочно. Вне очереди.

(Эх, Владимир Александрович, недооценили вы «опричников», о которых говорил вам Батько. Через 20 лет за эту телеграмму вы будете харкать кровью и выплёвывать на цементный пол Лубянки зубы. Впрочем, до этого ещё далеко).

— И ещё, Нестор Иванович, мне жаловалась Мария Никифорова, что вы её не допускаете к боевой работе.

— Уже успела, вот же дрянь. Я ей предлагал в разведку, не согласилась. Ей, видишь ли, надо стрелять, саблей махать. Я ей поручил школы, назначил её как бы наркомом просвещения.

— Но неужели нельзя поручить ей на фронте отряд, роту?

— Нет, Владимир Александрович, она до мозга костей террорист. Она и роту погубит и сама пропадёт.

— Хорошо, — улыбнулся Антонов-Овсеенко. — Но за комиссаров очень прошу вас, Нестор Иванович.

— Комиссаров я отпущу, конечно, — согласился Махно.

— Договорились.

Махно проводил главкома до тачанки, пожелал успехов и, как только тачанка с конным эскортом исчезла вдали, вернулся в штаб.

3 мая случился второй прорыв корпуса Шкуро. На этот раз на село Карань, где стоял 10-й Донской полк.

Штаб Махно срочно передислоцировал повстанческие подразделения.

Заняв господствующие высоты на предполагаемом направлении движения Шкуро, Махно встретил деникинцев таким пулемётным и ружейным огнём, что корпус, неся потери, повернул на Розовку, где был встречен огнём бронепоезда и первым батальоном Покровского полка.

Шкуро потерял свой обоз, бросил две пушки и много лошадей (к сожалению, не отличавшихся резвостью), потеряв при этом убитыми и ранеными около тысячи человек.

Махно отправился отмечать славную победу в Мариуполь к Леве Зиньковскому, где 7 мая его застал срочный звонок Белаша:

— Нестор Иванович, в Гуляйполе прибыл Каменев с целой экспедицией. Немедленно выезжай туда.

— Тьфу, — сплюнул Махно. — Гости на гости — хозяин в радости. Зачем хоть пожаловал, не знаешь?

— Там скажет. Торопись.

Из Мариуполя, прицепив к паровозу один классный вагон, Махно с адъютантами и охраной отъехал на Волноваху, приказав машинисту «жать на все педали». В Волновахе заскочил в штаб к Белашу.

— Что новенького, Виктор?

— Всё то же. Ждёт тебя на перроне.

— Кто его встречал?

— Мария Никифорова.

— Час от часу не легче, она ему там намолотит о своих подвигах, что её в бой не пускают. Ведь только что Антонов-Овсеенко был, и вдруг эта шишка. Тут что-то неспроста, Виктор.

— Конечно. Он чрезвычайный уполномоченный Совета Труда и Обороны, Антонов перед ним поди навытяжку.

— Есть слух, Голик докладывал, что было специальное совещание ЦК РКП(б) и на нём принято предложение Троцкого о ликвидации нашего командного состава, ясно в первую голову меня. Уж не поэтому ли зачастили к нам высокие гости?

— Вполне возможно. Тебе надо быть осторожным.

— Ещё Александровские большевики пакостят, доносят такие выдумки о нас в верха, что удивляюсь, откуда у них столько фантазии. Подозреваю, что исполняют чей-то заказ. Того же Троцкого, например. Как воевать после этого? А? Виктор?

— Ты давай отправляйся. Он же на перроне всё ещё. Вот захвати сводку по всем фронтам, дорогой ознакомишься. Закинь Каменеву словцо о дивизии, Нестор. Вон у Григорьева уже дивизия. А у нас по количеству личного состава и на две хватит, а всё бригадой числимся.

— Хорошо. Если будет момент.

В пути Махно перечитал сводку с фронтов. Из того, что на Маныче, в сущности, в одно время со Шкуро деникинцы атаковали Красную Армию и сильно её потеснили, заключил: «Деникин, кажется, начинает серьёзную кампанию». Несколько задело самолюбие Нестора сообщение, что в Крыму, под командой Дыбенко, образована Крымская армия: «Вот уж Павел командарм, а у меня в три раза больше бойцов, а я всё ещё в комбригах обретаюсь. За ребят обидно, мне-то всё равно». Лукавил Нестор Иванович, даже перед собой лукавил. Конечно, обидно было, что держал фронт протяжённостью 135 километров, командовал уже 11-ю полками, а вместо благодарности инспекции одна за другой и подозрительная возня наверху. Он не знал, что в кармане у Каменева была ленинская телеграмма, в которой говорилось: «С войсками Махно временно, пока не взят Ростов, надо быть дипломатичнее». Махно нутром чуял эту «временность» союза с большевиками.

Перед прибытием на станцию Гуляйполе Махно подтянул ремень, проверил кобуру пистолета, поправил генеральскую саблю, надел белую папаху.

— Ну как, Петя? — спросил адъютанта.

— Отлично, батька, накинь ещё и бурку для солидности.

— На улице май.

— Ну и что? Поедешь в открытой машине, продует, ещё и простынешь. Тебе только этого не хватало.

Знал Лютый, что у Нестора одно лёгкое, что беречься ему от простуд край надо.

Вышел, встал на подножку. Машинист угодил батьке, остановил вагон так, что подножка оказалась почти напротив начальства. Махно легко соскочил на платформу, подошёл к Каменеву, приложил руку к папахе:

— Комбриг Махно прибыл с фронта.

— Здравствуйте, товарищ Махно, — протянул Каменев руку для пожатия. — Опять Шкуро?

— Так точно.

— Ну, с победой вас, кажется?

— Спасибо.

— А мы вас заждались. Уже и чай пили. Знакомьтесь, это товарищ Ворошилов, ваш будущий командарм.

— А что со Скачко?

— Скачко отправлен на подпольную работу в Дагестан. Там он будет нужнее.

«Съели мужика, — подумал Нестор, внимательно взглянув на Ворошилова. — Каков-то этот будет?» Тот улыбнулся в ответ и даже подмигнул, мол, сработаемся.

Озеров прислал два открытых легковых автомобиля. Махно с Каменевым и адъютантами сели в передний, во вторую — Ворошилов и другие члены экспедиции.

Автомобили выехали в поле, Махно, указав на высокое дерево у дороги, сообщил Каменеву:

— Вот на нём я повесил белогвардейского полковника.

Сзади за автомобилями, всё более и более отставая, ехала в тачанке Мария Никифорова. Каменев спросил:

— Нестор Иванович, почему вы Никифорову не пускаете в штаб?

— Нечего ей там делать, — поморщился Махно. — Женское дело — милосердие, школы, дети. Пусть этим и занимается.

На следующий день 8 мая Нестора встретил в штабе возбуждённый Озеров:

— Нестор Иванович, Григорьев поднял мятеж против Советской власти. Вот телеграмма.

— А ты чего сияешь, как новый алтын?

— Так это о чём говорит? О том, что у народа лопнуло терпение.

Махно прочёл телеграмму, вздохнул:

— Рановато он выскочил, рановато.

— Почему?

— Ты что, не понимаешь? Это же помощь Деникину. Сейчас же свяжись с полками, и тех командиров, кто сможет, вызови на военный совет.

— Сюда?

— Нет, в Мариуполь.

Между тем мятеж с каждым днём, с каждым часом разрастался, и вскоре от Григорьева пришла телеграмма на имя Махно: «От комиссаров, чрезвычаек не было житья, коммунисты диктаторствовали, мои войска не выдержали и сами начали бить чрезвычайки и комиссаров... Не пора ли вам, батька Махно, сказать веское слово тем, кто вместо власти народа устанавливает диктатуру отдельной партии. Атаман Григорьев».

«Прав, сукин сын, кругом прав, — думал с горечью Нестор, — но рано, ох, рано. У белых праздник, не зря сразу ринулись на Бешево».

Утром 12 мая в Мариуполе, в гостинице, открылся войсковой съезд махновцев. Белаш предложил для повестки дня три вопроса, предварительно согласовав их с батькой:

1) Текущий момент и григорьевщина;

2) Перезаключение договора с Совправительством;

3) Реорганизация 3-й Заднепровской бригады Махно в дивизию.

Первым, как водится, взял слово Махно:

— Товарищи, большевистское правительство наложило руку на все богатства страны и распоряжается ими как собственными. Вместо помещиков и буржуазии на нашу шею садится партийная бюрократия. Она тиранит народ, не даёт свободно дышать повстанчеству. Издевательство над нами и григорьевцами большевистского командования и произвол Чека — всё говорит о возврате к тирании. Я зачитаю вам телеграмму Григорьева...

После зачтения телеграммы Нестор продолжил:

— Григорьев восстал против Советской власти и уже занял Екатеринослав, где ещё до его прихода восстал 57-й Черноморский полк, изгнавший из города командарма-2 вместе с его штабом. Гарнизон перешёл на сторону восставших, освободившийся из тюрьмы товарищ Максюта объявил город во власти Григорьева. Я уверен, многие из присутствующих в душе согласны с его универсалом. Но, товарищи, как быть с белогвардейцами? В тот же день как вспыхнул мятеж, они усилили давление на наш фронт и отбили у нас Бешево. Кто виноват в григорьевщине, кто подготовил почву для мятежа? Комиссары и чекисты. Сейчас они усыпляют нас тем, что зачисляют Григорьева в мятежники, изменники, бандиты и даже в белогвардейцы. Я считаю вооружённое выступление Григорьева преждевременным и недостойным революционера. Мы ещё не знаем его политической физиономии, его отношения к Деникину. Поэтому я предлагаю послать к нему делегацию, которая смогла бы ознакомиться с ситуацией на месте, а нам воздержаться пока от вынесения ему приговора.

Махно, читавший во время доклада длинные телеграммы Каменева с комплиментами ему и его отрядам, в которые плохо верилось, устало опустился в кресло, молвив:

— Решайте, товарищи.

После него вскочил Озеров, держа в руке бумагу.

— Товарищи, у меня в руках универсал Григорьева, который я лично не могу читать без волнения. Вот его обращение к крестьянину: «...Ты трудишься день и ночь, ты светишь лучиной, ты ходишь в лаптях, пьёшь чай без сахара, но те, кто обещает тебе светлое будущее, эксплуатируют тебя — посылают воевать, с оружием в руках забирают твой хлеб, реквизируют твою скотину и нахально убеждают тебя, что всё это для блага народа. Труженик! Посмотри вокруг: всюду неправда. Народ украинский, бери власть в свои руки. Пусть не будет диктатуры ни личности, ни партии. Да здравствует диктатура трудящегося народа!» Товарищи, разве это не так? Ясно, что выступление Григорьева — массовое, народное. У него только регулярных войск 16 тысяч штыков, 60 орудий, 10 бронепоездов, а численность отдельных отрядов не поддаётся учёту. Григорьев занял Екатеринослав, Чигирин, Черкассы, Кременчуг, Кобеляки. Двинулся на Киев и занял Корсунь и Мироновку. Мы должны поддержать атамана словом и делом, ибо он наш друг. Им руководит наша партия эсеров, партия за Григорьева, и коль мы с вами в союзе — помогите нам.

И хотя речь Озерова была взволнованной и энергичной, аплодисментов не было. За ним выступил Михалев-Павленко, заместитель начальника штаба, и высказал мнение, что надо помирить Григорьева с Советской властью.

— Ты что несёшь, мальчишка? — рассердился Нестор. — Он перебил всех комиссаров, поднял почти всё Правобережье. О каком примирении может идти речь?

И в решении по первому вопросу приняли предложение батьки, как наиболее взвешенное: послать к Григорьеву делегацию для выяснения его отношения к Деникину.

По второму вопросу практически единогласно проголосовали за перезаключение договора с Совправительством по части расширения военных прав махновщины и автономии шести уездов, находящихся под юрисдикцией повстанцев.

— Насчёт автономии рогами упрутся коммунисты, — заметил Белаш.

— Кто знает. Давно ли они носились с Григорьевым как с писаной торбой: герой, герой, — сказал Нестор. — А теперь сразу: предатель. Теперь-то, когда за них взялся Григорьев, может, и уступят нам.

Белаш, сидевший в президиуме, встал, прошёл к трибуне с бумагами:

— Товарищи, отрешения настоящего съезда зависит судьба не только повстанчества, но и Южного фронта, а может быть, и революции, — начал он. — Колчак подходит к Волге, Шкуро и Слащёв рвут наш фронт. Деникин занял Луганск и отбросил 8-ю армию на Донец, 9-я отступила за Маныч, 10-я дерётся с Врангелем в районе Великокняжеской. Положение такое, что вот-вот начнётся общее наступление врага. Мы раньше недооценивали силы Деникина, не видели его тыловых формирований и помощи ему Антанты. Разведка доносит нам о движении к фронту новых кавалерийских колонн, новых эшелонов. А что даём фронту мы? Необузданную партизанщину, грызню и склоки. Налицо у нас внутренний фронт, товарищи — григорьевский. Озеров и иже с ним утверждают, что Григорьевым руководит партия левых эсеров, я же считаю, что за спиной Григорьева если не сам Деникин, то его офицеры. Так что и слепому ясно, григорьевщина — это контрреволюция. Из этого надо исходить в наших действиях, а не ругать большевиков; какие бы они ни были — они наши союзники. Поэтому я призываю; первое — оружием протестовать против Григорьева, второе — сохранить дружественные связи с большевиками и третье — нашу бригаду развернуть в дивизию. Не далее как вчера я говорил по телефону с командармом, и он дал на это добро.

— Наконец-то, — послышались одобрительные голоса из зала. — Уж не Григорьев ли выдавил из них это согласие.

— Мы сегодня, товарищи, — продолжал Белаш, — располагаем резервом, вместе с безоружными, 50 тысячами бойцов. По штату Красной Армии мы имеем право даже на армию. Но, как говорится, Москва не сразу строилась. Давайте развернём пока дивизию и наименуем её Первая Украинская Повстанческая дивизия имени батьки Махно. В состав её войдут три бригады. По командирам имеет слово Нестор Иванович.

Махно не пошёл к трибуне, а, встав за столом, начал зачитывать с листа, видимо, заранее оговорённые кандидатуры командиров бригад:

— Командиром первой предлагается Василий Куриленко, вторым комбригом будет Виктор Белаш, комбригом третьей — Петренко-Платонов. Я думаю, возражений не будет. Эти товарищи показали себя только с лучшей стороны.

— А кто же тогда вместо Белаша на штаб? — послышался вопрос.

— Штаб возглавит Озеров.

— Он же эсер.

— Ну и что? А привёз нам его большевик Дыбенко с самой лучшей аттестацией. Мы не можем уподобляться коммунистам, сажая на все должности только анархистов. Хорошему специалисту мы всегда рады, к какой бы партии он не принадлежал. Лишь бы не был монархистом и черносотенцем. Яков Васильевич показал себя с лучшей стороны. Так что, Виктор, передавай ему все дела и впрягайся полностью в боевую работу.

— А кого пошлём к Григорьеву? — спросил Озеров.

— Главой делегации, конечно, Алексея Чубенко. Он у нас по части дипломатии дока. Остальных пусть съезд предлагает. Ещё человек трёх-четырёх и довольно.

Съезд предложил Михалева-Павленко, Симоненко, Чермалыка и Коровицкого.

После принятия решений и резолюций по всем вопросам уже далеко за полночь стали расходиться и разъезжаться делегаты.

Новоиспечённых комбригов Махно пригласил к себе в номер вместе с начальником штаба. Рассадив всех, Нестор сказал:

— Полагается новых комбригов обмыть, но сначала закончим с делами. Итак, комбриг Куриленко, под твоим началом будет четыре полка 7-й и 8-й Заднепровские, Новоспасовский и Греческий, это 10 тысяч штыков, 200 сабель, 40 пулемётов и катер. Поскольку твой фронт пройдёт по берегу моря на 60 километров, твоя задача — зорко следить за противником и не допустить высадки десанта. И ещё твой участок — 15 вёрст против Дона. Ясно?

— Ясно, Нестор Иванович, но почему всего 200 сабель, когда я с ними обскачу берег?

— А катер? И потом, Василий Васильевич, ты же кавалерист и можешь в два счёта удвоить, утроить сабли. Я тебя знаю. Теперь комбриг-2, Виктор Белаш, у тебя, пожалуй, самый ответственный участок, что-то он полюбился генералу Шкуро, поэтому у тебя будет 13 тысяч штыков, 50 пулемётов, 2 бронепоезда и Тоже 4 полка, из них один кавалерийский в 700 сабель, чтобы ты мог хоть как-то противостоять Шкуро.

— Патронов бы, — с горечью вздохнул Белаш.

— За патронами организуй диверсионные группы и засылай к белым в тыл, иного выхода нет. Ставя группам одну задачу: нападение только на склады с боеприпасами. На красных, я вижу, надеяться нечего. Теперь, комбриг-3, Петренко, у тебя будет три полка — Покровский, Ореховский и Паталахи, всего 5 тысяч штыков, 50 сабель и 10 пулемётов. Ты, Петро, занимаешь стык между 1-й и 2-й бригадами по фронту не более 10 вёрст.

— Но когда же наконец штабарм помимо указаний и телеграмм пришлёт нам наконец патроны? — возмутился Петренко.

— Спроси, что полегче, — сказал Махно. — У нас уже возникла идея организовать в Гуляйполе свои заводы по выпуску оружия. Шашки, сабли на заводе Кригера уже начинаем ковать. В перспективе патронный бы завод построить, чтоб Москве не кланяться. Да где найти специалистов? Да, чуть не забыл, Виктор, тебе придаётся аэроплан, используй его для разведки Деникинского тыла. Но сам чтоб не летал. Слышишь? Не дай бог собьют, обезглавишь бригаду.

— А ты-то не на нём ли как-то летел из Мариуполя, — напомнил Белаш.

— Я летел в Гуляйполе по своему тылу. Сравнил тоже. Узнаю что летаешь, накажу.

— Пора кончать, батько, — сказал позёвывая Куриленко. — Вот-вот солнце взойдёт, надо хоть часок вздремнуть.

— А обмывка?

— В другой раз, и так голова от съезда вспухла.

И все согласились с Куриленко, что с утра пить самогон не хорошо: какой пример от того рядовым? Махно не возражал.

Советская республика находилась в отчаянном положении. Только на подавление григорьевского мятежа было брошено 30 тысяч штыков, кроме этого 84 тысячи были отвлечены на усмирение крестьянских восстаний, беспрерывно вспыхивавших то в одной, то в другой, а то и сразу в нескольких губерниях. Всё упиралось в землю, которую большевики безвозмездно обещали крестьянам, идя к власти, и отобрали, взяв власть. Особенно возмущали крестьян действия продотрядов, бесцеремонно выгребающих из амбаров с таким трудом выращенный хлеб.

В этот неугасающий костёр народного возмущения подбрасывали горючего материала и чекисты своей жестокостью.

Только в Махновии — куда де-факто входило шесть уездов Екатеринославской губернии и куда, по понятным причинам, боялись совать нос продотрядчики, а всё руководство избиралось самим населением, всё складывалось по-другому. Крестьяне, понимавшие, что с приходом Деникина вернутся помещики, не только всячески поддерживали Повстанческую армию, но и собрали 200 вагонов хлеба и отправили своему побратиму — Революционному Петрограду! (С лёгкой руки Махно Гуляйполе считалось «вторым революционным Питером».)

Сразу после съезда Махно вызвал к себе Белаша, обрадовал новостью:

— Наконец-то командарм расщедрился, прислал нам 1-й Советский полк под командой Чайки, я отдаю его тебе. И кроме того, 200 тысяч патронов, берданок и винтовок «Гру».

— Двести тысяч! — обрадовался Белаш. — Вот это подарок!

— Особо не прыгай, — осадил Нестор. — Не всё тебе. Надо поделиться и с Куриленкой, и с Петренко.

— Ну а сколько нам-то всё же?

— Тебе больше всех даём — 100 тысяч патронов и тысячу винтовок. Но и тебе же самое ответственное задание — взять Кутейниково и удерживать его как можно дольше. Так что бери 1-й Советский, патроны и винтовки у Ольховика и вперёд. Учти, взяв Кутейниково, мы берём Деникина за горло.

— Зачем же тогда у меня забрали «Спартака»? Как бы он теперь пригодился.

— Бронепоезд у нас попросил командарм на Григорьева. Не мог же я отказать. Может, за него он нам и подкинул патроны.

15 мая бригада Белаша взяла Кутейниково и всю дорогу до Амвросиевки. Однако удержать это «горло Деникина» долго не смогли.

В тыл красным снова прорвался Шкуро, имея 7 тысяч сабель, 2 танка и 16 орудий — всё только что было получено от Антанты. В первом же бою полностью был вырублен 1-й Советский полк и подкрепление повстанцев с берданками, высланное на выручку Чайки. Слишком неравные были силы.

Громя слабые части 13-й армии, Шкуро углубился далеко в её тыл и, заняв Межевую, фактически навис над тылом 1-й Повстанческой дивизии имени батьки Махно. Белыми был пущен слух, что они якобы идут на соединение с Григорьевым. В действительности корпус повернул на юг. Одновременно с этим к Бердянску подошли военные корабли и обстреляли его. Что мог противопоставить им Каретников, имевший катер и два тральщика, один из которых во время обстрела был потоплен прямо в порту.

В Гуляйполе срочно формировался полк, насчитывавший 2 тысячи штыков. Его командиром был назначен Веретельников. Махно, провожая полк, наставлял его:

— Учти, Шкуро прорвался через 13-ю армию почти без потерь. Займи Святодуховку и стой насмерть.

— А кроме моего полка разве никого нет против Шкуро?

— Почему? Из 2-й бригады на Янисоль брошены Греческий полк и Морозовский кавалерийский. Именно сейчас они, наверное, дерутся. Не знаю, долго ли продержатся. Так что ты будешь как бы во втором эшелоне. Тебе будет легче и одновременно ответственнее, за спиной у тебя уже Гуляйполе.

Белаш не случайно направил под Янисоль Греческий полк. Он знал, это в первый прорыв шкуровцы так поиздевались над греческим населением, столько повесили и порасстреляли там, что бойцы полка горели ненавистью к белым и сами рвались отомстить.

21 мая в распоряжение комбрига-2 Белаша прибыли резервы — всего около 3 тысяч штыков. Командование этой группой он поручил Паталахе, приказав занять линию между Каракубой и Гайчуром.

22 мая Белаша вызвал в Гуляйполе начдив. Едва он там появился, как Махно сказал:

— Быстро в машину, едем в Святодуховку, там на заставу явился кто-то из погибшего полка Чайки.

Вместе с ним на заднем сиденье автомобиля сели адъютанты начдива Лютый и Василевский с ручными пулемётами «льюис» и большим запасом лент. До Святодухова от Гуляйполя было 35 километров, и автомобиль быстро домчал их до села.

На заставе оказался грек, одетый в английскую форму. Увидев Махно, он вскочил и, побледнев, протянув ему пакет:

— Товарищ Махно, это велено передать вам.

— От кого?

— От Шкуро.

— А мне звонили, сказали из 9-го полка.

— Я и есть из 9-го полка.

— Что было с полком?

— В Керменчике нас окружили шкуровцы, у нас кончились патроны, мы дрались штыками, прикладами, но нас изрубили почти всех. Меня пленили, видимо, ради этого пакета... для вас.

— А что с Морозовским полком. Он-то дрался?

— Морозовцы дрались как львы. Но разве 700 сабель могли противостоять нескольким тысячам. Они погибли, но и шкуровцев порубили немало.

— Так этот пакет от Шкуро?

— Не знаю, но мне его вручил в штабе Шкуро полковник какой-то и сказал, чтоб я передал его лично вам: за это, сказал он, мы и отпускаем тебя.

— Так, почитаем, — сказал Махно, разрывая пакет. — Атаману Махно, военная, оперативная. Будучи, как и Вы, простым русским человеком, быстро выдвинувшимся из неизвестности, генерал Шкуро всегда следил за Вашим быстрым возвышением, рекомендующим Вас, как незаурядного русского самородка. Но, к сожалению, Вы пошли по ложному пути, будучи вовлечены в движение, губящее Россию... Это всегда огорчало генерала Шкуро, но на этих днях он с радостью узнал, что Вы одумались и вместе с доблестным атаманом Григорьевым объявили лозунг: «Бей жидов, коммунистов, комиссаров, чрезвычайки»... Генерал Шкуро находит, что с принятием Вами этих лозунгов — нам не из-за чего воевать. Генерал Шкуро предлагает Вам войти в переговоры...»

Махно отшвырнул письмо, вскричал со злостью:

— Ах, подлецы.

— А что я говорил тебе о Григорьеве, — сказал Белаш, — что за спиной его Деникин. Вот из этого письма всё ясно обрисовалось.

В это время перед домом грохнул взрыв, в окне посыпались стёкла. Махно и Белаш выскочили на улицу, стоявшие в автомобиле Лютый и Василевский чуть не хором закричали:

— Батька, сюда-а!

Над селом промчался аэроплан. На окраине появился танк, там началась стрельба. Полк Веретельникова занял оборону.

— Надо мигом в Гуляйполе, — крикнул Махно Белашу. — Нужна подмога. Живо в машину.

Автомобиль выскочил из деревни, но дорога на Гуляйполе уже была перерезана кавалеристами Шкуро. Они кинулись к машине, но были встречены пулемётным огнём. Один из «льюисов» схватил Махно и стрелял короткими очередями по конникам. Там валились кони, несколько всадников тоже упали.

Они почти проскочили казаков, как неожиданно лопнула шина. Шофёр был в растерянности.

— Запасное есть? — крикнул Махно.

— Есть.

— Так чего стоишь? Живо меняй! Василевский, помоги ему. Петя, я на эту сторону, ты на ту. Виктор, кинь мне ещё ленту.

Нестор вставил в пулемёт ленту и, лёжа на земле, отстреливался довольно метко. Лютый держал оборону с другой стороны машины.

— Главное — не подпускай их, — кричал Нестор. — Не подпускай близко. Виктор, ещё ленту.

Белаш пригнувшись выхватил ещё ленту с заднего сиденья, бросил Нестору.

— Сколько там ещё осталось?

Лютый услышал вопрос батьки, хотя и лежал на другой стороне автомобиля, крикнул:

— Было двадцать.

— Годится, — отвечал Махно, нажимая на спусковой крючок.

Пулемёты, слава богу, были исправны и работали безотказно.

В это время шофёр с Василевским сняли колесо, поставили запасное и в две руки закручивали гайки.

— Только б не пробили другое, — бормотал шофёр.

— Всё! Готово, — крикнул Василевский, забрасывая в кузов ключи. — По местам.

Автомобиль побежал, набирая скорость, Махно вернул пулемёт Василевскому:

— Держите оборону сзади, если вздумают догонять.

Однако казаки не стали догонять, и так потеряв не менее десятка человек и нескольких лошадей. А вот казак, видимо, потерявший коня, вдруг обнаружился впереди на обочине и кинулся бежать.

— Догони его, — приказал Махно шофёру.

Тот свернул с дороги и помчался степью, Нестор вытащил маузер и выстрелил над головой убегавшего:

— Стой, убью!

Казак остановился, поднял руки. Когда машина встала возле него, Махно спросил:

— Откуда, станишник?

— С Кубани, ваш бродь.

— Я не ваш бродь, я батько Махно. Садись, подвезу. Там сдай хлопцам оружие.

Казак влез на заднее сиденье к адъютантам, отдал Лютому шашку.

— А пистолет или наган? — спросил Лютый.

— Откуда? Я ж не ахвицер. У мэне карабин був.

— А где карабин?

— Так вин на седле. Ой, господи, — застонал, вдруг вспомнив о потере казак, — такого коня сгубыв. А? Мово ридного Гнедка, таке разумно було, таке ласково.

— Конь-то у тебя разумный был, — обернулся Махно. — А каков ты-то?

— А шо я?

— А то вижу по рукам, хлебороб поди?

— Точно.

— Что ж ты на таких же трудяг, как ты, с шашкой да с карабином?

Когда домчались в Гуляйполе, Махно обернулся к Лютому:

— Сдай его Голику, да не вели дюже... Може, что дельное выпытает. А ты, Виктор, немедленно собери в клуб набатовцев и наших анархистов. И обязательно Марка Мрачного и командиров их отрядов Чередняка и Приходьку-Шубу. Нечего им отсиживаться за нашими спинами. Всех на фронт.

Вечером в клубе открылось совместное заседание анархических групп «Набат» и «Гуляйпольского союза анархистов». Белаш, предвидевший трудный разговор, приказал перед этим караульной роте с оружием окружить клуб.

— Товарищи, — обратился Белаш к анархистам, — мы только что с батькой из Святодухова, там сейчас идёт бой со Шкуро, у которого помимо конницы есть танки и самолёты. Завтра утром отряды Чередняка и Приходько, к слову, вооружённые лучше полка Веретельникова, дерущегося в Святодухове, должны немедленно выступить на фронт.

— А вы нам давали это оружие? — послышался голос.

Белаш продолжал, оставив выкрик без внимания:

— Раньше вы отговаривались, что подчиняетесь Марку Мрачному. Вот он приехал и сидит перед вами. Товарищ Мрачный, отдайте приказ вашим отрядам.

Марк поднялся, он вполне отвечал своей фамилии, молвил хриплым прокуренным голосом:

— Приказываю отрядам Шубы и Чередняка немедленно выступить на фронт.

И тут началось:

— Марк, ты не видишь, что они в услужении у большевиков.

— Мы не хотим служить Троцкому, этому узурпатору.

— Он у власти, они у сласти, а мы воюй!

— Товарищи, товарищи, давайте не будем шуметь, — призвал Белаш зал к порядку. И когда собрание относительно стихло, продолжал: — Сегодня, когда деникинцы в одном переходе от Гуляйполя, когда нависла угроза разгрома повстанческого района, мы должны забыть распри с большевиками, товарищи анархисты. Сегодня у вас маленький выбор: либо вы с большевиками, либо с Деникиным.

Зал молчал, «выбирая», но всего несколько мгновений. Во втором ряду вскочил какой-то матрос с карабином за плечом, опоясанный патронной лентой:

— Анархисты не признают никакой власти. Вы, товарищ Белаш, забыли наш основной лозунг. Вы ратуете за союз с ними, а ведомо ли вам, что они со стороны Днепра выставляют заградительные отряды, которые имеют приказ нас расстреливать, если мы начнём отступать.

— Ведомо, — сказал Белаш, хотя впервые слышал об этом, — но надо было выкручиваться. — Эти отряды занимают вторую линию обороны, на случай прорыва Шкуро через наши порядки. А вы, товарищ матрос, отступать не будете, поскольку ещё и не наступали.

— Мы не пойдём под Троцкого, — решительно рубанул рукой матрос и сел под одобрительный гул зала.

— Ну что ж, — сказал сухо Белаш. — В таком случае мы вынуждены будем вас разоружить.

— Только попробуйте.

