Смутные времена давно канули в Лету, а славный род защитников обеднел, однако гордость его представителей до сих пор непомерна. Всем невестам богатых домов был дан отказ, ведь ни одна из них не устроила наследника некогда могущественного семейства. Нелегко оказаться в числе отвергнутых и еще сложнее столкнуться в стенах школы с новым преподавателем — несостоявшимся женихом, приславшим вежливый отказ. Жаль, что выбора нет, а у Провидения иные планы на выходца из древнего рода и меня, случайно оказавшуюся на его пути.
1.0 — создание файла (Kaya)
Я в волнении буквально слетела по ступенькам роскошного особняка, рискуя поскользнуться на гладком мраморе, и подбежала к двери, когда отец уже поднялся на крыльцо с той стороны и взялся за медный дверной молоток. Чуть не пританцовывая от возбуждения, я все же не решалась торопить чопорного дворецкого, с достоинством отворявшего для хозяина тяжелые, инкрустированные редчайшим голубым мрамором створки. В нашем поместье каждая мелочь буквально кричала о богатстве и роскоши, хотя сам дом располагался в некотором удалении от общей дороги и более оживленных кварталов, стоя на отдельном холме, окруженном не менее внушительным парком.
— Папа, — я присела в поклоне, отшлифованном за два года усердных тренировок в элитной гимназии, — есть какие-то новости?
Отец, мама и Роберт уехали неделю назад, чтобы присутствовать на торжественном посвящении младшего брата в уорранты ферзевой гвардии под началом самого командира Этьена. Прославленный герой нашей страны вот уже более тридцати лет оставался на посту главнокомандующего. Брат был в полном восторге от перспективы служить под его руководством, а я с замиранием сердца ждала иных известий — о дате собственной свадьбы. Отец нарочно уехал от Роберта на день раньше, чтобы лично забрать из местного отделения связной конторы долгожданный ответ, не доверяя расторопности посыльного, а уж после вернуться домой и сообщить мне важнейшую новость.
— Роберт очень сокрушался, что тебя не было на его празднике.
— Ты передал, как безумно я стремилась попасть, но из школы не отпустили раньше? Только вчера удалось прибыть домой с попутным аэростатом.
— Они вернутся завтра утром, успеешь повидаться. Надеюсь, ты летела на механическом аэростате, а не на одном из модных нынче энгельферов? Не доверяю надежности их магических плетений.
— Конечно, папа. Я помню твои наставления и приобрела билет в первый класс.
— Умница. — Отец наконец покончил с долгим процессом раздевания, отдал верхнюю одежду дворецкому и протянул ко мне руки, поймав в крепкие объятия. — Смотри, как ты изменилась за три года… Ваша школа Царима просто творит чудеса.
— Там слишком строгие правила.
— Ну-ну, это только на пользу.
— Пап, — я подняла голову, просительно заглядывая в веселые карие глаза, — ты забрал письмо?
— Забрал, — усмехнулся отец и совсем как в детстве потрепал меня по волосам. — Идем в кабинет, узнаешь новость первой.
Просить дважды не пришлось, я скользнула в комнату следом и плотно притворила дверь, в волнении наблюдая, как он проходит к столу, садится в любимое кресло и серебряным ножиком вскрывает конверт.
Папа чуть пригладил пышные усы, просматривая письмо, и уже открыл рот, чтобы поделиться со мной известиями, как вдруг нахмурился и сжал губы.
— Что там? — Сердце тревожно екнуло.
Отец вскинул голову и внимательно посмотрел на меня. Таким же взглядом он порой отвечал на невысказанные опасения, например, когда однажды плача прибежала к нему и спросила, отыскался ли любимый щенок. Едва приметив это выражение в глубине его глаз, я внутренне сжалась.
— Отказ, дочь.
Убегавшая на второй этаж винтовая лесенка, уютно прятавшаяся в конце коридора неподалеку от главной гостиной, была моим любимым местом в доме. Возможно, благодаря витражному окну, бросавшему на ступени и перила разноцветные блики. Картина, сложенная из разноцветных стеклышек, изображала красивую фею верхом на единороге. Сказочная и искусно выполненная работа неизвестного мастера мне казалась лучше всех прочих витражей, заказанных у столичных знаменитостей. Эта старая лестница пахла деревом, а гладкие, заново покрытые лаком ступеньки приятно поскрипывали под ногами. Если откинуть голову на подпиравший витые перила столбик, то можно немного отвлечься от грустных раздумий и сосчитать пальцами все завитки тончайшей резьбы, изображавшей разных животных.
На этой лестнице мне нравилось сидеть, глядя на окно, перила, ступеньки, здесь ощущался особый уют старины, витавшей в древнем поместье. Однако сегодня я спустилась и присела на нижнюю ступеньку с иной целью, внимательно прислушиваясь к доносившимся из открытой гостиной голосам родителей.
Роскошная комната была рассчитана на прием гостей, а тяжелые двери в ней заменяла высокая ажурная арка. В дождливые или холодные дни в гостиной разжигался огромный камин, способный отопить половину дома. И в этот пасмурный вечер, когда все помощники (мы никогда не называли работавших в доме людей слугами) ушли по своим комнатам, а мелкий дождик барабанил в окно, стекая вниз разноцветными каплями, папа с мамой присели у теплого огня.
— Что дочка? Спит уже? — послышался голос отца.
— Легла, — ответила мама и замолчала на несколько долгих минут.
До меня долетало тихое потрескивание горящих поленьев и шелест дождя за окном.
— Вот так взял и отказал? — вновь послышался мамин голос.
— Хочешь, письмо почитай.
— Да что там читать? — Она грустно вздохнула, а я прислонилась лбом к столбику и принялась обводить пальцем изображение тонконогой цапли.
— Полюбуешься, как можно вежливо и красиво поставить на место зарвавшихся богачей. Мол, где мы, тен Лораны, с нашей родословной, а где вы?
— Что, так и написали?! — В голосе матери послышалось искреннее возмущение, а затем раздался шелест бумаги, будто она забрала письмо.
— Еще чего! Говорю же — красиво. И слова такие: польщены, оказана честь, сожалеем.
— Ты смотри, сам наследник подписал! Гляди, гляди, Эсташ тен Лоран.
— До дыр заглядел.
— Чем Маришенька ему не угодила? Ну ведь красавица, умница и невеста богатая.
— Для их рода за любой невестой кроме приданого должен шлейф знаменитых предков тянуться, а чем мы знамениты? Потомственные рудокопы?
— И зачем ты вообще ему написал? Хоть портрет дочери отправил?
— Отправил. Он его назад прислал, не забыв выразить безмерное восхищение. А написал ему, — отец запнулся и тяжело вздохнул, — потому как сообщили мне проверенные люди, что тен Лораны наследнику ищут богатую невесту.
— Значит, нашли.
— Не нашли, всем отказ пришел.
— Как всем? Откуда известно?
— За деньги любую информацию узнать можно. Ни одна Эсташа не устроила, идеальную ищет.
— Ну и пусть себе ищет. У нас дочка на вес золота даже без приданого. От женихов отбиваться не успеваем. Уже отправили на край света, в гимназию эту, подальше от соискателей.
— Да, чтоб ума набралась. Лучше этой школы я в нашей стране и не знаю.
— Вот. Еще образование получит — и никто с ней не сравнится. Дались нам гордецы такие, даром что род известный.
— Не в известности дело, мать. Не вечны мы с тобой. Здоровье под старость лет не то. Дети поздние, столько лет ждали. А все работа в рудниках этих. Но только Роб наш и сам о себе позаботиться сможет, смышленый малый, не пропадет, да и любит себя наперед всех.
— Ну что ты говоришь?
— А ты любимца не выгораживай. Коли надо, он выбор в свою пользу сделает, а дочка другая. Не за себя наперед пойдет, за тех, кого любит. Я ж до сих пор тот случай забыть не могу. Помнишь? Как рудники выработали и забросили, а наши трудяги местные без работы остались, и я к богачу тому наниматься пошел.
— Как не помнить? Едва с голоду не померли, натерпелись в ту пору.
— Он заявил, что в округе всем тяжко приходится. Предложил у него рудники эти пустые выкупить. Мол, ему налоги за землю платить, а с нас, бедняков, никто не спросит, и тогда он взамен найдет работу, да еще и напарникам моим бывшим поможет.
— Что со мной тогда сделалось! Дома и крошки хлеба нет, а ты последнее за рудники отдал.
— Отдал ведь, потому как поверил. Пошел, точно последний дурак, к нему об уговоре напомнить, а он в лицо рассмеялся. Поищи, говорит, чего в новых владениях своих, может, золото отыщешь. Еще и добавил потом, что работников у него хватает, а вот служанка младшая приболела. Пусть, мол, дочка твоя заместо нее работать придет.
— Ты ведь не пустил ее тогда, хоть она порывалась.
— Слухами, мать, земля полнится. Служанок он совсем молоденьких набирал, а они болели да мерли точно мухи. Чтобы я свое дитя на такое обрек. А она ведь, помнишь, сама пошла.
Снова в гостиной воцарилось наполненное тревогой молчание, будто родители перенеслись в то далекое прошлое, когда, желая спасти семью от голодной смерти, их дочка устремилась в дом к местному богачу. А я поежилась и обняла себя руками, вспоминая сальную улыбочку, ощупывающий толком не оформившееся тело взгляд, тяжелые руки на плечах и кошмарный слюнявый поцелуй, когда язык противного старика проник в рот.
— Думала, нас убережет, — вырвал из мерзких воспоминаний голос отца. — Я тогда вовремя подоспел, кулак ему на башку опустил со всей силы, показалось, что на месте помрет, а он выкарабкался, падаль такая.
— Кабы просто выкарабкался, ведь к правосудию обратился. Обвинил тебя в нападении, компенсацию затребовал. К нам когда служители с бумагой заявились, сумму долга за урон показали, думала, удар меня хватит. Ведь до конца дней по такому долгу не рассчитаться.
— Есть справедливость в мире, Лориона. Я лицо подлеца этого вовек не забуду, когда пошла слава о новом открытом минерале, а у нас в рудниках залежи его, ну хоть с земли лопатой соскребай. Он кинулся к законникам, а бумаги у меня как нужно оформлены, сам ведь постарался в свое время. Еще и при свидетелях продажу заверяли.
Отец весело расхохотался, а мама вторила ему тихим смехом.
— А теперь при наших деньгах все для детей сделать можем, но хотел я для дочки мужа особенного. А тен Лораны необычный род, Лора, необычный. — И отец с благоговением произнес: — Защитники.
Когда вдоволь наговорившись и обсудив все новости, родители удалились в свою комнату, я тихонько зашла в гостиную и поворошила кочергой еще тлевшие угли. Из-под золы показался белый кончик письма, и я осторожно вытащила его щипцами, отряхнула и сдула черную пыль.
В гимназии нам рассказывали о зачарованной бумаге, не рвущейся, не подверженной огню, воде и прочему разрушению. В пламени, например, она сперва скукоживалась и чернела, а после быстро возвращала первоначальный вид.
Чары наводились на бумагу специально, чтобы важное послание достигло адресата в целости и сохранности, и держались еще несколько часов после прочтения. Я успела извлечь письмо как раз вовремя, чтобы огонь не повредил красивых ровных строчек. Зажав его в кулаке, поспешила вернуться в комнату, где, устроившись на кровати, принялась рассматривать практически идеальный каллиграфический почерк, пытаясь угадать за ним человека.
Несмотря на то что в гимназии нас обучали искусству красивого письма, а попутно объясняли, как определить основные черты характера по почерку, разглядеть автора послания за ровными буквами оказалось непросто.
Симметрия, выдержанный размер, одинаковый наклон букв говорили лишь о торжестве каллиграфической эстетики, и у меня сомнений не оставалось, что письмо было составлено подобным образом нарочно. Вся эта художественная надуманность свидетельствовала скорее о четком разграничении, проводимом между автором и адресатом. Ведь, например, в дружеской переписке не следишь за выводимыми на бумаге буквами, а стремишься поскорее рассказать близкому человеку последние новости. Это же письмо было красивым, но холодным, церемонным и официальным. А внизу четко обозначился оттиск кольца с родовой эмблемой. Погладила его пальцем, ощущая вдавленные в бумагу линии. По виду рисунок напомнил мне крылья большой птицы, упрощенные и стилизованные, как сказала бы дона Юджина, преподавательница символики и схематичного черчения.
Я вновь вгляделась в уверенные буквы красивой формы и средней величины, отмечая ровные строчки и чуть более сильный нажим. В человеке, составившем столь идеальный отказ, можно было точно отметить твердость характера, невозмутимость и спокойствие. Однако, судя по манере письма, он мог находить компромиссы и был способен приспособиться к ситуации, вот только отличался еще и любовью к контролю, строгой последовательностью и даже непоколебимостью. Все это вместе играло точно не в мою пользу, а Эсташ тен Лоран, прежде чем прислать отказ, явно тщательно обдумал собственное решение и не был склонен его изменить.
Сделав подобный вывод и уверившись в бесплодности прежних надежд, я отважилась прочитать и сами изящные строчки, буквально глотая короткие ясные фразы и почти не замечая вежливых формулировок.
«Уважаемый… Нашему роду и мне оказана большая честь… Отдельная благодарность от меня за вложенный в письмо портрет вашей прелестной дочери…»
Здесь я притормозила на минутку, концентрируя внимание на последующих предложениях.
«Не могу не отметить высокого мастерства исполнения — миниатюра дышит жизнью и, полагаю, очень точно передает истинный облик очаровательного оригинала. Я не посмел оставить это произведение художественного искусства, поскольку вы, несомненно, пожелаете сохранить его у себя. Потому отсылаю портрет с ответным письмом, снабдив конверт защитными чарами».
«Прелестная и очаровательная»… Комплименты, а точнее, дань этикету, даже немного польстили принявшему суровый удар самолюбию и придали сил дочитать главные и самые болезненные строчки:
«Вынуждены отклонить ваше поистине великодушное предложение. К огромному сожалению всего рода и моему лично, присутствуют определенные обстоятельства, вынуждающие повременить с женитьбой, а подавать надежду юным и привлекательным девушкам означает лишить их шанса более удачно устроить свою судьбу.
Я дочитала, вздохнула, а потом скомкала лист, и рассыпавшиеся чары позволили письму скукожиться в бумажный шарик, который я и запустила в противоположную стену. Великодушное предложение! Насмешка, не иначе! Завуалированный намек на явную попытку купить дочери мужа.
Бросившись к изящному письменному столу, выдвигая ящик за ящиком и выбрасывая на пол все вырезки из журналов и газетных статей, я и их вознамерилась подвергнуть участи письма. Напрасно собирала, напрасно пыталась хоть что-то узнать о нем. Гордец! Мама верно сказала.
И только схватившись за толстую книгу в дорогом кожаном переплете, я одумалась и бережно прижала свою ценность к груди. Редкая копия, сделанная с помощью уникального артефакта втайне от всех, точно не заслуживала быть разорванной на мелкие клочки. Книга о гимназии Царима, о самом здании и его прошлом. Один экземпляр хранился в библиотеке школы, а другой был только у меня и лишь потому, что об этой тайной и явно наказуемой уловке никто не узнал.
Одних влечет богатство и роскошь, другие любят шокировать и впечатлять окружающих, некоторые предпочитают поражать эрудицией, а я тяготела ко всякой древности, старине, пропитанной духом веков и овеянной славой. Оттого так сильно полюбила новый дом, построенный три века тому назад, хотя в прежнем ветхом жилище прожила целых двенадцать лет. Когда появились деньги, а с ними и возможности, я посетила все удивительные и знаменитые места, где прошедшие века тесно переплелись с магическим наследием. Однако самой привлекательной и манящей для меня оставалась закрытая гимназия Царима, построенная далеко на границе.
Это место было особенным, с совершенно невероятной историей, а под школу его отдали лишь три века назад. Я загорелась мыслью непременно поступить в гимназию, а папа и не подумал спорить, искренне веря, что его дочь достойна лучшего. После поступления я узнала об основателях — древнем роде тен Лоран.
Защитники! Одно слово пробуждало в людях трепет, а в моих мыслях Лораны совершенно невероятным образом стали частью духовного облика любимой школы. Я видела символику их дома повсюду, знала, какой вклад и кто именно внес в развитие гимназии. Более того, собирала всевозможные сведения: из газет, журналов, книг. Когда же поняла, что могу стать частью этого рода… Ох!
Меня не слишком волновало, каким окажется будущий муж, потому что с детства в голову прочно въелось убеждение, присущее большинству людей, о защитниках, как о созданиях без изъяна.
— Глупо, — вздохнула я, возвращая книгу в прежний тайник.
Занятие закончилось, но ученицы не спешили покидать классную комнату и выбегать в обширный холл женского крыла, чтобы немного размяться, а о чем-то приглушенно переговаривались.
— И почему ты не спрашиваешь, какую новость все обсуждают?
— Что? — Я отвлеклась от сложной схемы, похожей на кружевное плетение, и сосредоточила взгляд на подруге.
— У нас новый преподаватель, — вполголоса сообщила Селеста, — все уже в курсе.
— Ах, это. Слухи давно ходили. — Я собиралась вернуться к изучению схемы, когда подруга толкнула локтем в бок.
— Давно-то давно, но теперь известно имя.
— Имя? — Я нахмурилась, вынужденная вновь оторваться от сосредоточенного разглядывания тонких переплетений и без особого интереса ожидая подробностей.
Хотя узнать, кого пришлют для преподавания магической защиты, было, с одной стороны, любопытно, но на перемене я надеялась разобраться в непонятых моментах схематического плетения, а после занятий отправиться с уже подготовленными вопросами к преподавательнице.
Не желая, чтобы другие девушки услышали, Селеста склонилась к моему уху и выдала:
— Держись за стул, иначе упадешь. Это Эсташ тен Лоран.
Что?!
Я непроизвольно сжала пальцы, хватаясь пусть не за стул, но за столешницу.
— Это шок, правда? — спросила Селеста, пока я пыталась совладать с собой.
Не верить подруге не было причин. Недаром она приходилась родней нашему директору. Селеста узнавала самые горячие новости прежде остальных и всегда бежала сперва ко мне, чтобы ими поделиться.
— Д-да. — Я запнулась, отвечая, и положила руку на грудь, из которой норовило выскочить сердце.
Девушка так стремилась поразить меня неожиданным известием, что всю гамму эмоций, вызванных упоминанием одного из самых известных имен страны, отнесла лишь на счет моей растерянности.
— Ты поняла теперь? — продолжала она делиться главной сенсацией. — У нас будет преподавать сам тен Лоран!
Фамилия знатного рода прозвучала с положенным придыханием.
А мне труднее было не понять, а скорее признать тот факт, что отвергший меня мужчина вскоре станет моим же учителем.
— Они… — Я сглотнула, стараясь выровнять голос. И пусть изъяснялась шепотом, однако слишком боялась, что Селеста распознает панические нотки, способные навести ее на какие-то подозрения. — Они аристократы, пусть и обедневшие. Что заставило его пойти в преподаватели?
— Я слышала, дела у рода совсем плохи, особенно после того, как Эсташ отверг кандидатуры предложенных невест.
При этих словах сердце застучало как бешеное. Неужели она знает? Какой позор! Но последующие слова подруги показали, что моя тайна до сих пор оставалась только моей.
— Богатейшие невесты Кенигхэма готовы все отдать, чтобы выйти за главу этого рода, а он тянет с выбором. Денег как не было, так и нет, вот Эсташ и выбрал работу учителя.
Подруга вдруг отвернулась, посмотрев в сторону отворившейся двери, а в пространстве, еще минуту назад наполненном девичьим гомоном, воцарилась необычайная тишина. Мы, как положено, подскочили со своих мест и присели в поклоне, приветствуя директора, но только у одной меня подкосились колени, когда вслед за ним вместо старенького, шаркающего ногами ариса[1] в класс вошел незнакомый мужчина.
«Это он!» — отстучало сердце, и кровь прилила к голове.
Несложно было догадаться, что статный и высокий молодой человек в учительской форме и есть тот самый тен Лоран.
Мне прежде не доводилось видеть потенциального жениха в лицо или же на портрете. Просто так достать изображение хоть кого-то из членов знаменитых родов было невозможно. Реалистичные образы, создаваемые с помощью современных художественных чар, позволяли практикующим магическую порчу навести ее по портрету, а ставить защиту от каждого желающего досадить потомку прославленной фамилии обошлось бы недешево.
Родители располагали лишь общими сведениями: Эсташ молод, одарен родовой магией и воспитан в соответствии с аристократическими традициями. И этого оказалось достаточно. Браки в стране в большинстве своем так и заключались — по договоренности. Многие частенько прибегали к услугам свах, обладающих соответствующими магическими навыками. Ну а в случае с родом тен Лоран и вопроса такого не стояло.
«Безусловно, он», — вторил интуиции разум. Узкий шаг, точно ноги ступают по одной прямой линии, твердая, но не тяжелая поступь уверенного в себе человека, легкая улыбка, способная расположить собеседника с первого взгляда, плавные красивые движения и лицо…
Я опустила взгляд. Не рассмотрела. Чувства душили, клокотали внутри, и перед глазами встала мутная пелена. Следовало взять себя в руки, отвлечься, например, на спокойный голос нашего директора, но неприятные мысли наскакивали друг на друга, теснились, точно головастики в крошечной банке, ехидно шептали: «А не высоко ли вы с родителями замахнулись? Ты недостаточно хороша для этого мужчины. Ничем выдающимся, кроме денег, не обладаешь». А злость отвечала: «Неужели у древнего рода больше прав на гордость, чем у простых, но достойных людей?»
Я слишком шумно втянула носом воздух, но этот звук потонул в пронесшемся по рядам учениц приглушенном вздохе. Им уже сообщили имя, и это оказалось такой неожиданностью, что девушки не смогли сдержаться.
Счастливицы, кому выпала удача поступить в высшую гимназию светлейшего Царима, были слишком хорошо вышколены суровой дисциплиной элитного заведения, чтобы выдать свое удивление громкими возгласами, однако и сохранить бесстрастие и спокойствие ни у кого не вышло. Все так и уставились в одну точку, с жадностью разглядывая защитника.
Кто их хоть раз в жизни видел? Весьма узкий круг избранных? Закрытые клубы, закрытые дворцы, закрытая жизнь. А здесь целый преподаватель, наш собственный, лишь немного отличный от привычных мужчин, чуточку другой, самую малость не совсем человек.
Я ведь и сама попала под очарование этого образа. Не сейчас, а раньше, когда мечтала о свадьбе. Это как древний идол, вдруг сошедший с гравюр. Настоящая знаменитость, чье имя упоминалось лишь в светских колонках газет и респектабельных журналов. Как было не загореться идеей о браке в ожидании новых перспектив и возможностей? Да я уже представляла у собственных детей могущественную магию рода тен Лоран, пока меня не вернули обратно на землю.
Правда, я немного успокоилась за эти три месяца, а сейчас весь коктейль обиды, гнева, несправедливости от рухнувших надежд, растерянности и унизительного чувства собственного ничтожества вспыхнул с новой силой. Упрямо тряхнув переполненной мыслями головой, решилась рассмотреть несостоявшегося мужа и снова вздохнула, не шумно, а с затаенной горечью. Овальное лицо с высоким лбом и идеально ровным носом, миндалевидные глаза, казавшиеся темно-серыми, с густыми ресницами и изогнутыми дугами бровей, четко обрисованные скулы, красивые губы и узкий подбородок. Практически совершенный образец настоящего аристократа, который можно изобразить, например, в учебнике в качестве наглядного пособия.
И ведь немало парней, обучающихся в мужском крыле, пытались пригласить меня на свидание, а некоторые девчонки старательно прятали зависть. Вот бы они обрадовались, узнав о моем унижении! Начались бы смешки и сплетни за спиной, подначки, подколки и прочие обидные вещи. Этого, признаться, я до сих пор боялась.
— Добрый день. — Спокойный глубокий голос вклинился во внутренний монолог. Приятный, ласкающий слух. Есть такие голоса, что плавят волю, даже мурашки по коже, и хочется прислушиваться и прислушиваться, закрыть глаза, отдаться звучанию, как музыке, не разбирая смысла слов. Благо проскочившая мысль, как бы восхитился подобным баритоном наш утонченный учитель стихосложения, вовремя вернула меня обратно в класс. Я просто наяву услышала его писклявый голосок и восторженные, витиеватые эпитеты.
Ответ гимназисток прозвучал неслаженно и в явном диссонансе, точно не я одна оказалась сражена обычным приветствием.
— Хотелось бы сперва познакомиться с вами. Я буду называть ваши имена, а после прошу садиться.
Уверенный бесстрастный тон не располагал к спорам или возражениям, потому никто и не подумал забросать нового учителя вопросами.
— Аделаида де Ланто!
Гимназистка позади меня поклонилась и села.
— Роберта Диарго!
Все больше девушек садилось, все меньше оставалось стоять. Лишь бы не оказаться последней, от перенесенного потрясения меня еще ощутимо потряхивало.
— Мариона Эста.
Это я!
Как хорошо, что не воскликнула вслух и сообразила поклониться, но плохо, что замешкалась. Вместо положенного поклона и спокойного возвращения на скамью осталась стоять под изучающим взглядом мужских глаз.
Даже удивительно, как все в этом человеке сочеталось непостижимо совершенным образом. И если из урока в урок нам столько твердили о хороших манерах, об умении держаться в обществе, то теперь перед глазами предстал наглядный образец. Аристократические принципы в действии: чувство собственного достоинства, внутренние спокойствие и уверенность, безупречное самообладание, словно ничто и никогда не могло вывести этого человека из равновесия. А еще добавить к этому сильную гибкую фигуру, отлично обрисованную пусть и форменным, однако безупречно сидящим камзолом преподавателя и ровными, без единой морщинки брюками. Даже рубашка и стоячий воротничок выглядели на тон светлее белой казенной рубашки того же директора. Как нам массу раз повторяли на уроках — безупречный вкус, ухоженность и стиль можно проявить, не тратя баснословных денег на дорогие наряды и личных портных.
А еще Эсташ тен Лоран обладал этим особым даром нравиться окружающим. Не выглядеть чрезмерно манерно или вычурно. Даже проговаривая обычные слова, демонстрировать уважение к собеседнику и казаться довольно сдержанным, чтобы и в жестах, и в выражении глаз не допустить излишнего бахвальства или, напротив, ненужной церемонности, но при этом сохранить между вами незримую черту.
Интересно, а помнит тен Лоран имена несостоявшихся невест?
— Можете садиться, — произнес Эсташ к моему стыду. Я совершенно забылась, продолжая стоять, а преподаватель не мог продолжить знакомство с другими ученицами.
— Благодарю. — Колени мелко подрагивали и, стараясь сесть невозмутимо и с достоинством, я вынуждена была опереться рукой о стол.
Какое пренебрежение идеальными манерами, согласно которым девушка должна быть подобна легкокрылой бабочке. Даже если она натерла ноги в узких туфлях, то не позволит никому заметить — будет улыбаться, и уж тем более не станет тяжело опираться о ближайшую опору.
Ох, Маришка, так опростоволоситься!
Погрузившись в собственные мысли, сосредоточившись на изучении движений, жестов и мимики человека, который, как я полагала, жестоко оскорбил и меня, и родных, умудрилась пропустить не только уход директора, но и сам урок. Предполагалась вводная лекция, поскольку прежде магическая защита преподавалась с исторической и теоретической точки зрения, а сейчас приближалась пора практики. К ней переходили именно на четвертом курсе, но исключительно в рамках самообороны, большего воспитанным девицам знать не полагалось. У мужчин курс велся несколько иначе.
Новый преподаватель должен был рассказать о принципах магической самозащиты, своих требованиях и структуре занятий, а я все пропустила, потому что размышляла о несправедливости судьбы и сетовала на оказавшиеся правдой слухи об идеальности защитников. Что стоило Эсташу оказаться страшным или противным, вызывающим отторжение, пресекающим на корню уже позабытые сожаления о том, что не довелось носить фамилию тен Лоран? Хотя бы из уважения к отвергнутым девушкам. И как аристократическая гордость позволила ему опуститься до преподавания? Нельзя, конечно, сравнивать воспитание будущего поколения с торговлей или сферой обслуживания, но почему судьба привела его в мою гимназию? Шел бы преподавать в иное место, и не важно, что эта школа — детище их рода.
Селеста толкнула под локоть и прошипела:
— Ты что сидишь, уже колокольчик прозвонил!
Я мгновенно подскочила, опять же слишком поспешно и суетливо, и принялась быстро собирать письменные принадлежности. Класс стремительно пустел, и я торопилась, боясь остаться последней и оказаться почти наедине с молча наблюдавшим за нами тен Лораном. Но лучше бы так не спешила и пошла как следует, спокойно и степенно. Когда больше всего стремишься избежать неловкой ситуации, частенько в нее попадаешь. Меня угораздило споткнуться. Зацепилась каблуком за металлическую полоску, приклеенную к ровному дощатому полу и отошедшую с края как раз рядом со столом преподавателя. Сумка слетела с плеча, содержимое оказалось на полу, а я упала на колени и не стукнулась носом, потому что успела упереться ладонями в пол.
— Ой, Мариша! — вскрикнула Селеста. — Ты в порядке?
— Да, да, в полном, — отозвалась, быстро поднявшись с помощью подруги. Хорошо, что свидетелями еще одной неловкости было совсем мало гимназисток. Все стремились покинуть класс, чтобы всласть поболтать о новом учителе.
Я подхватила Сешу под руку и потащила к двери, а оказавшись рядом с выходом, услышала голос преподавателя:
— Тэа[2] Эста, ваша сумка.
Густо покраснев, прерывисто вздохнула. Селеста тоже ойкнула, приметив мой последний промах, но молча выскользнула в коридор, а я повернулась и заставила себя дойти до стола. Еще большую неловкость ощутила, увидев, как Эсташ присел на корточки, чтобы собрать ученические принадлежности. Словно ему, представителю великого рода, пристало складывать в женскую сумку девичьи мелочи, среди которых, кроме ручек, карандашей и записных книжек, оказалась парочка заколок, пудреница, замысловатый гребень и засушенный цветок (дар поэтичного поклонника, используемый в качестве закладки). Впрочем, тен Лоран не касался моих вещей, он одним мановением руки отправил все предметы на место.
— Возьмите, Мариона, — с располагающей улыбкой сказал Эсташ, протянув сумку. Это он умудрился запомнить меня среди тридцати учениц? Или просто с той же легкостью фиксировал облик конкретного человека и ассоциировал с его именем, с какой собирал не менее десятка предметов одновременно? Так просто взял и слевитировал вещи разной массы и разного размера, не прибегая к ухищрениям вроде сложных плетений и замысловатых пассов руками.
Я кивнула, принимая сумку. Вдруг он все же помнит меня как потенциальную невесту? И их всех тоже помнит, даже назовет без запинки? Прямо всю сотню назовет, или две, или три.