Белаш повернулся к повстанцу, стоявшему в выходных дверях:

— Командуйте, товарищ начкар.

Тот открыл дверь, скомандовал наружу:

— Вперёд!

И сразу в дверь один за другим стали появляться повстанцы с винтовками, устремляясь по проходам в зал.

— Сейчас на фронте наши товарищи, — начал Белаш с металлом в голосе, — дерутся с врагом почти голыми руками. А вы здесь в тылу, держа в руках так нужное для боя оружие, теоретизируете идти или не идти. Не идите, чёрт с вами, но чтоб оружие было немедленно сдано.

— Товарищи, товарищи, — вскричал, вскакивая. Мрачный. — Мы же свои, мы же все анархисты!

— Анархисты дерутся на фронте, — чеканил Белаш. — А здесь я вижу дезертиров.

— Ну что вы, ну что вы, — причитал Мрачный. — Чередняк? Шуба? Вы командиры или тряпки?

На сцену вскочил Чередняк, сказал примирительно:

— Товарищ Белаш, ну зачем так круто сразу? Можно и договориться миром. Верно, хлопцы? — обратился к залу.

— Конечно! Верно! — зашумели оттуда.

— Ну вот. А вы сразу: сдавай. Это не по-семейному.

— В таком случае слушайте приказ: завтра в 6 утра в сопровождении бронепоезда выступаем в сторону Волновахи и с ходу вступаем в бой. Командиры Шуба и Чередняк обеспечивают 100-процентную явку. На станцию едем на тачанках, далее поездом. Всё.

Мария Никифорова так и не утвердила себя в качестве покровительницы «милосердия» и гуляйпольского наркома просвещения. Явилась к Махно уже с маузером на боку и даже с гранатой за поясом:

— Нестор, может, хватит меня за дурочку держать?

— Сейчас я тебя, Мария, и за умную не смогу. Я отставлен.

— Плюй на это. Слушай сюда, мы с группой товарищей анархистов разработали гениальный план...

— С какой это группой?

— С Черняком, с Громовым, да и мой муж Бжостек Витольд чего-то стоит. У нас в группе собралось 60 человек, это в основном решительные и отчаянные головы, ты их знаешь.

— Ну и что ж у вас за гениальный план?

— Мы разбиваемся на три группы, я со своей проникаю в Крым.

— Там уже белые, Дыбенко смотал удочки.

— Плевать. Через Крым мы пробираемся в Ростов к ставке Деникина и взрываем её вместе с Антоном Ивановичем. Ты же знаешь, это я умею.

— Ты думаешь, Деникину не найдут замену? Вон Корнилова под Екатеринодаром кокнули. И что?

— Да не перебивай ты, слушай. Вторая группа во главе с Ковалевичем и Соболевым, кстати самая крупная, едет в Харьков, взрывает к чертям Чрезвычайку и освобождает наших товарищей из тюрьмы. Скажи, благородное это дело?

— Согласен. Благородное. Я сам этим когда-то грешил.

— Вот видишь. А третья, — группа Черняка и Громова, едет в Сибирь и отправляет к праотцам Колчака. Ну как?

— Авантюристы вы, Мария.

— Ты рассуждаешь как большевик.

— Ты не очень-то, мать. Вон мигну Лютому, мигом вылетишь.

— И ты ещё называешь себя анархистом, — прищурилась зло Мария. — На всех углах объявляешь войну власти. А сам-то кто?

— Ну ладно. Что вам надо?

— Нам нужны деньги.

— И это говорит мне первый экспроприатор на Екатеринославщине.

— Ладно, Махно, не остри. Всех буржуев, капиталистов поразогнали, у кого теперь возьмёшь? Что мне прикажешь делать, советский банк брать?

— Но и у меня ведь деньги не свои, общественные.

— А мы что? Идём на дело личное, что ли? — закричала Мария. — Идём на риск, а ты как Гобсек сидишь на мешке с деньгами.

— Будешь оскорблять, адъютанты вышвырнут тебя.

— Пусть попробуют, — заломила оглобли Никифорова.

— Пётр, Гавря, — крикнул Нестор.

На пороге появились Лютый с Трояном.

Мария выхватила маузер, скомандовала:

— Стоять на месте, иначе положу обоих.

— Ты что сдурела? — разозлился Махно. — Сколько тебе надо?

— Ну хотя бы 500 тысяч.

— Какими?

— Керенками.

— Полмиллиона жирно будет. Обойдётесь 250 тысячами. Там у белых денежных мешков хватает, экснете кого-нибудь.

Нестор махнул адъютантам: ступайте. Они вышли. Открыл сейф, отсчитал деньги, Мария стояла, заглядывая через его плечо. Засунув деньги в мешок, спросила:

— Там у тебя какие патроны?

— Где?

— Ну в сейфе.

— К маузеру.

— Нестор, будь другом, дай хоть с полсотни.

— А я потом где возьму?

— Ну хотя бы тридцать, ну двадцать наконец.

Махно вздохнув, открыл сейф, загрёб горстью патроны.

— Держи.

— Вот спасибо, я хоть маузер заряжу.

— Так у тебя что? Он был незаряжен?

— Как видишь, — хрипло засмеялась Мария.

— Вот же паразитка, — засмеялся Нестор. — На пушку взяла нас.

— У тебя научилась, вы Шкуро только на пушку и брали. Вояки.

(Больше свидеться Нестору с Марией Никифоровой было не суждено. В Симферополе она была опознана каким-то её бывшим «клиентом» и по доносу арестована вместе с мужем. По приказу Слащёва оба были повешены).

На Правобережье Нестора отыскал его бывший начальник штаба Белаш. Махно был рад встрече, обнял его:

— Ну что, Виктор, сдал фронт большевикам?

— Сдал, Нестор Иванович.

— Кому?

— Круссеру. Всё по акту. Фронт по линии Бердянск—Новоспасовка—Пологи—Гуляйполе—Гайчур—Покровское.

— Это так попятились?

— А ты как думал? После твоего ухода в полках брожение началось. Все 11 полков вместе с командирами и с оружием в акт вписал. Круссер за голову хватался: «Как это так, у Петренко 4 тысячи бойцов, из них 3 тысячи без винтовок?!» А вот так, говорю. Сдал ему все три бронепоезда, все 3 батареи, 100 пулемётов, кассу 500 тысяч рублей и другое имущество. Всё чин чином, акт написали, заверили. Только собрался на фронт, а тут звонок от Ворошилова: «Сдал?» — спрашивает. Сдал, говорю, по акту. «Вези его в штарм». Мне, говорю, на фронт надо, пришлю с курьером. А он: «Тебе сказано, вези сам». Посоветовались с Долженко: что делать? А ну и нас как Озерова загребут. Но рассудили: тебя уже нет, мы вроде уже и не махновцы. Посоветовался с Круссером: езжай, говорит, заодно скажешь о нехватке оружия. Даёт нам классный вагон, охрану; отправились мы с Долженко. Прибыли в Александровск, вагон отцепили, выставили охрану. Пришли в штабарм, там заседание Реввоенсовета. Сидим в приёмной, дверь приоткрыта, всё слышно. Говорят об обстановке, она хреновая, к слову сказать. Поминают махновцев недобрым словом, кто-то вроде нас защищает, мол, рано поссорились с повстанцами. Мы с Долженко на углях сидим: возьмут нас — не возьмут? Кончилось совещание, выходят от Ворошилова военные и вдруг один ко мне с объятиями: «Виктор, как я рад!» Оказывается, товарищ, с которым мы против Корнилова дрались. То се. Я ему говорю, извини, браток, мне акт надо сдать Ворошилову. А Долженке мигнул: мол, не пропадём, эта шишка — мой друг. И уж повеселевший вошёл к командарму. Ворошилов спрашивает: «Что, знакомы с комиссаром?» А как же, говорю, вместе Корнилову хвост крутили. «Ну давай твой акт». Подал акт, он внимательно перечитал его и тоже удивился, что даже в самых благополучных полках половина бойцов без винтовок: «Как же вы воевали?» А вот так, говорю, и воевали. Потом давай за командиров спрашивать: кто такой Вдовиченко? Каков Калашников? Что за полк у Тахтамышева? Ну я, конечно, докладываю, ещё думаю, вроде не плохой командарм, всем интересуется, во всё вникает. Мне и в голову не вступило, что он просто время тянет, на прощанье ещё и козырнул мне: «Вы свободны, товарищ Белаш». Я, конечно, выхожу в приёмную, где меня Долженко ждёт. Он ещё вибрирует, я ему кажу большой палец: всё в порядке. Моего друга, комиссара, уже нет, не дождался. Ну, думаю, ещё увидимся. Идём на вокзал к нашему вагону, глядим, а он оцеплен, а наша вся охрана под арестом. «Эге, — говорит Долженко, — дело, брат, керосином пахнет. Давай задний ход, и ушли. Тут я понял, что не зря Ворошилов время тянул, чтоб там успели охрану разоружить, а потом уж с нами и делать нечего.

— Но промахнулся же, — засмеялся Махно.

— Случайно, сволочь, промахнулся. Если б не этот комиссар, он меня бы ещё в кабинете взял. И это командарм?

— Два сапога пара — Троцкий с Ворошиловым.

— Нет, Нестор, какой идиотизм, они вздумали сменить и командиров полков, и как думаешь, с кого начали?

— С Паталахи, наверно?

— Точно. Как угадал?

— Самый большой полк, 8 тысяч.

— Из них 3 тысячи без винтовок. Паталаха отказался выполнять приказ Ворошилова и самовольно с отрядом пробился в родную Вербовую, занял её. Был окружён белыми, бился сколько мог, сам погиб, а уцелевшие разбежались. Петренко 20-го июня освободил Гуляйполе, но удержать не смог, и когда дрался у Заливного, к нему приехали 10 молодцев, чтоб арестовать его. Он их всех расстрелял и объявил войну красным.

— Молодец Петренко, — сказал Нестор. — Мы уже их лупим. Намедни разбили полк. Красноармейцы против наших не тянут, деморализованы всеобщим бегством. Почти не сопротивлялись, командиров и комиссаров мы порубали, а рядовым велели сдать оружие и на все четыре стороны. Почти половина к нам попросилась. Принял. А куда им деться? Вернутся к своим, наверняка ими Чека заинтересуется, как же: у Махно были.

— Да, Нестор, на тебя они злятся сильней, чем на Деникина: предатель, разбойник, мародёр.

— Знаю, Виктор. Вон даже мой давний друг Дыбенко издал приказ: где бы кто ни встретил Махно, чтоб его расстрелял. Ещё бы им не злиться: красноармейцы ко мне целыми ротами переходят. Надысь рассказывали, как перед одной выступал Дыбенко, поливал меня грязью, так ему кричали: «Не ври как сивый мерин, мы все уйдём к Махно!» Так что, Витя, правда на нашей стороне и народ это нутром чувствует. Мне иной раз, веришь, кажется, что Троцкий с Ворошиловым агенты Деникина. Ей-ей.

— Судя по их действиям, пожалуй.

На следующий день Махно и Белаш ехали впереди отряда верхом на конях, Нестор неожиданно сказал:

— Виктор, ты помнишь, я вчера тебе рассказывал о митинге, на котором выступал Дыбенко, и как ему кричали красноармейцы. Помнишь?

— Помню.

— Мне эта фраза приглянулась, и я стишок придумал:

Махно возвращался, чуть ли не втрое увеличив свой отряд за счёт красноармейцев и добровольцев Песчаного Брода, имея уже 300 сабель и столько же штыков, 2 пушки и около 20 пулемётов. В одной тачанке с ним ехала его законная жена, черноволосая, темноглазая красавица Галина, которую повстанцы уже успели наречь «нашей матерью». Оно и понятно — раз муж батько, то она матка. И в пути нет-нет да и запевали: «Ой ты, Галю, Галю молодая, ой поидим с нами с нами-казаками...», явно намекая на спутницу.

При въезде в село Осетняжку повстанцев встретил летящий по улице пух, откуда-то вывернулся Серёгин, впрыгнул в тачанку к Махно.

— Ой, худо, Нестор Иванович, Григорьев что-то почуял.

— Как почуял? Он что, собака?

— Та увидел, что после вашего отъезда хлопцы как-то нехорошо смотрят на него, и давай давить на наших. Мало того, начал громить еврейские семьи. Вон видите пух. Двух наших хлопцев расстрелял.

— За что?

— Да ведро картошки у попа накопали.

— А что ж Реввоенсовет?

— А что он? Вы поуехали, и в нём стало григорьевцев в два раза больше. И потом Григорьев говорит: я главнокомандующий, плевал я на ваш Реввоенсовет.

— Завтра же, в субботу, соберёмся без григорьевцев. Надо поговорить.

— Где собираемся?

— В Сентове.

Вечером в субботу собрались махновцы, члены Реввоенсовета, и, быстро обсудив ситуацию, приняли единогласную резолюцию: атамана Григорьева пора ликвидировать, он позорит повстанчество, а главное, тайно связан с Деникиным, продался ему.

— Так, все наши команды стянуть сюда, — наказывал Махно, — командиров взводов и рот предупредить, чтоб были в боевой готовности. Вызываем сюда Григорьева и, предъявив ему обвинение, расстреливаем. Его отряд немедленно разоружаем и распускаем.

— Всё это хорошо, складно, — сказал Чубенко, — но он может отказаться приехать сюда, скажет: я главнокомандующий, едьте вы ко мне.

— Надо придумать что-то для вызова, чтоб он ничего не заподозрил и не смог отказаться от приглашения.

— А давайте я его пристрелю, — вызвался Лепетченко.

— Каким образом?

— А приду к нему, войду в штаб и разряжу маузер.

— И тебя его телохранители растерзают на кусочки.

— Не растерзают, я и их положу.

— Нет, Саша, так не пойдёт, это приёмчик Марии Никифоровой, — сказал Нестор. — А мы должны его сначала обличить, лучше публично, чтоб даже его сторонники поняли, за что их атамана ликвидируют.

Как ни думали в семь голов, на какой вызов может явиться Григорьев, так ничего и не придумали.

— Ладно, — наконец сказал Махно. — Утро вечера мудренее, что-нибудь да падёт на ум завтра.

Однако новый день подкинул им прекрасную возможность призвать в Сентово Григорьева. К сельсовету явились крестьяне с жалобой:

— Товарищ Махно, сегодня ночью григорьевцы ограбили наш кооператив.

Нестор тут же написал записку: «Николай! Твой хлопцы ограбили местных крестьян. Приезжай и разговаривай с ними сам. Народ возмущён. Нестор Махно».

Отправив посыльного с запиской Григорьеву, Нестор велел своим активистам подтянуться к сельсовету. А Чубенке сказал:

— Алёша, явилась прекрасная возможность разоблачить его прямо на митинге. Ты начнёшь. На всякий случай возьми к себе телохранителем Сашу Лепетченко. Пусть будет рядом с тобой и начеку.

— А где будет Григорьев?

— Я посажу его рядом с собой. Для безопасности.

А между тем к сельсовету сходилось всё более и более крестьян, возмущённых случившимся:

— Это что же? Кричит, что он защитник трудового крестьянства, а сам поступает хуже большевиков!

— Пусть ответит перед миром.

— Где он? Поди прячется.

Последняя фраза долетела до ушей Григорьева, подъехавшего к сельсовету в окружении телохранителей.

— Это кто прячется?! — крикнул он высокомерно. — Я, что ли?

— Давай, Николай, сюда на крыльцо, — пригласил Махно индифферентно. — Согрешил, оправдывайся.

Спрыгнув с коня и кинув повод ординарцу, Григорьев вперевалочку направился к крыльцу в сопровождении хмурого горбоносого телохранителя. Народ расступался, пропуская их.

Взошёл на высокое крыльцо, подперев правой рукой бок, спросил вызывающе:

— Ну что тут у вас?

Председатель кооператива, стоявший внизу, спросил с возмущением:

— А разве ты не знаешь, что у нас? Твои парни ограбили наш кооператив.

— То не мой, — отрезал Григорьев сходу.

— А чьи же?

— То махновцы, — не моргнул глазом атаман.

— Нет, твои.

— Докажите.

— Сторожа вязал григорьевец, такой рябой. Ты его знаешь.

— Хах. У Нестора рябых половина отряда.

— Григорьев, не будь бабой, — вмешался Махно. — Отвечай по существу, а не устраивай базар.

— Так я и так говорю по существу, твои хлопцы подломили этот кооператив.

— Всё сказал?

— Всё.

— Садись. Дай выступить другим. — Махно обернулся к крестьянам: — Слово имеет член Реввоенсовета товарищ Чубенко.

Тронул за рукав Григорьева:

— Сядем, послушаем.

Внизу в нескольких шагах от крыльца стояла длинная скамейка, вынесенная из сельсовета, на ней уже сидели Чубенко, Каретников, Лютый, Троян, Лепетченко.

Махно и Григорьев спустились к скамейке, сели рядом. Чубенко поднялся на крыльцо, с ним как привязанный Лепетченко.

— Товарищи, атаман Григорьев слишком много стал себе позволять. Вот и сегодня, вместо того чтобы признать свою вину, найти грабителей крестьянского добра, достойно наказать их, а перед народом извиниться, он валит всё на махновцев. Да у нас за такие вещи — ограбление бедняков, батька сам расстреливает. И потом, именно Григорьев оставил одному помещику пулемёт с патронами и 60 пар брюк, тогда как повстанцы раздеты и плохо вооружены.

— Что он несёт, сволочь, — заскрипел зубами Григорьев. — Ты зачем ему такое позволяешь?

— А ты что, не оставлял помещику пулемёт и эти брюки?

— Я в карты проиграл. А это разные вещи.

— Ладно, ты же знаешь, у нас свобода слова, пусть говорит, после спросим его.

А меж тем Чубенко продолжал с пафосом:

— ...Григорьевцы устраивают еврейские погромы, в то время как махновцы проводят политику интернационализма. Когда Григорьев брал сено и фураж у кулаков, то платил, а бедняков просто грабил, суя им в нос маузер. И потом, мы воюем с белыми, не щадя сил, а Григорьев неделю тому назад, когда к Плетёному Ташлыку прорвался Шкуро, не захотел вступать в бой.

— Да ты что несёшь? — вскричал Григорьев, вскакивая и решительным шагом направляясь к крыльцу.

И тут Алексея загородил Лепетченко, недобрым взглядом встретив Григорьева. Тот протопал мимо их в сельсовет в сопровождении телохранителя, процедив сквозь зубы:

— Следуй за мной, брехун.

Чубенко, подмигнув Махно, направился вместе с Лепетченко в сельсовет. Поднялись все сидевшие на лавке перед крыльцом и тоже проследовали в дом.

Григорьев, встав за столом, стучал по нему крепкой короткопалой ладонью и орал на Чубенко, стоявшего перед ним напротив за другой стороной стола:

— Ты, гад, не заговаривайся. Ты факты давай.

— Факты? Пожалуйста, ты получил от Деникина полтора миллиона, и если б не батька, перехвативший посыльных Деникина...

Григорьев, бледнея, стал наклоняться за маузером, сунутым им за голенище сапога. Но Чубенко опередил его, он уже был готов, мгновенно выхватил пистолет и выстрелил в Григорьева.

Тот закричал и бросился к выходу.

— Бей атамана! — крикнул Махно.

Первым бросился за Григорьевым Каретников, за ним остальные. В эти мгновения забыли о телохранителе. Он, выхватив маузер, хотел выстрелить в Махно, но снизу по руке его пнул Колесник; выстрел грохнул, но пуля ушла в потолок.

Меж тем Григорьев выскочил из сельсовета, сопровождаемый сзади беспорядочной стрельбой махновцев. Толпа крестьян стала разбегаться. Атаман, едва спустившись с крыльца, споткнулся. В него палили сразу пять стволов. Григорьев, упав, наконец-то достал маузер, но выстрелить не успел. Подбежавший махновец выстрелил ему в голову, и Григорьев уже не шевельнулся.

А в сельсовете, сцепившись, катались по полу телохранитель атамана и Колесник. Махно бегал вокруг них с маузером и беспорядочно стрелял, норовя попасть в григорьевца, но тот оказался таким вёртким, что пули чаще задевали Колесникова.

И только влетевший с улицы Каретников с первого же выстрела убил охранника.

Вошёл сияющий Чубенко:

— Всё! Нет атамана!

— Объяви народу, — сказал Нестор.

— Какому народу, батька? Все разбежались. Живуч чёрт оказался.

— Алёша, перевяжи Колесника, если б не он, меня б уж не было в живых. Семён, подымай наших, бери Щуся, Марченко, разоружайте григорьевцев. Я пока составлю телеграмму.

— Какую телеграмму? — удивился Каретников.

— Хочу Деникина с Троцким порадовать, что убит Григорьев. Гавря, ищи чернила, бумагу.

От непрошедшего ещё волнения у Нестора тряслись руки, и он никак не мог начать писать. Троян притащил из сеней ковш воды.

— Выпей, батько, сразу успокоишься.

Махно выпил весь ковш, взялся за ручку. «Всем, всем, всем. Сегодня, 27 июля 1919 года, в селе Сентово, нами убит контрреволюционер атаман Григорьев. Исторические последствия за этот расстрел считаю своим революционным долгом взять на себя. Да здравствует народное повстанчество Украины! Да здравствует Украинская независимая Социалистическая Советская Республика! Да здравствует социализм!

Батько Махно».

Войдя в свою горницу, Нестор увидел жену и её подругу Феню Гоенко, сидящими на кровати и горько плачущими.

— Что случилось, девчата?

— Отца убили, — через всхлип прошептала Галя.

— Кто?

— Красные. Феня вон приехала рассказала.

— Как это случилось?

— Ну как? — отирая слёзы, начала рассказывать Гоенко. — Налетели конные, давай за вас пытать: был Махно? Что делал? Куда убыл? И в тех хатах, откуда с вами хлопцы ушли, избивали стариков, некоторых расстреливали. Андрея Ивановича, Галиного отца, избили в кровь и расстреляли. Искали мать, её соседи спрятали, хату и двор сожгли.

— Где они сейчас? — спросил Махно.

— Пьянствуют.

— Сколько их?

— Не менее сотни.

— Так. Живо в тачанку, едем в Песчаный Брод.

Нестор выскочил из хаты, нашёл Щуся:

— Феодосий, подымай своих. Едем.

— Куда?

— На Песчаный Брод, там красные каратели. Пусть обязательно все хлопцы-песчанобродцы будут, чтобы посмотрели, что натворили красные.

— Но-о...

— Никаких «но». Быстро надо.

Трояну Нестор приказал:

— Запрягай мою тачанку, Лепетченко к пулемёту, возьмёте Галю с её подругой — и за нами на Песчаный Брод.

— А ты, батько?

— Я в седле.

Махно скорым маршем сам повёл отряд в 300 сабель на Песчаный Брод, не понимая, откуда могли взяться красные. Ведь Красная Армия, разбитая и деморализованная, бежит на север, многие части и подразделения пристают к Повстанческой армии батьки Махно, которая не по дням, а по часам увеличивается только за счёт красноармейцев, разуверившихся в своих командирах.

«Это чекисты, — решил для себя Нестор. — Изрублю всех, ни одного не оставлю».

Это действительно был чекистский заградительный отряд, в задачу которого входила драка не с врагом, а с теми подразделениями, которые вдруг надумают отступать, «дезертировать». Вооружены эти «заградники» были гораздо лучше фронтовых частей, и права у них были абсолютные.

Теперь, когда отступал не полк, не дивизия, а практически бежал весь фронт, смявший и все заградительные отряды, чекисты оказались вроде бы и ненужными.

Так не пойдёт. Они должны быть нужны при любых обстоятельствах. Так решил комиссар отряда товарищ Иванов, личный друг железного Феликса и такой же «железный». Несмотря на неразбериху, на всеобщую панику, ему удалось сохранить свой отряд в целости.

На станции Помошной чуткий чекистский слух уловил имя Махно. Как? Он где-то здесь? Это же тот самый Махно, открывший фронт Деникину и объявленный вне закона. Тот самый, из-за которого всё это и происходит, весь этот бедлам. Да какая чекистская душа может это простить?

Такого удобного случая наказать предателя товарищ Иванов не мог упустить.

Заградотряд отправился в Песчаный Брод. Но Махно, конечно, там не захватили: «Улизнул сволочь», но зато сколько следов оставил: ещё цел помост, с которого он наверняка агитировал крестьян; ещё тут и свадьба его была. То-то кругом цветы валяются, ещё не завядшие. А кто у него невеста? Где её хата? Кто её родители? Тащите сюда старого хрыча, мы его поспрошаем за зятька. И пошла писать губерния.

Приказ: всех, кто был на свадьбе, ко мне! Ах, вся деревня. Стрелять каждого десятого, чтоб впредь неповадно было. А уж о тех дворах, откуда ушли к Махно, и говорить нечего: жечь!

Тяжела у чекистов работа. Кровь, слёзы, крики и плач, аж голова раскалывается. Тут хошь не хошь после этого захочется выпить.

Наконец-то дорвался товарищ Иванов до настоящей работы, забыл и о времени и даже о собственном отдыхе. Трудился в поте лица. Не спал двое суток, навёл порядок в осином гнезде, на улицу никто носа не кажет. Теперь и отдохнуть можно.

— Нашли эту старую ведьму — тёщу его?

— Нет, товарищ комиссар.

— Ничего. Завтра найдём, а сейчас отдыхать, ребята. Славно потрудились.

Выпил комиссар Иванов прямо из «горла» самогонки, закусил и свалился наконец-то в желанном, заслуженном сне, не подозревая, что через какой-то час отойдёт к вечному.

Когтистым коршуном налетел Махно на притихшее село. Без стрельбы, без крика растеклись кавалеристы по переулкам, по дворам, где стояли чекистские кони, жуя из корыт овёс. Вытаскивали из хат ещё не пробудившихся «мясников», тащили к плетням, рубили всех, не жалея. Стаскивали с сеновалов, догоняли на огородах убегавших, рубили, рубили, рубили. «Никто не должен уйти, — таков приказ батьки. — Мне для допроса оставьте с десяток. Хорошо бы комиссара».

А где он, этот комиссар? У него на лбу не написано. Зарубили товарища Иванова прямо спящим. Но к полуобгоревшему плетню Кузьменкова двора приволокли с разных сторон 18 человек, повязанных, избитых в дороге, может, среди них и комиссар сыщется.

Подкатила туда же тачанка с Трояном на облучке, с Лепетченко у пулемёта, с двумя заплаканными женщинами. Галина, выпрыгнув, кинулась во двор, заметив там платок матери, раскачивающейся над трупом мужа. Феня, вытерев слёзы, протянула руку к Лепетченко:

— Саша, дай твой наган.

— Зачем?

— Дай говорю.

Он вытащил из кобуры, отдал. Феня выпрыгнула из тачанки, подошла к стоявшему ряду чекистов и начала стрелять в упор:

— Это за Андрея Ивановича... Это за Ефима Дмитриевича... Это вам, сволочи, за Евлампия...

Она перечисляла своих убитых земляков, едва сдерживая рыдания, и стреляла по пленным, целя то в лоб, то в сердце. Караулившие пленных не мешались, удивлённо переговаривались:

— Ну девка... ну палач...

Семерых уложила Феня, на восьмом — только щелчок курка, выстрела не последовало, кончились патроны. Она отбросила наган в сторону подходившего Лепетченко и с плачем кинулась во двор вслед за подругой оплакивать её отца, только что ею отмщённого.

Увидев подходившего Махно, караульные спросили:

— А что с этими делать, батько?

— Порубать к чёртовой матери. И только...

Их рубили, ворча меж собой: «На кой мы их сюда тягали».

По приказу батьки всех побитых чекистов, раздетых и разутых (обувка была на них добрая) вывезли за скотомогильник, побросали воронью на поживу.

Трофеи достались богатые, более сотни коней с сёдлами, винтовки, два десятка пулемётов с тачанками, сабли, шашки, пистолеты. Хорошо вооружали «опричников».

Расстрелянных селян хоронили на кладбище в наспех сколоченных гробах. Выступил над братской могилой Махно, срывающимся голосом поклялся мстить за слёзы матерей и вдов, за осиротевших детей. Женщины тихо выли, мужики сморкались, кряхтели.

Поминки начались уже при звёздах в одном из соседних дворов Кузьменков. Столы стащили чуть ли не со всей деревни, вместо скамеек приспособили нестроганные плахи, застелив их дерюжками. Лепетченко подсел к Фене, сказал ей негромко:

— Возьми подарок, Феня.

— Что это?

— Наган с кобурой.

— Аты?

— Я себе маузер у чекистов снял.

Помог ей обхватиться ремнём поверх платья, застегнул бронзовую пряжку. Шепнул:

— Наган заряжен. Не забудь.

— Спасибо, Саша.

Феня чувствовала себя после всего пережитого опустошённой, никому не нужной, и этот «подарок» Лепетченки тронул какую-то струну в её сердце.

После выпитого поминального стакана как-то полегчало на душе, потеплело внутри. После второго стакана совсем опьянела Феня, боялась упасть (стыд-то какой!). Когда все стали расходиться, сама не соображая, потянулась за Лепетченко, стараясь не потерять из виду его белую кубанку. А он брёл куда-то по улице, наконец вошёл в чей-то двор, полез на сеновал. Феня, постояв на улице, прошла через двор и по лесенке тоже полезла на сеновал. Из темноты раздался голос:

— Кто там?

— Это я, Саша, — сказала Феня, подползая на четвереньках.

— A-а, Феничка. Давай сюда.

Лепетченко поймал её мягкое плечо, помог лечь рядом.

— Вот тут, милая.

— Я хочу с тобой рядом.

— Ты уже рядом, вот я. Спи.

— Обними меня, Саша. Сними ремень, он мешает.

Лепетченко проснулся, когда уже светало. Проснулся от всхлипывания девушки. Она сидела, заливаясь слезами.

— Феня, что с тобой?

— Ой, Саша, что я натворила, я же учительница. Я убийца. Как же я буду детей учить, они же ангелочки. А я? Нельзя, нельзя мне и за версту подходить к школе.

— Успокойся, Феня, это пройдёт.

— Нет, нет, — отрицательно трясла головой Феня. — Бог меня не простит. Я конченная.

Галина хотела забрать с собой мать:

— Что вам здесь делать, мама?

— Нет, доченька, — упёрлась Доминика Михайловна. — Старика своего я не брошу, хочу рядом с ним лечь. И не уговаривай. Езжайте, ищите своё счастье, а я остаюсь.

Отъезжая от родного пепелища, Галина, оглядываясь, долго смотрела на женскую фигурку, стоявшую там и махавшую ей рукой. Слёзы катились сами без спросу. Рядом сидела притихшая, осунувшаяся Феня Гоенко, перепоясанная жёлтым офицерским ремнём. Глаза её были сухими.

В степи над скотомогильником чёрным снегом кружилось воронье, оттуда доносилось какое-то тявканье.

— Лисичка явилась, — заметил кто-то многоопытный. — Есть чем будет ей поживиться.