Глаза мужчины смотрели серьезно, а улыбка таилась в уголках губ, и выражение лица было таким, что не могло бы вызвать неловкости у собеседника. Эсташ не принялся излишне тревожиться или иным образом напоминать о неудобной ситуации, намекать на то, что я явно склонна витать в облаках и не смотреть себе под ноги. Он просто сделал вид, что ничего не произошло. Я была за это благодарна и… злилась на него еще больше. Нельзя быть слишком идеальным! Это заставляет других ощущать себя неполноценными, очень нервирует и не дает расслабиться.
— Большое спасибо. — Благодарность прозвучала как обвинение, явившись отголоском моих мыслей, и я поспешила исправиться, пробормотав на порядок вежливее: — До свидания, арис Лоран.
Потихоньку пятясь в сторону выхода, снова зацепилась за злополучную полоску. От очередного унизительного падения уберег тот, от кого старалась поскорее сбежать.
— Будьте осторожны, тэа, — вымолвил он, опуская вскинутые руки и рассеивая магию, которая помогла мне не плюхнуться позорно на мягкую точку.
— Конечно! Благодарю.
Я наконец-то вырвалась из класса.
Тен Лоран проводил задумчивым взглядом миловидную темноволосую девушку, торопливо покинувшую классную комнату. Мягкие черты лица, большие зелено-карие глаза, пышные волосы и безукоризненный внешний вид. Отшлифованная драгоценность своих родителей, которые стремились дать дочери все лучшее, включая и аристократическое образование в старейшей элитной гимназии.
Тот самый род Эста — владельцы рудников, разбогатевшие после открытия свойств редкого металла. В одночасье эти люди стали одними из богатейших в стране.
Эсташ слегка качнул головой в ответ на собственные мысли, о которых невозможно было догадаться ни одному постороннему наблюдателю. Спрятанные глубоко внутри и надежно укрытые за внешней броней отточенных безукоризненных манер, они не выдали себя даже мимолетным проявлением в мимике спокойного лица.
— «Без осанки конь — корова», тэа. Запомните золотые слова.
Все тридцать юных девиц застыли в полуприседе, согнув переднее колено. Они вытянули руки вверх, вторую ногу отведя назад, и старательно тянули носочек.
— Рук не опускаем! — послышался легкий шлепок, и кто-то позади меня тоненько пискнул.
— Ой! — Мне прилетело хлесткой указкой с плоской резиновой плашкой на конце прямо по пояснице.
— Тэа Эста, вульгарно так отклячивать задние формы. Уберите прогиб!
— Это естественный прогиб, дона Солоне, — пропыхтела я в ответ, — мне некуда его убрать.
— Втяните! — и не подумала сжалиться наша строгая преподавательница предмета, который так и назывался «выправка и осанка».
Получив еще один ощутимый удар пониже поясницы, я попыталась втянуть разом все формы, которыми наделила природа, и услышала тихий стон Селесты: «Я сейчас упаду».
— Стыдно, тэа! — попеняла Солонка (которую мы называли так исключительно шепотом, предварительно оглядевшись по сторонам). — Вы пришли в гимназию светлейшего Царима, дабы получить истинно аристократическое воспитание, но и не думаете стараться! Правильное воспитание — ваше будущее. В методиках этой великой школы собрано все лучшее, а потому запоминайте, перенимайте, не подражайте, но учитесь чувствовать. Любое подражание выглядит фальшиво, а вам нужно проникнуться. То, что не смогли дать родители с детства, дадим мы, преподаватели. Быстро поменяли позиции!
Пока мы, положив ладони на затылок и разведя локти в стороны, отклонились влево и усиленно тянули носок правой ноги, худая, точно щепка, но обладавшая поистине безупречной выправкой Солоне продолжала наставлять:
— Осанка — это гармония души, тела и разума. А потому не пыхтим и не сопим, тэа. Пошли! Ровно, легко и с улыбкой. Ставьте ногу вначале на носок, не втягивайте голову в плечи, не переваливайтесь, словно утки, иначе все как одна проходите до вечера в корсетах.
Такая кошмарная угроза заставила нас вытянуться по струнке. Никому не хотелось оказаться закованной в невидимый, но жутко неудобный магический панцирь, в котором не только дышалось с трудом, но и едва ли можно было нормально поесть. А уж оказаться виновницей заключения в корсеты всего класса было худшей карой, ведь пострадавшие потом стремились отомстить. Единственный плюс — осанку такие суровые методы выправляли идеально и абсолютно у всех. А потому, усиленно сведя лопатки и сцепив за спиной руки, гимназистки бодро и с улыбками замаршировали по комнате, точно заправские гвардейцы.
— А теперь присели, плечи расправили, ноги не скрещиваем.
Уместиться на низкой и узкой скамеечке боком друг к другу и сохранять ровную спину, вытянув при этом ноги вперед, тоже было задачей не из легких, поэтому вторая партия девочек обычно вставала на колени напротив и держала сидящих за щиколотки, чтобы те не завалились назад.
— Если не дотяну до окончания гимназии, — прошептала сидящая рядом Селеста, — то только благодаря этому уроку.
— Меняемся местами.
Теперь мы встали на колени, при этом даже в такой позе требовалось не опускать голову и не сгибать спину, иначе указка преподавательницы в тот же миг без особой жалости проходилась по поясницам.
— На перекладину!
Пыхтя и обливаясь потом, мы ухватились руками за деревянные поручни и поднялись на цыпочки, почти повиснув и напоминая ровные ряды спелых груш на ветке.
— На доску!
Стоять одним коленом на ровной, но узкой доске, вытянув в стороны руки, и не свалиться с нее тоже было великим достижением.
— Легко сошли, улыбнулись, поклонились и закончили.
Бурный и единодушный вздох облегчения сопутствовал окончанию занятия.
Селеста, буквально умиравшая на уроке осанки, поторапливала меня все время, когда мы освежались и меняли тренировочные костюмы.
— Куда ты торопишься? До следующего занятия еще полчаса.
— Если мы поспешим, то дойдем до класса по главному коридору.
— Но это же дольше всего, практически в обход!
— Зато там пройдет Эсташ тен Лоран, когда у него закончатся занятия со вторым курсом. Видишь, раздевалка почти пуста. Все девчонки умчались именно туда.
— Ну и пускай! — Я фыркнула и затянула потуже пояс школьного платья. — Зачем нарочно попадаться ему на пути, если завтра первое практическое занятие?
— Чтобы заметил. С невестой он до сих пор не определился, зачем упускать такой шанс?
— Я думаю, в толпе всех «спешащих» на следующее занятие гимназисток мы с тобой просто потеряемся. Идем обычным переходом, который короче.
— Знаешь, Мариона, так нечестно.
— Что нечестно?
— Ты во время урока намеренно привлекала его внимание, упала ему буквально под ноги, а теперь отказываешься идти со мной.
— Я же случайно! — От подобной формулировки я даже растерялась. — Каблуком зацепилась.
— А девчонки считают, что решила сыграть на инстинктах защитника. Кстати, я думаю, многие постараются перенять твою манеру.
— Мою манеру?
— А чем не идея — попадать в трудные ситуации, чтобы Эсташ спасал?
Я ужаснулась, представив, сколько попавших в беду девиц придется выручать защитнику, а потом рассудила, что он, как умный человек, мог предположить нечто подобное, устраиваясь в гимназию, а значит, и переживать за него не стоит.
— Идем же, идем! — Заметив, что я закончила переодеваться, Селеста ухватила за руку и потянула на выход. Я, конечно, ничего не теряла, идя на поводу у подруги, поскольку искренне полагала, что тен Лоран не разглядит обеих в толпе. Коридоры гимназии не отличались шириной, и преподаватель явно не станет рассматривать протискивающуюся мимо него вереницу девчонок. Зато подруга не будет обижаться, а потом долго припоминать этот случай.
Закинув на плечо сумку, я последовала за Селестой по узкой винтовой лесенке вниз, к главному коридору, когда на выходе столкнулись с доной Лаурой, преподавательницей магических плетений.
Мы обе присели в поклоне, но если подруга спешила поскорее продолжить путь, то я надумала задержаться, чтобы задать доне интересующий меня вопрос.
— Вы что-то хотели, тэа? — вежливо поинтересовалась наша молодая и самая очаровательная учительница, улыбнувшись нетерпеливо переминавшейся рядом Селесте.
— Если позволите, дона, я бы желала выяснить один вопрос. — Подруга грустно вздохнула.
— Прошу.
— Какого класса плетение нужно создать, чтобы одним движением руки сдвинуть сразу несколько предметов и поместить их в одно место?
— Не сочтите за оскорбление, тэа, это магия не вашего уровня, здесь формируются совершенно иные связи.
— Могу ли я уточнить их природу?
Селеста показала мне знак из-за спины преподавательницы и, когда я легонько кивнула, поспешила дальше.
— Конечно, без примеров объяснить сложнее, эта тема больше подходит для консультативных часов, но если вы не планируете разбираться в сути, а удовлетворитесь общими объяснениями, я отвечу на вопрос.
Продолжая разговор, дона Лаура принялась подниматься по лестнице, видимо, направляясь в преподавательскую башню, а мне ничего не оставалось, как пойти вместе с ней.
— Ответьте мне, Мариона, как мы работаем с вещами, когда перемещаем, раскладываем на части или же собираем?
— Мы создаем плетения, дона Лаура.
— Верно. А как вы будете воздействовать, например, на одушевленный предмет, скажем, на человека?
— Задействую внутреннюю силу.
— Несомненно. А теперь представьте взаимодействие обоих методов. Вспомните основные принципы, которые я повторяю вам на каждом уроке вот уже более трех лет.
— Концентрация и внимание — это то, что требуется от нас при создании сложных плетений.
Вспоминать принципы мне не пришлось, они настолько крепко укоренились в сознании, что при плетении даже простейшего узора каждая из нас входила в состояние глубокой сосредоточенности.
Первый год мы начинали с обычного вязания, создавали с помощью тонких спиц ажурные салфетки и кружева, после все вспомогательные средства у нас отобрали и заставили связывать нити с помощью магии. Помню, как первое время от напряжения дрожали руки, сложно оказалось удерживать настоящие нити в миллиметре от кончиков пальцев.
А когда мы овладели этим навыком, преподавательница заставила тренировать скорость. Всего лишь минута давалась на то, чтобы создать настоящий, пусть и небольшой узор. С течением времени росла сложность рисунков, а затем из вспомогательных средств исчезли и нити. Их место заняли почти незримые магические волокна простейших заготовок, вроде картонных карточек и гладких шаров, входящих в обычные ученические комплекты. После того как мы научились ловить незримые, тоньше волоска паутинки, вместо стандартных заготовок, упрощающих процесс, получили на руки другие предметы.
Теперь главной задачей было ощутить ауру выданной вещи, уловить энергетические потоки вокруг нее, напоминавшие те самые нити, а зачем четко представить, что мы хотим с этим предметом сделать. Если целью было переместить его на определенное расстояние, следовало быстро сплести магические волокна в определенный узор, представляющий собой отталкивающий символ. Все необходимые символы изучались нами на другом уроке — символике и схематическом черчении, а к третьему курсу уже рисовались с закрытыми глазами.
— То есть вы либо создаете плетения, что не вызывает расхода внутренней энергии, зато требует времени и большой концентрации на самом узоре, либо задействуете вашу силу. Использовать внутренний резерв для вещей будет настоящим расточительством, это вызовет сильное напряжение, может привести к перерасходу энергии, хотя и является более быстрым способом воздействия.
— Вы сказали о комбинации обоих воздействий, но прежде подобное даже не упоминалось, ни в классе, ни в учебниках.
— Правильно, Мариона. Подумайте только, до чего могли бы дойти ученики, стремясь поскорее справиться с заданием. Сочетать оба способа, связывать свою силу с энергетическими нитями вещей могут единицы из сотни магов, и им не требуются плетения. Способ древний, сейчас почти не применяется, поскольку это слишком деликатные материи, здесь должно присутствовать особое чутье. Объясняя принципы всем гимназистам, мы бы добились только того, что ученики, вообразив себя опытными и всесильными, могли перерасходовать собственный резерв. А зачем нам переполненный лазарет? А вдруг кто-то не остановится, даже ощутив слабость? Если ученик доведет себя до полного изнеможения, а потом не выживет? Вот, например, у вас, Мариона, сейчас загорелись глаза. Однако не рекомендую заниматься экспериментами. Я рассказала вам лишь потому, что считаю разумной девушкой. Другим ученикам об этом знать нежелательно. Принципы воздействия четко разделены не просто так. Мы договорились?
— Конечно, дона, благодарю вас. — Я склонилась в поклоне, а преподавательница кивнула и скрылась за дверью в башню, к которой мы незаметно дошли.
Теперь у меня совсем не оставалось времени, чтобы идти в главный коридор. Я бы попросту опоздала на начало занятий.
Подойдя к краю ровной площадки, я посмотрела на надежный каменный переход между башнями, располагавшийся уровнем ниже. Вся наша гимназия состояла из таких отдельно стоящих и устремленных в небо монолитов. Для перемещения чаще использовались именно каменные коридоры, напоминавшие удлиненные беседки. Однако имелись и другие пути — сократить дорогу можно было по веревочным мостикам.
Приблизившись к статуе застывшего у самого края золотого крылатого воина, я на миг замерла, оглядывая окрестности. Селеста не раз говорила, что школу на горе среди ущелий и лесов вряд ли можно назвать элитной. Однако статуса гимназии Царима эти ее сожаления никак не меняли. Зато с высоты, куда долетала не всякая птица, точно на ладони открывался просто изумительный вид.
С одной стороны блестело озеро, широкое, очень глубокое и тянущееся почти до горизонта. По слухам, оно осталось на месте древнего моря, бурного и смертельно опасного. Здесь всегда дули сильные ветра и бушевали шторма, палубы и мачты кораблей покрывались коркой льда. В его воды старались не заходить суда рыболовов и обычных мореплавателей, разве только самые отчаянные авантюристы иногда хотели испытать себя на прочность. В прелестном озере, выглядевшем столь романтично с высоты, тоже нельзя было купаться. Спокойная поверхность приходила в волнение, едва к воде приближалось любое живое существо. Я вычитала в старой книге, посвященной гимназии, что по воде существовал проход — узкая дорожка теплого течения, которая пересекала озеро, точно тайная тропка пересекает дремучий лес, но никто не рисковал отправиться вплавь на ее поиски.
Кстати, страшный дремучий лес здесь тоже имелся, и в нем гимназистам не рекомендовали гулять. Это был весьма протяженный отрезок абсолютно дикой природы. Стоило миновать небольшой зеленый луг и чуть углубиться в лес, как он оживал. Прогулка среди странной растительности была чревата различными повреждениями, самое безобидное — укусами шипастых кустарников или плевками ядовитых лиан. Моя изумительная книга упоминала о способе успокоить буйное царство, но без подробностей.
С третьей стороны простиралась равнина, выглядевшая на редкость безобидно. Она не пугала глубиной прозрачной синевы или темнотой зеленых просторов, а выглядела как ровная поверхность с низкорослой пожелтевшей травой. Ничего иного здесь произрастать и не могло, поскольку само место так и называлось долина Ураганов. Если вдруг у кого-то отказывал инстинкт самосохранения и возникало желание подойти ближе, он мог наблюдать возникновение черных вихрей, и не одного, а целого десятка, круживших по равнине, но не покидавших ее пределов.
Часы на центральной башне вдруг пробили три раза, и я мигом отвлеклась от зачарованного любования и с силой нажала на ладонь скульптуры. Послышался щелчок, после которого дорожка дощечек развернулась от одной башни к другой, а с двух сторон протянулись веревочные перила. Как и большинство гимназистов, я предпочитала не пользоваться подвесными переходами из-за частых ветров, заставлявших веревочные мостики нещадно раскачиваться и надсадно скрипеть. Казалось, что они вот-вот рассыплются прямо под ногами. Некоторые старшекурсники любили пугать старинными байками, как из-за неисправности механизма переходы могли сложиться прямо под шагающим по ним человеком, а внизу пропасть.
Однако я задержалась и требовалось спешить, поскольку опоздания в гимназии карались сурово.
Ухватившись покрепче за перила, осторожно ступала по широким дощечкам, когда неожиданно сильный порыв ветра качнул мостик и вдруг донес до ушей чьи-то слова:
— Сколько в школе защитников?
Не узнать этого спокойного, чуть певучего голоса я не могла, поэтому тотчас же остановилась и стала оглядываться. По переходу, уровнем ниже, шел директор и тен Лоран. Мой мостик повис между верхними площадками башен, немного правее, однако, если бы оба подняли головы, могли бы с легкостью заметить меня. Все бы ничего, но директор не рекомендовал пользоваться веревочными мостами в одиночестве, особенно в ветреную погоду. А сейчас коварный ветер вдруг стал набирать скорость, словно только и ждал, когда я воспользуюсь шаткой конструкцией.
Веревочные перила заскрипели, дощечки под ногами заходили ходуном, я услышала: «Если считать вас…» — конец фразы потонул в завываниях усиливающегося ветра. Уцепившись за канаты посильнее, я всерьез задумалась, а не лучше ли поползти, поскольку с каждой секундой делалось все страшнее. Еще и директор с тен Лораном так не вовремя объявились и вот-вот могли заметить. Какая нелегкая принесла их сюда, когда тот же Эсташ должен был в данный момент протискиваться мимо целой толпы гимназисток, мечтая вырваться из главного коридора живым! Тут же осенила догадка, что наш защитник предвидел подобный вариант событий и как его будут отлавливать после занятий, а потому пошел в обход. Иначе он просто не мог оказаться в переходе, по которому шагал сейчас вместе с директором. Какое разочарование для целого класса девиц!
Неожиданно мост качнуло так сильно, что я негромко охнула, а вцепившиеся в перила пальцы совсем побелели от напряжения. Директор на мой тихий возглас никак не отреагировал, он его попросту не услышал, а вот Эсташ… Тен Лоран мгновенно напрягся, словно я во всю мощь легких призывала на помощь, вскинул голову и, конечно, тут же заметил.
По всем правилам, мне следовало поздороваться и поклониться, а вместо этого я упала на колени, так как качало просто жутко.
Глава гимназии, ощутивший резкую остановку собеседника, обернулся, проследил за взглядом защитника, увидел меня и закричал, перекрывая завывания ветра:
— Тэа, что вы там делаете?
Никогда не понимала привычки задавать очевидные вопросы. Ведь очень хорошо видно, что я здесь раскачиваюсь прямо над бездной.
— Иду на урок, директор! — крикнула в ответ, но даже не сделала попытки подняться с колен, пока ветер гнул и желал закрутить веревочные канаты. Взгляд, как назло, скользнул мимо деревянных дощечек, и я гулко сглотнула, обозрев бездну во всей ее скалистой красоте.
— Тэа Эста, это вы? Зачем вы забрались на мост? Я запрещал пользоваться веревочными переходами в такую погоду! Немедленно слезайте!
Куда, спрашивается, мне слезать?
— Я бы рада, но мост качается.
— Я сказал немедленно, тэа! Сию секунду. Поднимайтесь, держитесь крепко и бегом до ближайшего края!
Никогда громкие крики не заряжали меня храбростью, и сейчас чуда тоже не произошло.
Директор с досадой стиснул зубы, ругая про себя непослушных гимназисток последними словами и пытаясь придумать, как заставить девушку пересечь мост, поскольку оставаться на нем дольше при подобных сильных порывах становилось все опаснее.
— Я сказал живо, тэа Эста!
— Уже ползу, директор!
— Вставайте на ноги, сколько вы так будете ползти?
— Она боится, — донеслись негромкие слова защитника.
— Так надо было додуматься забраться на мост! И что делать с этими детьми?
Вместо ответа тен Лоран вдруг протянул к девушке руки, точно он предлагал ей прыгнуть, а сам собирался ловить. Глава гимназии даже успел удивиться, прикинув абсолютную невозможность допрыгнуть до каменного перехода, но веревочный мост вдруг перестало качать.
Директор открыл рот… и закрыл. На долю мгновения ощутил дрожь, как всегда бывало, стоило лишь почувствовать рядом чуждую силу, непонятную, мощную, мало кому доступную. Такую, которая была способна остановить ветер. Захотелось даже призвать к порядку своего официального подчиненного, тратившего столько энергии на помощь ученице. Раз совершила глупый поступок, сама бы выбиралась, а впредь запомнила науку. Но пришлось промолчать. Редко кто решался спорить с защитниками.
Стоило мосту перестать раскачиваться, как девушка быстро взглянула вниз, а после, не теряя времени, спешно поднялась на ноги и меньше чем за минуту добралась до другого края. Благо сообразительность не отказала ей в нужный момент и не пришлось вновь кричать и прибегать к словесным угрозам.
— Благодарю вас, арис, — присела она в поклоне, остановившись на краю. — Спасибо, директор.
И о хороших манерах не забыла, вы смотрите!
— После занятий ко мне в кабинет!
Девушка снова поклонилась, поспешно активировала механизм, сложивший мост, и побежала на урок.
— Эх, — вздохнул глава школы и взглянул на преподавателя. Эсташ уронил руки, и ветер завыл еще яростнее. — Ну зачем вы, арис Лоран? Как еще учить этих детей, если не на их же ошибках?
— Я не против вашей методики, директор, — склонил голову защитник, и голос его звучал глуше, чем обычно, — но я не могу выносить чужой страх.
— В итоге ты одна вовремя пришла, — почти осудила меня Селеста, когда мы встретились вечером в комнате.
Я прибежала в класс за минуту до звонка, обнаружила в нем только дону Юджину, преподавательницу символики и схематического черчения. Как следствие, наказали всех девчонок, кроме меня. Впрочем, это Селеста еще не знала о каре, придуманной для меня директором, но пока я не решалась ей рассказать о случившемся на мосту и о том, почему в эти выходные лишена встречи с родителями.
— Вот скажи, что понадобилось тебе так срочно узнавать у нашей плетуньи? Новый узор не получается? Что?
— Я узнавала о даре рода тен Лоран.
— А? — Интерес подруги мгновенно вырос, а раздражительность снизилась на несколько градусов.
— В классе я наблюдала, как движением руки он поместил предметы обратно в сумку, а когда так удачно встретила дону Лауру, конечно же захотела об этом спросить.
— О! — Селеста стиснула руки, в глазах ее загорелся настоящий восторг. — Даже без плетений? Просто махнул — и все переместил? Какой же он сильный! Я слышала, их родовая магия — это нечто, но подумать только!
— Пф. — Ироничное фырканье долетело со стороны нашей третьей соседки, Доминики. — Было бы чему удивляться. Для защитников это сущий пустяк.
— Ой, ой, — передразнила Селеста, — а кто тут, самый умный, снова от любимых книжек отвлекся? Ты больше всех о защитниках знаешь!
Я толкнула подругу локтем, чтобы не задирала нашу соседку. Доминика была хорошей девушкой, хоть и отличалась патологической любовью к книгам, а ее манера всех поучать порой раздражала.
— Еще бы, — и не подумала смутиться Доминика, — больше вашего.
— Откуда? — спросила я, пока Селеста вновь не принялась плеваться ядом. — Книг о них нет, в обществе, кроме слухов, нет никакой достоверной информации, разве только об их светской жизни.
— Информации и не может быть. Она вся хранится в тайне, а я знаю, поскольку мой прапрапрадед в этих башнях когда-то лично общался с защитниками и даже прожил здесь какое-то время. Все, что узнал, записал в дневнике и завещал хранить его в семье.
— И что ты такого знаешь, чего никто другой не знает? — усмехнулась Селеста.
— Например, как защитники умеют чувствовать страх и боль человека, потому что сами они древние существа, а вовсе не люди.
— Ха!
— А ты думаешь, почему они так четко разделяют себя с нами? Почему живут отдельно, родами, в своих закрытых сообществах?
— Да ладно.
— То есть им тяжело ощущать людские чувства? А разве они не могут эти ощущения контролировать?
У меня, в отличие от Селесты, слова Доминики не вызывали недоверия.
— Конечно, умеют. Открываются, когда нужно, но в основном ставят щит, ведь им приходится вращаться в нашем обществе, раз самих защитников настолько мало. Но потому они замкнутые и не проявляют эмоций, эта способность блокировать чужие чувства и на собственное восприятие накладывает отпечаток.
— Ерунда! Они просто одарены необычайной силой, вот и все отличие, — заявила Селеста. — Ах! — С романтичным вздохом она раскинула руки и упала спиной на кровать. — Я, кажется, влюбилась.
— С ума сошла, влюбляться в защитника! — покрутила пальцем у виска Доминика.
— Тебя не спросила. — Подруга повернулась на бок, подперла рукой голову и заявила: — Я придумаю способ, как Эсташа заполучить. И больше не буду действовать так глупо, как сегодня, копируя остальных.
— Только не будь дурой, — сказала соседка, — не провоцируй его. Защитников нельзя провоцировать. Говорят, если они не удержат под контролем собственную силу, человек от ее мощи может сойти с ума.
— Да, как же! Если они так устроены, что стремятся охранять нас, людей, то я и буду воздействовать на этот инстинкт, но по-умному. Ты была права, Маришка, просто попадаться ему на пути — это глупо.
— Воздействовать на инстинкт защитника? — Доминика откровенно расхохоталась. — Смелости не хватит. Чтобы его пробудить, нужно самой попытаться убиться, причем у Эсташа на глазах. Или ты думаешь, что защитник среагирует на какую-то мелочь? Он поможет с легкостью просто в силу своего воспитания, но вот чтобы на самом глубоком, подсознательном уровне… Да тебе придется с башни прыгнуть.
— Посмотрим, — загадочно ответила Селеста, — обязательно найду способ.
А когда с наступлением темноты мы улеглись в кровати, я долго лежала без сна, смотрела на тонкий серп луны, зависший в темном небе, и вспоминала свой переход по веревочному мосту. Как дрожали под ногами деревянные дощечки, как ходили ходуном в ладонях веревки и ветер завывал в расщелине, от которой отделял лишь настил старого моста. Крики директора, стремившегося заставить меня перебороть свой страх. И я действительно пыталась ползти вперед, чтобы добраться до спасительного края. А потом были протянутые ко мне руки защитника, такого спокойного, непоколебимого в своей уверенности. И ветер вдруг стих. Я ощутила силу, необычную, странную, она обволокла мост на всем его протяжении тонкой пленкой оградительного щита, пробежала по веревочным перилам, отрезая прозрачной стеной дорогу бушующему ветру, и дала несколько драгоценных минут на то, чтобы быстро добежать до другого края.
Он просто помог, потратив уйму энергии. Доминика сказала бы — в силу воспитания, а Селеста непременно оспорила, что из-за природы защитников. Но как же необычно встретить подобного человека, а может, действительно не человека, а древнее существо, представителя почти погибшей расы тех, кто умел помогать.
Я повернулась на бок и подтянула к груди колени, потерла ладонью лицо и ощутила вдруг влагу на ресницах. Ведь и не собиралась плакать. Просто екнуло что-то в груди, накатили воспоминания о том, как были построены башни моей гимназии, об обитавших здесь воинах, чьи скульптуры застыли, словно живые, на вершинах устремившихся в небо крыш и круглых площадках.
Селеста говорила, что, кажется, влюбилась. И буквально перед самым сном забралась ко мне в кровать и тихо попросила: «Пожелай, чтобы он обратил на меня внимание».
— Что ты, Сеша, — прошептала я совсем тихо, не желая будить Доминику. — Знаешь ведь, мой дар совсем не работает или работает не так. Желания практически никогда не исполняются или воплощаются абсолютно иным образом, не так, как представлялось.
— Все равно пожелай, что тебе стоит? Честно говорю, прежде такого не испытывала. Ну хоть чуть-чуть внимания с его стороны.
— Хорошо, — вздохнула я, — желаю тебе внимания Эсташа тен Лорана.
— Спасибо! — Селеста обняла порывисто, крепко прижалась ко мне и счастливая убежала спать, искренне веря, что мой бесполезный дар сработает как надо.
Сейчас, погружаясь в тягучую дрему, балансируя на грани яви и сна, я подумала: а если бы Эсташу приходилось спасать меня, вот как сегодня, от действительно опасных ситуаций, это пробудило бы его инстинкт защитника?
Эта мысль скользнула по самой кромке рассеянного сознания, и я погрузилась в настоящий глубокий сон.
— Благородные тэа, ну разве можно разводить такую грязь? Тэа Диарго, кто так кромсает капусту, повсюду летят ошметки, и на столе ее у вас больше, чем в пиале. Тэа Ланто, я отправлю вас пересдавать плетения, усильте связи. Тэа Эста, пока вы мечтаете, ваши овощи не приготовятся сами по себе. Селеста, умница, у тебя выходит чудесный пирог.
Дона Комфи, смешная пухленькая преподавательница, порхала между столами учениц и каждой давала советы. Если ей что-то не нравилось, она обращалась исключительно официально, а когда была довольна, называла по имени и непременно хвалила.
Среагировав на оклик доны, я вернулась мыслями обратно в класс и посмотрела на овощи, которые аккуратно нарезались на дощечке ровными кубиками. Даже задумавшись, я не отпустила плетения, а вот ближайшая ко мне соседка ругалась сквозь зубы, пытаясь удержать хрупкие связи.
— Ах, тэа Ланто… Ведь вы будущая хозяйка! Итак, девушки, кто мне ответит, что должна уметь настоящая хранительница очага?
— Все успевать, — ответили мы хором.
— А как, дорогие, можно все успеть, если у вас только две руки?
— С помощью плетений, — слаженно, как курсанты в строю, отчеканили мы.
— Именно!
Дона Комфи выбросила в стороны ладони, сплетая пальцами разные фигуры и попутно связывая их между собой, и тут же сам по себе большой поварской нож принялся крошить зелень, а дощечка взлетела и сбросила нарезанные ингредиенты в мгновенно открывшуюся кастрюльку, и огонь под ней уменьшился, чтобы вода не выкипала через край.
— Вот так мы управляемся на кухне, девушки. Держите плетения, больше концентрации и не отвлекайтесь по пустякам.
Аделаида Ланто, наша староста, утерла высокий лоб белоснежным передником и принялась заново усиливать связи между плетениями.
Мои же руки порхали сами по себе, привычно выплетая узоры, даже особо задумываться над процессом не приходилось. Огонь в магической горелке уже был отрегулирован до нужной температуры. Оставалось только посолить.
В целом с уроком домоведения я справлялась неплохо, хотя в готовке Селеста отличалась большим талантом. Я выбирала блюда попроще, а подруга обожала экспериментировать со всякой выпечкой, которая выходила просто пальчики оближешь. Часто дона Комфи разрешала нам утаскивать свои кулинарные шедевры на общий стол после окончания занятий, тогда мы не ходили на обед в столовую, а располагались прямо в классе, пробуя творения друг друга.
— Больше внимания! — хлопнула в ладоши учительница. Снова вернувшись мыслями в класс, я обнаружила, что задумчиво потряхиваю солонкой над чугунной сковородой. — Сегодняшние задания будут идти как тестовые.
— О-о-о! — как одна выдохнули девчонки, только Селеста радостно улыбнулась.
— Вы не ослышались, и результаты будут оценены независимыми экспертами.
— У-У-У!
— Ну-ну! Настоящая хозяйка всегда должна быть готова, собранна, а плоды ее трудов — идеальны.
Добродушную и в целом милую дону Комфи отличала всепоглощающая страсть к собственному предмету, и в этом вопросе учительница была неумолима. Пересдавать приходилось до бесконечности, если ее не устраивал результат. Неожиданные тесты являлись излюбленным методом проверки. Обычно в качестве подопытных выступали гимназисты четвертого курса, которые приглашались к нам на обед из мужского крыла.
— Сегодня тестировать будут не наши милые мальчики, — дона погрозила пальцем, — а то знаю я ваши договоренности, всегда умудряетесь заранее передать записочку. Блюда подадите к преподавательскому столу на обед. Каждый из преподавателей попробует творение каждой гимназистки и оценит.
Селеста улыбнулась еще шире, с любовью глядя на подрумянившийся пирог, а я в панике потянулась ложкой к сковороде и попробовала рагу на вкус.
Пересолено!
Преподаватели принимали пищу отдельно от остальных гимназистов в полукруглом зале, примыкавшем к общей обширной столовой. Урок домоведения у нас всегда проходил до обеда, а потому блюда для дегустации были готовы точно к положенному времени. То есть когда мы вошли, держа кулинарные шедевры на подносах, накрытых крышками, все учителя, включая директора, уже заняли свои места.
— Вперед, тэа, — подбодрила нас дона Комфи, а преподаватели и глава школы с настороженным любопытством следили, как мы дружной стайкой пробираемся к общему длинному столу, присматривая каждая для себя невинную жертву.
Повара выглядывали из-за своей перегородки, в случае чего готовые нести голодным мужчинам и женщинам, особо пострадавшим на поприще воспитания будущих хозяек, нормальную еду.
Одна дона Комфи совсем не волновалась. С такой муштрой, как в нашей гимназии, ошибка была почти невозможна. Почти.
Толпа девчонок ринулась к тен Лорану, но проворней всех оказалась Селеста, замершая рядом с защитником с чрезвычайно довольным видом. Остальные, разочарованно и гневно зыркнув на подругу, принялись проходить дальше, словно собирались так сделать изначально.
Я чуть замешкалась только потому, что выглядывала среди учителей хоть кого-то, способного спасти от прилюдного позора. Как и упоминала прежде, наказания в гимназии были суровы. Мало того что меня ожидал прилюдный жесткий выговор, так еще пришлось бы потом дня три есть на обед пересоленную пищу.
Взгляд остановился на Алларе, моем любимом учителе. Уже в годах, поседевший, но всегда державший ровно спину и голову, полный внутреннего достоинства, преподаватель при всей внешней строгости являлся самым добрым и чутким человеком на свете. Он сидел с левой стороны от Эсташа, а потому целая толпа тэа благополучно его миновала. Чтобы не оказаться в глупом положении, им пришлось огибать стол, а мой учитель провожал девушек насмешливым взглядом. Даже боюсь представить, сколько незаметных щипков досталось Селесте, стойко терпевшей их ради счастья обслужить вожделенную добычу.
— Арис Аллар, — остановилась я рядом с учителем и быстро поставила перед ним поднос.
— Маришка, — искренне улыбнулся обрадовавшийся мужчина. Преподаватель совершенно бессовестным образом пользовался своими возрастом и положением, чтобы напрочь игнорировать все официальные обращения. Излюбленной манерой поощрения для солидного вдовца было предлагать каждой порадовавшей его тэа стать следующей сабен[3] Аллар. — Что там у тебя сегодня, не мои ли любимые пирожки с капустой?
— Арис Аллар, — я жутко смутилась, — у нас ведь сегодня зачет.
— Да, да, — кивнул учитель, снимая крышку и вдыхая аромат овощного рагу. — Риана предупредила. Сейчас обнесешь остальных.
— Просто нам не сказали заранее, — пробормотала я, накладывая на тарелку преподавателя первую ложку. — А вы, если не ошибаюсь, очень любите рагу? Правда?
Арис удивленно изогнул брови, в глазах загорелись смешинки.
— Люблю, — кивнул он, придвигая горшочек с неудавшимся блюдом поближе. — Помнится, моя дражайшая сабен готовила рагу каждое воскресенье. С тех пор никто так не радовал. У тебя здесь совсем немного, едва одному хватит. Ты не ходи дальше, еды всем и без рагу достаточно.
И он тихо рассмеялся, а я одними губами прошептала «спасибо» и, отыскав глазами графин с водой, быстро передвинула его поближе к Аллару.
— Хотите пить? — спросила умоляющим голосом, когда он с трудом проглотил первую ложку.
— Жестокос… милостивая дева, — откашлялся арис, — налей побольше.
И снова мужественно зачерпнул из горшочка.
— Желаете пирога, Олайош? — вдруг склонился к моему преподавателю Эсташ. Лицо его было невозмутимо, а голос звучал совершенно буднично. — Очень вкусный, приятное дополнение к любому блюду.
— Да, я бы заел, кхм, отведал. Даже готов взамен поделиться своим блюдом. Очень пикантный вкус у этого рагу, поверьте.
И пока Эсташ не успел отказаться, стал проворно накладывать ему на тарелку рагу. После семи ложек, с помощью которых к тен Лорану перекочевала почти половина горшочка, едва Аллар потянулся зачерпнуть восьмую, тарелка Эсташа медленно отъехала к правой ладони преподавателя, а его левая рука будто невзначай устроилась на столе, преградив дорогу к блюду.
Защитник явно отличался разумной жертвенностью, а потому Олайош, досадливо поморщившись, восьмую ложку проглотил сам и заел ее большим куском пирога. От остальных блюд, подносимых другими ученицами, он храбро отказывался, собираясь спасать меня до победного конца.
Опустошив горшочек, Олайош допил воду из графина и, отерев глаза белоснежной салфеткой, снова взглянул на меня. Я стояла рядом с покаянным и печальным видом. Как только учитель отложил ложку, быстро переместила горшочек на поднос и накрыла крышкой.
— Маришка, а ну напомни, сколько раз я на тебе жениться обещал?
— Девятнадцать, — загрустила я.
— Во-от, — протянул учитель, воздев к потолку палец, — двадцатого не будет.
Я вздохнула еще горше.
— А двадцать первый может быть, если вечером у меня в комнате вдруг появятся пирожки с капустой.
Радостно улыбнувшись, я прошептала, что все будет, а Олайош незаметно кивнул на Эсташа и заговорщицки пробормотал: «В двойном размере».
Заметив, что учителя пообедали и с довольным видом отодвигают от себя тарелки, дона Комфи поторопила нас убрать со стола и поинтересовалась впечатлениями преподавателей.
Больше всего восторгов досталось Селесте, еще очень хвалили наших троих кудесниц: Бенину, Лиату и Анаю, — а насчет остальных высказались более сдержанно, хотя заметили, что старались все.
Меня не выдал ни один из отведавших рагу мужчин. Оба с достоинством отметили пикантный вкус блюда, но, учитывая пустой горшочек и пустые же тарелки преподавателей, дона Комфи ничего не заподозрила.
Я только сейчас обратила внимание, что Эсташ действительно съел все, подсунутое ему коварным Алларом. Возможно, ему было немного легче, поскольку большая часть пирога Селесты была отрезана исключительно для него. К тому же девчонки, чьи блюда удались, очень стремились порадовать преподавателя, остальные же не рисковали накладывать больше маленькой ложечки, чтобы не испортить собственной репутации в глазах обожаемого защитника. Мне о репутации заботиться было поздно.
За дверями столовой дона Комфи всех похвалила и отметила, что мы справились хорошо и она в нас не сомневалась.
Я вызвалась убрать испачканную посуду вместо дежурной гимназистки, пробравшись таким образом на кухню. В хозяйственном закутке, использовавшемся ученицами для уборки после уроков домоведения, стоял большой чан с водой и находилась глубокая раковина. Тут же имелась сосланная в уголок небольшая печка, которой редко пользовались из-за ее размеров. Приготовить пирожки без нее было бы гораздо сложнее. Я, конечно, могла слепить их, а после поджаривать в комнате каждый на магической горелке, но это требовало больше времени и сил, а потому поспешила воспользоваться печкой, пока убирала посуду.
Сунув пару монет помощнице поварихи, которая помогла внести в закуток испачканные блюда, получила от нее немного готового теста, капусту и лук. Недаром на плетении я была одной из лучших учениц, эти навыки особенно пригодились сейчас, когда приходилось одновременно мыть посуду и лепить пирожки для Аллара. Вырисовывая сложные фигуры и связывая их между собой, я задавалась вопросом, а как быстро могла бы управиться, владей навыком связывать внутреннюю силу с аурой вещей. Впрочем, на эксперименты не решалась, желая в этот раз не напортачить, чтобы достойно отблагодарить Олайоша.
Покончив с уборкой и готовкой, я завернула пирожки в специальную бумагу для выпечки, чтобы они не остыли до вечера, и поспешила отнести все в комнату, пока не пришла пора отправляться на послеобеденные занятия.
Вечером мне оставалось еще пробраться в преподавательскую башню и дойти до учительской Аллара. Олайош частенько задерживался допоздна в небольшом кабинете с чуланом для хранения учебных пособий. Готовился к занятиям, а после любил попить чаю и немного отдохнуть, и я нередко по его приглашению составляла арису компанию, всегда без приключений минуя опустевшие после занятий переходы.
Башня преподавателей в отличие от крыла мужского общежития не находилась под запретом в вечернее время. Иногда ученики именно после уроков отправлялись на консультации, вот только наступала эта пора обычно перед экзаменами, в остальное время года особых любителей учебы в свободные от занятий часы не находилось.
Когда я, пристроив под просторной шалью корзину, уже собиралась выйти из комнаты, меня остановила Селеста. Подруга была в курсе происшествия на уроке домоведения и тихонько посмеивалась надо мной и способом, придуманным для решения проблемы.
— Мариша, погоди, я с тобой.
Я удивленно оглядела прихорашивавшуюся у зеркала подругу. Этим вечером Доминика убежала гулять и в комнате мы остались одни, а потому можно было без опаски спросить у Селесты прямо, куда она собралась.
— Иду с тобой в преподавательскую башню, к Эсташу.
Сложно передать словами мое удивление.
— Директор упоминал, что тен Лоран собирался готовиться к первым практическим занятиям, а значит, он должен быть в кабинете магической защиты.
— Ты не говорила, что он приглашал тебя на консультацию.
— Ой, поверь, Маришка, он сейчас мечтает, чтобы я пришла.
— Почему? — нахмурившись, пыталась сообразить, откуда у Селесты такая уверенность.
— Потому что в пирог я подмешала приворотное зелье, — счастливо улыбнулась подруга.
— Что?!
— Да, надо действовать решительно. Ты видела, как остальные девчонки активно наседали на моего защитника сегодня? Они готовы были его на кусочки порвать.
— Но почему он твой?
— Я ему нравлюсь. Эсташ хвалил мой талант и говорил еще немало приятного во время обеда.
— И это повод его накормить приворотным пирогом? Как ты подмешала зелье?
— Незаметно для Комфи и только в ту часть пирога, которую отрезала Эсташу.
И более не слушая моих возражений, Селеста первая выпорхнула за дверь. А я просто поверить не могла в ее поступок. С появлением защитника подругу словно подменили.
Расстались мы в самой башне на площадке винтовой лестницы. Мой путь пролегал на верхний этаж, а Селесте требовалось спуститься ниже. Проводив девушку глазами и вновь уверившись в твердости ее намерений, от которых не удалось отговорить на протяжении всего пути, я грустно вздохнула. Оставалось надеяться, что защитник сумеет справиться с хрупкой гимназисткой и быстро выдворит Селесту за дверь, что вернет ее разум на место.
С каждой минутой в учительской становилось все душнее, воздух сгущался и уже давил на него всей своей массой, вместе со стенами и потолком довольно просторной комнаты. Не выдержав, Эсташ отодвинул на край листы с планом завтрашней тренировки и откинулся на спинку стула. В раскрытое окно, лишь на миг полыхнувшее синим защитным экраном, свободно влетел бумажный голубок и приземлился на стол. Расправившись гладким белым листом, он явил глазам тен Лорана послание от Олайоша:
«У меня к тебе безотлагательное дело».
Вздохнув, защитник сжал пальцами виски, в которых гулко стучало, словно пытаясь расколоть череп изнутри, и поднялся на ноги. Аллар редко присылал ему подобные сообщения, разве только в исключительных случаях, а значит, дело действительно безотлагательное. Выйдя в коридор, мужчина предпочел лестнице, проходившей внутри башни, ту, что опоясывала ее снаружи. Ему требовался свежий воздух и вечерняя прохлада, способная остудить с каждой секундой все ярче пылающее лицо. И пока он взбирался по бесконечным ступенькам, дурнота накатывала сильнее. За ручку дверцы, ведущей в коридор верхнего этажа, Эсташ схватился, ощущая себя практически больным.
Ввалившись внутрь узкого удлиненного пространства, он вновь почувствовал нехватку кислорода и, цепляясь одной рукой за стену, пошел вперед, ощущая, как все сложнее переставлять ноги, но стремясь поскорее добраться до кабинета друга и найти там укрытие.
Отрава. Он знал эти ощущения. Отрава в его крови. Приворот, подлитый почти в каждое из отведанных во время обеда блюд. Яд, который заставлял все жарче разгораться внутренний очищающий огонь, способный уберечь защитника. Пламя могло сжечь любую отраву в теле, но только когда та достигала наибольшей концентрации. Самому Эсташу все это обещало мучительные минуты настоящих душевных и телесных пыток, в то время как столь несвойственные мужчине желания вдруг начали туманить разум.
Перед глазами расползался красный туман, в виски глухо билась мысль, что единственное лекарство, способное мгновенно избавить его от боли, — это женщина. Абсолютно любая. Лишь бы только коснуться ее, ощутить особенный аромат, свойственный женскому телу, дотронуться поцелуем до нежных губ, обхватить руками тонкую талию…
Глухо застонав, Эсташ привалился к стене и медленно сполз на пол, всеми силами пытаясь вернуть утраченный на минуты огненной пытки разум. Внутренний голос упорно шептал, что, прежде чем огонь очистит кровь и избавит от мучений, можно найти другой способ исцелиться. Просто коснуться, просто сорвать с губ поцелуй. Последняя здравая мысль, мелькнувшая в охваченном коротким, но оттого не менее бурным безумием мозгу, была о том, что в эту пору ни одна несчастная не забредет в коридор к невменяемому защитнику. А потом ушей Эсташа коснулся звук легких шагов.
Я поднялась до нужного этажа и толкнула дверь. Повернула налево и направилась к учительской, которую занимал Аллар. Подходя все ближе, постепенно замедляла шаг, поскольку в конце коридора заметила вдруг чью-то неподвижную фигуру. Это было настолько неожиданно, что я в итоге остановилась, а вот тот, кто еще секунду назад сидел без движения, резко вскинул голову и в мгновение ока оказался на ногах.
— Арис Лоран, это вы, — выдохнула, не успев даже заметить, как он очутился совсем близко. Всего несколько мгновений назад был далеко и вдруг оказался на расстоянии вытянутой руки.
Мужчина молчал. Не поздоровался привычно, ничего не ответил, но смотрел на меня, а глаза странно горели, и их блеск показался опасным. На ум тут же пришла фраза Селены о привороте.
Нервозность резко переросла в панику, стоило лишь догадаться о причине горящего взора и необычного молчаливого созерцания.
Проклятье! Что подруга ему подмешала? И как, ради всего святого, на защитников действуют привороты?
Молчание затянулось, став угрожающим и тревожным. Я не говорила ни слова, поскольку опасалась пошевелиться и спровоцировать, а он был занят пристальным изучением. Даже не понимаю, что такого он видел в моем лице. Может, просто пытался совладать с собой в этот момент? Хотел справиться с последствиями глупой выходки моей подруги? Глупой, так как достаточно было взглянуть на напряженного мужчину, осознать себя наедине с ним в пустом коридоре, когда до двери в кабинет Аллара еще нужно было добраться, чтобы съежиться от страха.
Первое движение сделал он. Просто протянул ладонь, не знаю для чего, вероятно, хотел прикоснуться, но я отшатнулась. Выронила из рук корзинку и, резко развернувшись, помчалась обратно к лестнице. А через минуту забарахталась в невидимой сетке. Она обвязала руки и ноги, сковала меня и неумолимо потянула назад.
Рывок, резкий разворот — и сетка распалась, а я вновь очутилась лицом к лицу с защитником, но тут же сделала попытку проскочить вперед, теперь уже в учительскую. Вытянутая рука преградила дорогу. Я налетела на нее и оказалась мигом придавлена к стене. Невидимой стене позади меня.
Как же жутко оказаться совершенно беспомощной наедине с человеком, обладающим поистине чудовищной силой, видеть его горящий взор, от которого хочется закрыться, слышать молчание, что красноречивее всяких слов, и барахтаться беспомощно, не умея совладать с его магией. Единственное, что могла еще сделать, это схватиться за прижавшую меня руку и попытаться поговорить.
— Простите, арис Лоран, мне очень нужно идти. Меня ждут.
Следующую попытку убежать даже предпринимать не стоило, однако паника не способствует разумным поступкам. Воспользовавшись тем, что мужчина ослабил давление на грудную клетку, я попробовала поднырнуть под его рукой и уйти в сторону.
Он поймал, перехватил за локоть, вновь развернул лицом к себе, а пальцы вдавились в мои плечи. Сквозь плотно сжатые губы вырвался напряженный рваный выдох, взгляд опалил не хуже жаркого огня и тем же жаром полыхала его кожа. Я ощущала это даже через плотную ткань форменного платья. Не делая больше попытки убежать, затаилась, до последнего надеясь, что вот сейчас защитник придет в себя.
Не ощутив отпора, он ослабил хватку на плечах и даже немного отстранился, резко тряхнув головой. Будто стремился избавиться от того, что сковало его волю. Показалось, взгляд Эсташа стал проясняться, и тут вдруг он скривился, как от резкой боли, а я вскрикнула, потому что пальцы сжали плечи до хруста. Мой крик сработал словно пощечина. Защитник дернул головой, вскинулся, снова впился взглядом в мое лицо и очень жестко сдавил затылок ладонью, медленно привлекая к себе.
Показная покорность тут же истаяла. Я уперлась изо всех сил, попыталась отклониться, ужасно испугавшись поцелуя. Ничего хорошего сказать о них не могла. Противное и неприятное действие, после которого хочется плеваться и полоскать рот, пока не отмоешься от чужих прикосновений. А еще сам факт того, что меня вновь заставляли, вновь хотели навязать тошнотворные ощущения.
Я ударила тен Лорана куда пришлось, кажется, по плечу. Сама уже не различала в пылу ожесточенного сопротивления. Толкнула со всей силы, он поддался, отклонился, отпуская. И в тот момент, когда я перевела дух, ощутив мнимую свободу, он поймал губами мои губы. В обманном маневре, в неожиданной и оттого странной манере, будто отпустив, резко склонился и сорвал мимолетный поцелуй.
Эсташ разом выдохнул, как если бы боль отпустила, а я поперхнулась воздухом и посмотрела изумленно. Не поняла, отчего жар разлился по щекам, горлу и груди от согретых легким и стремительным прикосновением губ. Тяжестью налилась голова, я качнулась назад, а его рука перехватила за талию, опять потянула вперед, прижала к груди защитника. И когда мужчина снова склонился к моим губам, я подняла руки, но они замерли над широкими плечами, не обнимая и не отталкивая.
Придя в полное замешательство, ощущала, что пьянею, теряю опору под ногами. Холод в груди и паника, а вместе с ними застарелая липкая боль растворялись и отпускали. Доверие, такое неожиданное, разрасталось в душе, освобождая от старого груза, давившего на плечи с самого детства. Каждый может обидеть, даже тот, от кого не ждешь, — эта старая истина, усвоенная после нападения старика, к которому я пришла в поисках работы, которого даже не воспринимала как мужчину, она тоже стала уходить далеко-далеко, теряясь в дали лет, где и следовало оставить ее, позабыв.
Тепло, легкость, счастье, вот что заполнило душу. Исцеление. И как, оказывается, хорошо и спокойно может быть, когда обнимает и целует мужчина. Не больно, не страшно.
Но все же я быстро хмелела, на смену тихому счастливому теплу и нежности приходило головокружение, покалывание на коже и мурашки по спине. В груди закручивался маленький смерч, отчего стало ощутимо потряхивать, и теперь от каждого касания губ я вздрагивала, но не отстранялась.
А когда его рука так неожиданно соскользнула с моей талии и губы отдалились, я оказалась в полном замешательстве, совершенно неподготовленная к тому, что Эсташ отпустит. От растерянности привалилась к стене, закрыв рот ладонью.
Защитник теперь выглядел совершенно иначе, преобразился буквально на глазах, точно невидимые тиски разжались, перестали крутить и сковывать его. Взгляд стал осмысленным и не горел пугающим пламенем. И следующим, что я услышала, был шепот, сложившийся в мое имя:
— Мариона… — и тихий вздох.
Показалось, мужчина меня только что узнал, и это неожиданно задело. Разве он не разобрал, кто перед ним? Эсташ целовал какую-то другую девушку? Или ему было не важно, кого он с такой страстью обнимал? Даже сам шепот прозвучал для моего слуха по-иному, как если бы защитник произнес: «Что же вы попадаетесь на моем пути, Мариона?»
Прижав ко рту и вторую ладонь, я молча смотрела на него, а потом приглушенно и невнятно пробормотала:
— Я шла к арису Аллару, а вы… — Обида всколыхнулась еще резче, острая и такая же изумленная, как и все мое существо. — А вы рассыпали его пирожки!
Отчего-то всхлипнув, указала на упавшую корзину.
— Мариона… — Я плохо слышала его голос, в ушах шумела кровь. — Мне жаль. Подойди вы несколькими минутами позже, и этого бы не произошло. Извините, что напугал.
Будто мне нужны были его сожаления! Да он с ума сошел жалеть о том, что меня поцеловал. Это даже хуже, чем письмо с отказом.
— Не напугали, — пробормотала я со злостью, — а напали, арис Лоран.
Я не видела, какой эффект произвели эти слова. Руки подрагивали, пока, опустив голову, я пыталась собрать пирожки. Эсташ молчал. Но теперь мне становилось стыдно от этого молчания. Если бы он и дальше разжигал злость, я бы уже все пирожки сложила и убежала из коридора. Однако пока он не произносил ни слова, мысль, что обвинила его в поведении, вызванном приворотным зельем, заставляла гореть от стыда.
И тут все пирожки, так подло ускользавшие из дрожащих рук, вдруг взлетели в воздух. От них мигом отстала пыль и грязь. Будто только что вынутые из печки, они снова запылали жаром и аккуратно сложились в корзину.
— Худшие слова для защитника, — сказал Эсташ, стоило мне взглянуть на него.
Мужское лицо казалось по-обыденному спокойным, а голос звучал привычно ровно. Он просто констатировал факт, без мелочных обид и оправданий. Признавал за мной право именно так описать случившееся и даже брал вину на себя. А я вдруг увидела, что его глаза вовсе не серые. Вблизи их оттенок был подобен темному аквамарину — необычный и очень редкий цвет.
Пока старалась взять себя в руки, отвлечься от созерцания его лица, напомнить себе о произошедшей ситуации, подобрать верный ответ, защитник поднял корзину и склонил на прощанье голову.
— До свидания, Мариона. Если позволите, я сам передам Олайошу ваш подарок.
Он отвернулся, пошел дальше по коридору, а потом исчез за дверью учительской Аллара, и только тогда я смогла вымолвить: «Простите».
— Старый сводник, — устало вздохнул тен Лоран, закинув за голову руки и рассматривая потолок небольшой комнаты.
— А что я, — жуя третий по счету пирожок, отвечал Олайош, — я тебя спасал. Ты представь, сколько девиц сейчас в кабинет магической защиты одна за другой пробрались. То-то они удивились, увидев друг друга. Дряни приворотной в тебя немало впихнули, наверное больше, чем самой еды.
— Ты послал письмо, точно рассчитав время, чтобы я столкнулся с Марионой в коридоре.
— Ну столкнулся, ну бывает. Лучше с одной, чем с полком девиц. В башнях отныне, друг мой, столько хорошеньких гимназисток, что только успевай отбиваться. Они лишь с виду идеальные, а вот здесь, — Аллар постучал себя по голове, — ветер гуляет. Какие только мысли не появляются в милых головках при виде красивого мужчины и каких только мыслей ему не приписывают, пусть их даже в помине нет. Не заслужили они поцелуев защитника, а вот Маришка заслужила. Сгорел бы приворот без всяких последствий, но и впустую, а тут вышло девочке лечение. Что ты у нее забрал?
— Боль, обиду и страх. Неуверенность и отвращение.
— Сколько всего! Ты мне ребенка насмерть не зацеловал?
— Вовремя остановился.
— Тогда отлично все получилось! — Аллар потер руки. — Ведь обвязали сердечко, как паутиной. Я ж смотрю, три года она в академии, парнишки вокруг вьются, а малышка их ближе не подпускает. Теперь не будет избегать мужчин, которые ей зла не желают.
— Олайош…
— Что?
— Не делай так больше. Никакого сводничества.
Эсташ убрал руки и опустил голову, посмотрев прямо в глаза старому другу.
В первый миг Аллара обожгло. Олайош дернулся и сглотнул, потянул за ворот, освобождая больше места для вдоха. Секунда паники, когда хотелось дернуться и сбежать, а потом он склонил голову, давая обещание. Ни противостоять, ни сопротивляться арис не мог. Пусть в нем самом текла кровь защитников, но выше всегда стояли те, в ком не было ничего от людей, кто обладал чистой силой.
— Зря ты так, — прохрипел он, когда отпустило. — Славная девочка. Сам бы женился.
Эсташ в ответ качнул головой.
— Что ты сразу в отказ? Заодно и семье поможешь. Богатая невеста прямо под боком.
— У меня есть брат, Олайош, он и женится ради семьи, — на миг замолчав, защитник добавил, — в свое время.
— Ох уж эти предания, Эсташ. Забудь. Они устарели. Наследник неизмененной крови, прямой потомок Царима и прочее и прочее. Да сколько уже веков прошло!
— Сколько бы ни прошло, — возразил защитник. — Разве я — учитель, Олайош? Но время циклично и круг повторяется, и вот я снова здесь, в башнях Царима.
— На мой взгляд, нужда заставила. Самая обычная, которая и прочих людей касается, не одного тебя. Ты спасаешь тех, у кого нет иных шансов, но взамен ничего не просишь. Одно дело, если делаешь это по службе или в казармах, когда за работу хотя бы регулярно еду дают, но твоей семье этого мало. Им приходится вращаться в высшем обществе, им нужны деньги, а ты — глава рода.
Олайош замолчал, выжидательно глядя на защитника, а после вздохнул:
— Эх, не убедить тебя!
— Не убеждай, — согласился Эсташ. — Я не стану трогать этого ребенка. У нее своя дорога, у меня своя.
— Как знаешь, — окончательно сдался Аллар. — Сам жалеть будешь, когда уведут из-под носа такой подарок. Вон какие пирожки готовит.
— А еще рагу, — усмехнулся тен Лоран.
— Пикантное, — кивнул в ответ Аллар, и в комнате раздался веселый смех. Он звучал раскатисто, отскакивая от каменных стен, и снова стирал границы между человеком и защитником, оставляя наедине старых друзей.
Ох, я была зла! Я была так зла, что могла совершить по-настоящему жестокий поступок. Это ведь надо такое сотворить! Это же надо так меня подставить! Ну я ей устрою!
Дверь в комнату распахнулась с оглушительным грохотом, какой только можно создать, ударив ее ногой со всей силы. Поступок, в общем-то, совсем не украшающий воспитанную девушку.
Внутри, однако, никого не оказалось. Мне не удалось быстро сорвать свою злость, а пришлось доходить до высшей точки кипения в гордом одиночестве, сидя, стиснув на груди руки и сверля гневным взглядом дверь.
Думаю, Селеста сразу догадалась, что ей светят крупные неприятности, поэтому, едва войдя в комнату, тут же попыталась выйти обратно.
— А ну, стой!
— Что? — Подруга порывисто обернулась и сделала невинные глаза, продвигаясь вдоль стеночки подальше от меня.
— Я ведь говорила тебе, Сеша, что плохо подливать учителю зелье!
— Да что ты, Ма…
— А ты даже слушать не захотела!
— Так сделанного не воротишь. Я ведь не могла забрать обратно съеденный пирог.
— Ты побежала в башню, хотя я твердила, как это опасно.
— Что опасного, если я там не одна оказалась! — в сердцах высказалась Селеста и тут же покраснела, прижав ладонь к губам.
У меня вся кровь отхлынула от лица.
— И сколько вас таких? — Теперь я даже не кричала.
— Не знаю, сколько пришло, может, не все. Но это совсем никуда не годится. Я ведь уверена была, что сама додумалась использовать приворот.
Ой, силы небесные! Это как же мне повезло! Мне невероятно крупно повезло. Слава железному самообладанию защитников и всей их природе, слава их сущности, самой сути их воспитания и всему, всему! Поцелуй! Это же смешно. Это ведь совсем легко отделалась! Да окажись на месте Эсташа другой мужчина, и живой бы из коридора не выбралась. Последствия запоздалого испуга проявились на лице красными пятнами. Сразу загорелись щеки и горло сдавило.
— Мариш, ты что? Аллергия? Тебе орешек в еде попался? Нужны капли?
— Аллергия, — просипела я в ответ, — аллергия на глупость! Где?
— Капли в шкафчике, — подсказала Селеста.
— Где приворотное зелье?
— Оно закончилось, — быстро проговорила подруга, кинув мимолетный взгляд на стол.
И быстрее, чем она успела схватить со столешницы пузырек, я добралась до приворотного средства и сжала его в руке.
— С чем будешь пить? — спокойно и зловеще спросила побледневшую девчонку.
— Маришка, ты чего?
— Глупость нужно лечить сразу, иначе до конца дней не избавишься.
— Мариона! — Подруга выставила вперед ладони, пока я решительно наступала, загоняя ее в угол.
— Заставлю силой, — потрясла я пузырьком.
— Да Эсташа там даже не было!
— Не было, — рявкнула я, — потому что он был на этаже Аллара, провались вы со своими приворотами!
— Ой, так он, он…
— Вот и почувствуешь сейчас, как он. — Я неумолимо протянула средство: — Пей.