— Надо было хоть прикопать их, что ли, — сказал молодой парень. Другой зло возразил:

— Пусть их волк прикапывает.

В штабе Махно, в Добровеличкове, над картой склонились Махно, Белаш, Чубенко, Щусь и Серёгин; у дверей сидели адъютанты Лютый, Троян и Лепетченко.

— Сил у нас теперь достаточно, пора браться за Деникина, — говорил Махно. — Он уже под Орлом, а это чревато для Москвы.

— Я думаю, первый удар надо нанести по Ново-Украинке, — сказал Белаш, ткнув пальцем в карту, — чтобы обезопасить себя с фланга.

Зазвонил телефон, Махно снял трубку. На том конце послышался голос Куриленки:

— Слушай, Нестор, к тебе доставили комиссара Дыбеца. Так?

— Да.

— Так вот, не вздумай его расстрелять. Слышишь?

— Это не я решаю, Василий. Ты же знаешь, суд. А он большевик и этим всё сказано.

— Он в первую очередь замечательный человек, Нестор. Если бы не он, меня бы Дыбенко расстрелял.

— Вот даже как?

— Именно так.

— А за что ж тебя Дыбенко собирался шлёпнуть?

— За то, что я махновец.

— А теперь ты уже не махновец?

— Нет. Я теперь комполка Красной Армии, Махно.

— И что? Теперь не собираешься ко мне?

— Нет.

— Жаль, Вася. У меня уже и Калашников со своей бригадой, и Дерменжи, и Гавриленко. Почему ж тебе не хочется к нам?

— Только не обижайся, Нестор. Потому что у тебя не армия, а бардак, толпа.

У Махно обозначились желваки на скулах, признак приближения гнева.

— Т-так, сынку, продолжай, топчи батьку.

— Я тебе серьёзно, а ты сразу в бутылку.

— Так вот, Вася, у меня сейчас в этом бардаке, как ты выражаешься, 35 тысяч штыков и 12 тысяч сабель. Это, считай, две армии. И мы берёмся наконец за Деникина. А ты со своим полком можешь драпать хоть до Москвы, там уже недалеко осталось. Именно эта «толпа» спасёт вас, «красножопых», о чём я очень сожалею.

— Значит, ты по-прежнему против Советской власти?

— Ох, и дурак ты, Вася, сколько со мной провоевал и ни хрена не понял. Я против большевиков и особенно против Чека, которая пытается забрать всю власть в стране. Ты что, ослеп? Ну ничего, Вася, они тебе скоро очи протрут; помяни моё слово, прибежишь к батьке.

— Ну ладно, Нестор Иванович, не будем спорить. Вернёмся к Дыбецу, я прошу тебя, не тронь его. А?

— Ты так о нём печёшься, словно он тебе отец родной.

— Угадал, Нестор, угадал. Позволь тебе заметить, и среди большевиков есть хорошие люди.

— Угу, как Троцкий, например, — съязвил Махно.

— А причём тут Троцкий?

— Он тоже, как и ты, ненавидит «толпу», борется за порядок. И ещё Ворошилов, вот два сапога пара.

— Ворошилова уже убрали, на армии Егоров.

— Давно было пора. Хотя жаль, мне очень хотелось с ним встретиться. Это — сволочь каких поискать. Одной рукой вручал мне орден, другой готовил западню. Хорошо Лева Голик отсоветовал ехать к нему.

— Но я ж тебе сказал, Ворошилова уже нет.

— Не горюй, Вася, такому ценному специалисту у большевиков всегда найдётся работа.

— Ты опять уходишь от прямого ответа, Нестор. Я о Дыбеце, а ты мне о Ворошилове.

— Ладно. Разберёмся.

— Кстати, с ним вместе жена Роза, кажется, тебе знакомая.

— Я сказал разберёмся, — Махно бросил трубку, потёр зябко руки. — Куриленко звонил.

— Когда он придёт? — спросил Чубенко.

— Не собирается. Ну да ладно, жареный петух клюнет, прибежит как миленький.

— Жаль, — вздохнул Белаш. — Хороший командир, для кавалерии не сыщешь лучшего.

— Слушай, Виктор, там у нас за караулом некий комиссар. Дыбец с женой Розой, ты бы сходил, поговорил с ним. Что-то Куриленко шибко о нём хлопочет. Розу-то я знаю по тюрьме, отличный товарищ. Анархистка. Неужто перекрасилась под мужа?

— Дыбеца во время восстания в Новом Буге свои же арестовали и нам привели.

— Знаю. Вот потолкуй с ним, что за человек. Не станет Куриленко за сволочь заступаться.

Выписав на себя допуск и прихлопнув на него печать, Белаш отправился в караулку. Карнач встретил начальство корректно, без тени заискивания, что понравилось Белашу, тоже как и Куриленко любившему порядок. Видимо, у новоспасовцев это в крови.

Начальник караула прочёл допуск, вполне удовлетворившись им, пригласил:

— Прошу, товарищ Белаш. Он во второй камере.

— С женой?

— Нет, у нас женщины отдельно.

И это понравилось начальнику штаба. Белаш вошёл в крохотную камеру, в полутьме едва угадав человека, сидевшего на голой койке.

— Здравствуйте, Степан Семёнович.

— Здравствуйте... кажется, Белаш?

— Да. Виктор Фёдорович.

— Что нового, Виктор Фёдорович?

— Новое то, что следствие в отношении вас закончено, вы признаны виновным в преследовании махновцев и даже в расстреле их.

— Ну, я догадываюсь о приговоре, — сказал Дыбец и пригласил: — Садитесь, товарищ Белаш, чего же стоите?

Белаш присел на койку и, уже несколько освоившись с полумраком, рассмотрел лицо комиссара, оно и впрямь было привлекательным и умным.

— Но у вас вдруг сыскался защитник.

— Кто же?

— Куриленко.

— A-а, Вася, — улыбнулся Дыбец. — Отличный боец и товарищ.

— Я знаю, мы с ним земляки. Он говорит, что вы его в своё время от расстрела спасли.

— Да, было дело. Когда Махно оставил фронт и его объявили вне закона, Дыбенко вдруг звонит мне: «Пришли ко мне Куриленко». «Зачем?» — спрашиваю. «Надо», — отвечает. Ну, думаю, расстреляет ведь парня, у нас это скоро. Вызываю его к себе, говорю, так, мол, и так, дело дрянь, надо тебе, Вася, спрятаться. «Как спрятаться?» — спрашивает. А так: «Состриги этот свой соломенный хохол, а то его за версту видно. Посажу тебя в отдел снабжения, сапоги считать. Гроза пройдёт, явишься. Если вдруг налетит Дыбенко, заройся хоть в землю, нона глаза не являйся». И что думаешь? Дыбенко опять звонит: «Где Куриленко? Почему не прислал?» Отвечаю: «Исчез куда-то, товарищ начдив». Так что думаешь, через две недели приходит Куриленко и говорит: «Или расстреливайте, или дайте дело». Говорю ему: ничего тебе дать не могу, а вот если сам сформируешь кавалерийский полк... Он рад без памяти, на глазах слёзы: «Спасибо за доверие. Через неделю полк в конном строю пройдёт перед тобой». И что думаешь? Сформировал ведь именно за неделю. Да разве такого парня можно расстреливать?

— Он землю роет за вас, даже батьке грозится.

— Эх, милый Вася, — вздохнул Дыбец. — Спасибо тебе, дорогой. Не ошибся я в тебе.

— У вас нет никаких просьб, претензий?

— Какие могут быть претензии, Виктор Фёдорович, если моя вина перед вами доказана. Если случится увидеть Куриленко, передайте ему моё последнее прости.

— Вряд ли я увижу его. Он на вашей стороне, — поднялся Белаш и взялся за ручку двери. И уже когда он был в дверях, Дыбец сказал ему:

— А ведь у нас такого заключённого, как я, давно бы расстреляли.

— У вас Чека, там не разговаривают. А у нас Совет, хозяин. Полагаю, сам батько вступится за вас, Куриленко у него тоже в любимцах был. Ну и если что, я ему помогу, может, удастся вас отстоять.

Воротившись в штаб и оставшись наедине с Махно, Белаш подробно передал ему свой разговор с Дыбецом.

— Так говоришь, мировой мужик?

— Ещё бы, спрятал Василия от Дыбенки. Узнай об этом Чека, не посмотрели бы на его комиссарство.

— Да, жалко мужика, — вздохнул Нестор. — И ведь, что обидно, он же был анархистом-синдикалистом до революции, десять лет в Америке спасался, нашу газету там выпускал. А вернулся после революции и на тебе — большевик. Ну что ж, мы не вправе решать этого без товарищей. Соберём вечером Реввоенсовет, на нём и поставим на голосование.

Но на Реввоенсовете заколодило, не захотели соратники батьки прощать большевика:

— Нас не поймут красноармейцы его же полка, — говорил Чубенко.

Но особенно воспротивился этому Щусь, распалясь в гневе, он кричал:

— Ты хочешь простить коммуниста, Нестор? Ему надо устроить показательный суд и нечего слушать Куриленко, он сам сегодня служит красным. А знаешь ли, красный командир Гуляницкий при отступлении из Ольниопольского района явился в лазарет и собственной рукой расстреливал раненых махновцев, одного даже стянул с операционного стола.

— Ну а причём здесь Дыбец? — спрашивал Белаш.

— При том, что и он и Гуляницкий оба большевики и оба исполняли приказ Троцкого и Пятакова. Пятаков, кстати, возглавил трибунал, специально созданный для чистки махновцев, как они выражаются, и не побоялся с этим трибуналом явиться в Синельниково поближе к фронту. Мы дрались со Шкуро, а они потихоньку выдёргивали из рядов наших товарищей. Тройкой судили и втихаря расстреливали.

Не удалось Нестору с Белашом уломать большинство Реввоенсовета отменить расстрел Дыбецу.

— Ладно. Хватит на сегодня, — сказал Махно. — Все свободны.

Когда все, ещё покурив и поболтав, разошлись, Нестор сказал Белашу:

— Ну что с ними будешь делать? Никакого уважения к начальству.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну как? Я им говорю: «брито», а они — «стрижено».

— На то он и Реввоенсовет, твоё же детище.

— Нам бы ещё пару голосов, и мы бы перетянули. Вынесло Щуся с этим Гуляницким.

— Ну давай соберём Совет через день-два, попробуем доказать. Я Щусю командировку придумаю.

— Да ты что, Виктор, некогда нам с комиссарами вожжаться. Надо о Деникине думать. В общем так, подготовь Дыбецу и его жене документы хорошие, дай тысяч десять, подводу и проверь по оперсводке, где красные, туда пусть и едут от греха, лучше ночью.

— А если зашумят члены Совета?

— Не зашумят. С часу на час в наступление, не до заседаний будет. А Щуся и впрямь с его кавалерией пусти пощупать Новоукраинский гарнизон. Пусть проведёт разведку боем.

Не все части Красной армии, теснимые Деникиным, желали уходить с Украины, особенно те, в которых солдаты были родом отсюда. Они с лёгкостью переходили к Махно, нередко строем под музыку и даже с песней:

Днём 26 сентября Махно вызвал в штаб командиров корпусов и бригад и поставил им задачу:

— Сегодня ночью мы должны начать прорыв на Екатеринославщину. Противник имеет около 20 тысяч штыков и 10 тысяч сабель и пытается обойти нас с севера. Сегодня днём почти без боя занял Умань; петлюровские сичевики тут же стали деникинцами. Очень ненадёжный у нас союзник. Теперь мы практически в окружении. Поэтому 3-му корпусу достаётся западная сторона, наш тыл. А 1-му корпусу противостоят три офицерских полка, они занимают фронт по реке Ятрань от Коржевого Кута до Перегоновки и будут драться, я полагаю, отчаянно. Восточная часть — одна из важнейших — проходит тоже по Ятрани, здесь действует 2-й корпус Вдовиченко. 4-му корпусу достаётся южная сторона, где белогвардейцы подкинули полки, состоящие в основном из гимназистов и реалистов. Не думаю, что эти мальчишки окажут сильное сопротивление.

— По-моему, надо взять Умань, — заметил Вдовиченко.

— Верно, — согласился Махно. — Выделишь для этого кавбригаду Щуся. Но главное наше направление — на восток и юго-восток по тылам Деникина. Дабы не получилась у нас куча мала, делимся на три колонны. Главная центральная колонна будет состоять из 3-го и 4-го корпусов, таким образом, Гавриленко с Павловским двигаются по направлению Добровеличков—Новоукраинка—Верблюжка и через Хортицу на Александровск. У вас самое большее расстояние, где-то около 350 вёрст. Вы записывайте, чтобы потом не путаться и не перебегать друг другу дорогу.

Правую колонну составит 1-й корпус Калашникова. Тебе, Александр, надлежит идти через Песчаный Брод, Софиевку, Долинскую и Кривой Рог на Никополь, это примерно 315 вёрст. Левую колонну возглавит наш георгиевский кавалер Вдовиченко со своими азовцами. Её направление — Ново-Архангельское, Большая Виска, Елизаветград, Новая Прага и, через Каменку, на Екатеринослав; это примерно 320 вёрст.

— Всё это ясно, батька, но прежде чем выйти на эти направления, надо прорвать кольцо окружения, — заметил Вдовиченко.

— Совершенно верно, Трофим Яковлевич, я для того и собрал вас. Сегодня, точнее завтра, уже 27-го, в 2 часа ночи начинаем. В Перегоновке стоят лучшие офицерские полки Слащёва, здесь самый крепкий заслон, с него и начнём. Чубенко давно плачется: куда девать эти чёртовы морские мины? Вот тут они нам и сгодятся. Слышишь, Алексей?

— Да, батько.

— Устанавливаешь их перед Перегоновкой и в 2 часа ночи рвёшь единым махом.

— Всё?

— Именно всё. Таким образом мы сразу освобождаем несколько сот подвод для нашей пехоты, взрывом нагоняем шороху офицерне, и тут же идём на прорыв. Этот взрыв станет для всех сигналом к атаке. Теперь, товарищи командиры, запомните — у кого произойдёт заминка, немедленно шлите ко мне связного, я сам поведу свою кавбригаду на выручку. Офицерские полки вырубать под корень, никаких пленных, рядовых разоружать и — вольную. Вопросы есть?

— А какова будет скорость движения колонн? — спросил Калашников. — Хотя бы приблизительно?

— После прорыва лучшая скорость 100 вёрст в сутки.

— Ого-о, — почти хором ответили командиры.

— А что? Пехота наша вся на колёсах. Что касается лошадей, их, конечно, надо менять. У крестьян никаких реквизиций, только на обмен. Если будут жалобы, командиров будем судить. Ну если 100 вёрст ого-го, по 50—70 можно одолеть. Чем выше будет наша скорость, тем неожиданнее мы будем появляться перед очередными гарнизонами врага. Не забывайте суворовское — «быстрота и натиск». Таким образом, мы выходим к Днепру в трёх точках: Екатеринослав, Александровск, Никополь. Форсировав Днепр, мы оказываемся в глубоком тылу Деникина и должны захватить его арсеналы в Бердичеве и Волновахе. И всё, братцы, Деникин сдохнет. Ему будет не до Москвы.

В Софиевке Белаш, велев втащить машинку в Совет, диктовал машинистке оперативную сводку по армии:

— Стратеги-генералы и офицеры, сняв с себя обмундирование, бегут в леса. Поле от Умани до Кривого Рога усеяно трупами и погонами. Кривой Рог и Долинская оставлены противником без боя. За последние дни нами взято 20 орудий, более 100 пулемётов, 120 офицеров и 500 солдат, причём последние изъявили желание сражаться в наших частях против золотопогонного офицерства. Наша разведка, посланная по направлению Александровска, Пятихатки и Екатеринослава, до сего времени противника не обнаружила. Всё.

Машинистка, вытаскивая напечатанное, поинтересовалась:

— А куда офицеров дели, Виктор Фёдорович?

— Что за вопрос? Расстреляли, конечно. А тебе что, жалко?

— Да как сказать, — замялась девушка, — красивые, молодые такие. Конечно, немного жалко.

— У меня, Соня, эти молодые-красивые расстреляли всю семью: отца, деда, сводного брата и даже трёх шестилетних детей — моих сестёр и брата. Аты: жалко.

В помещение стремительно вошёл Махно в пропылённом френче и сапогах, покрытых толстым слоем пыли. Взял из рук Белаша сводку, прочёл по привычке вслух:

— ...Так, 5 -го надо быть в Александровске. Что разведчики доносят по Хортице?

— Там лишь эскадрон белых.

— Сметём. На Кичкасском мосту?

— Рота охраны, посты на обоих концах.

— И только? Всех в реку. Я сам поведу кавбригаду.

— Ты бы отдохнул, батька. Все в седле, да в седле.

— Почему? Отсыпаюсь в тачанке.

— В тачанке на ходу разве уснёшь.

— Спать захочешь и на колу уснёшь. Да мне двух-трёх часов вполне хватает. Как там у Калашникова?

— Да залез не в свой маршрут. Взялся штурмовать Елизаветград.

— Но это ж Вдовиченкин пункт.

— В том-то и дело. Я ему уже дал нагоняй.

— Ведь говорил же чертям, записывайте свои маршруты. Понадеялся на память. Встречу, намылю голову.

5-го в 3 часа ночи Махно налетел на Хортицу и вырубил эскадрон белых подчистую, не потеряв ни одного бойца. Да и не диво, белые спали и не успели даже толком одеться.

Через 2 часа он уже подъезжал к Кичкасскому мосту. На окрик часового: «Кто едет?», Махно отозвался, сглотав начало фамилии:

— Поручик... овский.

Но когда он, выхватив саблю, занёс её над постовым, тот успел крикнуть:

— Карау...

Видно, и здесь их не ждали, поскольку только вчера было сообщение, что «банды Махно рассеяны», белое командование не хотело сеять панику, но тем самым усыпляло бдительность гарнизонов.

Вся караульная рота была сброшена с моста в Днепр и, не умевшие плавать шли ко дну, в плывущих стрелять было не велено: «Нечего патроны тратить».

Защитники Александровска срочно погрузились в вагоны и умчались на Синельниково. В 10 утра в город на тачанках входила махновская пехота с развевающимися чёрными знамёнами, с духовым оркестром, наяривавшим мотив весёлой украинской песни: «Ой, кума, не журысь!»

Наказав Белашу со штабом оставаться в Александровске, Махно отправился с кавалерией в родные места, 6-го вечером взял Орехов, откуда телеграфировал Белашу: «Взял Орехов, трофеи — 4 автоброневика, 2 танка, пулемёты, 200 пленных. Офицеров по боку, рядовых в отряд. Ночью возьму Гуляйполе. Батько Махно».

И действительно, на рассвете 7-го он уже входил в родное Гуляйполе, где изрубил 70 конных стражников. Тут же, едва попив квасу, двинулся на Пологи, несмотря на то что разведка донесла, что там сосредоточено белых около 5 тысяч штыков. На предложение Чубенко дождаться подхода основных сил Нестор ответил:

— Ах, Алёша, пока сюда притянется Гавриленко, мы и время потеряем и внезапность проедим. Ты ж был кузнецом, знаешь, что ковать железо надо, пока горячо. Нас не ждут, а это главное.

Но Пологи захватить внезапно не удалось, видимо, туда кто-то сообщил из Орехова. Начался настоящий бой, который шёл беспрерывно 4 часа и закончился благодаря удару белым в тыл, который осуществил отчаюга Щусь. Не лишними в этом бою оказались и автоброневики, в кабине одного из них за рулём сидел Чубенко. Столь долгое сопротивление оказывали маршевые эскадроны шкуровцев и мамонтовцев.

Было уничтожено около 300 офицеров и взято в плен 4 тысячи бойцов, в основном чеченцев.

Разоружив пленных, Махно провёл с ними митинг, на котором популярно объяснил, за что и с кем он воюет:

— ...Я знаю, вы тоже не богачи, так зачем же вы воюете за богатых против таких же, как вы, бедняков? Разве у вас нет дел на Кавказе?

— Как нет? Много есть, — кричали из толпы.

— Сегодня мы вас отпускаем с условием, что вы уедете на Кавказ, к себе домой, и предупреждаем, что в следующий раз вас уже не отпустим, а расстреляем.

Эшелоны с чеченцами были отправлены на восток в сторону Волновахи.

— Завернёт их Деникин, — сказал Чубенко.

— Не завернёт. А если вернутся, пусть пеняют на себя. Будем расстреливать наравне с офицерами. Ты считал, сколько наших погибло?

— Пять человек и семь ранено.

— Считай, без потерь. А трофеи?

— Самые главные — девять вагонов снарядов.

— Вот теперь повоюем, — радовался Махно. — Где-то сейчас Вдовиченко со своими азовцами?

Подступившим под Тулу деникинцам невольно приходилось сбавлять напор, поскольку лучшие кавалерийские части срочно перебрасывались на юг, где полыхало пламя третьей Украинской революции и некий «бандит Махно» резал все коммуникации, словно семечки щёлкал города и, что самое страшное, везде, даже в самых малых сёлах, устанавливал Советскую власть.

Сам батько, дав своим хлопцам «недельный передых», пьянствовал в Гуляйполе на свадьбах, гудевших каждый день в разных концах села. Везде Махно был самым почётным и желанным гостем, чтоб никого не обидеть, старался побыть у всех, оттого и не просыхал. Пел вместе со всеми, плясал, играл на гармошке. А на свадьбе у повстанца Максима Коростылева, выйдя во двор, направился к будке злого до бешенства цепного кобеля и, несмотря на предупреждение хозяев: «Он вас разорвёт!», отцепил его. И повёл с собой в хату, говоря:

— Получивший волю не тронет своего освободителя. Верно, Серко?

И кобель, пред тем кидавшийся на всех, лежал у ног батьки, дивя своих хозяев: «Серко, да ты ли это?»

Белаш, вызванный Нестором, дабы решать важные вопросы, застал в хате лишь его жену. Она была очень расстроена.

— Где Нестор?

— Где ж ему быть, на очередной свадьбе. Он совсем спятил, ваш батько. Хватает гармошку и начинает петь похабные частушки, а у меня ж в селе ученики. Мне хоть в землю провались. Стыдобища. Вон, кажется, плетётся. Выйдите, послушайте.

Белаш вышел во двор, прошёл к калитке и действительно увидел покачивающегося батьку, бредущего к дому с гармошкой и поющего на всю улицу.

Нестор, увидев Белаша, радостно замахал ему рукой:

— Витя, где ж тебя носит? Что у тебя?

— Ты проспись, протрезвей тогда и о деле говорить будем.

— Для дела я мигом протрезвею.

Махно вошёл в ограду, крикнул:

— Галя, принеси, серденько, ведро с водой.

Жена вышла с ведром.

— Отдай его Виктору, а сама добудь рассольчику.

Скинув френч и рубашку, Нестор приказал Белашу:

— Лей, Виктор, на голову и спину прихватывай.

Белаш лил холодную воду, Нестор кряхтя встряхивал головой, вздрагивал всем телом:

— Ах, хорошо, ах славненько. Веришь, замучили свадьбами. И всем батьку подавай. А у меня ж не три горла. Не приди — обидятся. Не выпей — осерчают. Тебе хорошо, сидишь в штабе, квасок попиваешь.

Ну что, как там дела у Калашникова? Взял он Екатеринослав?

— Нет ещё. Топчется у Кривого Рога.

— Что так?

— Звонил я ему, спрашивал: в чём дело. Разобиделся наш комкор, отобрали, видишь ли, у него конницу.

— Я ему пообижаюсь, я ему пообижаюсь. Ишь ты, красная девка.

— Ты знаешь, 2-й полк пошёл на Синельниково, и думаешь, кого встретил? Угадай?

— Ладно. Говори, я, чай, не цыганка, чтоб гадать.

— Петренко-Платонова с группой.

— Петро? О-о, жив курилка. Где он пропадал?

— А тогда, когда ты оставил фронт, к нему приехали чекисты арестовывать. Он их всех расстрелял.

— Ай молодец, Петро!

— Отказался отступать с Красной Армией. Остался у Деникина в тылу, оперировал в районе Дибривок, был разбит, а сейчас присоединился к нам — 300 штыков, 5 пулемётов.

— Ему нужно давать полк, а то и бригаду.

— Я тоже так думаю.

— Кого оставил в Александровске на гарнизонной службе?

— 3-й Крымский полк Полонского.

— А что с Мелитополем?

— Вечером 9-го его занял Володин с 11-м пехотным и 10-м кавалерийским. Здесь он захватил хорошие трофеи: много зерна, около 100 автомобилей, 2 танка, 2 броневика и 2 бронепоезда, не говоря уж о винтовках и пулемётах.

— 100 автомобилей это хорошо, но где мы для них бензин будем брать?

— Там же где и автомобили, у Антона Ивановича...

— Разве что. Надо Волноваху брать, Виктор, там же горы снарядов и всё на московский фронт.

— Тарановский брался их взорвать, попросил два эскадрона. Поехал, доехал до немецкой колонии и загулял.

— Вот сукин сын.

— Чего ругаешься, Нестор, с тебя пример берут.

— Я при деле не пью, ты же знаешь. На отдыхе, пожалуйста, хоть залейся. А тут вызвался на такое дело и бутылку не смог объехать. Чем хоть кончилось?

— Чем? Пропьянствовал и воротился с новыми тачанками.

— Взял у немцев?

— Говорит, купил.

— А что со складом?

— Говорит, там за версту секреты и караулы, даже зайцев пулемётами режут. Не подойти.

— И всё равно надо её брать. Лучше целинькой. Волноваха сейчас для нас важнее Таганрога. В Таганроге Ставка, там много людей потеряем, сам Деникин того не стоит, да даже если и возьмём — в пушку Антона не зарядишь. А в Волновахе снарядов миллион, нам бы их до следующей революции хватило.

— Боюсь, так не получится. Вон в Бердянске арсенал какой был, весь на воздух взлетел.

— Может, его сами белые взорвали.

— Возможно.

— Тогда едем в Бердянск, а оттуда в Мариуполь добежим. Галочка, серденько, мне надо на фронт отъехать.

— Езжай, — согласилась жена, — тебе мирная жизнь во вред.

В Пологах Махно пошёл на станцию и приказал телефонисту:

— Быстро соедини меня с Мелитополем, закажи к трубке Володина.

Минут через 10 телефонист протянул Нестору трубку:

— Володин на проводе.

— Здорово, комбриг, — крикнул в трубку Махно. — Поздравляю с победой... На Геническ хочешь идти? Вполне одобряю... Слушай, Володин, нам край нужен бронепоезд... Значит, так, полный комплект к пушкам и пулемётам, лучше двойной... Ему жаркое дело грядёт, и отправляй на Розовку... Я буду либо в Бердянске, либо в Мариуполе... Пусть там меня ищут.

Когда вышли из вокзала, Белаш спросил:

— Значит, прицел на Волноваху?

— А куда ж ещё? Бронепоезд не заяц, его пулемётами не порежешь. Если подойдём с двух сторон от Розовки и Мариуполя, никуда Волноваха не денется. Возьмём Волноваху, сам займусь Екатеринославом.

По прибытии в Бердянск сразу собрали митинг, на котором Махно призывал население самим избрать Совет рабочих, крестьянских и повстанческих депутатов, который занимался бы налаживанием экономики города, жизни людей, но «чтоб не совал нос в политику».

— А какие газеты можно выпускать? — крикнули из толпы.

— Любые, — не задумываясь, ответил Махно. — Анархистские, эсеровские, меньшевистские, большевистские.

— Вот большевистские зря, батька, разрешаешь, — молвил Чубенко. — Они наших везде разгоняют.

— Именно поэтому мы — анархисты не должны походить на большевиков. Пусть все партии открыто высказывают свои мнения и позиции, а народ не дурак, сам разберётся, на чьей стороне правда. Кстати, тюрьму освободили?

— Сразу же, как только взяли город, Вдовиченко приказал выпустить всех.

— Правильно. А теперь ты должен взорвать её, Алёша. Но только так, чтоб как можно меньше повредить кирпичи. И сразу объявить, чтоб эти кирпичи рабочие разбирали для своих нужд без всякого ограничения. Сможешь?

— Ничего мудрёного, завтра же и рванём.

— А где Уралов?

— Вон, у тебя за спиной.

Махно обернулся:

— Это тебя, Вдовиченко, назначил начальником гарнизона?

— Да.

— Я за... И вот что должен тебе сказать, Михаил, в войну всё может случиться, сегодня город наш, завтра — их. Поэтому немедленно распорядись раздавать хлеб рабочим. Немедленно. Кстати, загрузи и со мной несколько машин, чтоб мы в пути могли раздавать его крестьянам. Три легковых автомобиля я заберу для себя и охраны, а с десяток грузовых загрузи пшеницей. Да прикажи залить полные баки бензина. Мы отсюда двинем на Мариуполь. Сколько отсюда до него вдоль берега?

— Под девяносто.

— Ну за три часа добежим.

В гостиницу к батьке пожаловала делегация железнодорожников. Возглавлявший её рабочий в промасленной тужурке заговорил:

— Нестор Иванович, вот мы знаем, что ты справедливый человек, сам рассуди, что нам делать, как нам жить? Токо не серчай. Вот были красные, катались по железным дорогам, ничего не платили, пришли белые и тоже ничего, теперь твои ездят и тоже бесплатно. А ведь у нас семьи, детей кормить нечем.

— Уралов, — обернулся Махно к начальнику гарнизона. — Изволь всем железнодорожникам, от начальника станции до стрелочника и путевого обходчика, отпустить хлеб по едокам. Слышишь? Не по должности, по едокам.

— По скольку?

— Ну это-то, может, без командарма решишь. Пусть изберут комиссию, она всё просчитает. А в остальном, товарищи железнодорожники, Вы, конечно, правы. Надо открывать кассы на станциях, продавать билеты.

— Кто их будет брать?

— Заставим всех.

Рабочие переглядывались, вздыхали, мялись.

— Ну что ещё?

— Нестор Иванович, вы б написали какую бумагу, дескать, берите билеты. А то кто ж нас слухать станет? Чуть что — наган под нос суют: вот тебе мой билет.

— Хорошо. Я напишу распоряжение, опубликуем его в газете, пусть попробует кто не выполнить. Но военные грузы, извините, товарищи, придётся всё же возить бесплатно и, главное, вне очереди.

— Это мы понимаем, — вздыхали делегаты.

— Ну а вообще-то у моей армии основной вид транспорта — тачанки и кони, — усмехнулся Махно.

Среди ночи Нестора разбудил телефон, трубку поднял Троян:

— Кто там, Гавря? — спросил Нестор.

— Да Зиньковский из Мелитополя.

— Хорошо, — спустил Нестор ноги на пол. — Я подойду. Лева зря звонить не будет.

Прошлёпал к аппарату, взял трубку.

— Прости, Нестор Иванович, что разбудил. Куда ни позвоню, отвечают: то на митинге, то в порту. Думаю, в гостиницу же должен явиться.

— Ты давай о деле, Лева.

— Значит, так, тебе надо срочно к нам быть. Тут, понимаешь, нехорошее дело образуется.

— А ты ж контрразведка, не можешь сам разобраться?

— Э-э нет, это не мой статус. Слишком большие головы замешаны, тут тебе, как главкому, надо разбираться.

— Ладно. Завтра с утра выеду.

— Когда ждать-то?

— Ну тут 130 вёрст, думаю на автомобилях часа в 4 управимся. Хотя нет, Лева. В сёлах будем останавливаться, митинги проводить, раздачу хлеба. Так что раньше вечера не жди.

— Ну чего он? — спросил Троян.

— Зовёт срочно. Так что вместо Мариуполя с утра зафитилим в Мелитополь.

В Мелитополь действительно прибыли уже в темноте, и Махно велел ехать в контрразведку.

— Ну что у тебя стряслось, Лева?

— Дезертировал начальник штаба 26-й бригады Богданов.

— Где он?

— Сейчас у меня под арестом.

— Долго был в отлучке?

— Две недели.

— А где ж был?

— Говорит, по личным делам и никого, мол, это не касается.

— Ну а ты как думаешь?

— Что я могу думать, Нестор? Прямых улик нет, но он мог быть и у Деникина, ведь он из бывших белогвардейцев. Правда, потом служил в Красной Армии. Но это дела не меняет.

— Очень даже меняет, Лева. Очень. Сперва изменил белым, потом красным, настал черёд нам изменить. Так, что ли?

— Возможно, — пожал плечами Зиньковский.

— И из-за этого ты звал меня?

— Нет. У Володина с комкором-4 конфликт. Вот его заявление или донос, считай как хочешь. Читай.

Махно взял лист бумаги, склонился под лампой.

— Так... Так... Ого! Павловский уже и диктатор, сочувствует эсерам... Ну и что? Не нравится мне тон этого письма, Лева.

— А мне, думаешь, нравится?

— Почему это он решил тебе написать? А?

— Он переоценил мои полномочия, думал, я комкора сразу возьму под арест, а на освободившийся пост выдвинут его, Володина.

— Думаешь, из корыстных побуждений?

— Убеждён.

— И что, думаешь, надо сделать по этому доносу-заявлению?

— Это уж твоя епархия. Один комбриг, другой комкор, разбирайся. Моё дело шпионы, да вот ещё дезертиры.

— Хорошо, я поговорю с Володиным. А Богданова будем судить, если мы ему попустим, что сразу скажут бойцы: им, мол, можно, а нам... Решение суда опубликуем в нашей газете, уверен, в массе рядовые одобрят приговор.

— Ты так говоришь, словно решение уже готово и известен приговор.

— Не строй из себя девочку, Лева. Тебе тоже известно, что бывает за дезертирство в войну. Но мы не Чека, всё должно быть открыто и законно.

— Будешь собирать Реввоенсовет?

— Много чести, довольно штабарма.

К заседанию штабарма за Богдановым выяснились ещё нарушения — в Никополе облагал богатых контрибуцией в личную пользу. Это явилось отягчающим обстоятельством, и ни одного голоса не прозвучало в защиту бывшего начальника штаба бригады. Единогласно приняли решение — расстрелять. Копия приговора поступила начальнику контрразведки, и он лично привёл его в исполнение. На следующий день в газете «Путь к свободе» было напечатано сообщение об этом. Оно было обсуждено в полках и подразделениях, одобрено, а главное — заклеймлено дезертирство, как самое тяжкое военное преступление.

Перед отъездом в Александровск Махно вызвал Володина, спросил:

— Почему не отправили бронепоезд в Розовку?

— Товарищ Махно, усилился нажим белых из Крыма, и я подумал...

— Товарищ Володин. На первый раз объявляю вам выговор. Я со штабом думаю за Повстанческую армию, Павловский — за корпус, а вы — за бригаду. Или вам это не по силам?

— Нет, что вы. Я этого не говорю.

— А что касается так называемого диктаторства Павловского, как вы утверждаете в доносе, то должен вам заметить, что без диктаторства в бою победы не будет. Да, дорогой. Советы годны в гражданской жизни, но не в военной. И только. Будьте здоровы.

Армия батьки Махно постоянно терзала тылы белых. Деникин взялся за неё всерьёз, бросая на этот внутренний фронт свои боеспособные части и тем самым ослабляя фронт внешний. Этим незамедлительно воспользовалась Красная Армия и начала наконец наступать. Член Реввоенсовета Южного фронта Серго Орджоникидзе радостно писал Ленину: «...Деникин сломал себе шею на украинском мужике», не предполагая, что скоро так же затрещат и шеи большевиков.

Все идущие на фронт под Тулу части Деникин направил на участок Мариуполь—Волноваха, снял с Воронежского направления 2-ю Терскую дивизию и бросил к Волновахе, чуть позже добавив сюда же 1-ю Туземную шкуровскую дивизию. С Кавказа на этот внутренний фронт спешили казачьи пластунские полки. На помощь осаждённому Екатеринославу шёл 3-й Крымский корпус под командованием генерала Слащёва.

Конные бригады, отряды особого назначения, отряды местного ополчения, 3 бронепоезда, полевые батареи всё это Деникин бросил против «бандита Махно», имени которого он давно не желал слышать.

С 20 октября сильные кавалерийские группы белых принудили повстанцев отходить к Днепру. В этот же день Красная Армия уже выбила белых из Орла. А на юге шли кровопролитнейшие бои между повстанцами и белыми, и даже отходя, махновцы умудрились занять Синельниково. Зато оставили Мариуполь, Бердянск, а в начале ноября и Гуляйполе.

Нависла угроза и над Александровском. Уже шла эвакуация больных и раненых в сторону Екатеринослава. Но его ещё надо было взять. Командиру 13-го полка Лашкевичу пришёл приказ батьки: «Немедленно берите Екатеринослав, кровь из носу!»

В городе находилась 4-я сводная дивизия и была сформирована и хорошо вооружена группа из сынков местной буржуазии. Так что одним полком атаковать в лоб — ничего не получится, только людей потеряешь. Тут была нужна хитрость, и Дашкевич придумал.

28 октября в Екатеринослав на базар потянулись мужицкие возы, груженные сельхозпродукцией, особенно уродившейся в этот год капустой. На рынке оживление, подешевела капуста. Толкутся горожане, безоружные солдаты, бабы — все спешат заготовить капусту на засол. Но вот кто-то свистнул, и тут же появились из-под капусты винтовки, пулемёты. Народ врассыпную. Трещат выстрелы. В городе паника, защитники застигнуты врасплох. Где-то успели соорганизоваться, но выйти из казармы невозможно, пулемёт бьёт по окнам и дверям. Сдаются в плен пачками, но это не спасает от смерти. Обезоруженных, разутых как скот гонят к Днепру, топят, экономя патроны. Дашкевич связывается с Александровском, где только что открылся очередной съезд повстанцев, и требует для доклада батьку Махно.

— Нестор Иванович, Екатеринослав взят, — кричит в трубку.

— Сколько пленных?

— Ноль.

— Куда ж ты их дел?

— Они в Днепре.

— Ну что ж, — помедлил Нестор, — победителей не судят. Готовь лазареты, укрепляй оборону. Слащёв на подходе.

— Так мне надо ещё хотя бы бригаду.

— Вышлю. Держись.

За три дня до съезда Махно вызвал Чубенко:

— Алёша, взорви, к чёртовой матери, тюрьму — этот символ царизма и рабства. Сделай подарок нашему 4-му съезду.

Но этот «подарок» не понравился начальнику контрразведки Зиньковскому:

— Нестор Иванович, а куда и я буду запирать своих клиентов?

— Отправляй к Духонину[10], — мрачно отшутился Махно.

— Но пока следствие то-сё, где мне их содержать?

— Лева, не морочь мне голову пустяками.

— Ничего себе пустяки, всех буржуев собрал по твоему приказу. А куда их теперь прикажешь?

— Тебе что? Подвалов мало?

Съезд, вопреки отчаянной обстановке, собрался, как и планировалось, 28 октября в театре. На него прибыло около 300 делегатов от частей, сел и предприятий. И главное, на нём были представлены все партии, что обусловило бурное течение прений.

— Товарищи, — вещал с трибуны меньшевик, — весь наш горький опыт от февраля 17-го года показал, что рабочие не могут управлять производством, не умеют, а крестьяне без помещиков не могут распорядиться землёй по-хозяйски. Поля зарастают бурьяном, фабрики и заводы стоят. Мы катимся в пропасть хаоса. Надо вернуть капиталиста к управлению производством. Наученный горьким опытом революции, он станет заботиться о рабочем человеке. Мы предлагаем включить в резолюцию съезда нашу поддержку идеи созыва Учредительного собрания, только оно может выработать пути дальнейшего движения общества к благополучию и мирной жизни без войн и насилий.

Меньшевика с идеей созыва Учредительного собрания поддержал народник-эсер Мухин. Махно, внимательно прислушивавшийся к прениям, наконец не выдержал, взял слово:

— Товарищи делегаты, это к чему нас призывают меньшевики? Может быть, соберёмся всем съездом, выйдем из города, преподнесём Деникину хлеб-соль, падём на колени: «Прости нас, ваше превосходительство, нас бес попутал. Давай нам снова царя». Утверждение, что-де крестьянин не умеет распорядиться землёй — бред сивой кобылы. Хочется спросить господ меньшевиков: «А вы ему её давали хоть раз?» Нет... Ни Центральная Рада, ни Скоропадский, ни Петлюра о передаче земли крестьянам и слышать не хотели. Большевики только поманили обещанием земли, а придя к власти, тут же забыли об этом обещании, стали огосударствлять землю, вместо помещика сажать на шею крестьянину свою партию. Протесты крестьян против такого грабежа жестоко подавлялись и подавляются. Товарищ меньшевик в одном прав, что земля зарастает бурьяном. А отчего? Не оттого, что крестьянин вдруг разлюбил её, а оттого, что ему пришлось взять в руки оружие вместо плуга. И нынче он поливает родную землю не потом, а своей кровью, отстаивая своё право на владение землёй. Так что меньшевики, эти ублюдки буржуазии, зовут нас к поражению. И только.

Ещё не кончились аплодисменты, как вскочил эсер Мартынов-Крылов и заявил с пафосом:

— Поскольку нас здесь оскорбляют, мы покидаем съезд.

Меньшевики и правые эсеры по одиночке, по двое стали пробираться к выходу. В зале вслед им неслись выкрики и свист. Мухин, заметив в предпоследнем ряду группу большевиков, упрекнул их:

— А вы-то чего сидите? Или вас не топтал батько?

— Это здоровая критика, товарищ. А то, что вы пораженцы — это ж факт. За то вам и досталось.

На съезде выступающие с мест почти единогласно требовали усиления Повстанческой армии (ПА), а делегаты от сел, подпавших уже под белых, с горечью повествовали о зверствах деникинцев над жителями, призывая к отмщению братьев по борьбе. Чуть ли не каждый день принимались резолюции, то по мобилизации в ПА новых бойцов, то по культурной работе, то по пропаганде идей анархизма среди крестьян и даже о грядущей посевной кампании. И всё это в преддверии сдачи Александровская о чём почти в открытую говорилось на всех уровнях.

Повстанческая армия несла потери не только на фронте в боях, но и от вспыхнувшей вдруг эпидемии тифа. В боевых приказах часто упоминалось требование изъятия лекарств в аптеках освобождаемых городов и селений. Категорически запрещалось расстреливать медицинских работников, даже белогвардейцев.

Нередко повстанцам удавалось своих раненых и больных пристраивать для лечения во вражеские госпитали, выправляя им нужные документы.

Здесь были и лекарства и опытные врачи, но и постоянный риск быть разоблачённым, что нередко и случалось. Однако этот приём всё равно широко применялся и в подавляющем большинстве случаев имел благополучное окончание. Вылечившийся в деникинском госпитале повстанец возвращался в родной полк и снова бил белых.

Махно не мог всё время присутствовать на съезде, его вызывали то на телеграф, то к телефону. А на третий день позвали в контрразведку. Там его встретил Зиньковский:

— Извини, батько, что оторвал тебя. Надо утвердить приговор, вынесенный контрикам.

Чтобы избегать бессудных расстрелов в контрразведке, по приказу Нестора был установлен контроль за этой секретной организацией (мы-де не чекисты!), предусматривавший визирование приговоров самим батькой или его женой Галиной Андреевной.

И вот перед Нестором список почти из 80 фамилий, подлежащих ликвидации. Он внимательно его прочитывает, спрашивает Зиньковского:

— Так в чём проявилась их контрреволюционность, Лева?

— Как в чём? — удивляется тот. — Они же все ждут не дождутся Деникина. Ты глянь только, кто они? Один заводчик, вот этот — купец, а вот тебе хозяин всех мельниц Александровска, а этот — банкир.

— М-да, — вздыхает Нестор, — люди самые уважаемые.

— Вот именно. Все буржуи и кровососы.

Зиньковский ждёт, когда же батька-командарм возьмёт наконец ручку и, макнув в чернила, наложит резолюцию: «К исполнению». Но Махно медлит, о чём-то думает, морща лоб.

— Итак, товарищ, вся их контрреволюционность состоит в том, что они ждут Деникина? — спрашивает Нестор.

— Вот именно.

— Никто из них не стрелял в нас, никого не убил, не вредил?

— Только этого не хватало. Нет, конечно. Но элемент самый зловредный.

— А ну-ка сообрази. Лева, вот мы их ликвидируем, сейчас это раз плюнуть. А придут деникинцы, что будет? Сообразил? Начнут за них мстить, и кому, думаешь? Рабочим, они взыщут эту кровь с трудящихся.

— Так ты что? Предлагаешь их отпустить?

— Да. Но с условием. Вели-ка привести сюда, ну хотя бы эту первую десятку, вот-вот, до банкира. К слову, этот банкир выплатил в своё время нам контрибуцию в два миллиона. Какая же тут контрреволюция?

— Но ты ж сам велел загрести всех.

— Велел, велел, не отказываюсь. Давай веди этих.

Пока Зиньковский распоряжался о приводе арестованных, пока за ними ходили, Нестор, присев у стола, писал что-то на чистом листе бумаги.

Арестованные теснясь стояли у двери, за ними маячили караульные с винтовками. Все арестанты были прилично одеты, хотя и выглядели довольно помятыми и даже жалкими.

Махно встал за столом, заговорил негромко:

— Граждане капиталисты, я батько Махно...

— Вот мы давно хотели спросить... — попытался кто-то перебить Нестора, но он, сверкнув в его сторону недобро глазами, повысив голос, осадил ретивого:

— Прошу слушать меня! Так вот, граждане, передо мной лежит приговор трибунала, по которому все вы подлежите расстрелу. Прошу без истерики. Я знаю, вы деловые люди, а поэтому предлагаю вам свободу в обмен на ваше честнее слово, что вы по приходе в город деникинцев не только не станете мстить трудящимся за пережитые страхи, но приложите все силы к тому, чтоб не дать развязать террор белых в городе. Должен сразу предупредить, что мы рано или поздно вернёмся и, сами понимаете, того, кто нарушит это честное слово, мы, естественно, уже не помилуем. Вы согласны на эти условия?

— Конечно... Что за вопрос... Да мы всеми силами... — загалдели арестанты, кто-то даже всхлипнул от нежданно свалившегося счастья.

— В таком случае, гражданин Приходько, прошу вас к столу. Дайте при всех ваше честное благородное слово и распишитесь в этом вот здесь.

Приходько подошёл к столу, в глазах его блестели слёзы.

— Я, Иван Приходько, даю честное благородное слово, что буду вся... — голос его пресёкся, из груди вырвалось еле сдерживаемое рыдание. — Простите, господа, — прошептал он, доставая носовой платок.

— Ничего, ничего, — успокоил Нестор. — Лева, дай гражданину воды.

Зиньковский налил стакан воды, подал в дрожащую руку Приходьке. Тот, поблагодарив, выпил, высморкался в платок, продолжил:

— ...даю честное слово, что буду всячески препятствовать развязыванию террора в родном городе.

Дрожащей рукой Приходько взял ручку и расписался на листе.

— Вы свободны, гражданин Приходько. Поздравляю. Пропустите, — кивнул Махно караульным.

— Благодарю вас, благодарю, — лепетал освобождённый, пятясь чуть ли не до самой двери.

Так пропустив всех через своеобразную присягу, Махно по уходе последнего освобождённого сказал Зиньковскому:

— Вот так, Лева, лично с каждого бери честное слово, роспись и отпускай. Ну, а уж если кто откажется давать, того, естественно, к Духонину. Впрочем, вряд ли такой среди них сыщется. Да и не забудь долить воду в графин, видишь, на этих едва хватило. А мне на съезд пора. Там, брат, против пьянства вопрос обсуждается. Так что, глядишь, запишут нас в трезвенники.

— Ох, Нестор Иванович, что-то мне не верится в это их честное слово.

— А я верю. По крайней мере, большинство сдержат его. Впрочем, время покажет.

Время показало — капиталисты сдержали слово. В единственном городе, а именно в Александровске, деникинцы не свирепствовали, как это было сплошь и рядом в других городах. Зиньковский дивился: «Ну батька, ну выдумщик», но освободил всех как и велено было. Как просто — честное слово — и ты свободен. Где б ещё такое увидеть?

Махно 9-го вечером призвал к себе Зиньковского:

— Хреновые дела, Лева, вчера Слащёв выбил наших из Екатеринослава и есть сведения, что дивизию горцев-чеченцев он уже перебросил на Правобережье. Получается, целит нам в тыл. В штарме решено уходить на Правобережье и попробовать встретить их на пути сюда. У меня есть задумка задержать казаков, идущих к Александровску со стороны Пологов и Волновахи. И её выполнишь ты.

— Я? Каким образом?

— Немедленно изыщи бочек десять-двадцать спирта. Завези их в Балабино и в Камышеваху. Выгрузи на видном месте и жителям накажи, чтоб не смели трогать.

— Я, кажется, догадываюсь, — усмехнулся Зиньковский. — Только где я возьму столько спирта?

— На спиртзаводе, конечно. Хоть из-под земли достань. Какой тогда, к чёрту, из тебя контрразведчик, если не можешь спирта достать.

— Ну если б бутылку, а то 20 бочек. Есть разница?

— Эти бочки на два-три дня задержат казаков. Где ж это видано, чтоб казак проехал мимо горилки, не попробовав. А попробует, плевал он тогда на войну и командиров, загуляет, загудит. И мы будем спокойны за наш арьергард, у нас же обозы, раненые, больные. Не достанешь спирта, худо нам придётся. Впереди чечены, сзади казаки, весьма охочие до чужих обозов. Так что, Лева, рой землю, но чтоб спирт был. И действуй немедленно, потому что 10—11-го мы уходим на Правобережье и двигаем на Екатеринослав.

Зиньковский в точности исполнил приказание батьки, и это действительно задержало казачий корпус, дорвавшийся до дармовой выпивки. Казаки ещё «гудели» на подступах к оставленному Александровску, а повстанцы уже приближались к Екатеринославу. Погода была ужасная. Не переставая, лил холодный дождь. Было грязно, слякотно. Кони надрывались, таща телеги.

Не доезжая версты полторы до Лоцмано-Каменки, остановились на небольшом хуторе. Махно, собрав штаб, сказал:

— Нутром чую, в Каменке кто-то есть. Может, Лашкевич, отступивший из города, но скорее всего беляки. Виктор, надо послать разведку.

— Я съезжу, — вызвался Белаш, которому тоже надоела неопределённость.

— Хорошо, — согласился Махно. — Возьми конную сотню и с десяток «льюисов», всё может случиться. В драку не ввязывайся, всё равно вас сомнут. Только разузнайте и назад.

Белаш во главе конной сотни ночью подъехал к огородам Лоцмано-Каменки. Подозвал двух бойцов.

— Спешьтесь, коней оставьте и попробуйте вызвать кого-нибудь из местных жителей. Приведите ко мне.

Вскоре посланные привели старика, одетого в какой-то неопределённой формы балахон.

— Отец, скажи, пожалуйста, кто у вас стоит на селе?

— Чеченцы, сынок.

— Не слышал, куда они собираются идти?

— Не знаю. Болбочат по-своему, но очень часто Махно поминали. И чую я, боятся они его.

— А где они сейчас?

— Здесь. Где ж им быть? Подводы, кони в центре села. И у меня стояли, только что ушли на площадь.

— Спасибо, отец. Ступай домой, да никому не говори о нас. Мы махновцы.

Согласно приказу батьки полагалось ворочаться назад: постояльцы выяснены, но Белаш решил сам увидеть чеченцев, мало ли чего наговорит старик: «Надо точно самому всё увидеть. Может, удастся «языка» взять».

Оставив сотню за огородами и взяв с собой 14 человек, трое из которых были с пулемётами «льюис», Белаш неспешно выехал на улицу села. Остановились, прислушались. И стало ясно, что им навстречу движется большая масса конницы. Бежать было поздно, сразу начнётся погоня. Поэтому, дождавшись, пока из темноты появились первые ряды колонны, Белаш громко и властно крикнул:

— Стой! Что за часть? Где командир?

По колонне раздалась команда: «Остановиться!»

— Это первый кавказский полк, — последовал громкий ответ.

— Кто дал вам команду к маршу? — продолжал допытываться Белаш, незаметно расстёгивая кобуру маузера и усиленно соображая: что делать?

— Командир Туземной дивизии, — отвечал, видимо, кто-то из офицеров. А сзади слышалось нетерпеливое: «Ну чего встали?»

И Белаш, не целясь, прямо от бедра, выстрелил из маузера. Кто-то взвыл от боли, раздался крик:

— Ты сдурел?! Свои же!

Но тут почти одновременно по колонне в упор ударили три пулемёта. Повалились кони, люди, кто уцелел, поворачивал назад. Колонна рассыпалась горохом по селу, покатилась обратно, даже не отстреливаясь, где-то панически кричали: «Махно! Махно!» Имя батьки делало своё дело, враг бежал, забыв об обороне.

В два часа ночи, прибыв на хутор, Белаш разбудил Махно и рассказал ему о случившимся.

— Молодец, не растерялся, — похвалил Нестор. — А куда они сыпанули?

— Скорей, на Сурско-Литовскую.

— Ну там не проскочат, там их 13-й полк встретит.

— Кавбригаде надо выступать на Каменку, добивать чеченцев, брать трофеи.

— Хорошо. Начнёт светать, выступим. Сейчас в тумане всё равно ничего не видно.

В 6 утра двинулись на Лоцмано-Каменку, завалы из трупов и телег уже были разобраны. Со стороны Екатеринослава слышалась пушечная стрельба. Результаты ночного пулемётного обстрела колонны оказались ошеломляющими. Уцелевшие чеченцы разбежались, побросав имущество, пушки и телеги. При появлении махновцев многие кинулись к протоке, хватая лодки, другие прятались в камышах.

— Брать в плен, — приказал Махно. — Разоружать. Серёгин, принимай трофеи, подсчитывай. Доложишь.

Махновцы, рассыпавшись по берегу, командовали камышам:

— Кто здесь есть? Выходи!

Никто не появлялся, но когда по камышам начали стрелять, оттуда закричали:

— Не стреляй! Выходим. Сдаёмся.

Переплыть протоку удалось немногим.

Чеченцев выгоняли из камышей, из сараев, ловили на огородах и чердаках. Строили на площади. Махно подозвал Голика и Чубенко.

— Оставайтесь с Серёгиным, его командой и конным эскадроном. Всех офицеров после допроса расстрелять. Рядовых под зад и — на Кавказ, чтоб сюда более и носа не совали. Если выяснится, кто сюда явился повторно, расстрелять без разговоров.

К батьке был призван и Шаровский.

— Василий, выкатывай свои пушки и жарь по центру города и вокзалу. Как возьмём мост, кончай. Двигай за нами.

Под непрекращающийся грохот пушек город атаковал 2-й Екатеринославский полк, который, захватив мост, расстреливал из пулемётов противника, рвущегося к переправе. Кавбригаду повёл в бой Щусь и одним из первых ворвался в город.

Ночной разгром чеченской дивизии, видимо, настолько ослабил оборону, что бой был скоротечен и уже к 7 часам утра махновцы заняли Екатеринослав. Остатки 4-й стрелковой белогвардейской дивизии бежали на Нижнеднепровск.

Утром 11 ноября 1919 года Повстанческая армия Махно второй раз торжественно вступала в Екатеринослав. Впереди ехала личная разведка батьки в 50 сабель, затем сам Махно со штабармом и далее кавбригада. Бесконечной вереницей потянулись тачанки и подводы с сидящими на них пехотинцами, среди которых было много женщин: не только сестёр милосердия, но и бойцов — пулемётчиц. На одной из тачанок ехала жена батьки со своей подругой Феней, меж ними стволом вверх торчал «Максим». Рядом с этой тачанкой скакал верхом богатырь Лев Зиньковский и, клонясь в сторону Фени, говорил ей что-то весёлое, и Гоенко смеялась, милостиво кивая кавалеру.

Одежда повстанцев была пестра и разнообразна: шубы, поддёвки, жупаны, офицерские шинели, штатские пальто, кожанки, английские кителя с галифе, гусарские куртки. Над эскадронами вились чёрные знамёна и анархистские лозунги.

После боевых частей потянулись подводы с больными и ранеными, а за ними телеги с продуктами и армейским имуществом.

В тот день на совещании штабарма Серёгин отчитывался по трофеям Дикой дивизии:

— Нам досталось в Лоцмано-Каменке 50 пулемётов, 16 пушек, около 5 тысяч карабинов, 4 тысячи лошадей и 140 подвод с имуществом, а также касса с тремя миллионами рублей.

— Какие деньги? — спросил Махно.

— Деникинские.

— Сгодятся. Приказываю, чтоб в обращении ходили все деньги и керенки, и деникинские, и советские, и петлюровские карбованцы.

— И наши, — пошутил Чубенко.

Махно покосился на шутника, но, видимо, шутку не одобрил, даже не улыбнулся.

— Григорий Иванович, бери здесь теперь всё добро на учёт. На носу зима, а у нас тыщи разутьцс, раздетых. Хотя белые грабили население, ломбард не трогали, и буржуи стащили туда всё, вплоть до белья. Всё это буржуйское добро — забрать и оприходовать, раздать бойцам; из каракулевых шуб и манто — шить папахи кавалеристам, а из кожи — сапоги.

— Ох, Нестор Иванович, если б знать, сколь мы здесь пробудем, — вздохнул Серёгин.

— А при чём это?

— Ну как при чём? Заказали в Бердянске 10 тысяч пар сапог и 20 тысяч тёплых фуфаек. И что? Отступили, всё мастерам осталось, а скорее всего белые заберут. А ведь 50 процентов работы оплатил. Да и в Александровске 15 тысяч шинелей коту под хвост, 30 тысяч шапок, 10 тысяч сапог. А ведь всё это из запасов армии. Вот я и спрашиваю; сколько мы здесь пробудем? Смогу я заказывать шитьё?

— Григорий Иванович, дорогой, да кинь ты клич по полкам; требуются скорняки и портные. Знаешь, сколько их отыщется? Эти будут шить на одном энтузиазме, но платить им всё равно надо. А в случае отступления уйдут с нами, на ходу будут дошивать.

— Хорошая мысль, — воскликнул Серёгин. — Походные мастерские — скорняжная и портная. Как я раньше не догадался?

— Дело это нелёгкое, а потому возьмёшь себе в помощники моего брата Саву, хватит ему лазаретными делами заниматься.

Теперь начальником над армейскими лазаретами будет товарищ Колодуб, прошу любить и жаловать.

Колодуб, интеллигентный мужчина в пенсне, с бородкой а ля Чехов, привстал, вежливо кивнул на две стороны.

— Товарищ Колодуб, пожалуйста, мобилизуйте под своё начало врачей, фельдшеров, медсестёр, обещайте хорошее содержание — можно деньгами, можно продуктами, одеждой. Мы для медицины ничего не пожалеем.

— А как с лекарствами? — спросил Колодуб.

— По этой части обращайтесь в нашу контрразведку, вон товарищ Зиньковский эксанул аптеку в Таганроге под носом у Деникина. Только скажите ему, где есть таковая, он организует.

Отпустив с совещания хозяйственников, снабженцев и медицину в лице Коло дуба, Махно предоставил слово Белашу:

— Докладывай, Виктор, что вы там с Пузановым наработали.

— Мы с начальником оперотдела Петром Пузановым предлагаем штабарму создание из резерва нескольких отрядов для рейдов по тылам белых. Хорошо вооружённые, на конях и тачанках, они станут рейдировать в районе Бердянска, Мариуполя, Гуляйполя, Волновахи, уничтожая живую силу противника, взрывая железные дороги и другие коммуникации. Для начала мы предлагаем отряду Петренко атаковать Нижнеднепровск и попытаться выбить оттуда белых. Пока они там, нам не будет покоя.

— Хорошо бы поддержать Петренко бронепоездами, — сказал Махно.

— Они у нас есть на линии Кичкас—Никополь—Апостолово, но вся беда в том, что мы практически не имеем угля для паровозов. Надо поручить рабочим отрядам и обозным заготовку дров, и не только для обеспечения движения, но и для городов. Наступают холода, и необходимо обеспечить топливом хотя бы лазареты, пекарни и бани. Следует нацелить командиров рейдирующих отрядов — захватывать у белых не только оружие, но и склады с обмундированием и одеждой. У нас около 30 тысяч повстанцев не имеют тёплой одежды. Мы невольно толкаем бойцов к самоснабжению, а это чревато недовольством граждан.

Жизнь в городе постепенно налаживалась. Бойцы самообороны исправно несли службу, следуя указаниям главнокомандующего: пристреливать грабителей и мародёров на месте. Арестовывать кого-либо не имело смысла, потому что сажать было некуда. Батько Махно — ненавистник темниц приказал взорвать обе городские тюрьмы — одну старую, другую строящуюся. Подрывная команда Чубенко и Бурымы аккуратно разнесла динамитом символы проклятого царизма. Газета «Путь к свободе» дала объявление, приглашая население разобрать обломки «местной Бастилии» на хозяйственные нужды, и в несколько дней от «проклятого прошлого» не осталось и следа. Эта же газета сообщила, что «Бедное население может приходить в Штаб Повстанческой Армии батьки Махно за материальной помощью — с собою иметь только паспорт, чтобы можно было судить об общественном положении просителя». У штаба чуть свет стала выстраиваться очередь из нуждающихся.

На борьбу с бедностью народа батька бросил не только 300 миллионов рублей, обнаруженных в банке, но и обложил контрибуцией людей состоятельных, блюдя справедливость. Для этого торговцы были расписаны на 4 разряда, и если 1-му разряду предлагалось внести 35 тысяч, то 4-му — лишь пять. Промышленники (заводчики и фабриканты) были разбиты на 8 разрядов, где 1-му назначался взнос 25 тысяч рублей, а 8-му — всего 2 тысячи. Всё было распределено, как говорится, по-божески, правда, неисполнение сего приказа № 5, подписанного начальником гарнизона Лашкевичем, милостью не пахло, а грозило расстрелом. На всё про всё давалось три дня; неудивительно, что при штабе образовалась ещё одна очередь — для сдачи контрибуции.