У подруги жалобно изогнулись брови, на глаза набежали слезы, и, сглотнув, она вытащила из моих пальцев пузырек. Посмотрела на него, не решаясь открыть, затем вытащила пробку, и в тот миг, когда бутылочка в ее пальцах дрогнула, выплескивая оставшиеся капли, я закончила плетение узора и поймала их у самого пола. Заставила капли втянуться обратно, а пузырек подняться вверх и застыть напротив плотно сжатых губ.
— Пей.
Селеста отчаянно помотала головой.
— Тогда мне стыдно называть тебя подругой.
Губы у девушки задрожали, когда она в отчаянном усилии зажмурила глаза и быстро открыла рот. Зелье пролилось на язык янтарными каплями, и Селеста с трудом сглотнула.
— Фу-у, — скривилась она и всхлипнула, — жестокая!
— Заслужила, — пожала я плечами и со спокойной душой начала готовиться ко сну.
Уже поздно ночью я не могла заснуть из-за тихих рыданий, приглушенных подушкой. Испытывая острую жалость к подруге, я спрыгнула с кровати и потрясла за плечо Доминику.
— А? Что такое? Случилось что? — Наша отличница нервно встрепенулась.
— Приготовь антидот, Ника. У тебя есть ингредиенты для всего. Пожалуйста.
— Какой еще антидот? — не поняла девушка.
— От приворотного зелья. Селесте очень нужно, она себя к себе приворожила.
И уже после успешного применения противоядия мы вместе укладывали расстроенную, заплаканную, но свободную от приворота Сешу в кровать.
— У меня все тело горело, — жаловалась она, — я слова не могла сказать. И в груди так давило, и все вместе — томление, огонь! И так плохо, что глаз не сомкнуть!
— Вот видишь, — поправляя одеяло, говорила я ей, — видишь, как это скверно.
А Доминика кивала, стоя за плечом.
— Это мучи-и-ительно! — снова провыла девушка.
— Еще бы! — хмыкнула Ника. — Маришка, а мне как, еще антидоты варить? Ты остальных пойдешь отпаивать?
— Мне и одной хватило, — вздохнула в ответ и посмотрела в окно, за которым постепенно светало.
Да кто же такой настойчивый? Что нужно? Отстань, Доминика! Я не иду на урок.
Полночи без сна стоили некоторым обитательницам нашей спальни мучительной внутренней борьбы и жалких попыток уговорить себя слезть с кровати.
— И я не иду, — бурчала Селеста, — еще приворот не выветрился.
— Все у тебя выветрилось, — обиженно просопела Доминика, — мои антидоты отлично работают.
— Ты явно напортачила в этот раз. — Широкий зевок смазал конец фразы, и подруга вдруг резко села.
— Девочки, сегодня же первое занятие у тен Лорана!
— После обеда, — теперь уже бурчала я, злясь на обеих за то, что бесцеремонно вторглись в сладкий сон. Мне грезилось солнце, крепкие объятия, поцелуи. Что?! Я тоже резко подскочила.
— Сегодня мальчики придут. — Поджав босые ноги, укрытые казенной ночной рубашкой, Доминика расчесывала длинные волосы. — Первым занятием идут танцы.
— Это чтобы мы все быстро проснулись, — без всякого энтузиазма ответила Селеста. — Но лучше бы урок тен Лорана стоял первым.
«Ничего не лучше», — подумала я, обнаружив, что совсем не горю желанием идти на магическую защиту.
— Если ты не выбросишь его из головы, — погрозила расческой Доминика, — я больше ни одного антидота не сварю.
— А я не буду больше пить это гадкое зелье, — бросив взгляд на меня, хмуро поклялась Селеста. — Не заставишь, Маришка.
— Не пьешь сама и другим не подливай, — зевнула я и потянулась за расческой. На ночь совсем позабыла убрать волосы в косу, и сейчас они спускались до бедер спутанными прядями.
— Мариш, а мы новые стихи сегодня услышим? — хитро сощурилась Ника.
— Какие еще стихи?
— Ну раз по расписанию класс танцев и мальчики-гимназисты будут с нами в паре, Берт непременно прочтет новые сочинения в твою честь. Ты, надеюсь, записываешь эти шедевры, как я тебе советовала?
— Что за настроение у тебя сегодня? Сыплешь остротами и шутками прямо спросонья.
— Хорошее настроение, романтическое. — Доминика потянулась и вздохнула.
— Точно вчера на свидание бегала! — постановила Селеста. — Держались за ручку через ограду?
— Не-а, — качнула головой девушка и снова улыбнулась. — Поцеловал.
— Через решетку? — изумилась Селеста.
— Ага! — Соседка спрыгнула с кровати, подбежала к узкому окошку и распахнула его, громко закричав: — Э-эй, девчонки, вставай на учебу!
Вереница девушек в форменных белых платьях ниже колена и одетых в строгие черные костюмы парней стекалась в танцевальный павильон центральной башни. Оба крыла, разделенные между собой, теперь соединили деревянные мостики. Юноши-гимназисты из своей башни подходили к стеклянным дверям класса танцев, а мы друг за дружкой шли со своей стороны. Два потока смешивались у входа в класс и втягивались в павильон уже вместе.
— Тэа Эста, — окликнули позади, когда я оказалась на пороге, и стоило большого труда удержаться от страдальческой гримасы. — Тэа Эста, позвольте проводить вас.
Под локоть подхватила юношеская рука, и меня повлекли вперед, к той стене огромного зала, у которой всегда выстраивались гимназистки.
— Спасибо, теон[4] Венсан, но я бы сама дошла.
— Мариона! — Жаркий шепот на ухо уведомил меня, что пожелание одиночной прогулки осталось неуслышанным. — Я сочинил для вас новые стихи.
— Как это мило, — пробормотала в ответ, невольно ускоряя шаг, чтобы побыстрее дойти до места.
— Только послушайте начало, — произнес вдохновленный поэт. — При виде вас все члены во мне встрепенулись…
— Что, кхм, кхм, простите, у вас встрепенулось?
— Душа наизнанку и истекает сердце любовью.
Видимо, сильно истекает.
— О сжалься, первопрелестная дива…
Где он находит такие слова?
— И приходи ко мне на свидание! — Полная драматизма пауза и вопрос на выдохе: — Ну как вам?
— Это конец стихотворения? — поразилась я.
— Я полагаю расширить его до поэмы. Вам понравилось?
— Мне? Э-э-э, а как же рифмы, теон Венсан?
— Рифмам свойственно опошлять высокую поэзию. Когда в строках поет душа, ни к чему созвучие окончаний. Так вы придете? — вновь перешел в наступление гимназист. — Вечером, к решетке сада.
— Ой, мне нужно подумать, теон. Благодарю, — присела в коротком поклоне, обрадовавшись, что так вовремя оказалась возле стены. Парень изящно поклонился и направился к зеркальной стене напротив.
Сперва вступил клавесин, к нему присоединились струнные и флейта. На полупальцах, изящно ступая, мы маленькими шажками двинулись к целому строю семенивших навстречу кавалеров. У некоторых получалось шагать ужасно забавно, я даже подозревала, что они делают так нарочно, желая рассмешить партнерш, сохранявших строгое выражение лица.
Наши учителя сурово следили за порядком, смех или нарушение манеры исполнения со строго выдержанными позами, слишком угловатый рисунок вместо закругленных линий карались пыткой заучивать эти движения до полного упадка сил. Однако несмотря на усилия преподавателей, учивших невежественных гимназистов, что такое настоящее изящество и мастерство исполнения, по вечерам почти половина класса со скорбными лицами повторяла те же самые движения до сотни раз. Правда, в законное свободное время никто и не думал приглашать для нас учеников из мужского крыла, и мы оттачивали танцевальные па друг с другом.
Первым моим партнером стал Берт Венсан, ловко занявший место прямо напротив. К счастью, юноша отличался врожденной грацией. Танцевать с ним было легко и просто, чего нельзя было сказать о его умении сочинять стихи. Мой слух определенно страдал, зато ноги оставались в целости. Однако при смене партнера, когда меня подхватил, а точнее, перехватил следующий танцор, ногам повезло меньше. Крепко обняв мою талию, Арто Орсель неловко отдавил пальцы, укрытые лишь тонким шелком матерчатых туфель.
— Ой, — высказался он, чем, собственно, и закончилось все выражение раскаяния. Арто несвойственно было подозревать себя в неуклюжести или хоть на грамм понижать высокое самомнение, чтобы рассыпаться в извинениях.
Три года воспитания в стенах гимназии сказались на Орселе совершенно непостижимым образом. Потому что постигнуть, как он умудрился остаться таким же самоуверенно грубым, каким явился сюда, для меня казалось невозможным. Вероятно, дело было в его статусе фаворита. Являясь одним из лучших по физической подготовке и магической защите, он часто выступал за школу во время крупных состязаний. За эти первые места и славу, приносимую гимназии, ему многое прощалось. Конечно, я даже не думала подозревать некоторых учителей в излишней снисходительности ввиду высокого статуса отца Арто, сенатора Орселя. Но факт оставался фактом, самомнение гимназиста только выросло к четвертому году обучения.
Некоторые преподаватели мужского крыла, особенно учитель, отвечавший за физическую подготовку мальчишек, были от ученика в искреннем восторге. Орселя даже выбрали эталоном красоты и приводили в пример, когда упоминали о так называемой мужественной наружности. Это было легко понять, стоило лишь положить руку на плечо Арто, на очень крепкое и мускулистое плечо. Плакат с нашим эталоном украшал зал физических занятий весь последний год. Однако справедливости ради замечу, что Орсель впечатлял меня намного сильнее, когда приходилось становиться с ним в пару на танцах. Он считал это занятие глупым и ненужным и вечно подбивал других мальчишек устраивать мелкие каверзы на уроке. Вот и сейчас отдавил мне ноги, явно провоцируя, но я не поддалась.
— Эста, — не услышав протеста, обратился он, нарочно не употребив уважительного обращения перед именем.
— Слушаю вас, теон Орсель. — Моей выдержкой восхитилась бы сама преподавательница хороших манер. Улыбка выглядела совершенно искренне, хотя я мечтала потереть занывшие пальчики и заехать локтем в бок Арто.
— Ой, какие мы официальные! Так скоро в перфетки[5] подашься. Сменишь платьишко на зеленое и станешь похожа на воблу.
Я не совсем поняла сравнение, примененное по отношению к лучшим ученицам гимназии. Именно из нерфеток, то есть отличниц с идеальными манерами, формировали самый сильный класс школы Царима. Смена форменного ученического платья светло-серого цвета на нежно-зеленое являлась символом перехода в самое элитарное общество гимназии. Кстати, наша Доминика училась именно в этом, лучшем классе.
— Почему на воблу? — От удивления я позабыла о приличиях, а Арто отвлекся от намерения испортить мне танец и вдруг резко стал двигаться на порядок лучше.
— Они иссыхают от своей учебы.
Я удержалась от смеха, помня, что Орсель своего не упустит и постарается довести меня до нарушения какого-нибудь танцевального правила, чтобы вечером пришлось отрабатывать. Он с момента поступления цеплялся ко мне, дразнил и не давал покоя. То громко заводил дискуссии со своими дружками на тему новой моды на прически в виде пакли. То в лицо заявлял, что у меня манеры, как у кухарки Орселей. Не раз и не два отмечал неуклюжую утиную походку и торжественно величал меня щепкой.
Как часто вначале я ревела тайком из-за его нападок. Ведь к моменту поступления в школу Царима действительно была такой: нескладной, неуклюжей и неумелой. Все эти годы из кожи вон лезла, чтобы обрести хотя бы внешний лоск. И уже на третьем году наше с Арто противостояние приобрело удивительно изощренные формы. Он более не довольствовался мелкими подколками, а пытался вывести меня из себя очень странными способами, настолько удивительными, что я не всегда могла проследить ход его мыслей.
— Что ты такая тощая, Эста, — стоило мне только задуматься и отвлечься от его сиятельной личности, заявил Орсель, — на твоей талии можно пальцы вместе свести.
— Не сводите сильнее, теон, если не желаете меня сломать.
— Что за шоколадный цвет волос? И блестят так, словно ты их маслом намазала.
— Это естественный блеск и оттенок, данный мне от природы, теон. Ай!
Арто исхитрился, удерживая меня за талию одной рукой и ведя в танце, второй ухватить и вытащить из прически аккуратно уложенный локон, за который и дернул.
— За три года так и не научились манерам! — яростно сверкнула на гимназиста глазами, из последних сил сдерживая досаду, потому что лицо его осветилось довольной усмешкой. Все-таки вывел меня из равновесия.
— А приходи вечером к ограде? — вдруг выдал Арто, вновь заставив меня задуматься на тему изощренных и очень странных способов. Конечно, я сразу ответила отказом.
— Не приду.
— Почему? — Такая настойчивость даже удивила, как и сам вопрос.
— Потому что вы, теон Орсель, отдавили мне ноги.
— До вечера пройдет, — не отпускал моего взгляда Арто, — я твою нежную ножку только краем ботинка задел. — И, крепче стиснув талию, приподнял меня над полом. — Так совсем не наступлю.
— А ну поставьте! — Я перепугалась, что учителя сейчас приметят вопиющее нарушение.
— А ты придешь?
— Нет.
— Почему?
— Дала обещание Венсану.
Немного приукрасить действительность порой полезно, особенно во имя собственного спасения.
— Ему? — Резко охрипший голос и убийственный взгляд в сторону ловко кружащего другую партнершу Берта не сулили последнему ничего хорошего. Однако сосредоточив внимание на другом, Орсель хотя бы меня опустил на пол. — Не думаю, что он до сада дойдет. Значит, придешь?
— Не люблю, когда обижают других или пользуются чужими слабостями, — совершенно искренне ответила я.
— Пф, защитница! — громко фыркнул Арто. — А если не трону?
— Не приду.
— Я любой другой девчонке предложу, и она с радостью прибежит.
— Так предложи, — парировала я, а при последнем повороте ловко отклонилась в сторону и быстро сменила партнера.
Орсель проводил меня жадным взором и по невнимательности отдавил следующей партнерше сразу обе ноги. Мне стало весело. Поймала себя на мысли, что прежде от подобных взглядов в душе все сжималось, а теперь на смену скованности и безотчетному страху пришла легкость и хотелось смеяться.
Еще одним сдвоенным уроком предполагалось быть магической защите. Но, по слухам (Селеста выяснила у директора), Эсташ, прежде чем объединять оба потока и тренировать парней наряду с девушками, решил выяснить, стоит ли это делать.
— А еще, — жалобно произнесла неугомонная подруга, — теперь в преподавательскую башню просто так вечером не проберешься.
— Почему? — Куртка из тонкой кожи, которая шла в комплекте с кюлотами и рубашкой с коротким рукавом, повисла на вытянутых руках.
— А потому! — Селеста со злостью так туго затянула широкий пояс формы для тренировки, что охнула. — Потому как, — уже спокойнее продолжала она, ослабляя пряжку, — для консультации с преподавателями теперь должно иметься приглашение. Учитель ставит на запястье таймер с точным временем консультации, и именно в этот период следует явиться в башню. В любом другом случае не пустит защитный экран.
— Ах, вот оно как, — протянула я, подумав, что уж ради пирожков и наших с ним веселых бесед Олайош мне таймер поставит.
— Да, — вздохнула Селеста, — теперь к Эсташу не попасть.
Я только головой покачала. Навязчивая идея о любви к защитнику не выветрилась из головы подруги даже после «лечения» приворотным зельем. А у меня, напротив, желание не видеться с тен Лораном только крепло. Мысль, посетившая еще утром, теперь обретала все более четкие очертания. Как бы прогулять защиту? Так я выиграю целую неделю до следующей встречи. Тогда, глядишь, совсем забуду об этом треклятом поцелуе. Но как сбежать? Без веской причины это сделать невозможно. Если только пойти в лазарет и сказаться больной. Хотя у лазаретных взгляд заточен под таких прогульщиков. И магией на себя не воздействуешь, сразу раскроют.
Что делать?
Я шла задумчиво в конце вереницы девчонок, пока внимание не привлек веселый смех. Посмотрев на громко хохочущую Эстелу, не успела ухватить молнией мелькнувшую в мозгу неясную идею. Сосредоточила взгляд на нашей веселушке и постаралась сконцентрироваться. Красивая немного грузной, тяжеловесной красотой, с толстыми черными косами, хлещущими ее по спине, она и темпераментом отличалась, что называется, бешеным. Смех Эстелы был слышен во всех концах высокой лестницы, но именно он и натолкнул на дельную мысль.
— Эла! — Я быстро настигла девушку и пристроилась к ней с другого бока. Обычно в класс шагали парами, но оглушенная громовым хохотом соседка Эстелы не обратила на меня никакого внимания.
— А? — повернула голову гимназистка.
— У тебя веселии есть?
— А что? — прищурила один глаз девушка, едва сдерживая рвущийся наружу смех.
— Вижу, что есть. Поделись маленькой таблеточкой!
— Пф, — фыркнула тэа, видимо так охарактеризовав мое крайне редкое желание разжиться этим своеобразным препаратом. Вообще, его вывел кто-то из курса выпускников-гимназистов случайно, в ходе экспериментов по созданию совершенно иного средства. Однако изобретение прижилось в ученических рядах. Оно обладало интересным эффектом влиять на общее состояние организма. Проще говоря, усиливать ощущения, которые испытываешь в конкретный момент. Так, если вы чему-то радовались и решили продлить чувство счастья, ну, скажем, ради повышения общего тонуса, подпитки клеток мозга кислородом и остальных полезных эффектов смехотерапии, достаточно было проглотить одну таблеточку. Действие было коротким, но многого и не требовалось.
— Бери! — сквозь смех проговорила Эстела и сунула мне в руку круглую синюю таблетку.
Мы уже подходили к павильону магической защиты, когда я быстро проглотила выданное средство, предварительно накачав его отрицательным зарядом, чтобы уж наверняка. Минуту спустя ощутила резко накатившую усталость, желание тут же свалиться на пол и лежать без движения, а еще лучше прямо сейчас вернуться в комнату и проспать до завтрашнего дня. Не отдохнувший накануне организм, подвергнутый воздействию таблетки, мигом вспомнил о своей усталости. Ноги до класса я доволокла с большим трудом, и стоило немалых усилий зайти внутрь и сконцентрировать рассеивающееся внимание на ассистенте преподавателя.
Как и надеялась, Эсташ еще не пришел, а вот его помощник уже суетился в классе, расставляя какие-то манекены и таская снаряды.
Ассистентов мы не величали гордым обращением арис. Помощника преподавателя можно было называть просто оресте, что означало «тот, кто помогает». И на это мнившие себя практически наравне с учителями ассистенты безмолвно обижались.
— Арис Юдас, — словно оговорившись, обратилась я.
— Тэа Эста, — приветствовал юноша, в недавнем прошлом такой же гимназист, преисполнившись чувства собственной важности.
— Прошу, отпустите меня в лазарет. Ариса Лорана еще нет, а я себя неважно чувствую.
Юдас взглянул на меня уже внимательнее, очевидно, отметил крайнюю бледность и мученическое выражение лица, мои поникшую от усталости голову, без сил упавшие руки и невероятную медлительность движений.
— Вы неважно выглядите, тэа Эста. Возьму на себя смелость отпустить вас вместо преподавателя.
— О! Спасибо!
Невозможно передать, какой искренней благодарностью я к нему преисполнилась в тот момент и только твердила про себя, что нужно поскорее бежать из класса, невзирая на усталость. Поскорее, поскорее, чтобы не столкнуться…
Вот незадача! Столкнулась.
— Арис Лоран, — присела в положенном поклоне, перед глазами потемнело, и меня повело в сторону.
— Тэа Эста! — Кто бы сомневался, что вежливый защитник тут же подхватит под руку.
— Арис Лоран… — Даже вопреки накатившей усталости, которой полагалось наделить меня тупым безразличием к окружающему, по руке, сжатой его пальцами выше локтя, побежали искорки. — Я шла в лазарет. Ваш помощник отпустил, поскольку я себя плохо чувствую.
— Позвольте, тэа, — коротко ответил на эту длинную и очень утомительную для меня тираду защитник и быстро вытащил в коридор, где занялся совершенно странным делом.
Он поднял мою голову за подбородок и сперва повернул влево, затем вправо, пристально вгляделся в глаза. На ладони его вспыхнул яркий магический светлячок.
— Что вы делаете? — сощурилась от слепящего огонька.
— Изучаю, как реагирует на свет ваш зрачок, тэа.
— Зачем? Вы как будто меня осматриваете, но вы же не врач.
Я все старалась избежать его отточенных, уверенных прикосновений, а он как-то неясно хмыкнул и отпустил.
— Вы в порядке, Мариона.
— Не в порядке. Вовсе не в порядке. Отпустите меня в лазарет.
— Нормальная реакция зрачка на свет — сужаться, тэа Эста. Расширенное состояние говорит о возбуждении, а поскольку у вас налицо упадок сил, то более вероятен прием некоего возбуждающего препарата, сказавшегося на самочувствии. Могу предположить, что его влияние кратковременно, поскольку к концу осмотра зрачок сузился больше.
— Ничего я не принимала, — уперлась, действительно чувствуя, как действие таблетки постепенно сходит на нет.
— Могло попасть с пищей, в гимназии такое случается, — невозмутимо парировал тен Лоран, протягивая руку в сторону двери. — Прошу в класс.
— Не пойду! — Ни с каким другим преподавателем я бы не позволила себе так упорствовать и вести себя без должного почтения, но в присутствии Эсташа все во мне переворачивалось. Я даже грубила ему с огромным удовольствием. И еще бы разок толкнула за эту невозмутимую физиономию. Почему он и на грубость не реагирует, как любой нормальный человек? — Не пойду, — повторила, чуть не притопнув ногой от досады. — Мне плохо, а вы не пускаете в лазарет. Мне нужен осмотр специалиста и лекарство.
— Вас нужно освободить от последствий воздействия лекарства, тэа, но процедура неприятная, рекомендую просто подождать.
Я уперла руки в боки и с вызовом посмотрела защитнику в глаза. И кто бы мне объяснил, почему спокойно-равнодушный взгляд в ответ на все мои провокации, на это детское, но такое вызывающее непослушание, на обман, в конце концов, вызвал затаенную боль. Он слишком взрослый и слишком воспитанный, чтобы выйти из себя, чтобы даже просто сказать: «За вашу ложь вы будете наказаны». Так все учителя говорят, даже самые сдержанные и стойкие, даже самые вежливые. А от преподавательницы хороших манер фразу о наказаниях я слышу через урок. И в таких случаях сразу ясно, что человека проняло, зацепило. Почему же он не как все?
На долгий контакт глаза в глаза не хватало моральных сил. Этот его прямой взгляд обладал непостижимо мощным воздействием, и я не смогла выдержать, отвернулась первой.
— Урок начался, тэа, — негромко заметил Эсташ, когда по коридорам пролетел мелодичный звон колокольчика. — Заходите.
А если рвануть сейчас в сторону и помчаться к лестнице и дальше по ступенькам, он ведь все равно поймает? Пусть руки его сейчас опущены, обманчиво расслаблены, однако точно знаю, что вернуть меня обратно не будет стоить защитнику никаких усилий. Но как же стыдно станет мне потом за столь нелепую выходку. А еще хуже, если не сделает попытки остановить.
Не передать, с каким разочарованием и стыдом я входила обратно в зал. Девушки были заняты веселой возней, а ассистент пытался призвать их к порядку и построить. Но когда вошел тен Лоран, все мгновенно успокоились. Произнесенные тихим голосом слова, обращенные ко мне, наверное, услышал каждый. Была у тен Лорана такая особенность — четко проговаривать фразы. Даже нашего директора, который обычно говорил громко, но имел привычку глотать окончания и торопливо излагать свои мысли, понять бывало сложнее.
— Присядьте на скамью, тэа Эста. Приступите к занятиям, когда почувствуете себя лучше. — А сам направился в центр зала, на ходу натягивая перчатки, дополнявшие тренировочный костюм преподавателя.
— Маришка, — тихонько окликнула Селеста, когда остальные девочки потянулись послушной стайкой за защитником, — что с тобой?
— Плохо стало, слабость накатила, — пробурчала в ответ, — а он в лазарет не пустил. Сам посмотрел. Хотя откуда ему знать, больна я или нет?
— Слушай, а может, он родственник?
— Чей?
— Ну, одного военного врача. Известный такой, тоже фамилия Лоран. Мне дядя о нем рассказывал. Он общался с самим командиром Этьеном, а тот упомянул, сколько его гвардейцев с того света вытащил некий Лоран.
— Как это связано?
— Ну так. Вспомни нашу ассистентку на магическом плетении, она тоже любит притворяться светочем науки, а сама просто нахваталась по верхам за время общения с плетуньей. Теперь мнит себя экспертом.
— Не знаю, — вздохнула я.
— Нет, сам он быть врачом не может. Это сколько лет нужно учиться, потом работать, чтобы получить звание лекаря, да еще военного. Без долгой практики не дадут. А он-то учитель. Я, кстати, вообще раньше не слышала, чтобы представители высшей аристократии где-то работали.
— Сеша, — прервала я рассуждения подруги, — ты иди на тренировку, а я еще чуть-чуть посижу.
Урок начался с краткого опроса на тему защитных и ограждающих заклинаний. Теорию многие из нас знали средненько, старый профессор защитной магии так невнятно объяснял, хотя, бесспорно, превосходно знал тему, что мы частенько дремали во время занятий. Спрашивал он на экзаменах все по делу, но списать у него не представляло труда. Еще был туговат на ухо, и порой достаточно было уверенно городить какую-то ерунду, обильно сдабривая ее громкими словосочетаниями «магическая защита». Старичок добродушно кивал и улыбался нам, но знаний это не прибавляло. Неудивительно, что к третьему курсу — началу практики — заслуженного профессора (ответственного лишь за преподавание в женском крыле, в мужском требования были гораздо строже) отправили на покой.
Однако откуда взялась в девчонках эта прыть сейчас? Они так охотно отвечали, чуть не перебивая друг друга и стремясь произвести впечатление на тен Лорана, будто подготовились заранее. А вдруг и правда готовились? Знали, о чем будет урок? Я вот припомнить не могла этих самых заклинаний. Они шли вскользь, поскольку нам, девушкам, максимум, что требовалось, — это владение простейшими заклинаниями самообороны. Наверное, гимназистки выяснили все у ассистента до прихода учителя.
Я смотрела хмуро, исподлобья и не слишком задумывалась, что именно разглядываю, пока не поймала себя на внимательном изучении защитного костюма Эсташа. Внимание концентрировалось вовсе не на защитных функциях, а на том, как удачно тот сидит по фигуре. Куртка из тонкой и мягкой кожи подчеркивала широкие плечи, не скрывая обтянутый черной тканью мускулистый торс, пояс был туго затянут на узкой талии, а брюки из эластичной материи отлично обрисовывали мышцы тренированных ног. И это все я спокойно себе разглядывала, пока меня не отрезвила нелепая мысль: как идет ему этот наряд, едва ли не больше, чем традиционная учительская форма.
Я разозлилась. Сильно. Подскочила с лавки и пошла к строю девчонок, заняв свое место с краю. Эсташ бросил на меня лишь короткий взгляд, видимо, удостоверился, что твердо стою на ногах, и задал последний вопрос, на который ответила сияющая от собственной сообразительности Селеста. Тен Лоран даже похвалил подругу, отчего та засияла еще ярче.
— А теперь приступим к тренировке, — заявил он. — Ваша задача повторить изученное в теории заклинание вслух и сотворить соответствующий символ. Он оградит вас от магического вмешательства.
Наша староста Аделаида де Ланто подняла руку, а когда Эсташ кивнул, задала вопрос:
— Арис Лоран, а воздействовать будете вы?
— Нет, тэа, — улыбнулся Эсташ, — воздействовать будете вы.
И даже улыбка у него необычная, обаятельная, но очень сдержанная, она трогала лишь уголки губ.
Когда девчонки начали удивленно переглядываться, пытаясь припомнить, какое заклинание воздействия они сумеют воссоздать на практике, защитник добавил:
— Я сотворю изначальное, зеркальное заклинание. Оно подстегнет ту магию, что вы творили в недавнем прошлом. От нее и придется поставить защиту.
Сосредоточившись, я попыталась вспомнить, что знаю о зеркальных заклинаниях. И сообразила, что именно на этот вопрос отвечала в последний раз на экзамене нашему старичку. Списала ответ со шпаргалки, но повторяла несколько раз и даже умудрилась заучить, ответив без запинки.
Суть его заключалась в проекции магического воздействия, оно подхватывало эхо той магии, что в последний раз творил человек, но не обыденной, бытовой, вроде плетения волос в косу, не требовавшей больших энергетических затрат, а наиболее сильной, такой, как, скажем…
Зажала рот ладонью, чтобы вслух не воскликнуть: «Приворот!»
Ой-ой, кому-то сейчас станет плохо. Половине класса!
Никакого наказания и никакой мелочной мести, тэа. Вам просто вернется все, что сотворили сами, но гораздо более гуманным способом. Отражение ведь несло магический заряд слабее первоначального.
Ух ты! Не восхититься задумкой я не могла, потому как сама прибегла к похожему методу с Селестой, но в более жесткой форме. М-да, а как еще учить ветреных девиц? В таком виде они крепко запомнят урок, а заклинание будет от зубов отскакивать. Я уже предвидела это, наблюдая побледневшие лица тех, кто еще что-то помнил про зеркалки. Сейчас все как натренируются, будут ставить оградительные щиты на раз. Как же придумано! Но я бы их сильнее наказала за то, что подсунули ничего не подозревающему преподавателю такую гадость. Хотя…
Мне сразу вспомнилась встреча на мосту, и что тен Лоран оказался там, избегая встречи с полчищем девиц. Ведь предвидел массовое паломничество, а потому выбрал другую дорогу. Разве он не мог догадаться или хотя бы распознать зелье в первом блюде? Даже если моя соль отбила все вкусовые рецепторы, то пирог Селесты он ел до рагу.
Ой. Я не подливала ничего, но переборщила с солью. И ожидавшее прилюдное порицание, там, на глазах учителей, было страшнее, чем есть пересоленный обед в последующие три дня. Я тогда даже решилась просить помощи Аллара. А вот девчонок ожидало более суровое наказание. Их могли поставить в столовой на глазах остальных гимназистов, и каждый бы знал, что вот они подлили преподавателю приворотное зелье. Я только представила себя на их месте в такой момент, смех остальных учеников, как тычут пальцами со всех сторон, издевки… Это сурово, это даже жестоко, пусть и отбивает навсегда охоту к подобным делам.
Он просто не стал их выдавать и потому от блюд не отказался. Он их тогда пожалел, как и меня, но на своем уроке жалеть никого не собирался.
— Тэа Эста.
— Да?
Опять пропустила все объяснения!
— Вы не повторили символ.
А он уже показал символ? Ладно, подсмотрю у Селесты.
— Я запомнила…
Эсташ скрестил руки на груди и коротко произнес:
— Тэа, защита.
Развел ладони в стороны, создавая одну ровную блестящую поверхность, гладкую, как зеркало, и толкнул в нашу сторону.
Она надвигалась стремительно, и я, как и остальные, выставила руки, попыталась повторить вслед за девушками символ, но совсем позабыла, что следовало еще шептать при этом заклинание, которого я не знала и тоже прослушала.
Стена прошла сквозь меня, по сторонам раздались сдавленные крики, возгласы, стоны, а у меня опять потемнело в глазах и слабость навалилась с удвоенной силой. Растяпа! Пока рассуждала о девчонках, позабыла и о собственном обмане, когда сказалась больной. Ведь я хорошо так выложилась, заряжая злосчастную таблетку отрицательной энергией, чтобы по сути возбуждающее средство спровоцировало упадок сил.
Как стояла на ногах, так и села на пол, тряхнула головой, чтобы прояснилась. Уронила ее, совсем отяжелевшую, на подтянутые к груди колени и стала смотреть, как Эсташ с ассистентом подходят то к одной дрожащей девушке, то к другой, помогают правильно создать защитное заклинание.
— Тэа Эста! — Меня подняли с пола за плечи, обхватили мои пальцы, накрыв их затянутыми в черные перчатки руками, напомнили: — Заклинание.
Он говорил, я повторяла. Эсташ рисовал моими руками символ. Вокруг сгустился воздух, формируясь в нечто, призванное меня защитить, а я все смотрела на его перчатки и думала, что, конечно, преподавателям не полагается прикасаться к юным тэа без этого кожаного аксессуара, а ученицам непозволительно прижиматься спиной к учителю во время объяснений, пусть даже в ногах она ощущает дикую слабость.
— Отточите движение, произносите четче слова, — сказал Эсташ, как только странный по форме, неравномерной толщины и высоты щит растянулся вокруг, заставив меня ощутить себя намного бодрее.
Учитель отошел, ни словом не упомянув о разыгранном до урока представлении. Я осталась стоять, пытаясь вспомнить те самые слова, которые следовало произносить четче.
Эх, Мариона… Концентрация и внимание не грозят тебе во время уроков магической защиты. Боюсь, что здесь, даже приложив усилия, я вряд ли буду блистать успехами.
А вечером я сбежала в сад. Все потому, что любимая подруга заговорила меня до умопомрачения, и единственной темой разговоров, конечно, был Эсташ тен Лоран.
Она восторгалась тем, как в его присутствии у нее все начинало получаться (у меня в это время все определенно валилось из рук), как она ощущала крылья за спиной (ну а я предпочла бы затеряться в толпе учениц). Она говорила, что все его объяснения схватывает на лету (молчу о том, что половина фраз защитника не доходила до моего сознания), и повторяла, как будет учиться со всем старанием, чем восхитит его еще больше (после этих словоизлияний я проглотила признание, что собиралась прогулять урок).
В своей прочувствованной речи подруга не избежала упоминания других учениц нашей группы, которым довелось испытать весь яркий спектр эмоций, прежде чем защита отгородила их от зеркального заклинания. Эти мучения были Селесте близки и понятны, а потому как она могла не радоваться, что кто-то разделил с ней страдания от неудавшегося приворота! Ведь тогда самой становилось легче и менее стыдно.
В длинный и восторженный монолог я успела только раз вставить вопрос о том, как же подруга подмешала зелье в еду, если никто не знал о зачете.
— Я смешивала необходимые составляющие под столом, — ответила Селеста, — только на этом уроке мы свободно достаем ингредиенты из кладовой. Подобного шанса могло больше не представиться, а рецепт простенького приворота, действием до суток, каждая вторая гимназистка помнит. Пока пирог выпекался, я все сделала, а когда Комфи с ассистентом вышли за праздничными блюдами и крышками, довела зелье до кипения на магическом огне. Подумаешь, варю какой-то дополнительный соус! Кроме Комфи, никто не мог догадаться. Вообще-то хотела впрок заготовить, но дона упомянула преподавателей. Я тогда так обрадовалась, что даже размышлять не стала. Быстро добавила в кусочек, что приберегла для Эсташа, пока шанс был.
— Ловко вы, — восхитилась я скорости и сноровке девушек, сообразивших воспользоваться уроком готовки для варки приворотного зелья.
— Ну как не мечтать об этом мужчине, он же идеальный! Ты заметила, что перед отработкой заклинания ассистент нас расставил в строгом порядке? Я обратила внимание на едва видимые круги, в которых очутилась каждая. Это защитный контур. О таких дядя рассказывал, потому и узнала. Эсташ нас подстрахован на всякий случай, чтобы заклинание не нанесло вреда. Эх, Мариша! Я возлагала такие надежды на нашу с ним встречу. Думала, как только он поцелует, сразу поймет, что я — его судьба, и предложит выйти замуж.
Святая простота! Видимо, не одна Селеста так думала. Я покачала головой и сбежала в сад, чтобы не слышать дальнейших восхищенных речей в адрес защитника.
Пока гуляла по дорожкам, не переставала удивляться наивности некоторых гимназисток и их неосведомленности. Конечно, принцип воспитания в нашем обществе был таков, что люди, относящиеся к верхушке и имеющие возможность отдать дочерей в элитные аристократические заведения, не спешили просвещать девушек относительно некоторых вещей до свадьбы. То есть что там следует за поцелуем? Определенно, любовь до конца дней, а еще дети, дети тоже от поцелуев.
У меня вышло немного иначе. После происшествия с богатым стариком, когда отец вернул домой, а меня продолжало трясти в холодном ознобе, мама всю ночь провела у постели. Наутро она очень серьезно со мной поговорила, как со взрослой. Объяснила, отчего с самого начала отец не желал пускать меня в тот дом, а заодно приоткрыла завесу над такой важной тайной, как отношения мужчины и женщины — конечно, те, что бывают обычно после свадьбы. Она смущалась, старалась подбирать выражения, но и услышанного вполне хватило, чтобы оставить глубокое впечатление. Да еще синяки на руках и теле продолжали ныть несколько дней, закрепив результат.
В нашей гимназии порядки были аристократические. То есть полное разделение на два крыла — мужское и женское. Воспитательных бесед и уроков на запретную тему, естественно, тоже не вели. В модных журналах и газетах для светских девушек подобные вопросы затрагивались столь деликатно, что самой необходимо было обладать очень буйной фантазией, дабы догадаться.
Но это касалось девушек. Юноши, как более просвещенные, протоптали тропинки в разных концах огромного сада, также разделенного на две половины, в местах, где можно было выходить к ограде. Перелезть не позволяли мощные заклинания, но между узкими прутьями легко протискивалась тонкая девичья ручка, а если исхитриться, можно было сорвать с милых губок и поцелуй. Я на подобных свиданиях не оказывалась ни разу. Приглашали, но не ходила. Да и сегодня не собиралась. Задумавшись, брела по дорожке, пока самодовольный мужской голос не произнес:
— Так и знал, что ты придешь.
Подняв голову, увидела по ту сторону ограды Арто. Парень стоял, широко расставив ноги, запустив большие пальцы за широкий кожаный пояс, и разглядывал меня с нескрываемым удовольствием. Я отметила легкую рубашку из шамбре, обтянувшую мощные плечи, брюки без единой складочки, облегавшие мускулистые ноги. Да, на меня явно хотели произвести впечатление. И будучи воспитанной девушкой, я, конечно, впечатлялась.
— Ах, теон Орсель, что за чарующий вид! Какая неброская, почти незаметная элегантность в одежде, какая показная небрежность.
Арто даже на секунду не скис, только выше вздернул голову.
— Дыхание не сбилось, пока торопилась увидеть меня?
Нет, этому типу что ни скажи, все будет звучать признанием: «Я вас желаю, теон Орсель, сломайте наконец эту решетку». И зачем только подбирать выражения и тонко иронизировать, как учили на наших уроках? Преподавательница хороших манер так и говорила: «Аристократ может оскорбить, но сделает это с неизменной вежливостью». — Однако Арто даже толстые намеки не пробивали.
— И не думала торопиться, я просто шла мимо.
— Но не прошла.
— Ты сам остановил!
Орсель владел умением выводить меня из себя. Даже не знаю, кому еще это удавалось после трех лет суровой дисциплины. Хм, разве только тен Лорану, который вообще никаких усилий не прикладывал.
— Мои родители пришлют твоим приглашение на праздник. Уютный вечер в кругу семьи.
Вечер? В кругу семьи? Семьи сенатора?
— У сенатора Орселя какие-то дела с моим отцом?
— Насчет закупки вашего металла.
Арто наконец изменил свою вальяжную позу и приблизился к решетке. Взялся одной рукой за прутья, а второй поманил к себе.
— Открыть одну тайну, Эста?
Обычно Арто ни о каких тайнах не распространялся. Держать язык за зубами он умел, поэтому его сложно было назвать болтливым, разве только самодовольным. Отец прочил его в будущем на свое место, оттого и учил сына строго и требовал с него немало. Может, поэтому Орсель был лучшим. Но о какой тайне шла речь? И почему она касалась моей семьи? Прежде столь высокие люди предпочитали вести с нами дела через поверенных, а не напрямую.
Я сделала крошечный шажок в сторону решетки, но Арто не спешил хватать за руку и подтягивать меня вплотную, просто терпеливо ждал, пока досеменю до него микроскопическими шагами. А я не торопилась, проверяя его на прочность. Если задумал пакость, точно не выдержит моих маневров, а если правда хочет сказать о чем-то важном, дождется. Невидимой сеткой ему меня не поймать и стену из воздуха не выстроить. Никто так не может, за исключением — как оказалось — защитников.
Арто дождался. Я подошла и встала на цыпочки, а он склонился ближе к моему уху и прошептал:
— Речь пойдет о закупке металла для нового оружия.
— Что? — Я потянулась еще выше, потому как он, словно нарочно, чуть отклонился. — Разве мы с кем-то воюем?
Арто качнул головой:
— Создаем совершенных воинов.
— Как? — Теперь стала ясна суть тайны, но мне сложно оказалось поверить собственным ушам. — Кто-то может быть совершеннее защитников?
— Защитники! — Он хмыкнул и вдруг куснул меня за мочку доверчиво подставленного уха, отчего я дернулась и отпрянула от решетки. Вот она, та изощренная форма обращения, к которой Орсель стал прибегать в последнее время. Арто выглядел чрезмерно довольным. Оглядел меня с усмешкой и заявил:
— Моя награда за тайну, — и пошел, насвистывая, обратно по дорожке.
Необыкновенный наглец! И ведь всегда исхитрится подловить.
Такими мыслями была занята моя голова, пока я брела дальше, успокаиваясь от мирной тишины просторного зеленого сада. В итоге незаметно добралась до самого конца ограды, где территория парка резко обрывалась вниз. То есть вы шли себе по дорожке, а потом оказывались на краю горного плато. Там дальше виднелись огромные и неприступные горы, а здесь никто не рисковал подходить к обрыву слишком близко. Конечно, стояла защита, и сигануть вниз, как и перелезть забор, было невозможно, однако даже зная это, я тоже замерла на некотором расстоянии, любуясь внушительным и впечатляющим видом.
Не зря тут было выбрано место для постройки сторожевых башен Царима, а именно так прежде называли нашу гимназию. Здесь, в пограничье, где четвертая сторона света представляла собой упиравшиеся в само небо остроконечные горные пики, и обитали когда-то защитники. И здесь же почти все они погибли, когда единственный раз за всю историю едва не пали охранные башни. Многие рода тогда перестали существовать, оборвавшись со смертью наследников, в других из десятка сильных воинов осталось по одному или по двое.
Я вздохнула, вспоминая притчу о том, отчего стены башен красного цвета, но вдруг услышала шорох шагов и быстро повернулась к решетке.
— Ах, тэа Эста. Я боялся, что вы уже ушли.
— Теон Венсан!
— О, я невыразимо счастлив, что вы приняли мое приглашение, дорогая Мариона. Позволите ли теперь и вовсе избегать столь холодного обращения, как тэа Эста?
Потрясающе! То есть сбегая от Селесты и ее восторгов относительно защитника, я попала сразу на два свидания?
— Как же вы отыскали меня здесь, теон, в самом конце сада?
— Грустил о несостоявшейся встрече, и порыв печали донес меня на своих крыльях сюда, в удаленный уголок, где столь живописен вид на горы, ущелья и долину. Стоит шагнуть вниз…
— И вы врежетесь в защитный полог, теон Венсан.
— Раз вы позволили звать вас по имени, дорогая Мариона, прошу, и меня зовите просто Берт.
Когда успела ему позволить? Ведь нарочно перевела тему. Ощущение, словно в гимназии я одна помнила наставления учителей. Одного не прошибала тонкая ирония, на другого не действовали изящные способы избегать щекотливых вопросов. Чему их здесь учат, спрашивается?
— Вы не поверите, но когда вечером хотел выйти из комнаты, она оказалась заперта снаружи. Я стучал и пытался выбить ее, — при этих словах Берт с досадой потер плечо, — но ничего не помогало. На мое счастье, минут через пятнадцать этих нечеловеческих усилий звуки борьбы с самой судьбой долетели до проходившего мимо эконома. Он открыл дверь и объяснил, что по ту сторону оказался, вы не поверите, обычный стул.
— Ах, правда?
— Я заставил вас ждать, прелестная Мариона. А ведь на самом деле так спешил на эту встречу. Верил, что вы придете. И даже приготовил для вас…
— Стихи?
— О нет, восхваления в прозе обольстительной деве. Но если вы разочарованы и вас не прельщает проза, то готов сейчас же сочинить! Ведь когда вижу ваше прелестное лицо, я испытываю необыкновенное вдохновение. Услышьте же!
Он откашлялся:
— Теон Венсан! Кхм… Я правда уже собиралась уходить. Мне очень нужно выполнить одно задание, а еще обещала помочь подруге. Не могу нарушить обещание. Прошу простить.
— Что вы, сладчайшая муза, извините за столь досадную проделку судьбы. Идемте же, я вас провожу и прочту свою прозу.
— Это невозможно, в некоторых местах к ограде совсем не подойти. Давайте вы прочитаете в другой раз. Хорошего вам вечера.
— О, этот вечер самый счастливый, ведь я увидел вас и имел счастье говорить…
Последние слова донеслись уже в спину, когда, с большим трудом сдерживаясь, чтобы не превысить приличествующей девушке скорости, я скрывалась с места свидания.
Наконец лето пришло и в пограничье. Климат здесь всегда отличался резкими переходами от холодов к жаре и наоборот. Ночи вдруг стали душными, знойными, когда ужасно хотелось окунуться в прохладный водоем. Вместо плотного форменного платья накинуть легкий летний наряд и отправиться в лодке по реке или в купальной рубашке прыгнуть с широких мостков прямо в воду. Конечно, подобным образом я могла поступить только дома, а здесь, в гимназии, это явилось бы нарушением приличий. Однако от жары страдали не только ученики, преподавателям тоже приходилось туго, и поэтому у подножия башен уже несколько лет назад устроили раздельные купальни, подведя в искусственные пруды воду из озера через систему каналов.
Купаться нам позволялось исключительно с одобрения директора, и всегда учеников сопровождали преподаватели. С девушками для защиты посылали одного из учителей-мужчин и обязательно инспектрису, которая следила за купающимися гимназистками, а заодно за их провожатым.
С наступлением выходных все разговоры вертелись лишь вокруг предстоящего купания. Очень часто в роли мужчины-сопровождающего выступал мой замечательный Аллар, все же учитель был в годах, более того, специалист по начертанию защитных символов. Но в этот раз одноклассницы задумали величайшую подставу. То есть буквально перед тем, как все собрались отправиться в купальни, выяснилось, что Олайош отчего-то не может нас сопровождать. Причина не разглашалась, но, видя оживленные лица девчонок, я не усомнилась, что была предпринята коварная диверсия, и обеспокоилась, а не потравили ли коварные бестии моего любимого преподавателя.
— Девушки! — Зычный голос Селесты мигом привлек к себе внимание. Подруга мчалась со всех ног от входа в башни, размахивая белым листочком.
— Тэа Шэрнест! — тут же прикрикнула на нее инспектриса, и Селеста мигом перешла на шаг, величественно выпрямив спину и подняв голову.
Ее исполненная изящества походка вызвала одобрение только у нашей начальницы, а вот гимназистки уже ногти кусали от нетерпения.
— Дона, — присела в поклоне подруга и протянула инспектрисе распоряжение.
— О! — Брови преподавательницы взлетели выше, когда она поправила на носу очки и вчиталась в белый листок. — Итак, для сопровождения директор назначил нам ариса Лорана.
Вздох — синхронный, мечтательный и исполненный настоящей священной радости, заставил инспектрису нахмурить брови и бросить коротко:
— Девушки, держите себя в руках.
При этом сама преподавательница быстро пригладила прическу, оправила кружевные оборки на рукавах и вороте платья и еще ровнее стала держать спину. Гимназистки тоже приосанились и полным надежды взглядом сверлили площадку у подножия башни, куда вот-вот должен был выйти наш сопровождающий. С досады я отвернулась и устремила взгляд в сторону купален.
Ну что за напасть! Когда ажиотаж вокруг защитника пойдет на убыль?
— Маришка, держи. — Пока я разглядывала далекие дали, подошла Селеста и сунула мне в руки какой-то сверток.
— Это еще что?
— Рубашка для купания.
Я в удивлении покрутила сверток, недоумевая, как подруга вытащила казенные рубашки из общего шкафа в купальне и зачем это сделала.
— Девчонки решили, что играть будем честно.
— Играть?
— Многим нравится тен Лоран, — стала просвещать меня Селеста, — мы пришли к выводу, что соперничество должно идти по правилам, раз уж нам в голову приходят одинаковые идеи, пусть и шансы будут равны.
— Что за идея пришла вам на этот раз?
Покрутив сверток, сунула его за спину, когда инспектриса окинула гимназисток еще одним строгим взглядом, для острастки. Я интуитивно чувствовала, что выданная Селестой рубашка с подвохом.
— Мы все оденемся одинаково, как обычно, но это не казенные купашки, — понизив голос до шепота, раскрыла тайну подруга.
Купашками назывались у нас купальные рубашки. Они хоть и доходили до середины бедра, однако производились на основе особой жесткой материи, почти непромокаемой, которая ровно сидела на теле, скрадывая очертания девичьих фигур.
— Эти сшиты из простой белой ткани с плотной атласной подкладкой. Представь, когда мы искупаемся, как будем выглядеть!
Н-да, тонкая ткань, льнущая к телу, которая очерчивает изгибы и округлости девичьих фигур, подтянутых, стройных, доведенных тренировками и умеренным питанием до той самой нормы, что позволяет после окончания гимназии удачно выскочить замуж. Прими позу пособлазнительнее, почти не переходя грань приличий, запрокинь мечтательно головку с тяжелым узлом волос на затылке, словно думаешь об ином, невероятно возвышенном, брось рассеянный взгляд в сторону выбранного объекта, подними выше руки, поправь легонько прядки, что пристали к тонкой лебединой шее, — и все. Мужской взор зацепится за ладную фигурку в намокшей рубашке, а после не сможет оторваться.
— Кошмар, — буркнула я, — решили соблазнить защитника всем скопом?
— Это шанс для него присмотреться. Ну и надоела всем казенщина, в ней неудобно плавать. Прошлый век! Пора в гимназии чуть-чуть сменить порядки, слишком все строго.
— Здесь несколько веков так заведено.
— А я с директором разговаривала по этому поводу, он, кстати, тоже задумывался о некоторых реформах.
— Боюсь, принимать решения о переменах не нам, а тем, кто за это ответственен. Инспектриса точно будет недовольна.
— Заранее она ничего не узнает. Внешне эти купашки похожи на старые. Ой,
«Он» прозвучало столь благоговейно, что сразу было понятно, чье появление ознаменовал сей возглас. Тен Лоран вышел на площадку у башни, а девчонки рванули к преподавателю, чтобы поприветствовать.
— Девушки, — только и успела ахнуть инспектриса, но ее уже не слышали. Куда там было распознать строгие нотки в голосе нашей ответственной за купание начальницы, если десятки голосов, перебивая друг друга, ворковали защитнику слова приветствия, признания и практически обожания.
— Вы согласились нас сопровождать!
— Как это чудесно!
— Очень мило с вашей стороны.
— Вы же будете следить, чтобы никто не утонул?
— Не все девушки хорошо плавают.
— А если к воде вдруг выползет змея?
— А если парни вздумают пробраться в купальню, чтобы подшутить над нами? Вы активируете защитный купол?
— А вы умеете ставить защитный купол в одиночку? Неужели вы настолько сильны?
— Мальчишки никогда не упустят шанса подкинуть что-нибудь мерзкое в раздевалку, а потом смеются, когда мы визжим.
— А вы умеете плавать?
Не знаю, как у Эсташа не лопнули барабанные перепонки, но выдержка ему не изменила. Он умудрялся отвечать на вопросы девушек в своей спокойной манере, только расслышать за гомоном его слова практически не удавалось.
— Дона, — подошла я к разгневанной инспектрисе, которая набирала в грудь побольше воздуха, чтобы крикнуть традиционное «по парам!» и согнать разбушевавшихся гимназисток в ровную шеренгу.
— Да, тэа! — Глаза женщины гневно сверкали, ноздри раздувались, она не отводила взгляда от хрупкого неприятеля, взявшего защитника в плотное кольцо.
— Я бы желала пропустить сегодняшнее купание.
— Как хотите, Мариона, ступайте в таком случае в башню. — Она даже не стала выяснять, почему я не пойду к прудам, а вместо этого громко крикнула: — Девушки!
Я поспешно отступила от инспектрисы, которой пока не удалось привлечь внимание гимназисток, и поспешила уйти с площадки и укрыться за стеной башни.
— Тэа, тэа! — Громкий окрик наконец приковал внимание девиц. — Немедленно стройтесь по парам, иначе я отменю сегодняшнее купание!
Угроза подействовала. Гомон стих, и девушки поспешили выстроиться ровной линеечкой, взяв друг друга под руку.
Осторожно выглядывая из-за угла башни, я видела, как озиралась Селеста в поисках меня, а не найдя, робко встала в конец строя поближе к замыкавшему шествие защитнику и зарделась от радостного смущения, что-то ему пробормотав.
Не беда. Объяснюсь с подругой потом. Она вряд ли выскажет недовольство и даже злиться на меня не станет. Ведь я помогла ей провести несколько счастливых минут вблизи ненаглядного Эсташа. И говорила же Сеше, что подобные затеи выглядят глупо. А уж участвовать в подобном маскараде! Увольте. Просто дурдом и всеобщее помешательство. Вдобавок испортили мне предвкушение от предстоящего купания. Вместо него начнут сейчас красоваться перед защитником — у кого мокрая рубашка ближе к телу льнет. Можно подумать, Эсташ будет сидеть и вовсю пялиться на купающихся девиц. Ну что за ветер у них в головах? Каких еще советов для девушек на выданье они начитались? Одна предложит, другие подхватят.
Прижавшись спиной к стене башни, загрустила о том, что совсем бы не хотела отменять столь долгожданного купания. Я тоже устала от духоты, которая даже ночью царила в нашей комнате, и раскрытое окно почти не спасало. В просторных классах было ненамного прохладнее, ведь если лето вступало в свои права, солнце палило нещадно.
— Ух, — отерев со лба пот и взглянув на раскаленный желтый диск над головой, который припекал вовсю, задавшись целью меня расплавить, я решилась на маленькую авантюру. Напрасно разве владела редкой книгой о гимназии?
Разделяй хоть одна из девушек, да даже Селеста, мою страсть к древним памятникам архитектуры, я бы не удержалась посвятить ее в тайну, но они все больше интересовались журналами для юных девиц. Впрочем, не имей я своей драгоценности, описывающей башни Царима, прочитав уже бессчетное количество рукописей о старых постройках, могла бы и сама предположить наличие обходных путей к купальням. Однако я знала наверняка и могла описать точный маршрут. Другое дело, раньше не приходилось прибегать к подобным мерам и нарушать правила.
Стоило мне только прикрыть глаза и представить три связанных между собой пруда с пышной растительностью по берегам, с красивыми кувшинками в тихих заводях и прохладными, бьющими из-под земли ключами, как точно наяву ощутила на лице хрустальные брызги. Вообразила, что ныряю до самого дна и срываю гибкий побег, а после, дурачась, обрываю его до нужной длины и вплетаю кувшинку в мокрые волосы. Как же хорошо сейчас в купальнях!
И я решилась.
Девчоночьи голоса долетали до моего укромного местечка издалека. Все гимназистки сейчас плескались в первом и самом обширном из трех связанных между собой водоемов. Я представила, как кто-то сидит на выложенном разноцветными камнями краю, болтает ногами, поднимая брызги и окатывая смеющихся подруг. Кто-то осторожно спускается по мраморным ступенькам схода, трогая пальчиками воду, или нежится на каменных лежаках вблизи берега, погруженных в озеро лишь на небольшую глубину, а ласковое солнышко пригревает сквозь прозрачную толщу воды. Самые смелые обычно ныряли с мостков, хотя вряд ли решились в этот раз. Ведь их цель — демонстрировать красоту и изящество в компании ариса Лорана. Куда там сигануть в прыжке с деревянных досок и, поджав колени, уйти с головой под воду, подняв высокую волну.
Как хорошо, что меня не сковывало ничье присутствие. Маленький закуток с чистой водой третьего по счету и самого заросшего пруда скрывался со стороны схода зарослями камыша. Я блаженно вытянулась в воде, захватив ногой длинный стебель кувшинки, и болтала его так, чтобы цветок то нырял под воду, то пробкой выскакивал на поверхность. Купание оправдало все ожидания. Я даже позволила себе проплыть немного вперед и чуть выглянуть из-за камышей, наслаждаясь переходами от теплой воды к холодной, там, где со дна били чистые ключи. Тень от кустарников не позволяла солнцу припекать голову, а тихое шуршание листвы на ветру действовало умиротворяюще. Слабые волны, поднятые моими плесканиями, слегка колебали подол короткой рубашки, то раздувая, то прилепляя ее к ногам. Да, эта ткань действительно не стояла колом, а приятно льнула к телу и не сковывала движений.
В этот миг до меня долетел недовольный возглас:
— Тэа!
Судя по голосу, кричала инспектриса. Я хмыкнула, еле сдерживая смешок. Заметила! И что же она предпримет? Прикрыв глаза, представила, как переодевшаяся в строгую казенную купашку инспектриса выходит на мраморные ступеньки купальни и замечает всех этих соблазнительниц в ставших чересчур откровенными купальных нарядах. Она начинает требовать, чтобы девушки немедленно выходили из воды, а те пытаются протестовать, говоря, что им сегодня разрешили искупаться. Эсташ конечно же и бровью не поведет. Его цель присматривать и в случае чего защищать, а не следить за нравственностью предприимчивых созданий. Для того существует инспектриса.
Я снова блаженно вздохнула.
— Ах, хорошо… — но тут же слегка нахмурила брови. — А если рассерженная дона погонит их сейчас в башню, я тоже должна буду вернуться. Желательно раньше остальных.
Значит, придется заканчивать с купанием.
С грустью я перевернулась на живот, выпустила из рук ветку склонившегося к воде дерева, которая выполняла для меня роль ложа, и поплыла к берегу. Все же мне повезло освежиться.
Выйдя на маленький участок с примятой травой, я слегка отжала подол рубашки и собиралась уже стянуть ее через голову, чтобы надеть сухую одежду, как услышала шипение.
Правда, что ли, змея?! Я тревожно оглянулась по сторонам, опасаясь не самой змеи, а боясь случайно наступить на нее. Обычно они уползали подальше, едва заслышав шум, но вот чтобы так угрожающе шипеть…
— Ш-ш-ш, — вновь раздалось неподалеку, а кусты по правую руку вдруг зашевелились. Не желая выяснять, что это за змея такая, которая не ползет по земле, а шевелит кусты на уровне моего бедра, я рванулась обратно в пруд, но допрыгнуть не успела. Прямо в полете меня перехватило за талию нечто и резко рвануло в заросли. Я закричала, но крик оборвался, потому что в рот тут же набилась листва. Ветки нещадно хлестали по лицу, и пришлось закрыться ладонями, пока нечто тащило прямо сквозь заросли. Меня волокло по земле и над землей, сквозь кустарник и высокую траву. Один раз взметнуло выше, перекинув на другую сторону узкого, но глубокого рва.
Оцарапанная, избитая и жутко сдавленная поперек талии чем-то гибким и сильным, напоминающим змеиное тело, я внезапно получила свободу и упала на землю. Шире раскрыв глаза, уставилась на толстый зеленый побег, который раскачивался неподалеку от моего лица и шипел.
Забреди я по глупости в лес, не удивилась бы наличию какой-то растительной твари, но ведь на берегу пруда безопасно. Купальни — территория школы, а потому абсолютно защищенное место, даже если подойти к ним не со стороны схода, а с противоположного берега. Так должно быть, по крайней мере, но так не было. Странный побег продолжал угрожающе раскачиваться надо мной и, когда сделала попытку нащупать рукой хоть какую-то палку для защиты, снова зашипел.
Я притаилась, размышляя, как же теперь быть, когда послышался другой звук. Тихий шорох и шелест, точно что-то большое ползло по листве, направляясь в нашу сторону.
Наплевав на странное растение, изогнувшееся к кустам, я взвилась на ноги и помчалась назад, игнорируя боль в теле и ребрах, разгоняясь быстрее, чтобы перепрыгнуть через ров. У самого края что-то полоснуло по коленям, и я упала, покатилась по земле и уцепилась за торчавший наружу корень, притормозив это головокружительное вращение. Злостный побег обмотался вокруг щиколоток и потянул обратно, а я ухватилась со всей силы, стараясь удержаться, и завизжала на самой высокой ноте.
Вдруг растение ослабило захват и отпустило, взметнувшись выше моего роста, чтобы тут же резко хлестнуть ударом сверху вниз. Я перекатилась на спину и закрылась руками, испугавшись, что этому чудовищному существу достанет силы размозжить человеческий череп, но послышался хруст. Быстро взглянув вверх, увидела, что чудовище атаковало не меня. Оно переметнулось через ров, а мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть, как толстый стебель перехватили и сжали две широкие ладони. Защитник, упершись ногами в землю, стоял по ту сторону и сдерживал мечущийся побег, который шипел и пытался вырваться. Со стороны выглядело так, словно тен Лоран его душил, но Эсташ вдруг резко дернул растение со всей силой. Шипение стихло, а побег из ярко-зеленого за мгновение стал бурым и неожиданно осыпался.