— Справедливость превыше всего, — вещал батька, и с этим трудно было не согласиться.

В первые дни борьбы за справедливость к батьке пробилась женщина и с плачем пала на колени:

— Товарищ Махно, спасите детей.

— А ну-ка встаньте, — нахмурился Нестор. — Гаврила, помоги ей, налей воды.

Троян помог встать женщине, говоря, что батька не икона, чтоб перед ним на колени падать. Усадил на стул, дал стакан воды.

— Говорите, — сказал Махно. — И пожалуйста, без слёз.

И женщина начала говорить, не умея избавиться от всхлипов:

— Я заведующая детским приютом, у меня сорок детей и мне их нечем кормить.

— А деникинцы что? Не помогали?

— Им не до нас было.

— Вы обращались к властям?

— Меня не пустили.

— Как же вы содержите приют?

— Я, мы побираемся с моими помощниками, кто сколько принесёт.

Нестор вскочил, приказал Лепетченке:

— Живо ко мне Белаша, Чубенко и Серёгина.

Едва Белаш переступил порог, Махно приказал:

— Распорядись немедленно выдать детскому приюту миллион.

Встретил приказанием и Серёгина:

— Немедленно с Чубенкой поезжайте в детский приют, выясните, что им нужно, и завезите круп, муки, масла. Если есть фрукты и сладости, то и это. Там дети, понимаете?

— Я понял, Нестор Иванович, детям помереть не дадим.

Поздно вечером, воротившись в гостиницу, Нестор, рассказав жене о приюте, попросил:

— У меня времени нет, Галочка, съезди в приют. Ты учительница, легко определишь, что детям надо, может, что из одежды у Серёгина найдётся. В общем, помоги там.

— Хорошо, — сразу согласилась Галина.

Город всё обстреливали потихоньку с того берега, но это уже никого не пугало, перестали даже комментировать, куда летит «цацка». С утра, как обычно, выстраивалась длинная очередь за материальным вспомоществованием и счастливцы, получившие его, тут же бежали на рынок — купить что поесть.

Кто-то из штабных привёл к Нестору двух молодых людей и, представив их как высококлассных специалистов-печатников, сказал, что с ними уже беседовал Белаш. Молодые люди были при галстуках, в шляпах, чисто выбритые, в белоснежных рубашках и с портфелями. Махно отметил в уме: «Сразу видно, из благородных».

— Товарищ Махно, мы знаем, что вы испытываете некоторые затруднения с финансами, — начал один из благородных, — и мы с коллегой решили помочь вам. Вы, очевидно, знаете, что у крестьян самой любимой валютой являются «керенки». Так ведь?

— Пожалуй.

— Вот, взгляните, — молодой человек достал из портфеля две керенки «двадцатки» и положил их перед Махно. — Чем они отличаются?

Нестор внимательно осмотрел купюры, только что не понюхал их.

— Я думаю, ничем, — наконец выдал резюме.

— А между прочим, вот эту, что у вас справа, отпечатали мыс коллегой.

— Неужели? — удивился Нестор и придвинул купюры ближе. Молодой человек услужливо предложил ему лупу с изящной позолоченной ручкой. Махно и с лупой не нашёл никакой разницы, дал даже своим телохранителям Гавре и Саше посмотреть (у вас глаза молодые!), но и они не увидели различия.

— Ты гляди. А? — восхищался Нестор. — Вот так мастерство! И сколько вы можете отпечатать?

— Ну при наличии материалов, практически сколько угодно. Сколько закажете, столько и сделаем.

— Что для этого требуется?

— Вот такая бумага, — молодой человек вытащил из портфеля лист и подал Нестору. — Ну и особая краска, разумеется.

Махно потрепал лист, обернулся к Трояну:

— Гаврила, пригласи Серёгина, — и пояснил молодым людям: — Это наш начальник снабжения, у него, при желании, и птичье молоко можно найти.

Когда пришёл Серёгин, Махно, подав ему лист, спросил:

— Григорий Иванович, вы найдёте такую бумагу?

— Надо поискать на складах.

Но узнав, для чего она требуется, Серёгин испытующе посмотрел на посетителей.

— Одна купюра ничего не доказывает. Вы бы могли, скажем, к завтрему отпечатать на тысячу или две таких рублей?

— Вот люблю деловых людей, — широко и открыто улыбнулся молодой человек. — Берёт сразу быка за рога. Что нам мелочиться с двумя тысячами, уважаемый Григорий Иванович, отпечатаем двадцать. Боря, — обернулся он к коллеге. — У нас хватит краски на 20 тысяч?

— Должно бы.

— А бумаги?

— Бумага пока есть, думаю, миллионов на 20—30 хватит.

— Ну вот, с бумагой у нас полегче. Завтра мы приносим вам ваш заказ, товарищи. Мы рады, что встретили понимание с вашей стороны, товарищ Махно.

— А где располагается ваш... ну цех, или как там?

— Нестор Иванович, — улыбаясь, развёл руки посетитель. — Вы же понимаете... такое производство и... афишировать свой адрес?

— Да, да, конечно, вы правы, — согласился Нестор.

После ухода благородных посетителей разговор невольно продолжился о них. Пригласили и Белаша. Он, выслушав всех, спросил:

— Что они запросили за услугу?

— Пока ничего. Вот, наоборот, оставили образец.

Белаш повертел «самодельную» купюру, хмыкнул:

— Если это действительно кустарно, то это класс. Но если об этом узнают красные или белые, то подымут вой.

— Плевал я и на белых, и на красных, — сказал Махно. — Раз так любятся крестьянам эти «керенки», отчего б не заказать миллиончиков сто-двести, тем более сам Керенский уже давно пребывает в буржуйских эмпиреях.

— Для оборота годятся, конечно, и такие, — согласился Белаш. — Но надо заключить какой-то договор.

— Сам говоришь, чтоб ни белые ни красные не узнали, а толкуешь о договоре, Виктор. Где логика?

— Т or да не знаю, братцы. Пришли какие-то ваньки с ветру, а вы и рты разинули. Договаривайтесь тогда так: привозят тираж, деньги на бочку.

— Деньги? — удивился вдруг Махно. — Так они же их сами печатают.

— Вот видите, значит, запросят либо золотом, либо другими драгоценностями.

— У нас есть, Григорий Иванович? — спросил Махно.

— А как же? Мы ж ломбард реквизировали, там этого добра на многие миллионы.

— Ну вот, всё и решилось. Заказываем 100 миллионов, а платим побрякушками.

— Ты этими побрякушками, Нестор Иванович, не очень-то разбрасывайся, — предупредил Белаш. — Это стойкая валюта, не то что керенки, карбованцы и совзнаки, с которыми за границей разве что в нужник сходить.

Порассуждав ещё о заказе, решили оплачивать его только по исполнении — привезут деньги, получат «побрякушки»: «У нас нема дурней».

Назавтра молодые люди принесли в портфеле тысячу керенков, что и составляло 20 тысяч новеньких рублей, только из машины. Когда Махно объявил им условия сделки, они согласились без всяких оговорок.

— Конечно, конечно. Мы все честные люди, но время такое, что и с отца родного затребуешь расписку.

Был призван Серёгин, как главный хранитель ценностей, он подивился столь скорому исполнению первого заказа, с удовольствием полистал купюры.

— Только вот что, ребята, — сказал он, — простите, не знаю как вас и звать?

— Меня Семён, моего коллегу Борис, — с готовностью отозвался главный специалист.

— Вот что, Семён и Борис, нам бы не хотелось, чтоб эта сделка... ну, как вам сказать... получила огласку.

— Григорий Иванович, да наши хотенья совпадают как сиамские близнецы. Вы думаете, нам хочется с этим светиться? На нашу машинку найдётся немало охотников.

— Так что вы просите за эти напечатанные?

— О чём вы говорите? Ничего пока не надо. Отпечатаем весь тираж, тогда за всё и рассчитаетесь.

— Семён, ты почему не скажешь о краске, — напомнил вдруг Борис.

— А причём тут Григорий Иванович? Краска — это наша забота, да и где он её возьмёт.

— Почему? Я бы мог помочь, — сказал Серёгин.

— Ну что вы, Григорий Иванович. Эта краска особая, не смывающаяся, редкая. У нас тут есть поставщик-химик, правда, он напуган этими вашими контрибуциями, собственной тени боится. Но мы его попросим, дня через три-четыре изготовит сколько надо, и напечатаем. Кстати, сколько вы заказываете?

— Сколько закажем, Нестор Иванович?

— Я думаю, для начала миллионов сто достаточно.

— Всё, договорились, — взмахнул портфелем Семён. — Через три дня будут краски, и там печатанье займёт с неделю. Дней через десять тираж будет здесь. Оревуар, как говорят французы. Идём, Борис, работа ждёт.

Молодые люди вышли. Махно с Серёгиным переглянулись:

— Ну как? — спросил Серёгин.

— Что-то очень уж они легко на всё соглашаются. Не пойму.

— Заработать хотят, чего тут понимать. Деловые ребята, Смотреть приятно.

Вдруг дверь открылась, заглянул Семён.

— Простите, ради бога, товарищи. Вас можно на два слова, Григорий Иванович. Извините.

Серёгин вышел. Махно занялся своими делами и вскоре забыл о посетителях, сказав Трояну:

— Гавря, отнеси эти деньги туда на пункт выдачи пособий, пусть их приобщат к «керенкам», и пусть не жмутся.

У батьки дел было выше головы, и он не то что совсем забыл о сделке, но сразу постарался не думать о ней. Тут митинги, сводки с фронта, успехи Красной Армии, начавшей теснить Деникина, и вполне заслуженное заявление Белаша на Реввоенсовете:

— Если б не мы, они бы никогда не начали наступать.

Именно на Реввоенсовете Серёгин напомнил командарму:

— Нестор Иванович, а ведь прошло десять дней, даже уже одиннадцать.

— Ну и что? — не сразу включился Махно.

— Как что? А наш заказ Семёну и Борису?

— Ну день-два прихватят ребята, заказ-то немаленький. Подождём ещё немного.

Подождали три дня, и Серёгин появился у Махно расстроенный:

— А ведь эти молодые люди надули нас. Как же я, старый воробей, попался на мякине?

— Постой, постой, мы же им ничего не платили.

— Если бы. Этот Семён, помнишь, вызвал меня.

— Ну?

— Вызвал и говорит: Григорий Иванович, нам за краску-то платить нечем, этот гад-химик только золотом дерёт или камушками. Дайте нам в счёт будущего платежа, а я вам расписку, как положено, оставлю.

— А расписка у тебя?

— Да вот она. Читай. — Серёгин бросил бумажку на стол Махно.

Нестор взял её и, как обычно, прочёл вслух:

— Я, Семён Ихупол, даю расписку Григорию Серёгину в том, что получил с него золотые предметы в количестве пяти штук и бриллиантовую брошь; браслетов — два и две низки обыкновенных бус, в счёт оплаты будущей работы, по которой имеется устная договорённость. Подпись Ихупол. Что это за фамилия?

— Чёрт его знает, наверно, греческая. Но как же я, старый перечник.

И вдруг Махно расхохотался, Серёгин удивлённо вскинул на лоб брови, ничего не понимая. Тут такое горе, а он хохочет.

— Ради бога, не сердитесь, — сквозь смех говорил Нестор. — Прочтите фамилию этого проходимца наоборот. Ихупол читается, как лопухи. А вы «греческая», ой не могу. Мы с вами лопухи, Григорий Иванович... Ха-ха-ха.

Серёгин жалко улыбался, скорее из солидарности с командармом, чем от веселья. Бормотал при этом сконфуженно:

— Это я. Вы-то при чём? Я же им давал эти предметы.

— А что они хоть стоят?

— Откуда я знаю... Золото, конечно, очень дорогое. И эти низки бус, как он пишет, — наверняка ценные ожерелья. Не станет же буржуйка сдавать в ломбард простые бусы. О-о, позор мне старому дураку.

— Ладно. Не переживайте уж так. Что делать? Облапошили нас — впредь наука. Теперь, если явятся ко мне фальшивомонетчики, пристрелю лично.

— Деньги-то вовсе не фальшивые были, Нестор Иванович. В том-то и дело, что настоящие. Оттого мы — идиоты и дивились качеству печати.

— А что если поручить Зиньковскому найти их?

— Что вы, не надо. Они давно плывут где-нибудь в Дарданеллах. И потом, мне бы не хотелось, чтоб об этом стало известно, не хочу быть посмешищем.

— Ладно. Я согласен, — сказал серьёзно Махно и тут же не удержался: — Распроклятый Ихупол вокруг пальца нас обвёл.

Тут и Серёгин засмеялся с облегчением — позор уходил в подполье.

На заседании Реввоенсовета Повстанческой Армии Белаш докладывал о финансовом положении в «Вольном Советском Строе», как был наименован Екатеринослав с окрестностями.

— ...Товарищи, как ни печально, у нас создаются напряжённые отношения с крестьянством, нашим главным союзником и опорой. Дело в том, что у нас, приказом батьки, годными к употреблению в торговле признаются все деньги — царские, керенки, украинские, донские, советские. Согласно приказу, они разрешены к приёму и вроде бы все равны. Ан нет. Крестьяне совершенно не хотят принимать совзнаки, например. Они их игнорируют.

— А какие же у них самые ценные? — спросил Махно.

— Увы, царские.

— Царские? — удивлённо хмыкнул Нестор.

— Да, один царский рубль приравнивается на рынке к двум Керенским, трём украинским, 15 рублям донским и одесским и аж к 35 советским рублям. Мы у крестьян закупаем продукты, фураж, а они диктуют нам условия: давайте романовские или керенские, ну берут ещё не очень охотно карбованцы. А о совзнаках слышать не хотят.

На совещании появился Зиньковский, присел у входа и вскоре передал записку.

Там была всего одна краткая фраза: «Н.И. у меня важная новость. Жду.

Л.З.».

Выйдя в коридор, Махно прошёл к лестнице, спустился в полуподвал, где располагалось хозяйство Зиньковского, вошёл в кабинет. Возле стола хозяина кабинета, под половинным окном полуподвала сидел человек, сразу вскочивший при входе командарма.

Зиньковский, не поднимаясь с кресла, пригласил батьку в другое, придвинутое к краю стола.

— Садись, Нестор Иванович, послушай новость из Никополя.

Опустившись в кресло, Нестор, присмотревшись, узнал человека.

— Садись, Огарков, рассказывай.

Тот опустился на стул, Зиньковский сказал ему:

— Всё сначала.

— В общем, так, Нестор Иванович, вы, конечно, знаете командира нашего полка Полонского.

— Разумеется.

— Знаете, что он коммунист?

— И это для меня не секрет.

— Так вот, с некоторых пор, а если точно, то сразу же, как начала наступать Красная Армия, Полонский и другие коммунисты стали вести агитацию за переход на её сторону.

— На сторону Красной Армии?

— Да. Более того, в их план входит передать красному командованию не только наш полк, но весь корпус.

— Где сейчас Полонский?

— Он здесь вместе с адъютантом.

— Как? — удивился Нестор. — Кто ему позволил уехать с фронта?

— Ну, у него здесь вроде жена. Но я-то знаю, что он приехал для корректировки действий с местным большевистским ревкомом.

— Да мы за это недавно расстреляли начальника штаба бригады. Как он посмел бросить полк? Кого он оставил за себя?

— Меня. Я его заместитель.

— Ну, а ты, конечно — начальника штаба?

— Так точно.

— А начальник штаба как?

— Он полностью поддерживает позицию Полонского.

— Ну что, Лев? — обратился Нестор к Зиньковскому. — Как говорится, не вскормивши не вспоивши не наживёшь врага.

— Ты сам отчасти виноват, батька.

— Я? — удивился Нестор.

— Ты, — твёрдо сказал Зиньковский.

Махно буквально прожигал Зиньковского возмущённым взглядом, тот, поняв, что назревает серьёзный разговор, сказал Огаркову:

— Ты, брат, выдь-ка, посиди в коридоре, мы тут решим, что надо делать.

Огарков ушёл, Махно, стукнув кулаком по столу, спросил злым, но пониженным тоном, чтоб не услышали за дверью:

— Ты что несёшь, Левка? Соображаешь?

— Конечно, соображаю. Ты, со своей демократией: все партии равны в своём волеизъявлении, — передразнил Зиньковский. — Вот теперь сам видишь, как они равны. Большевики-то равнее нас хотят быть.

— Погоди, не вы ли с Белашом вступились за «Звезду», когда я хотел её запретить?

— Вступились. И правильно сделали. Теперь я читаю её от заголовка до редакторской подписи и извлекаю кое-что, весьма важное. И круг авторов у меня уже в этой папочке.

— Причём тут круг авторов и эта твоя папочка?

— Ты что, не понимаешь? Большевики плетут заговор, и Полонский — это всего лишь одно звено из его цепочки.

— Так тогда надо арестовать Полонского.

— Нив коем случае, ты мне всю игру сломаешь.

— Ну так просвети меня. Мне-то, наверно, можешь довериться.

— Поэтому я тебе и сообщил. Садись и не кипятись. Слушай внимательно.

Декабрь 1919 года — успешнейшее время для Красной Армии. Она освобождала город за городом: 9-го — Бердичев, Валуйки, 12-го — Харьков, 13-го — Полтаву, 16-го — Киев, Купянск. Но кое-что не нравилось Реввоенсовету, отправившему телеграмму в адрес ЦК РКП(б) и в редакции центральных газет и журналов: «Центральная печать, особенно «Беднота», подчёркивает роль Махно в восстаниях масс на Украине против Деникина. Считаем необходимым указать, что такая популяризация имени Махно, который по-прежнему враждебно настроен против Советской власти, влечёт за собой в рядах армии нежелательные симпатии к нему. Особенно опасна такая популяризация при нашем продвижении в повстанческие районы...»

Помнили красные командиры, как во время их недавнего бегства с Украины красноармейцы целыми полками уходили к батьке, чтобы продолжать борьбу с Деникиным, а не бежать позорно от него.

Сейчас Повстанческую армию терзал другой враг, пострашнее Деникина и большевиков. Эпидемия тифа выкашивала полки и села. В иных частях не оставалось здоровых, чтобы ухаживать за больными и хоронить умерших.

Прибыв в Никополь и увидев улицы, заваленные трупами, а на кладбище штабеля непохороненных, Махно пришёл в такую ярость, что вызвал к себе начальника гарнизона и коменданта и тут же расстрелял обоих.

— Ты за что их?! — возмутился Голик.

— За антисанитарию, которую они тут развели.

— Не прав ты, батька, — поддержал Голика Дерменжи. — Сидел бы ты лучше в Екатеринославе. Вот телеграмма — там уже Слащёв.

— Как?

— А вот так. Вы с Белашом разъехались инспектировать, а Слащёв налетел, и Екатеринослав уже у него.

— Найди мне Белаша.

Услыхав в трубке далёкий голос начштаба, Нестор крикнул:

— Ты где, Виктор?

— В Бориславе.

-— Что тебя туда занесло?

— То же, что тебя в Никополь. Ты что там творишь? — кричал с возмущением Белаш. — Я назначаю людей, а ты их расстреливаешь.

— Кто это тебе уже донёс?

— Дерменжи. Он тоже возмущён твоими действиями.

— Ладно, не кричи. Ты знаешь, что Екатеринослав уже у Слащёва?

— Если ты будешь и далее командовать маузером, у Слащёва скоро будут и Никополь, и Александровск, а заодно и ты.

— Ладно, не шуми. Тоже мне, тёща в штанах. Лучше давай правься сюда. Решим, что делать. И только.

23 декабря Белаш, появившись в штабе армии, напустился на Пузанова:

— Почему оставили Екатеринослав? Где был Калашников?

— Калашников в тифу. Вы все разъехались.

— Не шуми, — вступился за оперативника Махно. — Все мы хороши. Давай лучше к карте. Не дадим засиживаться Слащёву.

Расстелили карту, и Белаш заговорил:

— Наша задача зажать Слащёва со всех сторон. На север, понятно, он не двинется, там красные. Мы действуем с юга, запада и востока. Петренко, ты переходишь Днепр и занимаешь Игрень, пересекая дорогу Слащёву на Синельниково. Я с конницей Калашникова, действуя от Михайловики, пересекаю ему путь на юг. Ты, Нестор Иванович, с пехотой 1-го корпуса жмёшь от Сурско-Литовского.

Ставя задачу, Белаш в душе дивился покладистости Махно, вдруг так смиренно принявшего под свою команду пехоту. «Чувствует свою вину за Никопольское самоуправство», — думал Белаш. Вслух сказал:

— ...Таким образом мы возьмём его в клещи. Выступаем завтра рано утром. Через день-два мы должны вернуть Екатеринослав.

После совещания, направляясь в гостиницу, Махно проворчал:

— И Калашников не вовремя дезертировал.

— Ох, Нестор, не искушай судьбу, — заметил Белаш. — Как бы и нам с тобой в такое дезертирство не угодить. Я проезжал села, где все повально в тифу. Эта штука будет, пожалуй, пострашней Деникина. А ты сразу за маузер. Этим тиф не победишь.

— Да ладно уж. Ты выезжал с Волиным, где он?

— Да машина наша забуксовала, я в седло пересел, а он воротился.

— Хлюпик, языком только и горазд, а как до дела... 4-й корпус где?

— Я их нацелил на Николаев и Перекоп.

— Вот что на Перекоп, это хорошо. Надо не дать Слащёву уйти в Крым. Кто на Перекоп пошёл?

— Володин.

— Подумай, кем его можно усилить.

— Давай-ка сперва возьмём Екатеринослав.

— М-да. Потеряла я колечко... — грустно пошутил Нестор. — Где жена-то моя?

— Где-нибудь в обозе. Найдётся, не иголка.

— Как думаешь, мы не завязнем под Екатеринославом?

— Не должны. До 20 декабря у Слащёва была надежда на Шкуро, на его две дивизии, но они 21-го полным ходом рванули на Ростов.

— Почему?

— Чёрт его знает. Или казаки забузили, или Деникин отозвал. У него сейчас трудные времена начинаются, грызня в Ставке.

— О-о, тогда надо скорей раздавить Слащёва и помочь Володину на Перекопе.

После отката дивизий Шкуро генерал Слащёв чувствовал себя в Екатеринославе, как воробей на колу. Но его контрразведка так свирепствовала, что попрятавшиеся по щелям большевики не раз поминали батьку как отца родного: «когда ж он выручит».

Однако Слащёв не хотел отсиживаться в осаде, он решил применить опыт своего врага — Махно, талантом которого открыто восхищался. Сгруппировав все силы на одном направлении, он мощным ударом смял пехоту 1-го корпуса и, не считаясь с потерями, скорым маршем рванул на Александровск. Совершенно неожиданно явился у Кичкасского моста, отбил 5 орудий, перешёл по льду на Правобережье и двинулся на Мелитополь.

Становилось ясно, что Слащёв рвётся к Перекопу. Махно отдал приказ Крымскому корпусу двигаться на Николаев и Перекоп, опередить белых. Но Слащёвский корпус оказался проворнее, он опередил Володина и занял Перекоп — эти ворота Крыма.

Хорошо продуманная операция по уничтожению Слащёва сорвалась. Это объяснялось не только стремительностью белых, но и ослабленностью повстанческих полков, поредевших в связи с тифом едва ли не вполовину. Белаш вместе с Петренко легли с тифом в Никополе. Прощаясь с Махно, Белаш сказал:

— Видимо, красные без боя возьмут Екатеринослав, он практически бесхозный. Езжай, Нестор, в Александровск, попробуй удержаться там. Если заболеешь, забивайся как можно дальше в хутора. Большевики тебе не простят ни прошлых грехов ни нынешних.

— Знаю. Вон только пришли в Полтаву и сразу же прихлопнули нашу газету. А мы в Екатеринославе их «Звезду» до самого отступления терпели. Я до сих пор уверен, она подвигла Полонского на измену. Нет, Витя, с большевиками мне тоже не по пути. Обидно, что теперь, когда мы разбили Деникина, обессилели от беспрерывных боёв и болезней, большевики явились пользоваться плодами наших трудов. Мы сегодня не можем им противостоять, а драться всё равно придётся, вот увидишь. Мужики наши свободолюбивы и долгого гнёта большевизма не выдержат.

— И опять кровь, — вздохнул Белаш.

— А как ты думал? На всякий случай скажи хоть, где тебя искать, если что-нибудь случится?

— На родине, в Новоспасовке, или около.

— Геройское это село — Новоспасовка, — искренне польстил Белашу Махно. — Вдовиченко — ваш, Куриленко, Белоус, Холдай, Середа; и все орлы, как на подбор.

— Спасибо, Нестор, за добрые слова. А где тебя-то искать, если что?

— Тоже вблизи моей родины — Гуляйполя. Только там у меня надёжные схроны.

Махно в сопровождении личной сотни и адъютантов направился в Александровск.

7 января 1920 года в штаб 45-й дивизии позвонил командарм-14 Уборевич и потребовал к телефону начдива.

— Товарищ Якир, сообщите, как у вас идут дела?

— Отлично, товарищ командарм, Екатеринослав заняли без боя, там не оказалось ни белых, ни махновцев.

— А где сейчас Махно?

— Он, по нашим сведениям, в Александровске. Там уже бригада Левинзона.

— Аевинзон выходил с ним на контакт?

— Да. Пытался. Но сам Махно с ним не разговаривал, есть слух, что он болен. Переговоры с Левинзоном вёл командир корпуса Каретников.

— Ну, и чем закончились переговоры? — спросил Уборевич.

— Каретников заявил Левинзону, что на политические темы говорить не будет, пусть, мол, об этом договариваются наш Реввоенсовет с вашим. Но готовы, мол, занять участок фронта, ибо враг у нас один.

— Так и сказал «врагу нас один»?

— Дословно, товарищ командарм.

— Какими силами располагает Каретников?

— У него приблизительно 1500 сабель и 6000 штыков.

— Так какая обстановка в Александровске? Под чьим он контролем?

— Там, товарищ командарм, как бы двоевластие. Моя 1-я бригада Левинзона и корпус Каретникова.

— А где махновский 3-й корпус?

— Он расположен на Правобережье от Никополя до Апостолова. О 1-м корпусе сведений пока нет.

— Со стороны махновцев есть какие-либо провокации?

— Пока нет, товарищ командарм, напротив, рядовые меж собой очень дружелюбны.

— Это плохо, товарищ Якир. Вы забываете о приказе № 180 товарища Троцкого, от И декабря.

— Мы помним о нём, товарищ командарм, и в любой момент готовы приступить к его исполнению.

— Мы тут посоветовались в Реввоенсовете, и товарищ Сталин предложил очень дельный план: дать приказ махновской армии следовать на польский фронт под Мозырь.

— Они наверняка туда не пойдут.

— Мы знаем, в этом и заключается хитрость плана. Мы тут же обвиним махновцев в невыполнении приказа, в дезертирстве и приступим к реализации нашего плана.

— Ну что ж, это остроумно. Только Левинзону надо подкинуть ещё одну бригаду, один он с Каретниковым не справится.

— Где сейчас ваш штаб, товарищ Якир?

— Мой штаб уже в Екатеринославе, завтра и я выезжаю туда. Там у меня будет провод с Харьковом.

— Туда мы и пришлём вам приказ главного командования для Махно. Одновременно вышлем постановление Украинского ревкома о разоружении махновцев за неподчинение приказу.

— Всё ясно, товарищ командарм.

— Тогда действуйте. Желаю успеха.

— Спасибо, товарищ командарм.

Законный отпуск по ранению получил начдив 8-й дивизии Червонных казаков Василий Васильевич Куриленко. В разрушенной, разорённой, оскудевшей стране куда ехать отпускнику? Конечно, на родину, там ждут родные, друзья, и даже при скудости найдётся кусок хлеба и чарка горилки ради встречи.

Пробираясь с польского фронта, Куриленко добрался наконец-то «до ридной Екатеринославщины» и был потрясён творящимся там беспределом. Его много раз останавливали военные патрули, требуя документы. Проверяли мандат, отпускное свидетельство и советовали:

— Будьте осторожны, товарищ начдив, по уездам свирепствуют махновские банды.

— Спасибо. Буду осторожен, — отвечал Куриленко, всё более и более мрачнея от увиденного и услышанного.

На одной из ночёвок ему как краснознамёнцу была предложена койка в одной комнате с командиром красного полка.

Молодой комполка («желторотик», как определил его для себя Василий) хвастался, как они, налетев на село, вылавливали махновцев и расстреливали. Куриленко неожиданно спросил:

— Вы не находите, товарищ, что такой жестокостью вы ещё более разжигаете костёр сопротивления повстанцев?

— Что вы, товарищ начдив, — отвечал «желторотик». — Мы исполняем приказ товарища Троцкого: калёным железом истреблять махновщину. А вожди знают, что делать.

— Ну да, конечно, вожди наши всё знают, — молвил Куриленко, но комполка не уловил иронии.

— Простите, товарищ начдив, а за что вы получили его, — кивнул «желторотик» на орден — свою тайную мечту, предел своего счастья.

— A-а, это-то. Да за одну операцию.

— За какую? — лип комполка.

— На польском фронте, — соврал Куриленко, хотя в действительности получил её одновременно с Махно за Мариуполь. — За кавалерийскую атаку.

Последнее было истинной правдой, но с географией пришлось покривить душой.

Из родных в Новоспасовке Куриленко застал только сестру. Отец его умер ещё задолго до революции, теперь скончалась мать, не дождавшись своего милого кормильца Васеньку. Узнав, что на Новониколаевских хуторах прячутся «якись наши хлопцы», Куриленко отправился туда. Отыскал их и ужасно обрадовался, увидев живыми Белаша, Петренку, Вдовиченко, Миронова.

— О-о, — вскричал радостно Белаш и кинулся обнимать дорогого гостя.

— Ты трохи погодь, Виктор, — гудел, улыбаясь, Вдовиченко. — Вин из красных, мабуть по наши души явился.

Но сграбастав Куриленку, так давил его в объятьях, что тот смеясь отшучивался:

— Трофим, ты ж сам мне душу выдавишь.

— Ах, Василь, Василь. Банишь шо зробили твои краснкжи. Ховаемся як зайцы линялые. Мы им Деникина раздолбали, а они за нас принялись.

— Вижу, братцы, всё вижу, — отвечал Куриленко, здороваясь за руку с Донцовым, Петренко, Даниловым и другими. — А где батька?

— Он где-то под Дибривкой схоронился, с Галиной и Феней.

— Что, с ним никого нет?

— Есть человек десять-пятнадцать, Зиньковский с ним. У них оружие есть, пулемёты. А у нас ни шиша.

— Как так? Почему?