«Эсташ», — хотелось мне позвать, но попытка окончилась бесславно, завершившись каким-то тихим писком. Опершись локтями о землю, я попыталась подняться, и вот тут из кустов позади преподавателя взметнулись сразу два зеленых щупальца. Они обвились вокруг его запястий и потащили в разные стороны. Мышцы на руках тен Лорана напряглись, заходили буграми, а злостные стебли, напоминавшие собой два аркана, затянулись еще туже.
— Мерзопакость какая! — Ко мне вернулся дар речи и возникла жуткая злость на беспричинно атакующую нас флору. — Сейчас я вам задам, — твердила под нос, обыскивая глазами землю, пока не заметила толстую палку. Я доползла до нее, перехватила покрепче и, пошатываясь, поднялась, чтобы броситься на помощь защитнику, однако опоздала. Два бурых щупальца уже осыпались на моих глазах, когда я застыла, высоко подняв свое орудие над головой.
— Арис Лоран, что это? — У меня завибрировал голос, и руки, с зажатой в них дубиной, медленно опустились. — Что это было? Я купалась, а когда вышла, вдруг оно, не знаю что, как набросилось…
Шорох позади заглушил все вопросы, и первое движение — обернуться — было прервано резким:
— Замрите!
Бывает достаточно правильного тона, который действует сразу на подсознание. Ты сперва действительно замираешь, а после задумываешься, почему так безоговорочно послушалась.
Что там, позади меня?
— Ставьте щит, — защитник говорил медленно, размеренно и тоже не двигался, — а на счет три бегите ко мне и прыгайте. Один…
Щит, щит, Цахарис, тот самый щит?
— Три!
С визгом «я забыла, как ставить щит!» бросилась к защитнику и взвилась ввысь, перескакивая через ров, а Эсташ поймал меня на лету, дернул к себе и резко развернулся на месте, загораживая всем телом. Мне послышался свист, а тен Лоран уже расцепил ладони, чтобы сотворить молниеносный символ. Воздух вокруг заколебался, пошел мелкой рябью, и послышалось мерное гудение щита.
— А-а-а!.. — Мой крик звучал на одной ноте, но очень тихо. Это был даже не крик, а громкий сип, потому что, оказавшись лицом к зарослям, я увидела ту самую ползучую тварь, от которой закрыл меня защитник. Это нечто взметнулось сейчас на высоту десяти Марион и с силой опустилось на наш щит. Гигантский даже не побег, а растительный осьминог, перемещающийся на своих зеленых щупальцах, замер по ту сторону рва. Он весь был усеян жуткими ярко-оранжевыми шипами, а еще, готова поклясться, но видела челюсти, настоящие челюсти в центре растительной головы, похожей на росянку-переростка.
Эсташ вдруг принялся разжимать мои пальцы, которыми я уцепилась за его рубашку, даже слышался треск ткани, а несколько пуговиц отлетело.
— Не паникуйте, Мариона.
Не паниковать? Легко сказать. Он к этой дряни стоял спиной, а я видела все две или три сотни мелких красных глазок, как у страшного паука, и смотрели они очень злобно и очень плотоядно. Мои пальцы разжали, но я тут же уцепилась за шею защитника. В конце концов, сила оказалась на его стороне. Эсташ высвободился из крепкого девичьего захвата и повернулся-таки лицом к атакующей, но до сих пор не пробившей щит осьминоге.
Я снова ахнула, заметив в спине тен Лорана три длинных шипа, разорвавших ткань и вошедших под кожу. Это ему досталось, когда меня ловил и закрывал, не успев еще поставить щит. Только подумала о щите, как воздух вокруг перестал гудеть, а гигантское растение стремительно рванулось вниз. Эсташ раскинул руки, точно вознамерился схватить его в объятия, но осьминога отшатнулась и завизжала, а я широко раскрытыми глазами наблюдала за ровными переливами пламени в руках Эсташа, которые взметались и опадали, подобно языкам костра. И, прокручивая эти колеблющиеся язычки, точно настоящий жонглер, защитник сделал шаг вперед. Мне очень хотелось вцепиться в его рубашку и удержать на месте, чтобы не ходил к жуткой росянке, но тен Лоран продолжал наступать, а я кое-как совладала с собой. Осьминога тихонько отползала обратно в кусты… и вдруг метнулась почти молниеносно, скрываясь с наших глаз, а тен Лоран размахнулся и запустил ей вдогонку огненный шар. Громкий писк ударил по ушам так, что захотелось зажать их ладонями, а потом послышался хруст, шорох, свист, гудение щита, отскочившие от него оранжевые жала — все это почти одновременно, — и звуки стихли.
— Вы ее… — голос опять вибрировал, выдавая дикое волнение, — как бы уже все?
— Как бы да, — ответил на это защитник и, уронив руки, зачем-то медленно опустился на колени.
— Арис Лоран, у вас в спине…
Я наклонилась, протянула руку и была вновь остановлена повелительным:
— Не трогайте. Они ядовиты.
— Арис Лоран!
— Не нервничайте, Мариона. Просто подождите немного.
О, я умею не паниковать и не нервничать. Всегда в подобных ситуациях так поступаю, отлично держу себя в руках.
— Насколько они ядовиты, арис Лоран?
— Смертельно… для людей, не для… — Он так и не договорил, медленно повалился на бок, не закончив фразы.
— Арис! Арис! Эсташ…
Быстро опустившись на колени, я принялась выплетать сложные фигуры, стараясь не торопиться, чтобы не допустить ошибки, и протянула ладони в сторону тен Лорана. Зацепила плетением один из шипов, точно щипцами, резко дернула наружу. Проделала то же самое со следующим и еще с одним, выдернув все. Эсташ лежал без движения, и мне пришлось склониться ниже, ухватить за плечо и осторожно перевернуть его на спину. Когда положила ладонь на мужскую грудь, послушать сердце, тут же резко отдернула и даже подула. Его кожа так горела!
— Арис Лоран, вы слышите меня?
По его лицу пробежала судорога, тело изогнулось, пальцы забрали в горсть комья земли и снова разжались.
— Эсташ, вам больно?
Глухой стон был ответом.
Прижала ладони к его щекам, а он дернулся всем телом, и я отшатнулась, снова обжегшись.
Попыталась взять под контроль свои чувства и, как просил тен Лоран, не паниковать. Он ведь говорил подождать, а не бежать со всех ног или громко звать на помощь. Эсташ явно хотел добавить, что яд смертелен для человека, а не для защитника. Подвинув поближе дубинку, я поудобнее перехватила ее, озираясь по сторонам и прислушиваясь, успокаивая себя тем, что тен Лоран со всеми дикими растениями уже расправился.
Эсташ снова вздрогнул — один, второй, третий раз; я быстро коснулась его лба, и мне показалось, что жар стал немного меньше.
Значит, он будет в полном порядке, надо только немного повременить. Что с ним может статься, когда его полкласса девиц опоило приворотом, а он меня только два разика поцеловал, потом встряхнулся и пошел себе дальше. Ничего с ним не будет, правда-правда. Но что же так долго приходится ждать?
— Арис, — осторожно потрясла его за плечо, но в этот раз он не отреагировал, и в испуге я снова положила руку ему на грудь — сердце билось.
Легонько погладив, внимательно вглядывалась в напряженное лицо, от всей души желая, чтобы Эсташу не было слишком больно, как вдруг кончиками пальцев ощутила нечто странное, точно легкая щекотка пробежала по коже. Опустив глаза вниз, увидела в разорванном вороте рубашки контуры непонятного рисунка. Черно-золотистые, плавно скрещивающиеся линии напоминали собой… шире распахнула рубашку — напоминали крылья.
Я уже видела этот символ. В конце злополучного письма с отказом был оттиск, судя по форме, фамильного перстня. Вспомнила, как касалась его, обводя по контуру кончиком пальца, пристально рассматривая, и сейчас вновь обрисовывала знакомые очертания, только уже на мужской груди. Вся кожа Эсташа показалась прохладной, а вот от линий, напротив, полыхнуло жаром, настолько яростным и обжигающим, что мне разом стало хуже, чем в самое томительное пекло. Мозг в голове напрочь расплавился.
Я ловила собственные ощущения, фиксируя их краем сознания. Линии странной символики на мужской груди изгибались под пальцами, и я не могла оторвать ладонь. Мне становилось все жарче и жарче от непонятных чувств. Показалось, что ворот купальной рубашки сильно сдавливает шею, и я дернула за него. Раздался громкий треск, рубашка сползла вниз, открыв одно плечо. Коса, в которую заплела прежде волосы, показалась слишком тугой, из-за этого ныла голова, и я растрепала волосы. Совершая все эти действия, не прекращала странного занятия, понимая, что мне просто невыносимо жарко.
Губы приоткрылись, делая вдох, чувствительность кожи обострилась до предела, движения замедлялись, пока пальцы не замерли в одной точке, а я (после не могла объяснить, зачем это сделала, как и простить себе подобную выходку) наклонилась и коснулась этих крыльев губами. Легче перышка ведя вдоль плавной черты, обрисовывала загадочный символ, когда мужская грудь вздрогнула, напряглась, а низкий голос спросил:
— Что вы делаете, Мариона?
Подняла затуманенный взгляд на тен Лорана. Он смотрел на меня.
А что я делаю?
Медленно отстранилась, схватилась за растрепанную косу, перекинула на грудь и принялась вновь заплетать, разглядывая защитника. Красивый и такой же идеальный, как совершенные линии его татуировки. Смотрела я, нисколечко не смущаясь своего интереса. Заплетя волосы почти до половины, не закончила, поднесла руку к губам, закусила палец и всерьез задумалась, а что же я делаю. Облизнув губы, ответила:
— Рисую.
Эсташ резко перехватил вновь устремившуюся к татуировке руку, быстро отвел в сторону и окинул меня пристальным взглядом. Видимо, искал следы колючек, которые вызвали это ненормальное поведение или даже галлюцинации. Рисовать руками и губами на чужом теле! Весьма удивительное занятие. Никаких следов постороннего вмешательства защитник на мне не нашел. Да и не мог, ведь лично загородил собой от злобного растения.
Я дернула небрежно плечом и удивленно посмотрела на него, обнаружив, что оно выглядывает из порванного ворота рубашки. Ткань короткого наряда едва закрывала бедра, плотно прильнув к телу. Я снова в растерянности посмотрела в лицо защитника, пытаясь отыскать ответ в его бесстрастных чертах и начиная понимать, что здесь явно что-то не так. Под взглядом Эсташа это понимание становилось все сильнее.
Закусив палец до боли, мигом пришла в себя и со всей ясностью осознала, что сейчас делала. Я целовала бессознательного преподавателя — и куда? В душе поднялось нечто невообразимое: жгучая смесь стыда, растерянности и отголосков тех ощущений, которые накатили во время моих нескромных действий. А еще я бесстыдно гладила его и открыто любовалась как мужчиной, глядя прямо в глаза.
— Ай, — тряхнула прокушенным пальцем.
Жуть, какая жуть! Лучше бы меня съела осьминога! Сейчас он что-нибудь скажет. Вот-вот, сейчас. Жесткие, суровые слова непременно в воспитательных целях, чтобы призвать к порядку, чтобы потом и мысли не возникло выкинуть нечто подобное. И слова эти меня добьют. Можно будет навсегда стать невидимкой и никогда, никогда больше с ним не встречаться.
Губы его шевельнулись, и я пришла в невероятное беспокойство, желая зажмуриться и просто исчезнуть.
— Берете реванш, Мариона?
А? Что беру? Реванш?
И тут до меня дошло. Вспомнила о происшествии в преподавательской башне, его поцелуях и даже выдохнула, сообразив, как он все это повернул. В истинно аристократической манере, с иронией вдруг осветил абсолютно вопиющий случай с совершенно иной стороны, как-то исключив нравоучения, гнев и недовольство. И можно было даже не проваливаться под землю со стыда, но… но проклятье, я точно помешалась!
— Зачем вам эта дубинка?
Он снова задал вопрос и теперь на совсем далекую от случившегося тему. Я посмотрела на палку, которую умудрилась в какой-то момент подтянуть и крепко прижать к груди.
— Чтобы не сопротивлялся? — под дел Эсташ, и вот эта острая ирония оказалась куда действенней мягких попыток привести меня в чувство.
— Куда мне с вами тягаться, арис Лоран, — слова прозвучали почти непринужденно, разве только голос немного дрожал, — если одно щупальце протащило меня сквозь кусты, а вы с легкостью выстояли против трех.
Он чуть улыбнулся уголками губ, и, вздохнув, я ответила, как думала на самом деле:
— Вы были без сознания, а я боялась, что они вернутся.
— Вы охраняли меня, Мариона?
Искреннее удивление в его голосе и вопрос в глазах навели на мысль, что именно этим я и занималась, пока, перехватив палку покрепче, оглядывалась по сторонам, сидя возле отравленного Эсташа. Да, с дубинкой в руках собиралась защищать защитника. Я бы на его месте сейчас покатилась со смеху, а он… Он улыбнулся.
Голову заполнила звенящая пустота, а пораженный взгляд приковался к его губам. Впервые я смотрела, как он улыбается. Не сдержанно, только уголками рта, а по-настоящему. И нужно было видеть, как зарождается эта улыбка, как подсвечивает солнечным теплом удивительные глаза и меняет черты обычно невозмутимого лица. Невероятная, светлая, безумно красивая. Я никогда не видела, чтобы люди умели так улыбаться. Стыд, страх, растерянность — все давящие и темные эмоции мгновенно испарились прочь.
И теперь я не могла оторвать взгляда от его губ. Как в случае с татуировкой вдруг дико захотелось податься вперед и…
Зажмурившись, отползла назад и закрыла лицо ладонями. Что со мной происходит?
Эсташ не прокомментировал этих манипуляций и никак на них не отреагировал, и я в который уже раз удивилась, сколько же в нем такта. Вот такого врожденного, о котором рассказывала дона Солоне, упирая на особое обаяние аристократов, на их благовоспитанность, вдохновляя нас проникнуться, а не подражать.
Сквозь пальцы наблюдала, как тен Лоран отряхивается, убирая налипшие травинки, оправляет рубашку, на вороте которой недоставало не менее трех пуговиц, смахивает грязь с форменных брюк.
— Арис Лоран!
— Да, тэа? — Он вопросительно взглянул на меня.
— Вы дадите время привести себя в порядок? Если можно, я бы сперва сходила в башню, а потом отправилась к директору.
Эсташ слегка наклонил голову, ожидая продолжения.
— Надо хотя бы волосы расчесать, — совсем уж невнятно закончила фразу.
Просьба отсрочить исполнение приговора прозвучала, конечно, жалко. Я и сама понимала, что моя выходка грозила исключением из школы. И не только потому, что нарушила правила гимназии, но главным образом из-за приключившегося нападения и пострадавшего по моей вине преподавателя. Будь здесь другой учитель, он мог бы умереть на месте от яда жуткого растения. В груди каждый раз холод разливался, когда представляла себе возможные последствия.
— Как вам угодно, Мариона, — ответил защитник и, приблизившись, протянул мне руку.
Я ухватилась за нее и поднялась с земли, а когда он разжал пальцы, потерла заколовшее запястье.
— Что это? — На месте покалывания вдруг проявились бледно-зеленые циферки.
— Время сдачи вами оградительного щита, тэа.
— Щита?
— В конце следующего урока продемонстрируете мне идеальный по построению щит, и тогда можем не ходить к директору.
Я даже не сразу его поняла. Стояла, хлопала глазами, пока постепенно соображала, что мне предлагают спасительный шанс не вылететь с позором из академии, а остаться здесь, но впредь усердно заниматься. Конечно же, умей я строить защиту, и Лоран не получил бы ядовитых шипов в спину.
— Щита, — повторила я и, склонив голову, присела в положенном поклоне, невзирая на совсем неподходящий для этого наряд. — Благодарю, арис Лоран. Приложу все усилия, чтобы построить самый идеальный щит.
— Приложите, тэа. — Он слегка усмехнулся и добавил: — До свидания, Мариона, — а после направился в сторону, противоположную купальням.
Мгновенно возникшая тревога заставила меня устремиться следом.
— Арис Лоран, вы один пойдете искать это растение?
Защитник замедлил шаг и ответил:
— Растение уничтожено, но Архъана могут оставлять в земле множество побегов, напоминающих грибницу, а из них рождаются опасные отростки и ловцы, один из которых принес вас сюда. Необходимо найти все и уничтожить.
— Не ходите один!
— Одному проще, тэа, и безопаснее, — обернулся Эсташ, видимо, не чая уже избавиться от настойчивой гимназистки, а я чуть не врезалась в его грудь и быстро отшатнулась, вновь заметив в распахнутом вороте темно-золотистые линии. Пожалуй, лучше бы промолчала, чем вместо этого ляпнуть невпопад:
— У вас татуировка волшебная.
Тен Лоран, которого вполне могла утомить моя компания, хотя я бы ни в жизни об этом не догадалась, вдруг изменился в лице и негромко спросил:
— Что вы сказали?
Явную глупость, если судить по его взгляду. Я попятилась и остановилась, услышав:
— Объясните, Мариона.
И тон такой не терпящий возражений, что не ответить невозможно. Быстро и сбивчиво попыталась объяснить:
— Вы спросили, что такое делала, когда… но сама не знаю. Увидела случайно вашу татуировку, прикоснулась к ней, а потом вдруг… И вот…
Не успела заметить, когда Эсташ сделал быстрое движение и перехватил меня за талию, подтянув к себе. Растерялась и застыла, прикованная взглядом к его глазам. В темной глубине зрачков разгорались, постепенно заполняя светлую радужку, золотые искры и обращались в пламя. С безотчетным нарастающим ужасом я смотрела, не имея сил отвернуться. Ощутила, как озноб пробежал по коже, и, выбросив руки вперед, уперлась Эсташу в грудь, отталкивая, но он не шелохнулся, а, напротив, привлек еще ближе.
Мне казалось, золотое пламя перекинулось на кожу, заполнило голову, и стало так тягостно, а вернее, томительно: тянущая боль в груди, в сердце, внизу живота, невозможность вздохнуть и невероятно сложно совершить любое движение — даже отвернуться. Опасность, угроза и спровоцированная этими ощущениями острая, предвкушающая тревога в теле, что среди зарослей я наедине со взрослым мужчиной стою в короткой рубашке с порванным воротом, которая вновь сползла с правого плеча. И на это обнаженное плечо сейчас легла ладонь защитника. Никаких перчаток, никакого барьера из плотной материи, лишь чистый и пронзительный контакт кожа к коже, которого все приличные девушки обязаны избегать, а стоял Эсташ непозволительно близко. И когда его пальцы прошлись дальше вдоль шеи, остановившись на затылке и потянув голову вверх, пришлось встать на носочки. Хотя тиски его рук не причиняли боли, но он практически приподнял над землей, ловя мой взгляд, поскольку я все же пыталась увернуться. И тогда вокруг совершенно потемнело, я видела лишь пламя напротив, и едва достало сил прошептать:
— Пожалуйста, не смотрите так.
Он услышал и тотчас отклонился, а мне пришлось совершить поистине титаническое усилие, чтобы отвернуться, не выдерживая больше взгляда в сверкающие глаза нечеловека.
Облегчение накатило мгновенно, как будто разжались тиски. Стало свободно и легко дышать, а тен Лоран убрал ладони, глухо проговорив:
— Простите, Мариона.
Я дрожала, нервно пыталась вдохнуть, и он коснулся ладонью моих волос, легко погладил, мгновенно успокаивая. Дотронулся до лица и рук, проведя от плеч до запястий, слегка сжал и добавил:
— Еще раз простите, я ошибся. Возвращайтесь, пожалуйста, в башни.
И, круто развернувшись, мгновенно отдалился и ушел, затерявшись среди зарослей.
Я стояла некоторое время, глядя вслед, потом подняла руки, вновь ощутив в них легкое покалывание. Все ссадины, царапины и раны исчезли.
Грея ладони о теплую кружку с чаем, я смотрела в окно, ожидая белоснежного голубка — посланника Аллара. Неугомонная Селеста уже умчалась к директору выяснять подробности появления на территории школы Архъаны, Доминика улетела в библиотеку, искать информацию о древнем плотоядном растении, только я осталась в комнате.
Успела вбежать сюда минуты за две до появления подруги, добравшись вперед гимназисток по укромной тропинке. Стоило присесть на кровать, как дверь сразу же распахнулась, являя взбудораженную Селесту.
— Маришка! Ты где была? — выкрикнула она с порога, но ответа не стала дожидаться, оглушив меня заявлением: — Не представляешь, что произошло на прудах!
— Что? — Мои опасения, связанные со все еще маячившим на горизонте исключением из любимой школы, всколыхнулись вновь.
— Мы переоделись и пошли купаться, Эсташ остался на берегу, а инспектриса вышла позже всех и увидела новые купашки. Я клянусь тебе, она позеленела! Особенно когда одна из девушек подплыла к лежанке и легла на нее. Ткань все так облепила, даже лучше, чем мы представляли, но дону едва удар не хватил. Она как закричит на весь пруд: «Тэа!» А после велела нам немедленно выходить из воды и принялась читать нотации. Эсташ все это время сидел у схода. Знаешь, в такой расслабленной позе и на нас даже не смотрел, только равнодушно осматривал берег. Мы даже заподозрили, будто купашки совсем никакого воздействия на него не оказали. И вдруг прямо на середине проповеди инспектрисы, когда она пыталась запретить нам купаться, он вскочил на ноги и оборвал ее на полуслове: «Ведите девушек в башни».
Я даже не поняла отчего, но мы все сразу послушались. Дона так долго распиналась, а Эсташ один раз сказал, и все рванулись к сходу, даже толкучка у ступенек приключилась. Не пойму сейчас, в чем причина. Может, оттого, что он всегда вежливый, не перебивает никого, особенно женщину, и вдруг такой приказ. Инспектриса совсем переполошилась, давай бегать туда-сюда: «Девушки, вы слышали, слышали?» — Она нас этими воплями насмерть перепугала. Мы тогда и растерялись, давай переглядываться, вдруг кто-то понял, что произошло, а Эсташ попросту исчез с берега. Даже уследить никто не успел, в каком направлении. И без него очень страшно стало. Некоторые девчонки даже расплакались, у меня самой сердце как у зайца колотилось. Боялись шелохнуться. Хорошо хоть дона себя в руки взяла, стала нас уговаривать, успокаивать, кое-как всех организовала.
Я слушала рассказ Селесты, представляя, что бы произошло, утащи кошмарный побег одну из моих подруг.
— Ох, Маришка, какой он властный бывает! У меня даже в груди ноет и дыхание сбивается, как подумаю. Такому мужчине не возразишь.
Угу. Я тоже сперва слушалась, не рассуждая, к своему счастью.
— Перед глазами так и стоит сцена, как он подходит ко мне и говорит: «Я хочу вас поцеловать, тэа». Я бы не смогла сопротивляться.
— Действительно, — буркнула ответ. — Но разве подойти и сказать — это властно? Властно, например, когда поймает невидимой сетью, подтащит к себе, а ты убежать не сможешь, потому что позади прозрачная стена. И вот он тебя к этой стене прижмет, чтобы точно не сопротивлялась, и поцелует.
— О!
Я высказалась, конечно, больше со злости, а когда прикусила язык, было уже поздно. Селесту нарисованная картинка так взбудоражила, что она в мечтательном экстазе чуть не досказала мне продолжение всей сцены, причем заканчивалась она вовсе не мирным расставанием и извинениями за причиненные неудобства.
— Ой, но ведь никто не может строить такие стены или создавать невидимые сети. Хотя не важно, потому что, если представить…
Уже вся красная от смущения, я решила прервать фантазии подруги, когда в комнату ворвалась Доминика с криком: «Девочки, девочки, у пруда обнаружили Архъану!»
— Кого? — мигом всполошилась Селеста.
— Не знаю еще, но это что-то очень страшное!
Тихий шелест бумажных крыльев за окном заставил меня вскинуть голову, и я увидела на подоконнике сложенного из белой бумаги голубка. С улыбкой протянула к нему руку, и птичка ласково клюнула в запястье, на котором тут же загорелись бледно-зеленые цифры, чуть ниже прежних, погасших до нужной поры. Они давали позволение навестить Олайоша в преподавательской башне через полчаса.
Чай у Аллара отчего-то казался мне вкуснее всех дорогих чаев, присылаемых в гимназию родителями. Может, дело было в особой атмосфере, в настоящем ритуале, начинавшемся с того, что учитель ставил маленький чайник на магическую горелку, а после снимал, едва в воде появлялись пузырьки. Насыпал в верхнюю часть заварника с мелкими дырочками душистую траву, потом сливал этот первый кипяток, а после снова добавлял воды и оставлял настаиваться. Я в это время расстилала на полу учительской старый плед, а Аллар передавал пухлые цветастые подушки, на которых мы и располагались, и небольшое пространство заполнял вкусный аромат. Разливать чай в крошечные глиняные чашки арис доверял мне, говоря, что это женское занятие и его сабен всегда этим занималась.
— У вас ручки изящные, — говорил он, — движения плавные и пальчики тонкие, в самый раз такую крошечную посудку держать. Мужчины что? Грубы, топорны, обхватят лапищей и как плеснут, мигом разольют половину, а здесь каждая капля на вес золота.
И вот так, устроившись напротив друг друга, мы потягивали мелкими глотками чай, наслаждаясь изысканным вкусом, и разговаривали.
В этот раз, доливая воду по третьему кругу, Олайош что-то добавил в заварник. Я успела рассказать ему о походе на пруд и нападении ловца, притащившего прямо в пасть к Архъане.
— Успокоиться тебе нужно, Маришка, — прокомментировал преподаватель, — это хорошее средство, безвредное. Видимо, ты, когда вышла из пруда, наступила на отросток. Эти твари их повсюду разбрасывают, тонкие, длинные, как волосок, тем и ловят своих жертв. Сами ловцы тоже удлиняться могут до нескольких километров от места роста, а силу их ты сама ощутила.
Ощутила. Синяки и кровоподтеки от крепких объятий зеленого побега остались на талии, там, где Эсташ ко мне не прикасался.
— Хорошо, ловцы мыслить не умеют, все приказы они от Архъаны получают. Благо она медлительная, соображает туго, и реакция оттого небыстрая, но лишь в случае, когда ведешь себя спокойно. Совладать с ней почти невозможно. У ловцов сила, а у этой яд. Знаешь, когда гвардиям командующего Этьена приходилось прорубать себе дорогу сквозь дикие леса, немало воинов погибло от похожей отравы, но вполовину слабее. Гибли мучительно, яд их изнутри переваривал.
— Ужасно! — Я закрыла руками лицо, представляя, что довелось перетерпеть Эсташу, пока он изгибался на земле от боли. — А как же защитники справляются?
— Они так созданы, Мариша. На яд их тело реагирует, сжигая всю отраву. Они и в остальном практически неуязвимы, например, очень стойки к девичьим чарам.
И Олайош добродушно рассмеялся.
— Честно, боялась, что вас опоили, поэтому Эсташ сменил вас в купальнях.
— Нет, дорогая. Это я сопротивляться не смог, у меня такой брони вокруг сердца нет. Слаб я, слаб. Прибежали юные прелестные создания, окружили, столько очарования излилось на меня одного. Умоляют: «Ну скажитесь нездоровым, арис Аллар, предложите ариса Лорана в качестве замены». Ох, не устоял я, Маришка. А Эсташу ведь все равно, он и согласился. Ему ваши искушения, что против гигантского панголина[6] с ножичком для бумаги выйти.
— Как же они женятся — защитники? — тихо спросила, покрепче обхватывая чашку.
— По долгу.
— И совсем не любят?
— Как тебе объяснить? Привязываются, конечно, со временем, да и чувство долга в них очень сильно развито, семью они берегут, никому не позволяют обидеть. Ну а любовь — это, дорогая, если найдется женщина, которая всю его невозмутимость пошатнет, броню расколет, просочится на подкорку сознания и до сердца достанет. Объяснял ведь, что главное их предназначение — защищать, а любовь делает уязвимыми, потому так хорошо они против нее вооружены. Не люди они, Маришка, не люди, и женщин таких, особенных, если по правде, уж не сыскать. Однако вам, девушкам, что ни говори, а вы по-своему рассуждать будете. Пока вконец не разочаруетесь, не отступитесь.
— А что значит, когда у защитника вдруг взгляд загорается? Глаза светятся ярко, невозможно смотреть.
Аллар отстранил чашку, я заметила сжатые губы, но через минуту он снова благодушно улыбнулся как ни в чем не бывало и ответил:
— Это истинный облик защитника. Непривычный для нас, поэтому жутко пугающий. Немудрено в обморок упасть.
— Только если в них смотришь, — тихо согласилась я.
— Лучше не смотреть, — кивнул Аллар, а сам потихоньку снова подлил успокоительного в заварник, когда я на секунду отвернулась.
Проводив ученицу к выходу из башни, Аллар отправился прямиком в мужское общежитие. Верхние этажи занимали гимназисты, которым бегать по бесконечным ступеням было только на пользу, а преподаватели селились внизу, за исключением тен Лорана. Его комната располагалась под самой крышей, отдельно ото всех. Взглянув туда, куда уводила бесконечная на вид винтовая лестница, Олайош грустно вздохнул и начал свой долгий подъем.
На стук защитник отозвался спустя минуту, отворил дверь и, заметив взмокшего друга, без лишних слов впустил того в комнату.
— Что ж ты взобрался на такую высоту? — Аллар отер вспотевший лоб и устремился к узкому окну, чтобы выглянуть наружу и подставить лицо порывам ветра.
— Обзор хороший, — ответил защитник, пока Олайош обводил взглядом окрестности, высокие горы и ущелье, столь хорошо заметное с этой высоты.
Повернувшись к защитнику, Аллар громко хмыкнул, оценив, чем тот был занят.
— Ты научился чинить рубашки и пришивать к ним пуговицы?
— Чему только не научишься в походной жизни. — Друг и бровью не повел.
Олайош присел поближе, в единственное кресло в комнате, тогда как защитник предпочел заниматься своим делом, устроившись на стуле.
— Дал бы виновнице зашивать или, еще лучше, доне Стеар, которая тэа рукоделию обучает, она бы вмиг починила. К чему самому заниматься?
— Я попросил у доны белые нитки и несколько пуговиц, — ответил Эсташ и многозначительно повел головой в сторону стола, на котором стояли две коробки, доверху заполненные катушками, и три еще более объемные шкатулки с пуговицами всех цветов и размеров.
— Боюсь, теперь тэа нечем будет шить на своих уроках, — рассмеялся Аллар. — Ты бы сказал доне, что жуткая тварь порвала ворот. Клянусь, завтра же утром тебе вручили бы дюжину новых рубашек.
— Я погрешу против истины, Олайош, если сравню Мариону с жуткой тварью, — парировал тен Лоран.
Аллар на миг помрачнел, вспомнив о происшествии с любимой ученицей, а Эсташ расправил рубашку и придирчиво ее осмотрел.
— Заметно, — покачал он головой.
Приглядевшись, Олайош решил дать совет:
— Ворот был порван неровно, незаметно починить не выйдет. Завтра еще выходной, я как раз собирался в город, давай куплю тебе пару новых на смену.
— Благодарю, не стоит, — твердо отказался Эсташ, а Аллар вздохнул, поняв, что ненароком задел за больное. Директор говорил, что даже деньги за преподавание защитник велел переводить на семейный счет тен Лоранов.
«Гордость, гордость, — посетовал про себя Олайош. — Новой рубашки купить не на что, но он и пары монет не попросит. Ведь знает, что мне в долг ему давать оскорбительно, а просто так не возьмет. Вон и рубашку чинить не отдал, чтобы ему взамен новых не принесли».
Хитро прищурившись, Олайош снова оглядел сосредоточенного защитника, собравшегося пришивать последнюю пуговицу, и решил завтра же в разговоре с доной Стеар посетовать, как жуткое растение превратило форму Эсташа в настоящие лохмотья.
«Пускай попробует обидеть очаровательную женщину отказом и не принять собственноручно сшитый ею подарок», — усмехнулся он про себя.
— Не нравится мне твой взгляд, Олайош, — не поднимая головы, произнес тен Лоран, — что задумал?
Вот ведь внимательный какой!
— Я вот вспоминал, кхм, как моя сабен вещи чинила. Заклинание у нее хорошее было, дай минуту, сейчас вспомню. Погоди-ка, погоди… Вспомнил! Будет совсем незаметно.
И он вытащил из рук тен Лорана рубашку и что-то прошептал, проведя над воротом ладонями. Через секунду нити стали невидимыми, скрыв прежде заметный шов, только и пришитые пуговицы в тот же миг словно испарились.
— Видимо, ты все же подзабыл то заклинание, — задумчиво проговорил Эсташ, принимая рубашку назад.
— Ну, носить можно. На ощупь застегнешь, и готово.
Тен Лоран улыбнулся и вернул пострадавшую вещь на стол, пристально взглянув на вновь озаботившегося чем-то Аллара.
— Что тебя беспокоит?
— Да Маришка тут приходила…
— Я это уже понял, когда ты оговорился про виновницу.
— Ну, кхм, да. Ты же не рассказал никому, что Мариона там была. М-да, надо мне лучше следить за своим языком. Старею.
— Говори, Олайош.
— Знаешь, испугался, если честно. Ты же к девочке воздействие применил. А люди нестойкие, мне ли тебе говорить. Их истинный взгляд защитника с ума свести может, ничем после не излечишь. Маришка чистая душа, конечно, но ведь опасно, да и тяжело.
— Это было минимальное воздействие, я понимал риск.
— Понимал? — У Аллара отлегло от сердца — контролировал, значит.
— Я проверял, — негромко произнес тен Лоран, задумчиво рассматривая деревянную шкатулку.
— Зачем?
— Она странно отреагировала на символ защитника.
Олайош на минуту даже затаил дыхание, но не дождался продолжения.
— И как, как в итоге? — нетерпеливо спросил он.
— Испугалась, пыталась закрыться, просила не смотреть.
Отчего-то Аллару стало совсем тоскливо в этот момент, хотя он конечно же не верил, давно не верил.
— Напрасно все это, Эсташ. Понимаю, что невозможно смириться. Даже я, признаюсь, могу ощущать эту боль, хотя во мне крови защитника и на треть не наберется. Но их больше нет. Ни одной. Неужели ты все еще ищешь?
— Из века в век, мой друг, — бесстрастно ответил защитник, а Аллар снова тоскливо вздохнул.
— Ночью отправлюсь осматривать территорию школы. — Эсташ поднялся, давая понять, что тема закрыта. Составил вместе коробки и шкатулки и подхватил все одной рукой.
— Хочешь проверить на наличие еще каких-то паразитов?
— Если эти умудрились просочиться, нельзя исключать подобной возможности.
— А днем не лучше? — попытался возразить Аллар.
— Я немало повидал растительных хищников. Многих отметила сама природа, по ночам их выдает свечение.
— Тогда конечно. — Аллар тоже поспешно встал. — Я вот тоже хотел немного размяться, а ночью тишина кругом, благодать. Слышно хорошо, если кто громко чавкает. Начну, пожалуй, с мужских купален.
— Начни с женских, — посоветовал тен Лоран.
— Как бы не так, — хмыкнул Олайош, — ты там все осмотрел.
Видимо, благодаря успокоительному Олайоша я быстро уснула, но вот сны снились какие-то неясные, томительные, жарче самой жаркой ночи, а наутро я не могла их вспомнить. Возможно, сказалась изматывающая духота. Я сбросила легкое покрывало, разметалась на постели, а проснулась в насквозь промокшей от пота сорочке. Все тело ломило, однако кожа была прохладной на ощупь, во сне же почудилось, что каждую клеточку лижут крошечные языки пламени.
В этот выходной нас ожидала встреча с родителями. В гимназии был приемный день, и родственники не только учащихся, но и преподавателей могли приехать с визитом. В большом зале на первом этаже главной башни были расставлены стулья для посетителей. Инспектриса собрала наш класс и, выстроив ровными парами, повела девушек на встречу с родными.
Отца я отыскала практически сразу, он занял место в нише возле окна, где обычно поджидал меня каждый свой визит. Чинно прошествовав через половину зала, не смея позволить себе радостно кинуться ему на шею, я присела в церемонном поклоне.
— Ну, здравствуй. — Он наклонился и пощекотал пышными усами щеку. — Не скучала?
— Конечно, скучала! Как мама?
— Ей дальние поездки нелегко даются, потому и не взял в школу, оставил в гостинице отдыхать. В следующий раз приедет.
— У вас дела в Сенаториуме?
Отец многозначительно хмыкнул и вдруг вынул из кармана алую атласную коробочку.
— Смотри, дочка, какой я тебе подарок привез. — И, раскрыв крышку, извлек наружу алую слезу, похожую на застывшую на блестящей цепочке каплю живой крови. Она так переливалась и сверкала, что казалось, рубиновые искры падают прямо тебе в руки. С трепетом я дотронулась до теплого камня, а отец зашел мне за спину и застегнул украшение на шее.
— Наденешь на ужин в доме сенатора Орселя.
Ах, вот что за повод для такого невероятного подарка! Нужно поразить сенатора. Значит, Арто не соврал.
— А что, дочь, как у вас отношения с его сыном? Прежде он все тебя задирал.
— И сейчас задирается.
— Ну-ну… — Папа причесал пальцами усы и залюбовался мной.
— Какая красавица! Лучше всякой в этом зале. Такого сокровища только высокомерный гордец оценить не сможет. Видишь, даже до закоренелого задиры дошло.
— На что ты намекаешь? Я полагала, это все с нашими рудниками связано.
— Может, и с рудниками, — улыбнулся отец. — Только к чему всю семью на ужин приглашать, если можно приватной беседой в кабинете обойтись.
— Не знаю, — равнодушно пожала я плечами.
— А неплохая замена, правда, Маришка? Эти хотя бы не бедны. Пусть древним именем не блещут, но без богатой невесты родового поместья не лишатся.
— Объясни, пап?
— Только сегодня утром увидел статью в журнале. Собираются на торги дом тен Лоранов выставить. Древний такой особняк, старинный. Имущество описали и пустят с молотка, чтобы с долгами расплатиться.
— Как же это?
— А меньше нужно нос воротить. Да и Цахарис с ними, с гордецами. Расскажи лучше, что у вас нового в гимназии?
— У нас учитель новый по магической защите. — Почему-то эти слова отозвались дрожью в груди, и тяжело оказалось признаться отцу, что тот самый тен Лоран, глубоко обидевший отказом, теперь обучает его дочь.
— И кто? Хоть толковый?
— Эсташ тен Лоран.
— Тот самый?
Кивнула и опустила глаза, чувствуя непонятную вину. Ведь после решительного отказа я практически вешалась защитнику на шею и сама его целовала.
— Вон оно что…
В смущении отвела глаза и посмотрела на двери, как раз когда в них входил стройный молодой человек, чьи черты показались очень знакомыми. Высокий, подтянутый, с характерной осанкой и манерами, с аккуратно причесанными волосами цвета жженой карамели, ярко-синими глазами и более дерзкими, чем у брата, чертами лица. Я и секунды не усомнилась, что вижу перед собой младшего тен Лорана, в красивом темно-синем камзоле с серебряным шитьем. Юноша уверенно пересекал зал, провожаемый многочисленными взглядами. Секунду позже эти взгляды вновь переместились к дверям, поскольку в них появился Эсташ. Та же прямая спина, горделивая посадка головы, более чеканный шаг, более аристократические, правильные черты лица и непоколебимое спокойствие. Он со сдержанной улыбкой отвечал на приветствия, пока внимательно искал одного человека.
Когда они встали рядом, я вновь удивилась поразительному сходству, разве только Эсташ оказался немного выше, его волосы были на оттенок светлее, а глаза не отдавали яркой небесной синевой, больше напоминая морскую гладь. Некой порывистостью движений и горячностью во взоре младший тен Лоран сразу давал понять, кто из молодых людей является главой рода. На вид я бы дала брату Эсташа не более двадцати лет, он казался почти моим ровесником.
Уловив воцарившуюся тишину, нарушаемую лишь сдержанным перешептыванием, я поняла, что не одна уставилась на представителей старинного рода.
— Ишь ты, — подал голос отец, чем вывел меня из транса, — что значит порода!
Густо покраснев, повернулась к нему.
— Он? — безошибочно кивнул папа в сторону Эсташа.
— Да. Как ты угадал?
— Сразу видно, даже гадать не нужно. А тот красавец молодой, видимо, с нерадостными вестями явился. Помяни мое слово, Маришка, старший еще не в курсе, что поместье с молотка пойдет. Вот сейчас ему об этом и расскажут.
Я порывисто обернулась к защитнику.
Со стороны казалось, что братья ведут мирную беседу о погоде, так обманчиво расслаблены были их жесты и мимика. Хотя Эсташ все же владел собой лучше. Я поняла, что брат сообщил ему новость, по поведению самого брата, по вдруг охватившему младшего напряжению, а старший тен Лоран себя не выдал ничем. Юноша же словно покачнулся и, ища опоры, ухватился за плечо того, кто представлялся ему чем-то незыблемым в этом мире, с отчаянной надеждой, что он обязательно придумает и все решит. И Эсташ пытался, он сосредоточенно размышлял, устремив взгляд поверх голов всех присутствующих, не позволяя неожиданной новости, буквально выбившей почву из-под ног, себя оглушить. Я могла понять их обоих, потому что слишком хорошо знала это чувство и ясно помнила, как законники пришли однажды в наш дом и предупредили, что совсем скоро семья окажется на улице. Отец тоже помнил.
— Ишь как насторожились, — прошептал он, оглядев словно бы отвлеченно переговаривающихся посетителей.
Я почувствовала, что Эсташ с братом тоже понимали, как смотрят все вокруг, со смесью злорадства и высокомерного удовлетворения, замешенных на отвращении к бедности и том подобострастном преклонении перед защитниками, которое в последние годы приобрело почти карикатурный характер. «Мы вами восхищались, — говорило это чувство, — но вы всегда были выше людей, и вот теперь поделом вам. Однако, если вдруг одумаетесь, обратите на нас внимание, если попросите и чуточку унизитесь, мы вам поможем».
— Пап, это возможно решить?
— Если он чудом найдет где-то громадную сумму денег, — вновь кивнул на Эсташа отец.
— А если ссудить?
— Это сделка с совестью — брать, понимая, что такую сумму практически нереально выплатить. Однако на что не пойдешь под гнетом обстоятельств, но решает все глава рода. — Он вновь взглянул на Эсташа: — Хм, нет, точно нет. Этот на сделку с совестью не пойдет.
— Нет ничего хуже, чем оказаться на улице.
— Для них, видимо, есть.
Я снова краем глаза взглянула на братьев, и тут Эсташ скрестил кисти рук и сделал быстрое движение, словно провернул что-то вокруг безымянного пальца. Мне на мгновение почудился блеск, но стоило моргнуть, как все исчезло. Младший тен Лоран стоял, застыв как изваяние, точно не веря вынесенному защитником решению.
— Что он сделал? — тревожно зашептала я отцу.
— Я не понял — разве он что-то сделал?
Эсташ в этот миг положил руку на плечо брата и повел того через зал на выход. По дороге они снова улыбались, кивали, остальные улыбались им в ответ, жадно сверля глазами и пытаясь понять, свершилась уже казнь или ее удалось отсрочить.
— Кольцо! — Я потянула отца за рукав, шепча ему на ухо: — Невидимое посторонним кольцо.
— Что?
— Он отдал, по-видимому, родовое кольцо, более ничего не могло быть на пальце.
— Кольцо за поместье? Неужто настолько стоящая вещь?
— Если честно, не знаю. У Селесты семья владеет ювелирными мастерскими, она в этом разбирается и могла бы подсказать.
Я привстала на цыпочки, выглядывая в толпе подругу, и обнаружила ее поодаль, устроившуюся на стуле в правой части зала. Заметив, что Сеша до сих пор сидит одна, я потянула отца в ее сторону.
— Айн[7] Эста! — Подруга тут же вскочила и приветствовала отца поклоном.
— Отчего вы одна? — ответил поклоном отец.
— Мама сегодня задерживается. — И девушка поскорее придвинула еще пару свободных стульев, радуясь возможности скоротать время за болтовней с нами.
— А скажите, Селеста, — отец снова огладил усы, — ваш род — это одна из самых известных ювелирных династий. Должно быть, и вы сами неплохо разбираетесь в украшениях.
Подруга польщенно улыбнулась.
— Отец брал в мастерские с детства. Могу сказать со всей уверенностью, айн, что Маришкино украшение не является подделкой под Слезу Филиппа Победоносного. Это оригинал.
Толкнув меня в бок, она страшным шепотом добавила: «И жутко дорогой».
— Благодарю. Хотя я конечно же в этом убедился заранее и хотел спросить об ином. До меня дошли разговоры о некой фамильной ценности одного рода, может, вы слышали?
— Какого?
— Родовое кольцо тен Лоран.
Сеша нахмурила брови:
— Ну, возможно, у них есть такое кольцо.
— Не слышали?
— Нет. Я знаю лишь о кольце Царима, который и положил начало роду. Выполнено из редчайшего материала, до сих пор не могут сказать из какого. Обладает невероятной магической силой. Но это и не украшение даже, это великая и ценнейшая реликвия. Оно давно стало легендой и, говорят, утеряно много веков назад.
— А какими свойствами обладало кольцо?
— В точности мало кому известно. О нем ходит слишком много слухов. Если вы интересуетесь, могу уточнить у отца. Но, поверьте, существуй оно по сей день, его владелец ни за что на свете не захотел бы с ним расстаться, а все богатейшие коллекционеры передрались бы за возможность его приобрести.
— Полагаю, и кражей не побрезговали бы, — усмехнулся отец.
— Владеть реликвией опасно, тем более настолько древней. Видимо, поэтому его надежно укрыли, а в итоге утратили совершенно уникальную вещь.
— Ну что же, — отец вдруг поднялся, — спасибо, Селеста. Как я рад, что подругой моей дочери является такая умная и прелестная девушка. Но мне уже пора. Проводишь, дочь?
Я поспешила следом за папой, а на языке так и вертелся вопрос: «Что ты задумал?»
— Неплохой подарок я сделаю тому, кто мечтает стать твоим мужем, Маришка, если подарю ему настоящую реликвию?
— Папа, постой…
— Нет-нет, стоять как раз не нужно. Мне бы поспешить и успеть к экипажу, на котором планирует ехать домой младший тен Лоран. Если я предложу ему стоимость целого древнего поместья и дам обещание сохранить сделку в тайне, как считаешь, он согласится?
Согласится ли человек отдать ценнейшую вещь в обмен на родной дом? Да стоит ли об этом спрашивать?
Я попыталась ухватить отца за рукав, затормозив тем самым его стремительное передвижение, но попытка не увенчалась успехом. Мы как раз достигли дверей, у которых дежурила инспектриса. Отец легко миновал строгую дону, приветствовав ее лишь наклоном головы, а мне повезло меньше.
— Тэа Эста! — Строгий оклик вынудил остановиться.
— Простите, дона, мне нужно проводить отца.
— Вы забываетесь, тэа. Это не ипподром и здесь не скачки. Вы в гимназии, где недопустимо нестись стремглав через весь зал, сбивая по дороге прочих гостей школы.
Никого я не сбивала!
— Но папа уже…
— Не нужно оправданий, тэа. Вашему отцу, как и родным остальных учеников, разрешено навещать дочь только при условии, что это не противоречит уставу школы. А вы в данный момент его грубо нарушаете. Здесь обучают манерам, но, кажется, они для вас пустой звук.
Ох, как же не вовремя она со своими наставлениями! По правде говоря, дона Эстель меня невзлюбила с момента поступления в гимназию. Она вела уроки хороших манер, а я в то время о многих истинах, известных благовоспитанным леди, не имела даже понятия. Сегодня, к моему неудовольствию, именно ее назначили ответственной инспектрисой.
— Прошу прощения, этого больше не повторится. — Я присела в поклоне, краем глаза отметив, что отец уже скрылся из виду.
— Не повторится, тэа, если следующий визит ваших родных отменят ввиду неподобающего поведения их дочери.
Вот же противная старая дева, когда она меня пропустит? Я ведь опоздаю!
— И еще, тэа…
— Прошу прощения, дона Эстель, я забыла отдать папе одну вещь, а он сейчас уедет. Извините, я тотчас вернусь.
О, я знала, что теперь мне непременно влетит, но, не дожидаясь ни ответа, ни разрешения, попирая все нормы приличия, припустила через парадный коридор вслед за отцом.
Я выскочила из башни и устремилась к той части площадки, которая шла вниз под уклоном, оканчиваясь каменными ступенями, врезанными в каменистый пригорок. Ступени тянулись до массивной решетки с воротами, от которых в этот момент отшвартовывалась летучая карета.
Презрев более безопасный метод спуска, я полетела вниз по пригорку, едва не растеряв на неровном склоне туфли. Чудом не зацепилась за выступающие камни, зато в конце пути все же споткнулась, но изловчилась затормозить благодаря раскидистому кустарнику. Его прутья вцепились в подол, рукав и ворот, а мои руки обхватили колючие ветви. Падения не произошло, но треск материи оказался очень громким.
Выпутавшись из гостеприимных объятий куста, я выскочила на ровную площадку у подножия лестницы, когда огромные ворота с громким щелчком захлопнулись перед самым носом, а затейливый замок загудел и пришел в движение, надежно запирая колоссальных размеров вход до прилета следующего экипажа.
— Папа! — крикнула вдогонку скользящей по воздуху карете.
Отец услышал мой крик, высунулся из окошка и помахал рукой на прощанье, а я расстроенно застонала.
Ну пожалуйста, пусть брат Эсташа продаст это кольцо кому угодно, только не папе!
Кто же мог знать, что отец так близко к сердцу примет мое огорчение? Видимо, получить отказ, адресованный тебе лично, гораздо проще, чем когда отвергают любимого ребенка. Не зря он задумал отдать кольцо тому, кто решит на мне жениться. Отплатить тен Лоранам столь демонстративным и оскорбительным способом! Забрать единственную ценность, что хранилась в их роду и оберегалась веками, а после вручить моему супругу как часть приданого.
Я вспомнила, что некоторое время назад сама мечтала, как однажды повстречаю гордеца Лорана на одном из приемов. Замужняя, счастливая, сияющая. Нас представят, а я только кивну и величественно пройду мимо, и он конечно же будет жутко сожалеть о своем отказе. Зато теперь я понимала, что никому из нас не стать выше защитника. Можно только унизить себя столь недостойными попытками. И еще мне было безумно жаль старинную вещь, отданную в уплату долгов. И тягостно становилось от сознания, что отец не захочет отступиться от своей идеи. Он в подобных случаях мог быть невыносимо упрямым и никого не слушал.
— Ну как, как можно было довести свой род до такого состояния, чтобы отдать на сторону редчайшую на свете вещь! Неужели нельзя было смирить гордость и жениться?! И он сам виноват, сам. Обрек родных на нищету!
— Какие интересные рассуждения, тэа. — Слуха коснулся голос, при звуках которого заныло в груди.
Я прижала ко рту ладонь, только оказалось поздно. Опрометчивые слова уже сорвались с губ и достигли ушей того, о ком были произнесены. Злая, раздосадованная, униженная намерением отца, ощущением неотвратимости будущего разлада между моей семьей и родом тен Лоран, я пыталась найти нам оправдание. Все сожаления накатили неотвратимо и позволили забыть о том, что Эсташ тоже провожал брата, однако не попался мне навстречу, а значит, находился еще у ворот.
Он и стоял чуть поодаль, прислонившись к стволу высокого дуба, сложив на груди руки и глядя вслед карете.
— Рассуждения обо мне, я полагаю?
Эсташ повернул голову, взглянул на меня, растрепанную, запыхавшуюся и отчаянно покрасневшую. Защитник, который уберег меня от растительной твари и оказался настолько великодушен, что даже не обмолвился никому о нарушении правил гимназии.
Как же мне хотелось взять свои слова назад! Но поздно, впечатление было произведено. И ведь Эсташ наверняка заметил наши с отцом перешептывания, как мы кидали на них с братом взгляды, подобно остальным присутствующим. А даже если не обратил внимания тогда, сделал соответствующие выводы сейчас. И пожалуй, решил, что мы не просто сплетничали, но еще и насмехались, празднуя победу.
Тен Лоран отстранился от дерева, приблизился к началу уводящих наверх ступенек, остановившись по ту сторону раскидистого кустарника.
— Да, арис Лоран, о вас. — Мне уже не было надобности скрываться. — Теперь отец купит кольцо, а я буду чувствовать себя виноватой, поскольку обязана вам спасением от Архъаны. А прими вы хоть одно предложение, такой кошмарной ситуации не возникло бы. Разве это не выход — поправить свои дела с помощью женитьбы?
— А выходите за меня замуж, Мариона.
Вот если чего и ожидала от него, так точно не этих слов. Возможно, резкого замечания, возможно, пожелания не вмешиваться в дела, меня не касающиеся, или даже молчания, красноречивее любого ответа. Но равнодушно-холодного предложения я не ждала и оказалась совершенно к нему не готова. Сердце забилось быстрее. Глядя на защитника во все глаза, пыталась понять, ослышалась сейчас или буйное воображение сыграло злую шутку.
— Извините, арис, я не совсем расслышала.
— Я просил позволения жениться на вас.
Никогда еще так не терялась. Он это серьезно? Ведь не может серьезно, сам же отказал.
— Зачем?
— Ради ваших денег.
Что?!
Я едва сдержалась, чтобы не броситься на него с кулаками прямо сквозь пышный, разделяющий нас куст. Все предыдущие события основательно вывели из равновесия, и вдруг услышать такое… К счастью, сил недостало ринуться на защитника, в противном случае его тонкая издевка грозила мне полнейшей потерей репутации. Хотя куда хуже? В глазах Эсташа от нее и клочков не осталось.
Говорят, аристократы отлично умеют ставить на место тех, кто действительно зарвался. А тен Лоран был истинным аристократом и подобными навыками владел виртуозно, в чем я имела возможность убедиться. Вздумала лезть с советами и в чем-то обвинять взрослого, состоявшегося мужчину? С помощью короткой фразы мне позволили прочувствовать, каково это, когда на тебе женятся исключительно ради баснословного приданого.
Стремясь сохранить хотя бы остатки достоинства, я расправила плечи и, вздернув выше подбородок, вернула Эсташу высокомерно-холодный взгляд:
— Я подумаю над вашим предложением.
И, гордо развернувшись, пошла вверх по ступенькам.
Однако не судьба мне была хоть разочек переиграть тен Лорана, начиная с той первой встречи, когда я споткнулась и обронила сумку и вообще вела себя на редкость неуклюже. В этот раз тоже не вышло гордо удалиться. Величественное спокойствие продлилось ровно до того момента, когда, поправив ворот, поняла, что кулон куда-то запропастился. Лихорадочно ощупав грудь, я в этом убедилась. От страха запнулась и остановилась. Усиленно размышляя, обронила ли его, пока бежала по залу, коридору или склону, я похлопала себя по бокам, карманам, груди и даже расправила юбку, осмотрев складки.
Эсташ, медленно поднимавшийся следом и не торопившийся догонять, уже поравнялся со мной. Ступив на ту же ступеньку, замер вполоборота и произнес:
— Вы обронили Слезу Филиппа, тэа.
В его ладони качнулась застывшая капля крови.
Оставалось лишь перевести дух после испытанного потрясения и постараться, чтобы голос не прерывался:
— А где вы его… отыскали?
— Повис на кусте.
Удивительно. Эсташ не сказал «обронили украшение», а упомянул его название. То есть, возможно, разбирался в драгоценностях, подобно Селесте. Хотя человек его воспитания, очевидно, во всем должен разбираться, от растений до камней. В какой-то момент захотелось ответить: «Оставьте себе как благодарность за спасение», — но тен Лоран, конечно бы, не оставил.
Мужчина протянул кулон, и я вдруг вообразила, как подставлю руку, а он небрежно разожмет пальцы, роняя на ладонь дорогущее украшение, и сделала необъяснимую вещь. То есть совершила один из тех нелогичных поступков, что творила исключительно в присутствии защитника. Я повернулась к нему спиной, подняла с шеи растрепавшиеся волосы и попросила:
— Будьте так добры, застегните.
На месте мужчины, на нервах которого сегодня протопталось целое стадо аллиев,[8] я бы запустила цепочкой куда подальше, например, в кусты, чтобы дольше было искать. Но он поступил хуже.
Молча завел вперед руки, соединив пальцы в нескольких сантиметрах от моей груди, и медленно разделил концы цепочки, а после поднял украшение вверх. Когда прохладный металл обнял горло, пальцы защитника слегка коснулись шеи. Я вздрогнула, а замочек застегнулся с негромким щелчком, и кулон оказался на прежнем месте. Когда я вновь осмелилась повернуться, тен Лоран уже уходил по ступеням вверх.
Вечером Селеста выпросила посмотреть украшение, но неожиданно для себя я не смогла его снять. Замочек не поддавался.
— Его словно магическое пламя лизнуло, — заявила подруга после неудачных попыток расстегнуть. — Как будто немного оплавился.
— Я его повредила, когда папу провожала. Зацепилась за куст, а ветки сорвали украшение.
— Ты, что ли, кубарем в куст влетела?
— Почти. Оступилась на склоне.
— Знаешь, ты замок насмерть запаяла. Хорошо, конечно, теперь не потеряешь, но и спать будешь с кулоном. Я завтра папе напишу, закажу новый замочек, он непременно пришлет.
— Спасибо, Сеша.
Урок хороших манер традиционно проходил в полукруглой классной комнате с бордовыми шторами на окнах. Шторы эти я ужасно не любила, а дона Эстель будто нарочно сдвигала их так, чтобы меньше света попадало в класс. Видимо, она и солнце считала недостаточно благородным, оно ведь такое яркое, крикливое, то ли дело неясный полумрак и полутень.
В класс наши преподаватели входили обычно перед самым звонком, ассистенты по традиции являлись раньше. Поэтому я очень старалась не припоздниться и войти в класс минут за семь до мелодичного сигнала колокольчика. Селеста возмущалась, что я беспрестанно ее торопила и сетовала на невозможность допить любимый утренний чай. Однако прекрасно понимая, чем грозит мне выходка приемного дня, я хотела оказаться в классе заранее.
Возможно, стоило вернуться в зал, прождать несколько часов до ухода гостей (раньше бы инспектриса не снизошла, заставив меня простаивать у дальней стенки), чтобы после принять заслуженную кару. Только все равно ничего в итоге не изменилось бы. Во-первых, я порвала ворот и рукав платья, за что непременно влетело бы, во-вторых, дона Эстель за любую провинность могла изводить не один и не два дня и редко довольствовалась единичным наказанием.
Она действительно меня невзлюбила с самого момента поступления. У доны было четкое убеждение, что люди неблагородного происхождения не заслуживают обучения аристократическим манерам. Сама она происходила из знатного рода, хотя и не такого древнего.
Удивительно, что тен Лоран, который принадлежал именно к высшей аристократии, как и все защитники, чья родословная начиналась еще со времен Великого Противостояния, вел себя не в пример спокойнее и совершенно не кичился древними корнями. Он не заставлял добавлять «тен» после уважительного обращения арис, в отличие от доны Эстель. Эта благородная женщина на каждом шагу упоминала, как ее предка удостоили фамильной приставки «де», указывающей на аристократическое происхождение, дарованное за заслуги перед страной.
Тот самый де Эстель в свое время обзавелся фамильным особняком и землями и прочно вписал собственное имя в дворянскую книгу. Хотя по мне, было бы чем гордиться, если те же терны, или упрощенно тены, самые чистокровные и высокопоставленные аристократы, с чьих имен и начиналась столь ценимая в светском обществе книга, никогда с пафосом не перечисляли имена предков. А дона Эстель возносилась в заоблачные выси и почти заставила нас вызубрить свое фамильное древо, постоянно используя его в качестве примера на уроках. А еще, на мой взгляд, дона де Эстель звучало глупее, чем просто дона Эстель, хотя преподавательница была иного мнения.
В школе общепринятое обращение к учителям и к учительницам, а также к ассистентам отличалось от светского, однако все в классе знали, что учительница хороших манер милостивее относилась к гимназистам, не забывающим подчеркнуть ее происхождение этим набившим оскомину «де». Я обращалась «дона Эстель» из вредности, а еще потому, что терять было нечего.
— Приветствую вас, тэа, — гордо прошествовала в класс сморщенная, но исполненная чувства собственного достоинства старая дева.
Все присели в положенном поклоне. Взгляд выцветших голубых глаз скользнул по склоненным головам и, готова поклясться, преисполнился величайшего презрения, приметив среди них и мои темные локоны.
— Сегодня мы пройдем еще одну тему, весьма поучительную для вас. Я бы назвала ее «Закон светскости». Итак, записывайте, а после запомните.
У доны Эстель запоминать следовало слово в слово и цитировать точно так же, как она рассказывала на уроке. Желательно с похожим придыханием и выражением.
— Итак, истинно воспитанный человек, который вправе гордиться своим аристократическим происхождением, безукоризненно владеет собой. Его решения и слова непременно обоснованны и обдуманны, чтобы избегать двусмысленных ситуаций и не провоцировать у тех, кто гораздо менее сдержан и воспитан, желания раздуть скандал. Когда кто-то стремится вызвать недовольство человека из высшего общества, заметьте, намеренно пытается задеть или уколоть, аристократу надлежит действовать несколькими способами.