— Так мы ж вон с Петренко в лазарете лежали в Никополе. А тут красные явились и давай всех наших командиров расстреливать. К нам вон Донцов прибежал: «Хлопцы, надо тикать, шлепнут вас». А мы с Петром едва на ногах держимся. Хорошо с ним два матроса были, помогли нам. Мы и рванули в Гуляйполе.

— А ты как там оказался? — спросил Куриленко Донцова.

— У нас в Хортице 7 бронепоездов стояло, эшелоны со снарядами. Вижу, красные на них лапу накладывают. Я успел один бронепоезд выхватить и ходу в Никополь. Там вижу, что и этот отберут, команду отпустил, а сам в лазарет вот за ними. Перед самым носом у красных ушли. Если б мы с оружием ехали, нас бы ещё в пути расстреляли. У красных приказ: кто с оружием, тот махновец и подлежит расстрелу. И до чего дошло, велят сдать оружие, но которые было понесли от греха сдавать, и этих стали расстреливать. И чего добились? Мужики — не дураки, раз так, стали не сдавать, а ховать понадёжнее: сгодится.

— Я своим сказал: по домам, хлопцы, вы все в отпусках пока, — объяснил Вдовиченко.

Донцов раздобыл где-то самогонки, принёс ковалок сала, хлеба, несколько луковиц, соль. Выпили по чарке за встречу. Куриленко возмущался:

— Нет, как они не понимают, что гонения не помогут. Наивно думать, что репрессиями можно разрешить все расхождения между городом и деревней, Красной Армией и махновцами. Я проезжал Киевщину, Черниговщину, Полтавщину, Екатеринославщину — всюду проливается невинная кровь. В штабах полно военспецов-предателей, которые умышленно уничтожают лучшие силы на Украине. Вместо того, чтоб идти на Крым, 13-я армия бросает все силы на ликвидацию повстанчества.

— Ой, не говори, Василий, — морщился Белаш. — Везде, где я ехал, творилось то же. Я едва сдерживался, так и хотелось крикнуть: «Дураки, что ж вы делаете, ведь махновцы с вами!»

— А 14-я армия? — продолжал Куриленко. — В ней раскрыта белогвардейская организация. К Деникину перебежал и начальник штаба. Очевидно, мы стали жертвой провокаций белогвардейцев. Возможно, всё-таки разберутся?

— Разберутся? — вмешался Бондарец. — Ты рассуждаешь, как красный командир, Куриленко, а не как повстанец. Вон видишь, как твои сослуживцы разбираются, расстреливают больных, стаскивают с кроватей. А кто тебе, твоей Красной Армии путь прокладывал?

— Ты что взъерепенился, Бондарец? — попытался Белаш осадить товарища. — Василий наш земляк.

— Земляк-то наш, да не нашего окрасу стал. Знамёна у нас с ним разные. Небось в бою срубил бы, не посмотрев на землячество.

— Стал бы я о тебя, Лука, руки марать, — прищурился насмешливо Куриленко.

— Ну, будет вам, — вмешался Миронов. — Трофим, чего скалишься, мужики того гляди сцепятся.

— Вот тоды и побачим, кто из них дурень, — сказал улыбаясь Вдовиченко. — Лонцов, разливай ещё по чаркам.

Спать ложились на полу, в покат, на подстеленные внизу тулупы, накрываясь шинелями и тужурками Белаш оказался рядом с Куриленко:

— Ты к нам какими судьбами?

— Да в отпуске по ранению.

— Надеюсь, не с нашего фронта?

— Нет, конечно, с польского. Как понимаю, меня сюда боялись посылать. А ну уйду к Махно.

— И надолго в отпуск?

— Был на месяц, но теперь, полагаю, насовсем. Лука прав, у Красной Армии знамя кровью пропитано, народной кровью. Не хочу мясником быть. На митингах большевики кричат за народ, а глянь, что с народом-то вытворяют. У батьки слова с делом никогда не расходились. А у них?

— Ну и правильно, Василий. Я от тебя другого и не ожидал.

Сейчас большевики, сами того не желая, готовят нам новую армию. Она будет позлее той, первой. Махно теперь красных зубами рвать будет. У него ведь они братьев расстреляли.

— Кого?

— Григория с Савой, а с ними и любимца батькиного Сашу Лепетченко.

Через день их отыскал на хуторе связной комкора-4 Павловского.

— О-о, товарищ Вдовиченко, — обрадовался он. — А я вас обыскался.

— Миша, ты откуда взялся?

— Ох, Трофим Яковлевич, мы все не дыша сидим в камышах.

— В плавнях что ли?

— Ну да. Мы же 8 января взяли Мелитополь. У Слащёва на хвосте сидели, он драпал от нас во все лопатки. Думали, подойдут красные, добьём его и Крым наш. А красные пришли и вместо того, чтоб помочь нам, накинулись на 15-й и 16-й полки, порезали пулемётами, мало кто уцелел. Мы с Володиным и с разведчиками ускакали, искать командира корпуса. Нашли Павловского: что делать? Не знаем. Из штабарма ни звука.

— Штабарму к тому времени было не до вас.

— Ну мы так и подумали, и тогда Павловский говорит: давайте прорываться в Крым. 20-го января мы заняли Перекоп и Армянский Базар. Белых там уже не было, но явились красные под командой некоего Эйдемана и нам — ультиматум: «Сложить оружие». Володин говорит: «Этой сволоте верить нельзя. Сложим оружие и нас тут же постреляют». Все согласились, решили, что надо прорываться. А куда? Володин говорит: «Надо в Крым через Слащёва»; его Прочая поддерживает: «Слащёв в портки наложил, его мигом сомнём». Но Павловский, как-никак командир корпуса: «Нет, теперь нам не до Крыма. Уходим на Днепр в плавни, там наши предки запорожцы всегда спасались. И мы переждём. Ну Володин с Прочаном взяли сотню лихих добровольцев и прорвались через Слащёва в Крымские горы. А мы — в плавни. Сейчас там и сидим. А тут Павловский и говорит: «Надо искать связи с другими, не всё же погибли. А то сидим как слепые котята». И говорит мне: «Дуй, Миша, на Новоспасовку. Если армия разгромлена, то Вдовиченко где-то там должен быть. Поищи. Пусть напишет, что делать будем?»

— А почему он тебя на Гуляйполе не послал?

— А потому что где-где, а уж в Гуляйполе у красных сейчас кровавый пир. Попасться — пара пустяков.

— Ну что ж, он прав. Штабарм в подполье, батька ховается.

— Где?

— Прости, Миша, не скажу. Мало ли что может случиться, не дай бог, попадёшься к красным, начнут пытать... В общем, лучше тебе не знать.

— Пожалуй, вы правы, Трофим Яковлевич, — согласился Миша.

— А Павловскому скажи, что мы живы, вон у нас и прибавка — красный начдив Василий Куриленко снова с нами, объелся красной каши. И как только выздоровеет батька, сядет на тачанку, созовёт орлов, слетимся и за все расстрелы с ними рассчитаемся. Об этом и в плавнях услышите.

В январе 1920 года Повстанческая Армия практически перестала существовать. Тиф и Красная Армия добивали её остатки. Уцелевшие повстанцы расходились по домам, припрятывали оружие, затаивались.

Умирающего, без сознания, Махно привезли в Гуляйполе, но Зиньковский настойчиво долбил, что здесь его оставлять опасно:

— Придут красные, обязательно найдут батьку. Расстреляют.

Куда его везти? Где спрятать? Это решали контрразведчики Зиньковский и Голик, вдвоём, без свидетелей.

— Везём в Дибривку, а там на хутор Белый.

Так договорились меж собой и решили никому не сообщать, даже братьям Нестора.

Зиньковский, словно ребёнка, вынес Нестора из хаты, положил в тачанку к сидевшей там жене. Больного укутали, и в сопровождении адъютантов и телохранителей выехали из Гуляйполя. За кучера сел сам Лев Зиньковский. Таврила Троян поинтересовался:

— Куда едем?

— Куда надо, туда и едем, — отвечал Голик.

Но и на хуторе Белом Зиньковский предупредил всех сопровождающих, чтобы никому не говорили, кто этот больной:

— И меж собой чтоб не поминали его имени. Услышу — язык отрежу.

Махно поправлялся медленно. Галина отпаивала его молоком. Он подолгу спал. Однажды ворвавшийся в хату Василевский с тревогой сообщил:

— Разъезд со стороны Дибривок!

Зиньковский, сграбастав спящего Нестора, унёс его в какую-то клуню и там вместе с Галиной заложил охапками сена. Всем остальным приказано было «сховаться» и не высовывать носа. С тачанок сняли пулемёты, закидали в углу соломой.

Нагрянувший разъезд красных обнаружил почти вымерший хутор, вызвали из одной хаты хозяина — старого дряхлого деда.

— Диду, у вас нет здесь посторонних?

— Чово? — отвечал глуховатый старик.

— Посторонних у вас нет? — прокричал ему едва не в ухо красноармеец.

— Ни. Шо вы, хлопцы. Видкуда?

Потребовав у хуторянок молока и напившись, разъезд убыл. Чубенко, спустившись с сеновала, возмущался:

— Господи, да мы б их как курят перещёлкали.

— Я тебе перещёлкаю, — показал ему кулак Зиньковский. — Хочешь сюда полк навести или заградотряд? Нам сейчас, пока у ндс на руках он, надо быть ниже травы, тише воды.

К концу января Нестор стал выздоравливать, появился аппетит, стал крепнуть голос. И однажды поздно вечером, когда в темноте, даже не зажигая лучины, около его ложа сидели самые близкие, негромко сказал:

— Я тут, хлопцы, стишок сочинил. Може послухаете?

— С удовольствием, — сказал Василевский.

Его поддержали остальные, радуясь: раз заговорил «Пушкин» о стихах, значит, дело на поправку пошло. И Махно начал в полной тишине:

— Нищая страна, нищие стоят, а кругом война, а кругом разврат. Мужику опять говорят: «Замри!» И в Кремле опять новые цари. И кормильца вновь ещё ниже гнут, и свистит над ним большевистский кнут. Где сулили рай — расцветает ад, но не умирай, не сдавайся, брат. Встану за тебя я — твой верный друг и, тебя любя, за тебя умру.

Голос чтеца словно растаял в темноте. Было тихо, лишь где-то за печью стрекотал сверчок. И тут с печи донеслось хриплое, стариковское:

— Гарно як. Складно. Чи ни Тараса писня?

— Угадал, диду, — весело отвечал ему Троян.

На ложе засмеялся, закашлялся Нестор:

— Ну как?

— А тебе того мало, что с печи звучало, — сказала Галина, сама дивясь своей рифме.

Все засмеялись, и в темноте стало как-то теплее и покойнее. Раз пошли стихи, значит, он выздоравливает.

На следующий день Нестор поднялся с ложа и, одетый женой в шубейку, вышел на улицу. С жадностью вдыхая морозный воздух, говорил жене:

— А уж весной пахнет, Галочка.

По-за спиной перемигивались контрразведчики, два Левы: «Ожил наш Пушкин». После обеда, чистя свой маузер, Голик говорил Зиньковскому:

— Вот помяни моё слово, в феврале он рванёт в драку.

— Да, — согласился Зиньковский. — Его трудно будет удержать, это и по стихам чувствуется.

Именно в эти дни пришло страшное трагическое известие из Гуляйполя — красные расстреляли обоих братьев Нестора и Сашу Лепетченко. Махно сразу замкнулся, затосковал, во сне вскрикивал, плакал, а то и рыдал. Но днём был мрачен и тих, ел через силу, как бы отбывая повинность. Никто, даже жена, старались не лезть к нему с разговорами, понимая, что творится в его мятущейся душе, и так — целую неделю. Зиньковский меж тем каждый день отправлял в разные стороны разведчиков. И как-то, когда в сенцах один из них ему докладывал о заградотряде, рыскающем в уезде, Махно позвал:

— Зиньковский, зайди сюда. Что там нового? О чём докладывал Гриша?

— Да Гриша был в разведке, обнаружил заградотряд. Рыщет по уезду, тебя ищет.

— Где он сейчас? — спросил Махно и глаза его засветились холодным блеском.

— В Успеновке.

— Запрягай коней в тачанки, атакуем сволочей.

— Да ты что? Поправься хоть, — пытался возразить Зиньковский.

— Исполняй приказ, — жёстко ответил Махно. — Мне что? Повторять?

— Но их более сотни, а нас в десять раз...

— Лева, — прорычал Махно. — Не гневи меня.

Стали выкатывать тачанки, устанавливать на них пулемёты.

— Женщины остаются, — сказал Зиньковский.

Махно, сверкнув в его сторону колючим взглядом, приказал:

— Галя, к пулемёту на первую тачанку.

Ничего не осталось делать Фене Гаенко, как сесть на вторую тачанку к Зиньковскому.

Сев в первую тачанку, Нестор, кутаясь в бурку, приказал Василевскому, восседавшему на облучке:

— Гриша, гони на Успеновку.

Заградительный отряд (то же, что карательный), действительно искавший Махно* построившись, выходил из Успеновки, когда сзади вдруг ударили пулемёты, мигом скосив хвост строя. Отряд горохом сыпанул в разные стороны.

— Стой! Стой! — закричал комроты, ехавший верхом на коне. Но тут же был сражён пулемётной очередью.

— Ложи-и-ись! — кричали командиры взводов.

Это было для них полной неожиданностью. Они ночевали в Успеновке, расстреляли несколько крестьян, которые, по мнению командира, служили у «бандита Махно», усмирили село. Оставляли его притихшим, испуганным, сломленным. Лишь кое-где из дворов слышались приглушённые рыдания женщин, оплакивавших расстрелянных. Торжествуя победу, с чувством исполненного революционного долга, выступили каратели из села. И вдруг — пулемёты. Все легли, уткнувшись носами в снег.

Кончилась стрельба, от села прискакало с десяток всадников и один из них (это был Чубенко) громко гаркнул:

— Вы окружены. Кто встанет с винтовкой, немедленно будет расстрелян. Бросайте оружие!

Около ста пленных пригнали в село. Махно, встав в тачанке, приказал:

— Пусть командиры и коммунисты выйдут из строя.

Неспешно, раздумчиво стали выходить из строя. Набралось около 10 человек.

— Так мало? — сказал Махно и обернулся к Чубенке: — Пригласи сюда ныне овдовевших и осиротевших.

Явившиеся заплаканные женщины обходили строй пленных, выхватывали из него то одного, то другого:

— Вот этот злыдень мово Ваньку.

— А ну выходи, чего ховаешься, Иуда.

— Иди, иди, отвечай за Мишу.

Так с командирами и комиссарами набралось 15 человек, всех, кого называли женщины, вытаскивал перед строем Чубенко с хлопцами.

— Ну вот теперь другое дело, — повеселел Нестор, но от его «весёлости» даже у своих холодило под сердцем, чего уж говорить о заградотрядниках.

— Вы шукали меня? — заговорил Батько. — Вот я пред вами, Нестор Махно. Глядите и больше не увидите.

Он подошёл к крайнему, прищурил глаза и вдруг, со звоном выхватив саблю, крикнул:

— Эт-та за Гришу, — и пошёл пластать подряд, почти рыдая: — За Саву... За Сашу... За Гришу...

Кто-то из обречённых не выдержал, выскочил из ряда, пытаясь бежать, но Нестор деловито перекинул саблю в левую руку, правой выхватил маузер и с первого выстрела положил убегавшего.

Врассыпную бросились женщины, только что вытаскивавшие из строя палачей их мужей и братьев, слишком тяжела была картина.

Вид Махно был столь страшен, что его жена беспокойно крикнула Зиньковскому:

— Лёва, что ж вы смотрите? Он же не в себе.

— Батя, — приблизился было Зиньковский к Махно. — Успокойся.

Но тот вдруг обернулся к нему, брызгая слюной, прорычал почти по-звериному:

— Н-не подходи, з-зарублю!

И опять начал рубку, повторяя: «За Гришу, за Саву, за Сашу».

Прикончив последнего, выдохнул:

— И только, — и откинув саблю, пошёл пошатываясь к тачанке. По лицу его катились слёзы. Галина хотела утереть их, но он оттолкнул её руку и, едва сдерживая рыдания, спросил:

— Ты думаешь, я по этим сволочам плачу? Я по братьям тоскую, по Саше...

К тачанке подошёл Чубенко.

— А куда этих, батько, велишь? Под пулемёт?

— Они рядовые, Алёшка, — заговорил севшим едва не до шёпота голосом Нестор. — Им мозги большевики заморочили. Объясни, за что мы боремся — и на все четыре стороны.

— А шинелки снять? Всё-таки Серёгину запас.

— Решайте сами.

Чубенко с Серёгиным, решив, что надо обзаводиться хозяйством, сняли с красноармейцев ремни с подсумками, шинели, милостиво оставили им шапки: «А то ухи отморозите».

— Чешите, куда хотите, да говорите спасибо батьке, что не велел вас расходовать. А жаль.

Человек пять не захотели раздеваться, заявив, что хотят к ним, к махновцам.

— Это как решит батько, — сказал Чубенко и отправился к Махно. — Нестор Иванович, там есть к нам добровольцы. Принимать?

— Из кого?

— Ну из этих заградников.

— Нет. Заградники все порченные, предадут в любой момент. Из местных хлопцев можно и даже нужно.

Из местных назвались десять и тут же получили винтовки с подсумками и шинели, ещё не остывшие от прежних хозяев. Трофеи были неплохие — около сотни винтовок, два пулемёта, тачанки и целый воз шинелей. Отряд сразу удвоился.

— Теперь на Гуляйполе, — сказал вечером за ужином Нестор.

— Но там, говорят, бригада и артиллерия, — сказал Голик.

— Вот и хорошо, нам пушки годятся, а то вон Шаровский изголодался по ним.

— Верно, без пушек какая война, — согласился Василий.

Добровольческая армия стремительно катилась на юг. В Новороссийском порту творилось столпотворение — туда отходили и донцы, и кубанцы, и добровольческие части, уже давно потерявшие веру в победу.

Не верил в неё уже и сам генерал Деникин, и, понимая, что тяжелейший груз ответственности за поражение ляжет на главнокомандующего, он принял твёрдое решение оставить этот пост.

Переместившись со своим штабом в Феодосию, он отдал приказ генералу Драгомирову собрать 21 марта в Севастополе совещание высшего командного состава и избрать нового главнокомандующего, которому бы он — Деникин мог передать бразды правления.

В день начала Военного Совета группа генералов собралась на квартире генерала Витковского, где было принято решение просить Деникина не оставлять своего поста.

— Господа, я полагаю, у нас нет альтернативы Антону Ивановичу, — говорил Витковский. — Надо уговорить его оставаться на посту до конца.

— Да, — поддержал генерал Улагай. — Коней на переправе не меняют. Всё это чревато осложнениями на фронте.

— Где вы видите фронт, генерал? — не скрывая иронии, спросил Сиротин. — Он весь собрался в клубок в Новороссийске.

— Вот Деникин и прилагает усилия, чтобы переправить дончаков и добровольцев в Крым для усиления группировки Слащёва.

— С минуты на минуту Должен подъехать Кутепов. Интересно знать его мнение по вопросу отставки Деникина.

Приехавший мрачный генерал Кутепов, выслушав мнение генералов в отношении Деникина, не сошёлся с ними:

— Я знаю, что упрашивать Антона Ивановича бесполезно, господа. Он твёрд в этом решении, надо думать о его преемнике.

— Мы хотим всё же дать ему в Феодосию телеграмму, — сказал Витковский.

— Не советую. Насколько мне известно, Драгомиров уже упредил вас, он дал распоряжение не принимать в Ставку никаких телеграмм без его разрешения.

— Но это же самоуправство, — возмутился Улагай.

— А я считаю, что это разумный шаг, — не согласился Кутепов. — Этими верноподданическими телеграммами мы только раздражаем Деникина. Есть его приказ, его надо исполнять. Честь имею, господа. Не забывайте, Военный Совет начнётся в 2 часа дня.

— Мало ли что говорит Кутепов, — заявил Витковский. — Он всегда недолюбливал главнокомандующего. Я предлагаю всё же послать телеграмму Антону Ивановичу.

— Так в чём дело? — сказал Ползиков. — Давайте составим. По-моему, никто не возражает.

— Как дроздовцы, марковцы? — спросил Витковский.

— Мы все «за», — были единодушны представители добровольческих дивизий.

— В таком случае, я продиктую:

«Собравшись для участия в Военном Совете, — начал диктовать Витковский, — дивизии добровольческого корпуса единодушно решили просить Ваше Превосходительство остаться во главе армии. В дивизиях верили и всегда будут вам верить, и не мыслят другого главнокомандующего кроме Вас. Оставление Вами своих верных войск грозит несомненной гибелью нашего общего дела и приведёт к полному распаду армии».

— Превосходно сказано, — заметил Улагай, — прочувствованно. Адъютант, отправьте телеграмму.

Дворец, где намечалось проведение Военного Совета, был окружён усиленной охраной с пулемётами, патрулями, беспрерывно прохаживающимися по прилегающим улицам.

Открыв совещание, генерал от кавалерии Драгомиров зачитал письмо Деникина.

— Господа, я, как председатель Военного Совета, помимо приказа главнокомандующего получил и его письмо, которое прошу внимательно выслушать и принять нужные решения. Итак: «Многоуважаемые господа. Три года российской смуты я вёл борьбу, отдавая ей все силы и неся власть, как тяжкий крест, предназначенный судьбою. Бог не ниспослал успех нашим войскам; и хотя вера в жизнеспособность армии и в её историческое призвание мною не утеряна, порвана внутренняя связь между предводителем и армией, я более не в силах вести её. Предлагаю Военному Совету избрать достойного, которому я передам власть и командование. Уважающий вас А. Деникин».

Первым слово взял генерал Слащёв:

— Господа, я вижу здесь делегатов от всех частей и особенно щедро здесь представлен 1-й корпус, почему же мой 2-й корпус представлен лишь мной и моим заместителем? Это несправедливо.

— Уважаемый Яков Александрович, — заговорил Драгомиров. — Я действовал согласно приказу главнокомандующего, в котором как раз говорилось, что от Крымского корпуса в силу боевой обстановки норма представительства должна быть меньше. Согласитесь, вы же не могли отправить командиров полков на совещание?

— Конечно, нет.

— Я постараюсь при голосовании учесть ваше мнение о представительстве.

— Что касается моего мнения, Абрам Михайлович, то я считаю недопустимым выборы главнокомандующего, мы в конце концов не Красная Армия и не махновцы, где командиров выбирает толпа.

— Но здесь, смею заметить, не толпа, а Военный Совет.

— Как быстро мы забыли 17-й год, когда солдатня разгоняла офицеров и тоже избирала себе командиров. О каком порядке может идти речь?

— Что вы предлагаете, Яков Александрович? — нетерпеливо сказал Драгомиров.

— Я предлагаю, да и не я один, просить главнокомандующего самому назначить себе преемника, как это и положено по всем уставам.

Однако со стороны Добровольческого корпуса никто не спешил высказываться, отмалчивался и Кутепов. Выступил новый начальник штаба армии генерал Махров, только что сменивший Романовского:

— Господа, я должен решительно заявить от имени главнокомандующего, что он ждёт вашего выбора. Он хочет видеть во главе армии не того, кто угоден ему, а того, кто уважаем генералитетом. Неужели это не понятно? В конце концов есть приказ главнокомандующего, в котором он доверяет нам назвать достойного.

— Всё, господа, — решительно сказал председательствующий. — Сейчас каждый получит лист бумаги и без всякого давления извне напишет фамилию желательного преемника.

— Ваше превосходительство, разрешите мне выразить мнение моряков.

— Да, прошу вас. Господа, прошу выслушать мнение начальника штаба Черноморского флота, капитана 1-го ранга Рябинина.

— Мы все должны неукоснительно исполнять приказ главнокомандующего и избрать ему заместителя. По мнению офицеров флота, таким заместителем может быть генерал Врангель.

— А где он сам?

— Он в Константинополе ведёт переговоры с англичанами.

— Я не уверен, что эта кандидатура устроит главнокомандующего, — сказал Слащёв.

— Почему? — спросил Драгомиров.

— У них с Врангелем всегда были трения.

— Господин Витковский, о чём вы там ведёте переговоры? — поинтересовался председательствующий, заметив бурные перешёптывания с командирами дроздовской, марковской и алексеевской дивизий.

— Мы выясняем общее мнение по этому вопросу, ваше превосходительство.

— Ну и каково оно?

— Мы приняли решение не участвовать в выборах.

— Значит, вы не хотите исполнить приказ главнокомандующего?

Спор разгорелся, и кто-то, утомившийся от его бесплодности, предложил:

— Давайте сделаем перерыв.

— Хорошо, — охотно согласился председательствующий. — Полчаса перерыва, господа.

Слащёв, проходя мимо Драгомирова, сказал:

— Ваше превосходительство, позвоните главнокомандующему, объясните ситуацию, пусть сам назначит себе заместителя.

— Яков Александрович, я звонить не буду. Я в отличие от вас намерен исполнить данный мне приказ.

— Каким образом?

— Приму другие меры.

«Другие меры», принятые на следующий день Драгомировым, многих обескуражили. Ночью он разделил Военный Совет на две неравные группы и в кабинет к себе впустил только высших генералов, не ниже командиров корпусов, остальным, «низшим», приказано было совещаться в зале на нижнем этаже. В верхнюю не был допущен даже генерал Витковский, не говоря уже о командирах марковской и дроздовской дивизий.

Все понимали, что решение будет принято «наверху». Члены Совета бродили по дворцу, собирались кучками, возмущались, что совещание не начинается и неизвестно, начнётся ли сегодня.

— Меня ждут в дивизии, что я скажу своим подчинённым, что меня здесь держали за дурачка, — возмущался полковник.

— Это возмутительно, — поддакивал другой. — Драгомиров обращается с нами, как с мальчишками.

— Господа, надо вызвать Кутепова. Он хоть посвятит нас в происходящее. Что за чертовщина.

Однако все попытки проникнуть в тайну комнаты высокого начальства никому не удались. Наконец появился генерал Махров и сообщил:

— Господа, сегодня прибыли генерал Врангель и делегация англичан с очень важными, я бы сказал, необычайными предложениями. Сейчас будет перерыв, и совещание продолжится в 8 часов вечера. Высшее командование будет заседать здесь, в этой угловой комнате, а вы внизу, в зале, господа.

— Почему же нас не допускают сюда, мы тоже имеем право голоса, — возразил один полковник.

— Выбирается ведь не командир дивизии, а главнокомандующий, — сказал Махров, — поэтому давайте и доверим это высшим командирам. Ну а потом, естественно, вам обязательно представят избранного.

Вечером во дворце появился озабоченный Врангель, одетый в чёрную черкеску и высокую папаху. Барон был молчалив и мрачен.

Едва началось совещание, слова попросил Слащёв:

— Господа, у меня фронт и потом, я же сказал, что я противник выборов, мне нечего здесь делать.

— Ну как, господа генералы, — взглянул Драгомиров на присутствующих. — Отпустим генерала Слащёва?

— Господа, я привёз очень важные, сказал бы, судьбоносные новости, — заговорил наконец Врангель, — и поэтому никому не советовал бы покидать совещание даже ради фронта. А вам, Яков Александрович, тем более.

Из присутствующих только Кутепов знал причину настойчивости Слащёва на назначении, а не на выборах преемника Деникина. Слащёв был убеждён, что именно его Деникин назначит главнокомандующим, как единственного из генералов, удерживающего фронт.

— Итак, господа, — продолжал Врангель, — я привёз в Севастополь английский ультиматум Белой Армии. Правительство Великобритании предлагает нам остановить неравную борьбу с большевиками и при посредничестве Лондона вступить в переговоры с Советским правительством.

— Но, господа, это же предательство, — воскликнул генерал Шиллинг. Но Врангель даже не взглянул в его сторону.

— Правительство Великобритании обещает выговорить у большевиков амнистию всему Крыму...

— Держи карман шире, — вздохнул Богаевский.

— ... Если Белая Армия не согласится на условия английского правительства, то оно прекращает помощь ей в борьбе с большевиками.

— Вступать в переговоры с быдлом? — возмутился Покровский. — Вы, барон, готовы на это?

— Нет, разумеется, — отвечал Врангель. — Я считаю, сегодня наша главная задача выйти из игры с меньшими потерями, спасти армию для грядущей борьбы с большевизмом.

Врангель, закончив краткую речь, сел.

— Позвольте мне, — поднялся генерал Богаевский.

Этот ультиматум косвенно говорит нам, что англичане уже готовятся признать большевистское правительство. Иначе я и не воспринимаю этот демарш Лондона. И Пётр Николаевич совершенно прав, видя сегодняшнюю нашу задачу в спасении армии. Поэтому я предлагаю избрать главнокомандующим барона Врангеля, отлично знающего наше сегодняшнее положение, имеющего взаимопонимание с англичанами, а главное, точно знающего, что в данной ситуации надо делать.

— Ваше превосходительство, — обратился Драгомиров к Врангелю. — Поскольку на совещании уже дважды — вчера и сегодня — прозвучала ваша фамилия, позвольте нам обсудить вашу кандидатуру без вас.

— Я понял, — ответил барон и, поднявшись, вышел.

Едва за ним закрылась дверь, как Слащёв сказал:

— Но утвердит ли его Деникин, вы же знаете их натянутые отношения.

— Раз Деникин положился на Военный Совет, он согласится, — сказал Драгомиров. — У кого будут более веские возражения? Что-то молчат наши добровольцы? Александр Павлович?

— А что тут говорить, — пожал плечами Кутепов. — Честно признаюсь, не велика эта честь — собирать разбитые горшки.

— А собирать надо, — усмехнулся председательствующий. — Итак, как я понимаю, других кандидатур нету. Пригласите барона, обрадуем его.

Однако Врангель, по крайне мере внешне, не выказал никакой радости по поводу избрания его главнокомандующим, а сразу поставил жёсткие условия:

— Я встану во главе Белой Армии только после того, как вы согласитесь, что моим главным действием на посту главнокомандующего будет не переход в наступление против большевиков, а только вывод армии с честью из создавшегося тяжёлого положения.

Такое согласие было дано.

— Я готов, господа, — торжественно заявил Врангель.

— Я иду на связь с Деникиным, — сказал Драгомиров. — Идёмте со мной, Пётр Николаевич. А вас, господа генералы, прошу спуститься в зал, присоединиться к остальным и ждать нас.

Вскоре к истомившимся ожиданием офицерам вошли Драгомиров и Врангель, все встали. Драгомиров развернул лист бумаги:

— Господа офицеры, слушать приказ вооружённым силам юга. Параграф первый: генерал-лейтенант барон Врангель назначается главнокомандующим вооружёнными силами Юга России. Параграф второй: всем, шедшим честно со мною в тяжкой борьбе — низкий поклон. Господи, дай победу армии и спаси Россию. Генерал Деникин.

В зале царила мёртвая тишина. Врангель, поблагодарив всех, закрыл совещание, но попросил задержаться ненадолго генерала Слащёва.

— Доложите, пожалуйста, как дела на перешейке?

— Плохо, ваше превосходительство. У меня всего 5 тысяч штыков. Одно спасает, Красная Армия сцепилась с Махно, на какое-то время забыв о нас.

— С Махно? — удивился барон. — Это любопытно. Выходит, наш вчерашний противник обеспечивает наше предполье?

— Выходит так, ваше превосходительство.

Но это не может продолжаться долго, рано или поздно его сомнут, слишком неравные силы.

— Я понял вас, генерал. В ваше распоряжение поступят Добровольческие дивизии, несколько артиллерийских батарей. Вы должны сделать перешеек неприступным.

— Я готов, ваше превосходительство, — щёлкнул каблуками совсем по-молодому Слащёв. — Красные расшибут нос о мои редуты.

В ночь с 22 на 23 марта от Феодосии рванули в море два миноносца — английский и французский. На корме английского, подняв воротник шинели, стоял генерал Деникин. Понимая состояние своего шефа, генерал Романовский запретил кому-либо приближаться к нему.

Деникин смотрел на удаляющийся во тьме берег, набегающие слёзы застилали глаза, но он не отирал их. Губы его невольно шептали сокровенное:

— Россия... Прощай. Увижу ли я тебя свободной.

Он навеки прощался с Родиной. Внизу глухо стучала машина. Горло сдавливал горький ком. Вдали мигали редкие огни уходящего берега. За кормой бурлила вода, взбиваемая винтами.

Деникинский фронт был ликвидирован, и Красной Армии приказано было пешим порядном идти на Польский фронт. И идти, не бездельничая, а устанавливая в каждом селе революционный порядок, в который, по мысли Ленина, входило искоренение махновщины, сбор продовольствия, разоружение населения. За сокрытие оружия полагался расстрел на месте, за мелкие нарушения — штраф, который предпочитали брать не деньгами, а натурой.

С одной стороны, Советская власть не хотела брать деньги, с другой — навеливала их. Именно в эти дни Екатеринославский губчека издал приказ № 154 «Об ответственности лиц, отказывающихся принимать советские денежные знаки»:

«За последнее время в городе наблюдаются отказы торговцами в принятии денежных знаков РСФСР, главным образом крупных купюр последнего выпуска.

Предупреждаю, что отказ в принятии таковых будет рассматриваться как непризнание Советской власти и виновные будут привлечены к ответственности по законам военного времени.

Председатель комиссии Рудаков, Секретарь Волжин».

Чекистские «законы военного времени» хорошо были известны населению. Вождь предусмотрел даже порядок прохождения войск через села. Первыми, понятно, проходят кавалерийские части, производят сбор и ссыпку зерна в поповском или помещичьем амбаре. За кавалерией является пехота, как бы закрепляя Советскую власть на селе. Если село или какая-то волость проявляет явное неудовольствие, то воинской части разрешается задержаться до двух недель для усмирения недовольных. Если же где-то красноармейцы совершат грабёж или насилие, то это следует сваливать на махновцев. В Красной Армии не должно быть грабежей, утверждали вожди, и эта установка пережила их самих. В советской литературе и кино красноармейцы сплошь были замечательными, чуткими людьми, а уж у комиссаров разве что ангельские крылья не вырастали.

Красноармейцы же были не лучше других, они тоже внесли свою кровавую лепту на алтарь Гражданской войны, а уж о чекистах и говорит нечего, за ними горы трупов, по большей части невиновных людей. Дичала страна, лишь землепашец помнил о своём главном предназначении — растить хлеб. Кругом шли бои, трещали пулемёты, рвались снаряды, а он шёл за плугом, засевал поле, и уж тогда только доставал из потайного места винтовку или пулемёт и отправлялся до батьки. Только ему и верили крестьяне, никому более, только в нём они видели своего надёжного заступника.

Именно Махно из всех воюющих сторон провозглашал Вольный Советский Строй, отрицал любую власть и насилие над мужиком, отдавая ему право решать самому свою судьбу. Для того регулярно и собирались съезды трудящихся и повстанцев, решавшие вопросы не только военного, но и хозяйственного и культурного строительства. Собирались при любых, даже самых отчаянных обстоятельствах, порой рискуя жизнью и свободой делегатов.

Поскольку махновская армия всегда формировалась на добровольной основе, то и на этот раз Нестор рассчитывал на быстрый рост отряда. Однако люди уже устали от войны, болезней и многие уклонялись от вступления в отряд. Это злило Махно и под пьяную руку он в Гуляйполе даже пускал в ход плётку:

— Ах, хочешь, чтоб за тебя воевали другие: получай же, получай.

Одного из бывших повстанцев загнал плёткой на реку, на хрупкий лёд и едва не утопил.

Однако, как бы там ни было, начав в феврале с 10 сабель и с двух тачанок, Махно к маю уже имел 2 тысячи штыков и 150 сабель. До этого времени Нестору везло, отчасти потому, что он появлялся там, где его меньше всего ждали, эта внезапность и быстрота обеспечивали ему победу над противником, во много раз превосходящим его по численности.

После расстрела комиссаров и командиров Махно обязательно проводил митинг с рядовыми, на котором подробно и доступно объяснял красноармейцам, за что он борется, и призывал вступать в его отряд под чёрное знамя анархии. Красноармейцы, по большей части вчерашние крестьяне, вполне понимали батьку, соглашались с его вескими доводами и тут же вступали в его Повстанческую Армию.

— Верно гутарит этот батька. Сразу видно, из наших, из мужиков.

Прельщала красных пехотинцев батькина армия ещё и тем, что практически вся была на колёсах, а не месила лаптями степные долгие вёрсты, как это было в Красной да и в Белой армиях.

— Жалет нас батько-то, не то что энти комиссары.

Была эта армия почти неуловимой, поскольку нигде надолго не задерживалась. Покормили лошадей, поели сами что бог послал — и вперёд. А если задерживались на сутки-другие, чтобы отоспаться, то где-нибудь на глухих хуторах, рассылая во все стороны разведчиков, чтобы смогли вовремя предупредить об опасности.

Налетали внезапно, но регулярно на родной Махноград-Гуляйполе, вырубали стражников, пленили какую-нибудь часть. И вечером в театре давали силами собственных актёров представление. Сам глава культпросветотдела армии Антон Матросенко, лихо отплясывая, поёт частушки:

Личность батьки Махно интересовала и белых и красных в их самых высоких сферах. Вызвав к себе Слащёва, Врангель допытывался:

— Яков Александрович, что собой представляет этот пресловутый батько Махно?

— Махно, ваше превосходительство, отличный тактик, и в своё время он мне с Май-Маевским немало крови попортил.

— Но посмотрите, что он делает с красными. Он же громит их полки, тем самым косвенно помогая нам.

— Вот именно, косвенно.

— По разведданным, у него трудности с оружием. Что, если на этом нам поискать с ним союза?

— На союз с нами он вряд ли пойдёт, ваше превосходительство. Он ярый анархист и не приемлет никакой власти, на этом и с большевиками разошёлся.

— Если он с большевиками разошёлся, почему бы ему не сойтись с нами, не принять нашей помощи? Насколько мне известно, когда он сражался на стороне красных, они ему оружием не очень помогали. А мы бы помогли. А?

— Не берусь советовать, ваше превосходительство. Но ведь Махно, в сущности, разбойник, хотя, не скрою, очень талантливый.

— Ах, Яков Александрович, в этой войне все были как разбойники. Да, да, если б наши добровольцы вели себя добропорядочно в походе на Москву, мы бы обязательно взяли её. Ну не мне вам рассказывать, что они творили. Порки, казни, пытки. А результат — драп до Новороссийска.

Теперь вот сидим на полуострове, ждём у моря погоды. И заметьте, как это ни смешно, благодаря Махно нас ещё не вышибли отсюда. Так что де-факто он уже наш союзник, теперь осталось оформить это де-юре.

— Можно попробовать, ваше превосходительство, но прежде надо найти с ним точки соприкосновения.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, скажем, его ненависть к Троцкому, к комиссарам, к продотрядчикам.

— Вот это ценная мысль, Яков Александрович, — похвалил барон Слащёва. — На этом мы, пожалуй, сыграем. Надо найти человека для посылки к Махно, кто б его знал в лицо.

— У меня есть такой, ваше превосходительство, он даже, кажется, знаком с ним. Некто Михайлов.

— Вот и отлично.

В Москве вождь революции товарищ Ленин приказал связать его с Дзержинским.

— Феликс Эдмундович, в мае с Украины донесли, что 1-я Конная уничтожила Махно. А вот передо мной сообщение, обозначенное началом июня: у Махно уже 5 тысяч штыков. Кто врёт: 1-я Конная или Харьковские товарищи?

— Не врёт никто, Владимир Ильич. После разгрома под Успеновкой Махно отправился на север Екатеринославщины, объединился с несколькими отрядами повстанцев.

— До каких пор мы будем терпеть этого бандита, товарищ Дзержинский? В ваших руках меч революции.

— Я понял вас, Владимир Ильич.

— Езжайте лично в Харьков и проведите эту операцию сами. Никакой пощады мерзавцу, никаких послаблений. Об исполнении немедленно телеграфируйте.

Вожди революции и высокие красные начальники, клявшиеся на каждом углу в любви к пролетариату, при полной разрухе и нищете в стране, устроили свой быт не хуже царского. Почти у каждого был собственный вагон со спальней, кабинетом и прочими удобствами, личные повара и охрана. Именно из такого поезда комфронта Тухачевский и руководил войной с поляками.

Начало войны было вполне обнадёживающим, уже в конце мая освободили Киев. Первая Конная 8 июня заняла Бердичев и Житомир, конный корпус Гая освободил на правом фланге Минск и Молодечно. Поляки отступали, и к середине августа Красная Армия была в 15 верстах от Львова и в 10 от Варшавы.

В поезде главнокомандующего все ликовали: «Ещё удар и Польша будет поставлена на колени». Повара задумывались над меню для победного пира, сам Тухачевский по карте обозначил направление решающего удара в обход Варшавы конными группами.

Был бы командующий поближе к фронту, видел бы он уставшую, измотанную армию, возможно, решение было бы иным. Но первые победоносные операции вскружили голову молодого 27-летнего комфронта. Не учтена была потенциальная энергия противника, сжатого, словно стальная пружина, и оттеснённого к своей столице. Именно в этот момент ударная группа польского диктатора Юзефа Пилсудского повела наступление на открытый левый фланг Тухачевского и опрокинула его. Окружила главные силы красных и прижала их к Восточной Пруссии.

Телеграфная связь окружённых с главнокомандующим прервалась, они остались без снабжения, без снарядов и патронов, без руководства. Остатки разбитой армии и корпус Гая прорвались в Восточную Пруссию, где и были интернированы.

Эта катастрофа, в дальнейшем тщательно замалчиваемая большевиками, заставила Советское правительство уже 17 августа заговорить о перемирии с Польшей. Тем более что на юге к этому времени Врангель, захватив Таврию, настолько осмелел, что высадил десанты в районе Тамани между Новороссийском и Анапой и под станицей Новониколаевской, в 70 километрах от Т аганрога.

На экстренном совещании Реввоенсовета Повстанческой армии 28 августа в селе Петровское начальник оперативного отдела Белаш, докладывая сложившуюся обстановку, говорил:

— Десант Назарова, по нашим данным, имеет намерение выйти на Дон и поднять там восстание казаков против Советской власти. Мы должны лишить его этой возможности.

— С каких это пор, Белаш, ты стал жалеть Советскую власть, — съехидничал Попов.

— Я анархист и никакой власти жалеть не могу, но и усиливаться белогвардейцам, считаю, мы не должны позволять.

— Хорошенькое дельце, — возмутился Куриленко. — Мы будем бит)> белогвардейца Назарова, а нас в это время сзади будет лупцевать Чаплинская группировка красных.

— Ну а что ты предлагаешь, Василий Васильевич? Ты — бывший красный начдив? Что?

— Я рубака, а ты начальник штаба, оперативник. Думай, — говоря это, Куриленко выразительно взглянул на Махно: а ты, мол, чего молчишь? Нестор вполне понял этот взгляд, сказал:

— Я полагаю, сперва раздолбаем чаплинцев, чтоб не мешались под ногами, потом займёмся Назаровым. Начальник оперативного отдела прав, Врангелю нельзя давать усиливаться, тем более тогда, когда Москва потерпела поражение на западе, не хватало нам ещё одного диктатора в лице барона.

— Но и Троцкий с Лениным тоже не конфетки, — не унимался Попов.

— С ними рано или поздно придётся договариваться, — отвечал Белаш. — А чтоб они были посговорчивее, надо показать им нашу силу и неиссякаемость. Сейчас от Киева до Бахмута, уже не говоря о Екатеринославщине, восстаёт народ. Рано или поздно большевики поймут, что Украине надо дать автономию. Вот тогда они станут искать ту авторитетную в народе силу, с которой можно будет вести переговоры. И зря ухмыляешься, Попов, этой силой будет махновщина. Думаешь, случайно они охотятся за нашим батькой? Ты посмотри, как нас поддерживает народ. А их?

— Хорошая поддержка, ничего не скажешь, — усмехнулся Попов. — У нас 85 боевых тачанок, а за нами скачут ещё 200 крестьянских, чтобы при захвате города пограбить склады с продовольствием и барахлом.

— Ничего. Пусть скачут, — сказал Махно. — Город столетиями грабил деревню, пусть теперь и крестьяне его пограбят.

— Ладно бы продукты и барахло, а то вижу одно: везёт на возу пианино. Спрашиваю: для чего оно тебе? Отвечает: в хозяйстве пригодится. Вот и возьми его за рупь двадцать.

Штабисты посмеялись запасливости крестьянина. Белаш, заканчивая совещание, предупредил:

— Товарищи, по нашим сведениям, в сёлах Грушеваха и Камышеваха находится отряд красных до 200 человек пехоты, до 50 сабель и 20 пулемётов. Наша задача разбить этот отряд, для чего предлагаю выделить из группы пехотный полк, усиленный кавалерией, а в командиры назначить товарища Марченко.

— Я готов, — поднялся Марченко и отчего-то покраснел.

— А потянет он? — усомнился Каретников. — Молод ещё.

— Сколько тебе, Алёша? — спросил Махно.

— Скоро будет восемнадцать.

— Чего вам ещё надо? — заступился Нестор за юношу. — Самый боевой возраст, вон и усы пробиваются. Не робей, Алексей, лупи красных карасей.

Махно знал, что Марченке едва исполнилось 17 лет, и вполне сочувствовал его наивной хитрости: «скоро будет 18», никак не предполагая, что не доживёт отважный кавалерист до своего 18-летия.

— Значит, к завтрашнему вечеру, Марченко, ты должен управиться с красным отрядом.

— Постараюсь.

Однако красные опередили махновцев, они среди ночи приблизились к селу и начали обстреливать его из пушек. Конечно, всех побудили, но Махно приказал Шаровскому:

— Корнеич, не отвечай, не трать снаряды. Пусть пуляют в белый свет как в копейку.

— Да я и сам думал, рассветёт, туман рассеется, увижу цель, тогда и шарахну... Что ж вслепую-то палить.

Но стреляли недолго. Зиньковский выслал разведку, чтоб выяснила, где находится позиция красных и, если возможно, их силы.

— Что они там ночью да при таком тумане увидят? — сказал Нестор.

— Ну не вечно же туман будет, рано или поздно рассеется.

Начало светать, туман, казалось, становился ещё гуще, а разведчиков всё ещё не было.

— Молоко, — заметил Махно, принимая от Трояна повод своего коня. — Гавря, поторопи бригаду, да вели не шуметь.

К Махно подъехал Куриленко, за ним Марченко.

— Зря вы, Нестор Иванович.

— Что «зря», Алёша?

— Зачем сами-то? Неужто я не управлюсь.

Махно догадался, что Марченко воспринял появление батьки, как недоверие молодому командиру.

— Не было б такого тумана, Алёша, я бы не беспокоился. А сейчас всё на ощупь придётся делать. Выступаем двумя группами. Красные где-то близко. Если мы услышим, что ты наскочил на них, сразу пойдём в охват им, в спину. Если мы нарвёмся, и ты услышишь стрельбу, тут же спеши им в тыл и атакуй. Они скорей всего воспримут твоё появление как подмогу себе, этим и воспользуйся — сразу в шашки. Пока сообразят, половину вырубишь. И только.

Махно и Куриленко выехали из села во главе бригады и сразу свернули с дороги, понимая, что именно на ней может оказаться впереди вражеский пулемёт на тачанке.

Туман начал редеть, и тут впереди за белой мутью проявились тачанки. Повстанцы въехали в расположение противника. «Вляпались», — успел подумать Махно, хватаясь за рукоять сабли, и в это мгновение по ним ударили пулемёты.

Первая же очередь свалила обоих командиров — Махно и Куриленко.

— Батьку убили-и-и! — раздался отчаянный крик адъютанта.

И кавбригада от такой страшной новости не рассыпалась, не разбежалась, а наоборот, звеня выхваченными шашками, ринулась в атаку. Если бы кто-нибудь из красной цепи захотел спастись бегством, он не смог бы этого сделать. С тыла налетел отряд Марченко. Не щадили никого, даже тех, кто бросал оружие и поднимал руки. Добравшись до пушек, вырубили всю обслугу.

В какие-то полчаса красная часть перестала существовать.

Марченко подскакал к тому месту, где склонился над Махно Троян, спросил встревоженно:

— Что с батькой?

— Ранен.

— Слава богу, — перекрестился искренне Алексей.

— В ногу. Они вместе с Куриленкой свалились. Обоим досталось по ногам.

— Лишь бы не по головам, — морщась, сказал Махно. — Голова-то одна, а ног две.

— Батько живой, токо ранен, — громко и радостно перекликались бойцы, подъезжая со всех сторон к уцелевшим командирам.

Вскоре появилась батькина тачанка, на облучке сидел Гриша Василевский, на сиденье — встревоженная Галина.

Узнав о ранении Махно и Куриленко, Белаш возмущался:

— Куда их понесло? Было ж сказано с вечера — атакует Марченко. Так нет, явились — не запылились главнокомандующий с заместителем.

Но ещё больше негодовал начальник штаба, узнав, что был вырублен весь красный полк, что никого не оставили в живых. Напустился на Марченко:

— Что это за самоуправство? Кто вам позволил уничтожать всех? Возмутительно!

— Но бойцы подумали, что батько убит, — оправдывался Марченко. — Ну и ожесточились.

— А ты командир или пешка? Почему не остановил?

Алексей отмалчивался, а что было говорить, когда сам приказал: «За батьку всем карачун».

За него неожиданно вступился Зиньковский:

— Что ты напустился на молодого командира, Виктор? В бою выбирать и раздумывать не приходится: не ты его, так он тебя.

— При чём тут это? Человек бросает оружие, поднимает руки: сдаюсь. А его шашкой по голове. А ведь у нас есть приказ Реввоенсовета, запрещающий самосуды.

— Какие самосуды? Шёл бой. Может, ещё скажешь, туда надо адвокатов тащить?

— Ты не передёргивай, Лева.

— Ты вот что, Виктор Фёдорович, армия по сути осталась без главнокомандующего, Махно с Куриленкой выведены из строя. Надо им врача искать, а не пилить молодого командира.

— Где я его возьму, врача-то?

— Как где? В Старобельске есть. Надо скорым маршем идти туда и брать город. А то если будем тянуть, у Нестора с Василием может антонов огонь приключиться. Обезножат мужики, а то и помрут.

— Кто сейчас с ними?

— Галина Андреевна с Феней. Кровь остановили, а что внутри — не знают. Хирург нужен, специалист.

— У тебя есть разведданные, какой гарнизон в Старобельске?

— Да батальон ВОХРа всего, поручи тому же Марченке, он его мигом разгонит. Да побыстрей надо, побыстрей.

Белаш наказывал Марченке:

— Постарайся меньше крови. В плен сдаются — бери, они многие к нам пристанут, убегать будут — не гоняйся. Наша главная задача — достать врачей для батьки и Куриленки.

3 сентября Повстанческая Армия вступила в Старобельск почти без боя. Едва не половина вохровцев изьявила желание стать махновцами, другие во главе с командирами бежали на Луганск. Их и не преследовали. Местные врачи тут же начали оперировать Махно и Куриленку, дивясь почти одинаковости ранений. У обоих были прострелены ноги ниже колен. И чтоб хоть как-то ободрить оперируемых, говорили:

— Счастливчики, что по коленкам не угодило. А эти дырки скоро заживут.

Только одна «дырка» у Махно, пробившая щиколотку, вызывала у врачей озабоченность. Но об этом раненому не обязательно было знать.

Воспользовавшись остановкой в Старобельске в связи с лечением батьки, анархисты-набатовцы провели конференцию, на которой выработали программу действий на текущий момент. Вёл её старейший анархист, сокамерник по Бутырке и друг Махно Аршинов, которого Нестор всегда называл своим учителем.

Сразу по окончании конференции Аршинов пришёл в палату к Махно, лежавшему там с Куриленкой.

— Ну что нового, Пётр Андреевич? — спросил Нестор после первых приветствий.

— Есть хорошая новость, Врангелю не удалось пробиться на Кубань, убрался восвояси в Крым. 1 еперь дело за Назаровым.

— Ну этому Дона тоже не видать. Чёрт, как некстати мы с Василием схлопотали по пуле.

— Пуля всегда бьёт некстати, — улыбнулся Аршинов, присаживаясь на койку к Махно.

— Ну, Пётр Андреевич, рассказывай, что решили?

— А вот читай, — протянул Аршинов бумагу, исписанную чётким красивым почерком. Махно взял лист, пробежал глазами начало, позвал Куриленку:

— Вот слушай, красный командир, что решили на съезде. Это и наша программа: «Принимая во внимание, что Советская власть стала могильщицей революции, что война Советской власти с буржуа и белогвардейщиной не может служить смягчающим обстоятельством в нашем к ней отношении, конфедерация «Набат» призывает всех анархистов и честных революционеров к решительной и непримиримой борьбе с Советской властью и её институтами, не менее опасными для дела социальной революции, чем Антанта и Врангель...» Слышь, Василий Васильевич?

— Не глухой, — отозвался Куриленко. — На своей шкуре всё это испытал.

— А вот и про армию. «Набатовцы считают идеальной формой вооружённых сил революции Повстанческую Армию, организуемую снизу на добровольных началах. Никакая принудительная армия, в том числе и Красная, не может считаться истинной защитницей социальной революции. Она не соответствует сущности революционного дела на внешнем фронте, зато внутри страны является главным оплотом реакции». Не в бровь, а в глаз.

— Это точно, — согласился Куриленко. — Красная Армия в основном воюет со своим народом. Не удивительно, что замороченные красноармейцы так легко переходят к нам. Ты прочитай Аршинову стихи, он нынче заведует культурно-просветительным отделом, пусть оценит.

— Да я ещё только начало написал.

— Ну и что? Зато очень точно к теме анархистской конференции подходит. Андреич, попроси ты...

— А что? Почитай, Нестор, — попросил Аршинов.

— Я ещё не знаю, куда оно выльется, — пытался отвертеться Нестор.

— Ладно, ладно. Народ просит, не ломайся, батька.

— Чёрт с вами. Читаю: нам лукавить не с руки. Видим, как народ страдает. Словно ржа большевики Революцию съедают.

— Всё? — спросил Аршинов.

— Всё. Я же сказал, что только начало.

— Как напишешь, всё опубликуем в нашей газете. И Куриленко прав, это в струе нашей конференции. Будем считать, что ты, несмотря на ранение, принял в ней участие.

Врангель убрался с Кавказа, отказавшись от плана выхода на Кубань, но на своём левом фланге он продолжал наступление на север и уже подходил к Екатеринославу, всё ещё надеясь на соединение с Пилсудским.

Десант генерала Назарова был разбит махновцами и большей частью пленён. Офицеры, как водится, были расстреляны, но уже не по наитию, как раньше, а по постановлению специальной комиссии по антимахновской деятельности, возглавляемой Галиной — женой батьки.

Пока Махно лечился, армией командовал его заместитель Семён Каретников и, надо заметить, довольно удачно. В сентябре 1920 года Повстанческая армия не потерпела ни одного поражения.

За время лечения Нестор отрастил усы, и Белаш, явившийся наконец с докладом к поправлявшемуся командарму, не преминул заметить:

— Уж не вторым ли Будённым хочешь стать, Нестор?

— А иди ты, — отмахнулся Махно.

— Значит, в генералы захотел, — не унимался Белаш.

— Кончай зубоскалить, давай рисуй обстановку.

— А я не зубоскалю. Вот, читай Слащёвскую листовку, её белые клеят чуть ли не на всех столбах. Особенно подпись посмотри.

Махно взял листовку, прочёл подпись и на мгновение онемел, там было напечатано: «генералы Деникин, Врангель и Махно».

— Вот же с-суки, — выругался Нестор, — провокаторы! Ну если захватим Слащёва, лично изрублю на кусочки.

— Ты б текст-то прочёл, — посоветовал Белаш.

— Н-не хочу.

— Зря. Они там половину программы содрали у нас, обещая самоуправление снизу и землю тем, кто её обрабатывает. Белые хотят тебя окончательно поссорить с большевиками, раз в генералы произвели. И если на то пошло, то мы, Нестор, невольно служим Врангелю, громя красных.

— Но они же сами лезут в драку. Мне Каретник докладывал: передыха от них нет.

— Почему нет? С 16-го по 20-е не нападали.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Я полагаю, пока Врангель не разбит, надо искать союза с красными.

— Ты думаешь, они пойдут на это?

— А куда им деться? Пилсудский заставил их подписать перемирие, которое наверняка нарушит, если белые смогут с ним соединиться. Большевикам сейчас не до жиру — быть бы живу: даже твой старый друг Троцкий начал писать в газетах, что, мол, не все махновцы плохие, есть среди них и хорошие.

— Ох, лиса.

— Конечно, лиса. Был бы при силе, по-другому бы разговаривал. Вспомни-ка прошлый год. Только заподозренных в сочувствии к нам расстреливали, не говоря уже о пленных повстанцах.

— А что, Виктор Фёдорович, попробуй связаться с Харьковом, закинь удочку.

— Попробую.

— Аршинову с Теппером скажи, пусть подготовят статью для «Повстанца» на предмет примирения с красными, чтоб совместными усилиями изгнать белых с нашей земли. Глядишь, нам и зачтётся, тогда можно было бы повести разговор об автономии екатеринославщины для устройства Свободной Советской Территории. Должны же мы довести до конца нашу анархистскую идею построения безвластного общества.

— Тут ещё такое дело. У Врангеля есть дивизия имени батьки Махно, которой командует Володин. Возможно, из-за этого большевики и дудят, что мы де в союзе с Врангелем.

— Пришли ко мне Зиньковского.

— Хорошо.

После ухода Белаша, молчавший при нём Куриленко сказал со вздохом:

— Не дадут.

— Чего не дадут? — не понял Махно.

— Строить Свободную Советскую Территорию. Уж я-то их знаю. Говорят одно, делают — другое.

Явившегося Зиньковского Махно спросил:

— Лёва, ты в курсе, что у Врангеля есть дивизия моего имени и ею командует Володин?

— Конечно, в курсе.

— А почему не сказал мне? — разозлился Нестор.

— Ты покамест больной, — нашёлся Зиньковский. — Больных не велено расстраивать.

— Кем?

— Гиппократом.

— Ишь ты, нашёл, кем прикрываться, — понизил тон Махно. — В общем, так, Лева, я не верю, что Володин стал ярым белогвардейцем. Просто в Крыму ему некуда было деваться, и Врангель использовал его, а заодно и моё имя. Отправь к Володину надёжного человека с письмом и предложением переходить на нашу сторону. И, если сможет, пусть приволокёт к нам хотя бы Слащёва.

— У Яшки-вешателя наверняка такая охрана, что захват не реален.

— А я и не настаиваю, я и говорю: если сможет.

Через день к Махно явился Попов:

— Нестор Иванович, Теппер в завтрашний номер газеты набрал статью, в которой едва не целуется с красными.

— Ну и что?

— Как что? Они нам передыху не дают. Вели рассыпать набор.

— Ни в коем случае. Я не большевик, а анархист, а анархизм подразумевает свободу слова и мнений. Забыл, как в Екатеринославе мы разрешали большевикам срамить нас в печати?

— Ну и чем это кончилось? Заговором.

— Это разные вещи: Попов, печать и заговор.

— Но ты понимаешь, что Теппер в этой статье, в сущности, зовёт нас к союзу с большевиками.

— Ну и что?

— Как что? Как что? — возмутился Попов. — Ты забыл, что я в Москве приговорён к расстрелу. Как только заключим союз, явятся чекисты и приведут приговор в исполнение.

— Ну насчёт этого приговора вы сами виноваты с Соболевым. Я же вас куда посылал?

— В Харьков.

— Правильно. А зачем? Чтоб выручить из тюрьмы начальника штаба Озерова с товарищами. А вы рванули в Москву, даже не уведомив меня.

— Потому и рванули, что Озеров с товарищами были уже расстреляны по приказу Ворошилова.

— Вот с Ворошилова бы и спросили. Так нет, вам Ленина с Троцким подавай.

— Но мы же совещались, большинство высказалось за то, чтоб акт возмездия провести в Москве и помасштабнее, чтоб на всю Россию прогрохотало.

— Вот именно «прогрохотали» и больше навредили этим. Не взрывом, конечно, а признанием в авторстве. Кто из вас сообразил сочинить листовку, что, мол, взрыв в Леонтьевском — это месть за харьковский расстрел. Вы же дали след чекистам своим признанием.

— Это всё Соболев придумал.

— Ну вот и подписал приговор, если б только себе, а то ведь всей организации, и тебе и мне. Ты шибко не трусь, Попов. Я уж до скольки раз был вне закона и ничего — живой.

— Значит, и ты к союзу клонишься.

— Выходит, клонюсь, к союзу против Врангеля. Белых прогоним, расторгнем брак с коммунистами.

— Ха-ха, если уцелеешь, — сардонически усмехнулся Попов. Но Махно отшутился с нарочитой весёлостью:

— Не горюй, Митя, если чекисты нас шлепнут, то вместе. А в раю вдвоём веселее будет.

— Ох, не видать нам с тобой рая. На нас грехов много, Нестор Иванович.

27 сентября Белаш связался с Харьковом и договорился с уполномоченным правительства Манцевым о перемирии. Докладывая Нестору о переговорах, отметил:

— Это тот самый Манцев, который готовил Федю Глущенко к покушению на тебя.

— Ну и на каких условиях вы договорились?

— На условиях полной амнистии махновцам и в перспективе, после разгрома Врангеля, положительного решения вопроса о создании автономного района с центром в Гуляйполе.

— Значит, припёрло их, если они даже на это согласились. Обязательно надо оговорить условия освобождения наших хлопцев из тюрем. Где-то у них Алёша Чубенко парится.

— Ещё как припёрло. Мы перехватили телеграмму командующего Южфронта Фрунзе, в которой он признается Москве, что чувствует себя со штабом в окружении враждебной стихии и что настроение масс можно переломить только крупным успехом на фронте.

— И конечно, этот успех ему должны обеспечить махновцы?

— Ты угадал, Нестор Иванович.

— Кстати, ты ещё докажи на Реввоенсовете свою правоту в отношении союза с Красной Армией.

— А ты что, не поддержишь?

— Ты же знаешь, я поддерживаю народ. Как решат на Совете, так и будет.

— Собирай всех командиров, убеждай и не забывай, что ты со своими сторонниками главный ответственный за всё. Когда думаешь провести Совет?

— Да хоть послезавтра. Тянуть нечего. Мы договорились с Манцевым обменяться делегациями по три человека. Кого бы ты рекомендовал послать в Харьков?

— Я бы посоветовал Буданова, Хохотву и Клейна. Но ты сперва реши главный вопрос — согласие штабарма и Реввоенсовета на этот союз, а потом уж предлагай делегатов на переговоры. И чтоб они поехали обязательно с проектом договора, чтоб было отчего танцевать в Харькове.

— У меня уже есть наброски.

— Вот и отлично.

Махно оказался прав, для многих командиров сообщение о союзе с красными, которых только что били в хвост и в гриву, явилось взрывом разорвавшейся бомбы. Зашумели дружно:

— Это же предательство! — крикнул Иван Пархоменко. — Вы что тут с ума посходили? Они же наших хлопцев без суда расстреливают.

— Что хлопцев? Детей наших и жонок не щадят.

— Батька, ты чего молчишь? Скажи слово.

— Я нынче не у дел, братцы. У вас есть главнокомандующий, с ним и решайте.

Попов торжествовал и не скрывал этого, у Белаша даже мелькнула мысль: «Его работка». Противники союза накинулись на главнокомандующего:

— Семён, ты чего молчишь?

— А чё говорить-то, — выдавил из себя молчун Каретников.

— Как «чё»? Как «чё»? Ты за союз с красными или нет?

Семён долго молчал, видимо, надеясь, что его оставят в покое, но штабарм и Реввоенсовет не спускали с него глаз. Покряхтев, пробормотал:

— Сволочи они.

— Кто? — чуть не хором спросили раздосадованные командиры.

— Большевики.

— Ну вот, — вскричал обрадованно Пархоменко, — и главнокомандующий против союза.

Белаш, слушая эту перепалку, наконец не выдержал, вскочил и заговорил с возмущением:

— Вы что? Хотите опять на шею народа посадить царя с генералами, или польских панов? Мне большевики тоже не родня, но сегодня у нас нет другого союзника против Врангеля. Вы сами выбрали нас в Совет повстанцев революционной Украины, значит, доверили нам руководство повстанчеством. А когда дело дошло до исполнения решения Совета, вы на дыбы. Вы — командиры, а что тогда говорить о рядовых махновцах? Если не доверяете избранному вами Совету, отправляйте нас в отставку и избирайте другой.

Белаш сел, на бледном лице его выражалась решимость: или — или. После долгой паузы и перешёптываний поднялся Куриленко:

— Вот что, товарищи повстанцы, скажу честно, меня тоже тошнит от большевиков, впрочем, как и Белаша и батьку. Но, если мы сейчас отклонимся от союза с ними, завтра может быть поздно. Врангель снюхается с поляками, там ещё, глядишь, добавится и Румыния, и мы получим такую гремучую смесь, что вспомним Деникина как родного дядю. Я предлагаю поддержать решение Совета, а тех, кто будет против, считать союзниками Врангеля.

— Ого-о-о, — раздалось от двери.

Выступление Куриленко переломило настроение колеблющихся. Белаш немедленно провёл голосование за одобрение союза с Красной Армией. Одобрили почти единогласно, отказался голосовать Пархоменко, воздержался Попов. Ох, печёнкой он чуял, старый анархист-террорист, откуда нагрянет беда и, наверно, не раз пожалел, что принародно хвастался по пьянке: «Зарублю 300 коммунистов, тогда успокоюсь». Зарубил уже 190, помогая Голику, но за это никакой амнистии от Москвы ждать не приходилось.

После этого без каких-либо трений избрали делегацию в Харьков, — как и советовал ему накануне батька.

Распуская совещание, Белаш, предупреждённый заранее Нестором, сказал:

— Товарищей Куриленко и Каретника прошу задержаться ненадолго.

Когда все вышли, Махно сказал с лёгким упрёком:

— Что ты, Семён, бе-ме, так и не сказал ничего путного. Конечно, знаю я, в битве ты орёл, но в разговоре... В общем, так, отныне главнокомандующим будет Куриленко, а Каретников — командармом. Ты не обидишься, Семён?

— С чего бы?

— Ну и молодец, — похвалил Махно. — Понимаешь, главкому придётся ехать подписывать договор, который составят наши посланцы в Харькове, а ты с твоей «говорливостью» заговоришь союзников.

— Тем более непримиримых, — усмехнулся Белаш.

— Ты верно заметил, Виктор. Опять у нас шаткий союз непримиримых. Ты — начальник оперативного отдела. Свяжись с врангелевскими махновцами, предупреди, чтобы раньше времени не высовывались, напротив, являли бы Врангелю полное миролюбие. И лишь по нашей команде выступили бы разом. Тогда он мигом уберётся в Крым.

На следующий день Белаш докладывал Нестору:

— Пархоменко уехал со своими хлопцами.

— Ну, вольному воля.

— Это будем считать дезертирством ?

— Не стоит, Виктор. Я вполне понимаю его. И не осуждаю.

К 18 октября Повстанческая Армия заняла позицию между 13-й и 14-й Красными Армиями от Чаплина до Синельникова. По приказу Махно Белаш отправил всем командирам-махновцам, завербованным Врангелем, приказ: повернуть оружие против белых.

Сидя в хате и морщась от боли в ноге, Махно слушал доклад Белаша, кому тот отправил приказ:

— Володину, Яценко, Савченке, Самко, Голику, Чалому. Кстати, последний занимает позицию перед нами.

— Хорошенькое дело, махновцы на махновцев, — прокряхтел Махно. — А где Володин?

— Володин далеко, в тылу под Никополем, видно, белые ему не очень доверяют.

— Володин-то выступит, а вот в Яценке и Савченко... я что-то сомневаюсь.

— Почему?

— Очень уж они лизоблюдничали перед Врангелем, нахваливали его в своих листовках: чуть ли он не спаситель России. А Чалого надо уговорить миром, не дело начинать со своих.

— Да я послал ему приглашение явиться на наш Совет вместе с начальником штаба, от твоего имени, конечно.

— Ну и правильно. Меня он скорее послушается. А как решили в штабе разделить нашу армию?

— Мы разделили её на 4 группы, из которых 3 оперативные и 1 резервная. Первой группой командует Марченко, и начштаба у него Тарановский.

— Численность?

— Три пехотных полка и два кавалерийских. Это 3 тысячи штыков, 1000 сабель и 100 пулемётов. Примерно такие же силы у 2-й группы.

— Кто командует?

— Петренко, начштаба Щусь.

— 3-й группой командуют Забудько и Огарков.

— Кто на резервной группе?

— Каленик с 2 тысячами штыков и Кожин с пулемётным полком и 500 сабель.

— Сколько у него пулемётов?

— 600 и все поставлены на тачанки.

— Вот это сила. Артиллерия?

— Три полных батареи.

— Когда заседание Совета?

— Примерно через час.

— Я не смогу, Виктор, нога разболелась, хоть волком вой. Пусть там командарм Каретников меня представляет. С Харьковом связывался?

— Да, говорил с Куриленко, он подписал договор. Вот с четвёртым пунктом они тянут, говорят, что вернёмся к нему после разгрома Врангеля.

— Конечно, большевикам не в струю этот пункт о Свободной Советской территории.

— Куриленко говорит, что-де всё согласовано с Москвой, дело за Украинским правительством, божатся, что вот-вот подпишут.

— Кто ж поверит в большевистскую божбу? Ну да ладно, влезли в кашу, надо расхлёбывать, после Совета сразу ко мне, расскажешь, что решили.

На Совете, где были почти все командиры, штабарм и многие анархисты, в президиуме сидели Белаш и, как всегда, молчаливый Каретников. Основным докладчиком выступил Долженко:

— Главным провокатором в повстанческом движении оказался Врангель. Его ничтожная кучка вылезла в июне из Крыма, и как чума расползлась по северной Таврии и Екатеринославщине, захватив и западную часть Таганрогского округа. Но вскоре он выдохся, поскольку Врангелю не удавалось провести мобилизацию местного населения. И тогда, зная об авторитете батьки Махно, Врангель стал усердно распространять информацию, что де Махно является его союзником, дошло до того, что заочно объявил батьку генералом и стал слать к нам делегатов. Первый же явившийся по приказу батьки был повешен. Конечно, Врангель знал об этом, но всё равно упорно добивался привлечения махновцев на свою сторону, продолжая под своими призывами печатать рядом со своей фамилию батьки. Первым ему удалось завербовать Володина, действовавшего в Крымских горах со своей группой и, видимо, поверившего лживой пропаганде белых. По выходу из Крыма Врангель вместе со Слащёвым привлёк на свою сторону многие наши разрозненные отряды. На своей территории он не преследовал махновцев, а наоборот, давал деньги, оружие. Это сбило с толку народ, население стало вступать в полки белых, искренне полагая, что вступает в армию Махно. Вот у меня две листовки, подписанные Яценком и Савченко, призывающие вступать в Русскую армию, которая несёт свободу и в которой сражаются махновцы во главе с батькой. Ну как?

— Надо расстрелять провокаторов, — зашумел зал.

— Вот так, товарищи, усиливался в Таврии Врангель, обманывая народ, пятная честное имя Нестора Махно, — продолжал Долженко с пафосом, клеймя вчерашних товарищей, предавшихся белогвардейцам, и вдруг замер на полуслове. В зал широко распахнулась дверь, и перед Советом предстал улыбающийся Чалый с белогвардейским капитаном.

— Ты? — удивился Долженко. — Как? Откуда?

— Оттуда, — кивнул за спину Чалый. — Явился по приглашению Белаша со своим начальником штаба. Прошу любить и жаловать.

— А за что тебя любить прикажешь? — крикнул кто-то из командиров.

— Да, да, — поддержали другие. — Расскажи народу о своём предательстве.

— Товарищи, — попытался вмешаться Белаш. — Я вызвал Чалого на совещание, а не на суд. Вы что? Я по приказу батьки...

Но Белаша вроде и не слышали.

— Ничего, пусть повинится перед товарищами.

— Иди сюда, — пригласил Долженко, имея намерение уступить Чалому трибуну. — Кайся.

— Послушай, Семён Никитич, — обратился Белаш к Каретникову. — Ты хоть уйми их... Я же вызвал Чалого... Он пришёл, а они его...

Но Каретников, словно и не слышал Белаша, он воззрился на белогвардейского капитана, и в его сузившихся глазах полыхала ненависть. Вдруг, не говоря ни слова, Каретников рванулся из-за стола, подскочил к капитану, сорвал с него погоны и, ухватив за горло, стал душить. Белаш кинулся за ним, крикнув:

— Помогите кто-нибудь, — и ухватился сзади за Каретникова, пытаясь оттащить его.

Только вмешательство Зиньковского и Гавриленки помогло вырвать несчастного из рук командарма.

— Лёва, уведи капитана к батьке, — попросил Белаш. — Видишь, на Каретнике чёрт верхом поехал. Уведи от греха.

Зиньковский увёл капитана, возбуждённый зал шумно обсуждал случившееся.

— Тоже мне порядочки, бросаться на делегатов...

— Какой он к чёрту делегат, белогвардейская рожа.

— Надо было не вмешиваться, пусть бы Семён придушил его...

— Пусть спасибо Белашу скажет...

— Каретник вообще не выносит золотопогонников. Чалый-то должен был это знать, а то: «мой начальник штаба, прошу любить и жаловать». Ну Семён и взыгрался.

Чалый, видимо, несколько сконфуженный происшедшим, уже стоя за трибуной, никак на мог начать рассказ свой о своём «предательстве».

— Ты что, язык проглотил? — крикнули из зала.

— Давай исповедывайся.

— Вы ушли из района, — наконец начал Чалый, — а нас как линялых зайцев гоняли красные, кого ловили, убивали без суда. Но вот фронт приблизился, красные отступили, а Врангель объявил, что он в союзе с Махно. Мы долго не верили, но он стал показывать приказы за подписью батьки, откуда нам было знать, что они фальшивые. И мы ж знали, что батька красными объявлен вне закона. Значит, с кем же ему быть? Ну и поверили Врангелю, а он стал посылать к нам начальников штабов, давать деньги, оружие, сёдла. Как же нам было от всего этого отказываться?

— Ну будет, Чалый, — остановил его Белаш. — Теперь ты знаешь, что мы в союзе с красными поднимаемся на Врангеля. Ты с ним или с нами?

— Что за вопрос, Виктор Фёдорович. Если б с ним — разве б я пришёл сюда. Конечно, весь мой отряд поступает в ваше распоряжение и начальник штаба тоже. Он хоть и офицер, но тоже из крестьян. Хлопцы как узнали, что Врангель брехал насчёт батьки, тут же и заявили: «Все идемо до батьки».

— А зачем притащил этого золотопогонника? — спросил Каретников.

— Так, Семён Никитич, ведь он же всю фронтовую обстановку знает. Он же десяти «языков» стоит. А вы на него так.

— Ну что, товарищи, — обратился к залу Белаш. — Чалый всё объяснил, и мы, я считаю, должны поверить своему товарищу.

— Ото всё ясненько, — сказал Долженко. — С кем такого не случалось?

Нашему брату-махновцу и от белых и от красных перепадало на орехи.

Командиры дружно проголосовали за прощение Чалому, а отсутствующим «злодиям» Яценке и Савченке — расстрел. Попадутся когда-нибудь, а приговор уж вот он — готовенький.

Когда Белаш после Совета вошёл в хату к Махно, то увидел почти мирную картину. Нестор, разложив прямо у себя на кровати карту, слушал объяснения врангелевского капитана:

— ...Донская группа генерала Абрамова, имея 15 тысяч штыков и кавалерийский корпус Морозова — 9 тысяч сабель, занимает линию от Мариуполя через Михайловку и Покровское до Мечетной, — водил капитан пальцем по карте. — Это расстояние примерно 160 вёрст.

— А кто стоит в Гуляйполе? — поинтересовался Нестор своим любимым уголком.

— В Гуляйполе группировка Донского корпуса.

Увидев вошедшего Белаша, Нестор махнул ему рукой:

— А, Виктор? Греби сюда, слушай свежую информацию и мотай на ус. Давай, капитан, дуй дальше.

— Первая армия генерала Кутепова в составе 2-х армейских корпусов имеет 20 тысяч штыков и 10 тысяч сабель, занимает Екатериновку, Новониколаевку и Григорьевку.

— А где дроздовская дивизия? — спросил Белаш.

— Дроздовская вот — от Синельникова на Петровское и Илларионово до Днепра.

— А марковская?

— Марковская от Екатеринослава вниз по Днепру до Александровска.

В это время в дверях появился Каретников, капитан испуганно смолк, настороженно косясь в его сторону.

— Ну, чего замолчал? — напомнил Махно и, догадавшись о причине, успокоил: — Это мой командарм. Подключайся, Семён, очень ценные данные у капитана.

Каретников молча сел на табурет, стоявший у стены около двери.

— И только? — спросил Махно. — Двигай ближе к карте.

Но Каретников махнул рукой: мне, мол, и здесь хорошо.

— Продолжай, капитан, продолжай, — сказал Махно. — Где корниловцы находятся?

— Стрелковая корниловская с 6-й конной дивизией Барбовича занимает позиции от Александровска до Никополя, — заговорил капитан потухшим голосом.

— А так называемые махновцы?

— Махновцы в основном в резерве у Кутепова. Они составляют...

В это время открылась дверь и в горнице появился мужчина в кожанке, перетянутый портупеей. Мужчина имел небольшие усики, добродушную улыбку. Взял под козырёк, представился:

— Бела Кун, член Реввоенсовета Южфронта, — и протянул руку Каретникову, оказавшемуся ближе к двери. Семён вскочил, принял рукопожатие, но, поскольку он молчал, его представил Махно:

— Это наш командарм Семён Каретников.

— Очень приятно, — сказал Бела Кун и шагнул к Белашу, протягивая руку.

В дверях у порога остались стоять трое: два адъютанта гостя и Александр Клейн, прибывший вместе с членом Реввоенсовета.

Высокий гость крепко пожал всем руки, не исключая и капитана, которого Махно представил:

— Пленный офицер, штабист — мешок ценных сведений.

— О-о, — широко улыбнулся Бела Кун, — в таком случае я его забираю в наш штаб. Вы не возражаете, товарищ Махно?

— Берите, — вздохнул Махно, покорённый вежливостью высокого гостя, от которой давно отвык.

Бела Кун оглянулся, кивнул адъютанту:

— Проводите капитана в мою машину.

Вслед за уведённым капитаном как-то незаметно выскользнул и Каретников.

— Товарищ Махно, я привёз вам приказ командующего Южфронтом товарища Фрунзе, — сказал Бела Кун.

Махно разорвал пакет, вынул приказ.

— 20 октября 1920 года, 17 часов. По имеющимся данным разведки, противник главными силами начал отход в район — Александровен, Пологи, Мелитополь. Приказываю:

Первое: повстанческой армии поступить с 24 часов 21 октября в непосредственное моё подчинение.

Второе: не позднее 24 октября прорваться в тыл противника, двигаясь на Орехов, и далее в тыл мариупольской укреплённой позиции, разоружая и дезорганизуя тылы противника — захватывать штабы, разрушать железные дороги, отрезать бронепоезда.

Третье: в момент разгара нашей решающей операции, которая начнётся не позднее 30 октября...

Во дворе один за одним хлопнули два выстрела. Махно, прервавший чтение на полуслове, взглянул вопросительно на Белаша.

— Я сейчас узнаю, — поднялся тот, но в дверях явился испуганный адъютант Бела Куна, растерянно доложил:

— Его застрелили.

— Кто? — нахмурился Бела Кун.

— Вот... товарищ, — адъютант кивнул на входящего Каретникова.

— Зачем вы так? — спросил Бела Кун с упрёком. — Он бы нам пригодился.

— Так надо, — выдавил Семён, проходя к своей табуретке, стараясь не смотреть в сторону Нестора, без того чувствуя на себе его испепеляющий взгляд.

Наступившую тяжёлую паузу решил разрядить Клейн:

— Нестор Иванович, я привёз подписанный советской стороной договор.

Махно машинально принял от Клейна бумагу, хмуро просматривал текст, казалось, даже не вчитываясь в него.

— Ну что ж, товарищ Махно, — заговорил Бела Кун. — Желаю вам успеха. До свиданья, товарищи.

Едва за ним закрылась дверь, как Махно, схватив костыль, стоявший у кровати, запустил его в Каретникова. Семён едва успел от него уклониться.

— Ты что?! Чёрт хромоногий, сдурел?!!

— Прочь с моих глаз, сволота, иначе пристрелю, — закричал Нестор, хлопая руками по постели, словно ища свой маузер.

Безмотивный расстрел капитана вышел боком Каретникову. Махно приказал снять его с поста командарма. Понимая заслуги и ценность Каретникова как командира и тактика, Белаш спросил Нестора:

— А куда ж его?

— Куда хочешь, — отрезал Махно. — Хоть на живодёрню.

— А кто ж тогда поведёт армию ?

— Ты.

— Я? — удивился Белаш. — Но я же оперативник.

— Вот и начнёшь эту операцию.

— Тогда я Каретника беру к себе в заместители, — как можно твёрже сказал Белаш.

— Что тебе Гавриленки мало?

— Он штабной работник.

— Ладно, бери кого хочешь, — отмахнулся Нестор. — Сколько у тебя в рейд намечено?

— Группы Петренко и Забудько, это шесть тысяч штыков, две с половиной тысячи сабель и два батальона пулемётного полка.

— А Чалого куда?

— Он в Новониколаевке, мы двигаем туда, и он к нам там присоединяется.

— Так, слушай приказ: вы должны по частям уничтожать синельниковскую группу, в состав которой входят дроздовская, марковская дивизии, а так же Донской конный корпус Морозова. Главное направление — на Александрове к, оттуда — на Орехов, а там прыжок к Гуляйполю. Буду ждать твоих реляций.

— Постараюсь, Нестор Иванович.

— Постарайся, Виктор, не должны мы перед ними ударить лицом в грязь. Хорошо бы первыми выйти к Перекопу. Эх, чёрт, не вовремя меня продырявили.

— А когда тебя вовремя дырявили? — усмехнулся Белаш.

— Это точно, — улыбнулся через силу Нестор. — Всегда не ко времени. Но нынче что-то плохо зарастает, в кость угодило. Красные обещают какого-то доктора прислать, знатного. Может, поможет, а то и оттяпает поаккуратнее.

Лампа, поднятая почти под потолок, хорошо освещала карту полуострова на стене и стоявшего возле неё Фрунзе. За столом сидели командармы, комкоры и несколько начдивов, на самом краю — ВРИД командарма Повстанческой Армии Каретников со своим начальником штаба Гавриленко.

— Итак, товарищи, нам не удалось разгромить врага из-за неразворотливости товарищей Будённого и Миронова, — говорил Фрунзе. Если б Конные армии действовали так же стремительно, как Повстанческая Армия махновцев, победы была бы у нас в кармане. Однако случившееся не поправишь, пусть это будет вам уроком, товарищ Будённый. Надеюсь, навели порядок в 6-й дивизии?

— Навели, товарищ комфронта, расстреляли более сотни мародёров, — доложил, привстав, Будённый.

Фрунзе повернулся к карте:

— Полуостров Крым соединён с материком в трёх местах, товарищи. С западной части Перекопским перешейком, вот он. Это, пожалуй, единственное естественное соединение Крыма с материком. Ширина перешейка от 8-ми до 23-х километров, длина около 30. Вот здесь, на юге, насыпан так называемый Турецкий Вал, длина его 11 километров. Здесь, согласно разведданным, сосредоточены у белых основные силы, сотни пулемётов, артиллерия. Более того, со стороны Каркинитского залива подтянуты боевые корабли, которые будут тоже обстреливать наши атакующие колонны. Здесь будет, пожалуй, самое жаркое место. И я решил поручить это вам, товарищ Блюхер, вашей 51-й дивизии.

— Наверное, стоило бы провести хорошую артподготовку, товарищ комфронта, — сказал Блюхер.

— Стоило бы. Но где взять тяжёлые орудия? Пока их доставят из тыла... Время не терпит, хотелось бы сделать подарок к 3-й годовщине Октября, товарищи — освободить от белогвардейцев Крым. Вам, товарищ Блюхер, мы выделяем броневики в подмогу вашей пехоте.

— Но с Турецкого вала белые видят степь на 10 километров, у них каждый клочок пристрелян, — сказал Блюхер.

— Знаю. Поэтому лучше начать атаку утром в тумане, и не забудьте, у них ещё до Турецкого вала несколько линий обороны. Более того, после Турецкого вала — хорошо укреплённые юшуньские позиции. Чтобы облегчить лобовую атаку дивизии Блюхера, махновцы через Сиваш должны выйти на Литовский полуостров. Товарищ Каретников, какими силами вы располагаете?

— У меня 3 тысячи сабель и 450 пулемётов на тачанках.

— Вы поступаете в распоряжение командарма-6 товарища Корка, вместе с вами через Сиваш, на захват плацдарма на Литовском полуострове, идут 15-я и 52-я дивизии. Захватав полуостров, мы сможем угрожать с тыла Турецкому валу, а с фронта Юшуньским позициям противника. 52-я сразу поворачивает в тыл Турецкому валу, 15-я двигает на Юшуньские позиции вместе с махновским корпусом. Далее, чтобы не дать белым возможность подкинуть помощь с восточного участка, 4-я армия товарища Лазаревича начинает атаку на Чонгарский полуостров одновременно с Блюхером.

— А где находимся мы? — спросил Будённый, подкидывая ладонью холёный правый ус.

— И Первая и Вторая Конные, а также кавалерийский корпус Каширина находятся во второй линии. После того как 4-я армия пробьёт брешь в обороне противника, вся конница устремляется в неё и быстро растекается по полуострову, гонит противника к морю. Вам, товарищ Будённый, поручается захват Арабатской стрелки, учтите, там три линии обороны, вот и поручите её 6-й дивизии.

— Прорубимся, — сказал командарм.

— Тут всё ещё от ветра будет зависеть, — заметил Корк. — Если ветер с востока будет, поднимет воду в Сиваше до 2-х метров, никто не пройдёт, ни пехота, ни конница.

— Будем надеяться, что ветер нам будет помогать, подует с запада.

— Дай-то бог, как говорится.

— Всё равно на всякий случай, товарищ Каретников, попытайтесь мостить переправы.

— Из чего?

— Из всего, что подвернётся, — доски, плетни, солому, брошенные избы. Всё под колёса тачанок. После прорыва Юшуньских позиций махновцы устремляются на Евпаторию, будённовцы — на Симферополь и далее на Севастополь.

14 ноября в Харькове состоялось заседание ЦК партии большевиков Украины, на которое прибыли из Москвы Лев Троцкий и Леонид Серебряков. Трибун революции с самого начала подмял местных товарищей:

— Все, товарищи. Покончили с белыми, пора кончать с этим махновским развратом. Товарищ Яковлев, вы подписывали этот пресловутый договор с махновцами?

— Да, Лев Давыдович. Я и товарищ Фрунзе, но мы подписывали только военную его часть. Политической не касались.

— Ну и правильно. О каком политическом союзе может идти речь с анархистами. Кстати, товарищ Раковский, у вас тут в Харькове анархисты чувствуют себя слишком вольготно. Вы не находите?

— Но договор же, надо хоть как-то внешне исполнять его.

— Но теперь всё. Военная часть его исполнена, Врангель разбит. Немедленно арестуйте всех анархистов и в первую голову небезызвестных Волина, Попова — по этому последнему давно на Лубянке пуля плачет.

— Но они члены махновской делегации, — сказал Яковлев.

— Не имеет значения. Договор расторгнут, и им пора на Лубянку к Феликсу. И потом, в чём дело, товарищи? Почему вы до сих пор не можете ликвидировать этого бандита?

— У него большая охрана. Уже пробовал Манцев, посылал двух. Неудачно.

— Пусть пошлёт десятерых, да с бомбами, хоть одному, да удастся наконец. Вы поймите: Махно — это их флаг. Ликвидируем его, и махновщина постепенно сойдёт на нет, растает как утренний туман.

На этом совещании ЦК товарищу Яковлеву было поручено продумать план уничтожения своих вчерашних союзников. Товарищам Раковскому и Минину вменено было держать постоянную связь с Реввоенсоветом для обсуждения военных действий против Махно.

Вечером Троцкий связался по телефону с Фрунзе и, сообщив ему о решении ЦК, порекомендовал:

— Корпус махновцев не должен выйти из Крыма, товарищ Фрунзе. Кстати, где он у вас находится?

— В районе Евпатории.

— Постарайтесь подтянуть туда наиболее надёжные части и по назначенному часу, лучше ночью, разоружить махновцев, а потом расстрелять.

— Я хочу вызвать к себе командира корпуса с начштабом. Начать с них.

— Согласен. Это разумное решение — отсечь голову. А мы здесь с Махно постараемся разобраться. И этого нельзя откладывать, Михаил Васильевич. У махновцев слишком много сочувствующих среди красноармейцев, особенно в Первой Конной. У нас есть сведения, что сибирские партизаны по прибытии к Крыму пытались соединиться с махновцами.

— Мне докладывали об этом. Но махновцы их не приняли, сославшись на договор с нами.

— Тогда не приняли, сейчас могут принять. И пожалуйста, товарищ Фрунзе, не делайте глупостей как с врангелевцами 11-го числа.

Фрунзе был обескуражен напоминанием о его обращении к врангелевцам от 11 ноября. Тогда разгромленные части белых панически бежали на юг, преследуемые Конницей красных и повстанцев, сдавая почти без боя города и посёлки. Он — главнокомандующий фронта, чувствуя себя уже победителем, решился на благородный жест, обратясь к побеждённым: «Я, главнокомандующий Михаил Фрунзе, обращаюсь к вам, побеждённые, ко всем, от рядовых до лиц высшего комсостава, я гарантирую вам полное прощение в отношении всех поступков, связанных с гражданской борьбой, при условии немедленного разоружения и сдачи в плен. Всем, кто пожелает покинуть Россию, мы не будем препятствовать, при условии отказа на честном слове от дальнейшей борьбы против рабоче-крестьянской России. А желающим остаться будет предоставлена возможность трудиться на благо Родины».

Обращение было передано по телеграфу, его приняли на всех станциях. Оно вызвало в стане белых искру надежды: «Какое благородство!»

Но не суждено было Фрунзе долго ходить в благородных. На следующий же день от Ленина пришла гневная шифрограмма: «Только что узнал о вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлён непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо обеспечить взятие флота и не выпускать ни одного судна; если же противник их не примет, то нужно расправляться с ним беспощадно. Ленин».

Вождь указал главнокомандующему его место: «обеспечивай невыпуск» и «расправляйся беспощадно». Именно об этой «глупости» напомнил Фрунзе Троцкий, о «непомерной уступчивости» классовым врагам.

Но если обращение Фрунзе услышали все или почти все, то ленинскую шифрограмму читали один-два человека (командующий и шифровальщик), и поэтому многие сдавались, часто целыми подразделениями, особенно молодёжь, вчерашние студенты и гимназисты, не искушённые в жизни и поверившие в благородство Фрунзе: «Мы прощены!»

Получивший выговор от вождя товарищ Фрунзе через сутки повернул на 180 градусов и приказал топить все суда, отплывающие из Крыма, а сдающихся в плен немедленно расстреливать без суда и следствия. Чтоб не заваливать трупами набережные, обречённых связывали, вывозили в море на баржах и, шаландах и там расстреляв, сбрасывали в море. Их, поверивших большевику, было расстреляно не одна, не две, а десятки тысяч.

Дошла очередь и до махновцев. В штаб корпуса пришла телеграмма за подписью Фрунзе:

«Командир корпуса товарищ Каретников, прошу вас прибыть в Ставку вместе с начальником штаба для отчёта и согласования дальнейших действий».

— Какие ещё там действия, — проворчал Семён. — Мы своё дело исполнили, теперь за ними черёд.

Однако, поворчав, приказал Гавриленке:

— Готовь, Петро, документы для отчёта и прикажи взводу охраны седлать коней.

Собрав командиров, Каретников сообщил о вызове к командующему:

— Кожин, Петренко, Марченко, остаётесь на хозяйстве.

— Ты, Никитич, всё же связался бы с батькой, — посоветовал Марченко.

— Да связь отчего-то прервалась. Попробую дозвониться из Ставки.