Дона чаще говорила «аристократ» вместо «воспитанный человек», хотя урок хороших манер подразумевал всех людей, желающих получить достойное воспитание. Она делала так, чтобы дать почувствовать разницу и ощутить собственное ничтожество тем, чьего имени не было в дворянской книге. На некоторых действовало, на меня — нет.
— Первый — это способность свести все нападки к шутке, не накалять ситуацию, не дать ей выйти из-под контроля, а перевести в забавную или даже смешную. Достаточно ответить с тонким юмором, и взрывоопасная обстановка разрешена ко всеобщему удовольствию. Запомните, человека с чувством собственного достоинства очень трудно оскорбить. Он попросту не заметит ваших уколов. А все почему? Вы конечно же вряд ли догадаетесь, но причина не в боязни скандалов, а исключительно в том, что, если аристократ даст заметить, как оскорблен, он должен будет отплатить за обиду. Из этого вытекает следующее…
Запомните, истинный аристократ не снесет по-настоящему серьезных оскорблений. Если его задевает ваше поведение, слова или нечто иное, вас может ожидать вызов на поединок. Это касается в основном мужчин и поединок — крайняя мера. Поскольку он бывает действительно опасным, благородные люди следят за своими словами и поступками, чтобы до него не доводить. И человек, с детства впитавший эти возвышенные порывы, не станет кричать в гневе, потрясать кулаками, впадать в истерику, но он растопчет вас одной фразой, обратит в пыль, а после небрежным движением стряхнет с рукава себе под ноги. На вашем же собственном примере, с понятной вам точки зрения, человек, умеющий орудовать словами как клинком, заставит прочувствовать те же неприятные эмоции. Цели могут быть различны: либо вас вынуждают что-то понять, либо стремятся прекратить дальнейшие нападки. И поверьте, вам более никогда в жизни не придет в голову затронуть больную тему.
Нужно уметь отвечать именно такими фразами и в той манере, которая оказывает воздействие на конкретного человека. То, что сработает с одним, не сработает с другим. Распознавайте в людях их слабости, играйте на них, а сами сохраняйте спокойствие. Встречайте неприятные слова с непринужденным лицом и с улыбкой подходите к человеку, к которому охотнее подошли бы с вызовом на поединок. Любую неловкость вы можете загладить своим хладнокровием, в то время как эмоции, вышедшие из-под контроля, часто заставляют выглядеть глупо. Вот это умение и называется светскость, тэа. А теперь давайте потренируемся.
Тренировки проходили по парам. Дона задавала тему, распределяя по классу различные виды оскорблений, написанные на крошечных бумажках, а наша задача была придумать ответ.
Все мои старательные попытки оканчивались самым бесславным образом. Пусть я отвечала не хуже прочих, но то доне не нравилось выражение моего лица — слишком много эмоций! — то ей тон моего голоса казался излишне высоким и напряженным — говорить нужно спокойнее. А под конец наша идеально сдержанная преподавательница заявила, что я совершенно бездарна, и велела остаться после уроков.
— Тэа Эста, — обратилась она ко мне, когда, повесив сумку на плечо, я приблизилась к мягкому креслу, заменявшему доне учительский стул. Мне, конечно, не полагалось обращать на это внимание, но все же дона весьма неаристократично разваливалась в этом самом кресле, хотя твердила нам о скромности и умении довольствоваться малым.
— Да, дона Эстель?
Я опустила глаза долу, демонстрируя идеальное смирение, словно не видела недовольства излишне скромным обращением к ее высокоаристократической персоне.
— Вы позволили себе вопиющее нарушение не далее как в приемный день. Я обратилась к директору, чтобы в следующие выходные, если родители вздумают вас навестить, им было в этом отказано.
Я стиснула зубы посильнее, демонстрируя полную невозмутимость и хладнокровие.
— Однако Арто Орсель, этот милый юноша, который в тот момент находился в кабинете по вопросу, тоже связанному с вами — собственно, поэтому директор принял нас одновременно, — дал весьма дельный совет. Оказывается, в следующие выходные школе придется отпустить вас на некое важное мероприятие, о чем существует договоренность, и родители приедут за вами в гимназию. Отменить визит возможности нет, но ведь существует еще экскурсия в старый Эдгарский особняк.
Нет! Только не говорите, что Орсель советовал наказать меня лишением этой поездки! Я ведь обожаю старинные особняки. Да я три года ждала, когда дорасту до четвертого курса и поеду вместе с классом в уникальный дом! Он ведь на самой границе, это тот самый особняк, где творились всякие ужасы в пору, когда в пограничье было неспокойно. Да четверокурсников всегда награждают этой поездкой, и все просто пищат от восторга и от реалистических инсталляций, от берущих за душу кровавых изображений, двигающихся скульптур и выставок старинных вещей.
— Совместно с директором решено лишить вас этой поездки.
Орсель негодяй!
— Можете быть свободны, тэа.
— Благодарю, дона Эстель.
Зубами мы теперь скрипели вдвоем.
Выйдя из класса, заметила, как крепко сжала кулаки. Где справедливость? Почему она меня наказала? За то, что всегда находит возможность придраться? За то, что нарочно остановила, видя, как тороплюсь догнать папу? Она ведь читала нотации исключительно из вредности, стремясь еще больше задержать меня и досадить. Ведь я уже дни зачеркивала в предвкушении этой экскурсии, а теперь остаться в башнях? Помахать ручкой девчонкам на прощанье? Да знаете, дона, я все равно поеду! Найду способ и поеду, пусть даже тайком от всех.
— Маришка, ну что ты сидишь? Хватит расстраиваться из-за Эстель. Идем вниз играть в серсо.
— Ника, ты пойдешь? — Я повернулась к корпевшей над учебником Доминикой.
— Нет, мне еще одно задание доделать, — ответила соседка.
— А мы пойдем. Погода отличная. К вечеру даже жара спала и ветерок приятный. А уроки никуда не убегут.
— Идите, идите, — отмахнулась Ника и снова уткнулась в книжку.
У подножия башен возле главного входа была полукруглая площадка, ровная и широкая, на которой нередко затевались какие-то игры. Чаще всего участвовали младшие курсы и средние, старшие считали себя слишком взрослыми для подобных забав.
Вечера те ученики, которые успели быстро расправиться с домашней работой, проводили за развлечениями. Посиделкам в гостиной часть из нас предпочитала именно веселые забавы, хотя некоторые девушки считали это дурным тоном. На наш с Сешей взгляд, дурно было сидеть в хорошую погоду в гостиной женского крыла и сплетничать. Парни-гимназисты тоже частенько пользовались свободным временем, чтобы составить девушкам компанию. В играх нас никто не разделял, ведь мы в это время находились у всех на виду.
Серсо было одной из любимых забав. Широкий светящийся обруч кочевал между участниками, направляемый ведущим. Он мог сжиматься или расширяться, поворачиваться, изгибаться, взлетать над головами, нырять под ноги играющим, и все с целью поймать одного из игроков. Пойманный должен был сперва выполнить загаданное ему желание, а после сам становился ведущим.
Мы с Селестой прибежали, когда новому ведущему завязывали глаза. Площадку огородили барьерами, чтобы гимназисты ненароком не подошли к краю и не скатились по склону до самых ворот. Я прикрепила на талию выданный значок, подвязала волосы, чтобы не мешали убегать от обруча, и приготовилась хлопать в ладоши, когда с неудовольствием заметила неподалеку Орселя. Он пришел со стороны сада, обогнул стену башни и оказался у площадки. С другой стороны, где находился вход на женскую половину сада, вынырнула гимназистка пятого курса. Красивая девушка, имя которой я забыла, хотя лицо помнила хорошо. Она немного покраснела, заметив скопление учеников, и быстро прошмыгнула в башню. Орсель же остановился, прислонился к стене и принялся за нами наблюдать.
Игра началась и, демонстративно игнорируя противного Арто, я отбежала подальше от развернувшегося к нам лицом ведущего и принялась хлопать в ладоши. Откликаясь на звук, гимназист-второкурсник стал направлять обруч, одновременно пытаясь удержать привязку и не упустить магическую вещь. Светящийся круг на скорости промчался в нескольких сантиметрах от меня, но я успела отпрыгнуть. Селеста со смехом увернулась следующей, а вот третьей девушке не повезло, поскольку обруч резко спикировал вниз и сбил ее с ног. Когда она, оступившись, упала на землю, обруч мгновенно оделся на ее голову, притянутый сигналом значка, проскользнул вниз и сузился на талии, сковав пойманную по рукам.
Ведущий сорвал повязку и, радостно улыбаясь, хлопнул в ладоши, освобождая пленницу, а мы приготовились выкрикивать пожелания. Остановились на задании повернуться вокруг себя на одной ноге три раза и не упасть, после чего собрались завязывать девушке глаза.
— Я буду водить, — раздался внезапно голос Арто, который вдруг снизошел до нашей забавы, отлепился от стены и, бросив на меня необъяснимый взгляд, прошел в центр и протянул руку за шарфом.
Проигравшая с большой радостью отдала ему плотную ткань, проверила, хорошо ли завязаны у ведущего глаза, и быстро отскочила в сторону. Обруч загудел, завертелся и взлетел над нашими головами, вызвав восторги у учеников младших курсов, еще не владеющих магическим управлением со связанными предметами так хорошо. Орсель вообще был довольно талантлив по многим направлениям, а рисоваться он любил. Я хмыкнула и развела руки в стороны, собираясь хлопать.
Арто на несколько мгновений замер, не спеша направлять обруч. Стоял с повязкой на глазах в окружавшей его темноте, сквозь которую пробивался красноватый солнечный свет, и прислушивался к шепоткам и смешкам, а когда раздались первые громкие хлопки, развернулся. Однако гоняться за всеми игроками, затеявшими глупую забаву, в его планы не входило. Он намеревался ловить только Эсту, хотя охотиться лишь за одним участником запрещали правила серсо. Орселю было плевать и на правила, и на остальных хихикающих вокруг гимназистов. Он решил применить хитрый трюк, настроившись на некую вещь, желательно с сильным магическим фоном, чтобы вычислить, в какую сторону отпрыгнула девчонка.
Ее кулон Арто приметил почти сразу, еще когда наблюдал за игроками, стоя у стены. Увидел на тонкой шейке блестящую цепочку и мысленно потянулся к вещице, с удовлетворением отметив приличный заряд магии в камне. Орселю хорошо давалась связка с заряженными магией предметами, другое дело, что у кулона была хозяйка, и вздумай Арто перетянуть силу вещи на себя, Мариону тут же отгородила бы защитная стена. Однако вторжение в полыхающую красным ауру заговоренного камня в планы не входило, нужно было только нащупать, понять, где она находится.
Желание, по сути, дурацкое. Поймать Эсту, чтобы загадать ей самое провокационное желание и посмотреть, как она, краснея, попытается от него отвертеться. После Арто поднимет ее на смех и будет дразнить, что у нее кишка оказалась тонка и ее даже к глупым детским играм допускать не следует. А в душе, в той скрытой части, которая запиралась на мощный засов от родителей, и отца в первую очередь, от гимназических друзей и даже от тех, кого Орсель впускал в ближний круг, таилась несуразная надежда, что она не спасует. Вздернет свой хорошенький носик и заявит, что выполнит желание, а потом поцелует его прямо там, на площадке, при всех.
На кой ему это, он и сам не понимал. Как и не понимал, почему несуразная, нескладная девчонка привлекла его внимание еще на первом курсе. Сейчас она изменилась, конечно, а в то время казалась совершенной дикаркой, и ему ужасно нравилось ее донимать.
Получить поцелуй от любой симпатичной ученицы для Арто и без дополнительных ухищрений не являлось проблемой. Гимназистки за три года успели достать своими преследованиями. Даже сейчас, когда он спокойно бродил по саду, в кои-то веки оставшись в одиночестве, его на противоположной стороне подкараулила очередная поклонница. Точь-в-точь как он в прошлый раз окликнул задумчиво бредущую куда-то Эсту, его позвала эта девица, а потом, дико смущаясь, передала через решетку записку и бросилась по тропинке обратно. Арто принял свернутую сердечком бумажку без единой эмоции, развернул, прочитал, скривился от очередного глупого признания и, скомкав листок, отшвырнул подальше. А после до него долетел смех и почудился среди веселого гомона голос Эсты. Развернувшись, он тотчас направился обратной дорогой.
Сейчас он ощутил кулон и безошибочно стал отслеживать так раздражающую его четверокурсницу в толпе остальных гимназисток. С закрытыми глазами было легко воображать тот миг, когда он поднимет ее на смех. Если же Эста вдруг согласится, похихикивать и улюлюкать начнут остальные игроки. А потом Арто вдруг представил еще более интересный момент. Когда он скует руки девчонки обручем, то не станет даже спрашивать, согласна ли она исполнить желание. Просто подтянет ее вплотную к себе, не освобождая, и будет держать, пока Эста не исполнит загаданного.
Аллар вот уже битый час разыскивал повсюду Эсташа. Ему не терпелось поговорить с другом и поделиться тем, что удалось отыскать. Хотя защитник не просил о помощи, Олайош не смог удержаться. Случайно узнав, что поместье тен Лоранов едва не ушло с молотка, он нашел надежного законника, умеющего держать язык за зубами, и дал задание докопаться до истинных причин. В то, что древний род сам довел себя до нищеты непомерно высокими тратами, он не верил, как бы ни убеждали в обратном журнальные статьи.
Когда целая пачка листов, отправленная в гимназию на его имя, оказалась на столе, Аллар не стал терять времени и все досконально изучил. А пока читал, он все больше и больше бледнел, и в конце был готов рвать на себе волосы.
Иначе как махинациями он не мог назвать мер, принимавшихся тайно, исподволь, год за годом, начиная с времени, когда был жив еще прадед Эсташа.
Прежде защитников всегда возвеличивали, поощряли и награждали за смертельно опасный труд, на них едва не молились, а как только все успокоилось, нападения извне прекратились и целая эпоха Великого Противостояния ушла в прошлое, начались подковерные игры. Пока наследники редкого дара продолжали нести службу на благо страны, сперва скитаясь по неисследованным землям вблизи Опасных Хребтов, а затем исполняя свой долг на важных постах в Сенате, семью планомерно лишали средств к существованию.
Начали с того, что внесли небольшую поправку в закон о территориях, согласно которому богатые земли, подаренные роду тен Лоран, где было выстроено фамильное поместье, признали неправомерно присвоенными. В пояснении говорилось, что земля, переданная в дар даже в награду за службу и особые заслуги, не может принадлежать защитникам, поскольку вся территория Кенигхэма — это собственность населения страны.
Еще позже приняли новый закон об аренде. На его основании крупных землевладельцев обязали платить в казну налог. Самих хозяев просторных владений об этом предупредить забыли. Земля же, не сданная в аренду и не купленная, облагалась еще более высокими процентами. А доходы, которые род получал с этих земель, автоматически признавались незаконными и подлежали возврату в казну.
На руку тем людям, которые затеяли грандиозную аферу по разорению древних родов и планомерно проводили ее шаг за шагом, сыграло исконное правило защитников — охранять, не требуя вознаграждения.
Олайош не смог сдержать возмущения, когда добрался до этого пункта. «Как же так! — возмущался он. — Ведь в природе защитников приходить на помощь, когда позовут, но хоть раз они просили за это достойной оплаты? Одарили всех-всех. Да тот же командир Этьен и занимающие низшие посты сенаторы буквально обогатились в последние годы, а истинным воинам Кенигхэма не назначили даже пособий. Потому что люди, — тут Олайош громко выругался, — уважают исконные традиции защитников».
Последним, что окончательно расстроило убитого известиями Аллара, стала информация о налоге на роскошь. Древние рода, обладавшие редкими ценностями и старинными реликвиями, обязаны были вносить в казну ежегодный денежный взнос.
— И Цахарис знает с какого времени! — угрюмо пробурчал Олайош.
Подобным образом устанавливалась справедливость в отношении простых людей, которые не имели возможности завладеть поистине уникальными сокровищами. При этом запрещено было пользоваться фамильными древностями в целях личного обогащения. Даже в случае острой нужды в открытую продать их род не имел права. Магические реликвии объявлялись национальным достоянием, их можно было только сдать на хранение властям за очень маленький процент.
В один прекрасный день все законы и поправки были вдруг обнародованы, проценты и штрафы, накопившиеся за долгие годы, подсчитаны, а древние рода оказались на грани нищеты. Чем древнее род, тем хуже обстояли дела с долгами. И хотя в итоге было решено дать время на их постепенное погашение, именно тен Лоранам отказали в отсрочке. Аллар грешил на старшего Орселя, который неплохо укрепил свои позиции в Сенате и сосредоточил в руках большую власть, уж очень недолюбливал он семью Эсташа. Казалось, сенатор хотел разорить их во что бы то ни стало.
Мощные стены башни снаружи шли сплошным ровным ограждением, а изнутри в одном месте разделялись на несколько отдельно стоящих стен, напоминающих амфитеатр и уходящих вниз громадными ступенями, почти в высоту человеческого роста.
Пыхтя и отирая лоб, Олайош вскарабкался по металлической лесенке на самый нижний ярус, а затем с трудом и с риском для жизни добрался до предпоследней стены, усевшись на нее рядом с защитником.
— Вечно тебя тянет куда повыше, — вздохнул он, уперев локти в колени и пытаясь отдышаться.
— А тебе непременно нужно забраться туда же, — улыбнулся Эсташ.
— С высоты обзор хороший, сам говорил. А я люблю на что-нибудь интересное поглядеть.
Аллар огляделся по сторонам и приметил на площадке играющих гимназистов. До отдаленного уголка стены доносились смех, выкрики и веселый гомон.
— Веселятся, — улыбнулся он. — Эх, молодость! Я в юности тоже любил эту игру, а ты?
— По-твоему, я недостаточно молод?
— Да забываю вечно, сколько тебе лет, — махнул рукой Олайош. — По годам молод, конечно. С тобой возрастные границы стираются, ты ведь уже рождаешься таким, — Олайош обвел Эсташа рукой, — ну, таким… Опыт у тебя колоссальный, знания. Твоя молодость проявляет себя редко, разве в каких-то спонтанных поступках. Погляди вон на тех юношей, они дурачатся, словно дети. Тебя, признаюсь, сложно представить на их месте.
Эсташ тоже оперся локтями о колени, положил голову на ладони, чуть наклонившись вперед и продолжая наблюдать за царящим внизу весельем.
— А это что, — вдруг спросил Аллар, — что тебя так вывело из равновесия?
— Разве меня что-то вывело?
— У тебя огонь на кончиках пальцев. Вот же, прямо прокатывается от подушечек к основанию. На зрение пока не жалуюсь и при свете дня магическое пламя разгляжу. Размышления вновь одолели, покоя не дают?
— Возможно, — пожал плечами Эсташ, а Олайош, прищурившись, проследил за его взглядом и позволил себе чуть-чуть улыбнуться, но так, чтобы защитник не заметил.
К ним вновь долетел веселый смех, и Аллар, повернувшись к площадке, досадливо поморщился.
— Ух, Орсель обруч гоняет! Не люблю я этого мальчишку, уж очень задается.
— Есть отчего.
— Пф! Одаренный, но ходит павлином. Что за манера игры! И мою любимую Маришку поймать пытается. — Сложив ладони рупором, он крикнул: — Выкручивайся, Маришка, уходи! Так ему!
На площадке его, конечно, не услышали, но тэа Эста в этот миг как раз крутнулась и резко присела, пропуская над головой светящееся кольцо.
— Тоже мне ловчий. Всех лови, хватит за Маришкой гоняться. Клянусь тебе, он нарочно ее отлавливает!
Олайош сгреб со стены мелкую каменную крошку и запустил вниз, словно целился в Орселя. Тен Лоран тихо рассмеялся.
— Спустить тебя к ним?
— А я бы пошел, но староват стал. Я свою сабен так однажды поймал, заковал в обруч и не выпустил, пока она мне свидание не назначила. Друзья подшучивали, а мне что, я поймал, мне и желание загадывать.
И Аллар с нежностью улыбнулся своим воспоминаниям.
— Я спросить хотел, Эсташ, что там с твоим отцом? Все так же не ладят со старшим Орселем? Старые распри в Сенате?
— Не с чего ладить, мой друг. Орсель выступает за отстранение защитников от многих проектов, практически за исключение из Сената и лишение их права абсолютного вето.
— Нельзя лишить права, данного от рождения. Представители самых сильных родов испокон веков занимали место в Сенате. Они всегда являлись конечной инстанцией и могли заблокировать любое решение, которое противоречило нормам безопасности или защиты людей. Вы не бываете предвзяты. У нас потому и войн с соседями не случалось, что всегда были защитники. Чем ему мешает совет сильнейших? Чистокровных родов, передающих по наследству дар вето, осталось раз-два и обчелся.
— Мы мешаем безграничной власти Сената и его официальных представителей. Орсель мечтает о правлении без участия защитников, настраивает прочих сенаторов, гоняет законников, чтобы те находили новые лазейки в старых постановлениях. Ты правильно заметил, Олайош, нас слишком мало. Защитников пытаются извести с тех самых пор, как сторожевые башни Царима превратились в гимназию для детей богатых родителей.
— Да кабы не Царим, и не узнали бы они спокойных времен. Разве можно заменять вас обычными людьми? Вытеснять из командного состава гвардии, убирать с высоких постов? У меня в душе все возмущается против этого.
— Это говорит кровь защитников, Олайош.
— И не только. Это говорит беспокойство. Понимаешь, к чему все идет? К разделу сфер влияния, к войнам за территории. Пока они еще разведывают новые, незаселенные земли, но после их приобщат и пойдут на соседей. Ведь воины Кенигхэма стояли насмерть, уберегая мирных жителей, а потомки уже и рады о том позабыть. По правде говоря, я верю слухам, будто вас изводили нарочно и вытравливали чудесную кровь. Ведь отчего-то слабели сильнейшие, способные передать дар по наследству. Почему таких, как ты, наследников неизмененной крови, не осталось вовсе? Отчего защитники лишились крыльев?
— Власть, Олайош. Мы всегда были далеки от нее. Стояли на страже, в то время как за спиной плелись заговоры, интриги. Мы не смогли отреагировать в нужный момент и не защитились от тех, кого стремились уберечь.
— А я тут принес кое-что. Тебе, наверное, интересно будет взглянуть. — Аллар протянул Эсташу целую кипу листов.
Бегло просмотрев записи, тен Лоран молча вернул их обратно.
— Что думаешь?
— Я знал об этом.
— Как давно?
— Когда вернулся домой и оценил масштаб катастрофы. Изучил информацию, выяснил причины, но оказалось поздно. Все подготавливалось не один день, а обрушилось в одночасье. В верхней палате, Олайош, в которую исконно входят защитники, не касаются имущественных законов, мы заняты исключительно проблемами защиты территорий, внешней и внутренней безопасностью страны. Остальные вопросы решаются в нижней палате. Так и были приняты эти проекты.
— Поэтому, друг мой, ты бросил свое призвание и перевелся в башни, — вздохнул Аллар. — Ведь это все ужасно несправедливо. Ужасно. Однако я могу дать толкования действиям людей, если ты захочешь слушать.
Тен Лоран неопределенно махнул рукой, и с горьким вздохом Аллар заговорил:
— Вы изначально выделялись среди остальных. То ли высшие создания, то ли люди, а на самом деле не те и не другие, однако наделенные силой, недоступной ни одному человеку. Вы всегда были на порядок выше. Вам хотели подражать и не могли, вас превозносили, пока вы были заняты защитой Кенигхэма от страшных монстров. Но все закончилось и страх людей обратился против вас. Свою роль, бесспорно, сыграла и зависть. Едва осознав, что в состоянии обходиться без помощи защитников, люди пришли к решению их подчинить, загнать в рамки, чтобы стало возможным контролировать. Ваши семьи, ваши близкие — это все идеальные варианты контроля. Сюда же могу отнести и те способы, которыми вытравливали неизмененную кровь, делавшую вас почти неуязвимыми. Хотя доказательств существования таких методов и нет.
— Дивная кровь, — усмехнулся Эсташ. — Я рад, что брату она не досталась. В наше время она больше проклятие, чем дар.
— Ты возлагаешь большие надежды на брата.
Аллар с грустью взглянул на друга. Он тоже жалел, что Эсташу достался дар Царима, наделивший его особенными свойствами, но слишком выделявший защитника среди остальных и сильно отравлявший ему жизнь. Не раз и не два в своих мыслях Олайош назвал этот дар проклятым.
Решив закрыть болезненную тему и пытаясь отвлечься от тягостных раздумий, Аллар вновь переключил внимание на играющих в отдалении юношей и девушек. И в этот момент Арто почти удалось поймать Маришку.
— Вот же сорванец! Клянусь тебе, он целит именно в нее, чтобы загадать Марионе желание. Лучше бы не провоцировал девушку, а завоевывал более мирным способом. Брал пример вон с того славного юноши, который в тени деревьев строчит милую поэму.
Повернув голову, Аллар уловил тень улыбки на лице защитника.
— Оба варианта проигрышны, — заметил Эсташ.
— Да что бы защитники понимали в способах добиваться женского внимания, — подначил друга Олайош, — вам с вашим обаянием и стараться не нужно.
В этот момент ему ужасно захотелось разделить капельку солнечного веселья с играющими внизу детьми и совершить какую-то проказу, чтобы все проблемы позабылись на время.
— Эсташ, — толкнул он защитника локтем.
— Что?
— Проучи его. Он ведь жульничает. Нет, я серьезно. Ты сможешь перехватить управление обручем даже на таком расстоянии.
— Ребячество, Олайош, — улыбнулся тен Лоран.
— Это как раз тот случай, когда можно вспомнить, сколько тебе лет. Ведь гораздо меньше, чем мне, а я вынужден подбивать тебя на проказы. Да кабы я мог дотянуться, сам бы перехватил. Видишь, Арто вовсю им крутит, а если обруч вдруг вырвется из-под контроля и скует самого Орселя? Так бывало, когда ведущий не справлялся с магическими потоками.
Эсташ усмехнулся, склонил набок голову и слегка прищурился. Аллар было решил, что тот не согласен участвовать в глупой забаве, но защитник, уловив подходящий момент, когда летающий обруч оттолкнулся от стены, протянул ладонь вперед.
Громкий, слышный и на таком расстоянии крик «кто это сделал?» — и вид скованного магической вещью Орселя вызвал смех обоих мужчин.
Неделя обещала быть насыщенной. Меня ожидала сдача щита тен Лорану, экскурсия, к которой я планировала присоединиться во что бы то ни стало, а также выходные в компании семьи Орселя. К знаменательным событиям я готовилась со всей тщательностью и по этой причине воспринимала самые спокойные уроки как заслуженную передышку. Одним из них был урок шитья у доны Стеар. Спокойная и флегматичная учительница никогда излишне не нагружала нас во время занятий.
Она относилась к числу людей, которые не пытаются обучить вас своему предмету, если считают, что он вам не дается. Сама дона обладала поистине чудесным талантом во всем, касающемся шитья, вышивки, вязания, и с одаренными в этом направлении девушками занималась с удовольствием, а тем, кто не особо рвался к успехам, давала задания попроще.
Преподавательница, подобно нашей де Эстель, была не замужем, поскольку в гимназию принимали в основном тех учителей, кто мог спокойно уехать в пограничье и провести здесь большую часть года без привязки к семье. Однако, в отличие от старой девы, одну из основных задач женщины дона в своей жизни исполнила. То есть замужем побывала, но рано овдовела. Возможно, по этой причине ее характер не стал таким желчным и не претерпел разительных перемен в худшую сторону, а в молоденьких мечтательных тэа она не видела испорченных и вредных девиц. Но если тот же Олайош вспоминал свою сабен часто и с неизменной нежностью, дона Стеар о муже не упоминала и даже ни разу не поделилась с нами, каково это, сходить замуж. Наверное, ей там не очень понравилось, ведь дона никогда не начинала прихорашиваться в компании представителей мужского пола или кокетливо стрелять глазками.
Однако на сей раз, зайдя в класс еще до звонка колокольчика, мы застали довольно необычную картину. Учительница была уже на месте и занималась шитьем, а за ее спиной на широкой полке, где обычно лежали образцы и отрезы ткани, высилась стопка белоснежных рубашек. Причем, судя по беглому взгляду, именно мужских.
— Дона Стеар… — Мы просачивались в класс одна за другой, отвешивая витающей в грезах преподавательнице формальные поклоны, и занимали каждая свое место за широкими столами. Присутствие в комнате удивленно переглядывающихся девиц опять же осталось незамеченным. Учительница проигнорировала все наши приветствия. Встрепенулась она только по сигналу колокольчика, на который за годы учебы выработался определенный рефлекс не только у учеников, но и у преподавателей.
— Тэа, вы уже здесь?
Она немного смущенно посмотрела на нас, а мы снова встали и присели в поклоне.
— Как же быстро прошла перемена, — пробормотала преподавательница и положила на стол нитки с иглой. Поднялась, удерживая в руках белую ткань, и рассеянно смотрела на нас, явно пытаясь вспомнить тему сегодняшнего урока. Одна из девушек решилась помочь и, указав на полку позади учительницы, выпалила:
— Мы сегодня будем шить рубашки, дона?
Стеар быстро обернулась, однако медлила разворачиваться обратно, лицом к нам. Когда она решилась, я заметила на щеках женщины яркий румянец.
— Нет, тэа. Это не заготовки, а почти готовые рубашки, на которых осталось закончить вышивку. Они не для тренировок. Это подарок.
— Дона Стеар, если это дар для кого-то из наших преподавателей, тогда мы будем только рады помочь с вышивкой, — выступила вперед одна из наших умелиц. На уроках шитья нередко существовала такая практика, когда дона в окружении любимых учениц усаживалась заканчивать какую-то срочную, но объемную работу, вроде настенного панно или ковра, пока остальные шили что-нибудь менее сложное.
— О, это не на праздник. Тут иное дело. — Дона Стеар замолчала, краснея, словно девочка, и мучительно подбирая слова. — Вы же слышали о происшествии в купальнях, о страшном травяном монстре?
Девчонки загомонили, выказывая полную осведомленность и спеша поделиться с доной собственными переживаниями. Я тоже вспомнила и определенно побледнела.
— Видите ли, тэа, наш спаситель, замечательный арис Лоран, благодаря которому опасное существо было уничтожено, пострадал в борьбе с чудовищем.
Девушки в тревоге переглянулись. Теперь уже все побледнели.
— Неужели он ранен? Отчего нам не сказали?
— Нет, нет! — Умение доны выражать свои мысли было на порядок хуже, чем у той же Эстель. Она выглядела смущенной и очень старалась не выдать собственных переживаний, описав происшествие с благоприятной для себя стороны. — Преподаватель Аллар случайно оговорился, что опасное чудовище оставило от костюма ариса Лорана одни лохмотья.
Я почувствовала, как у меня спина выпрямляется и буквально деревенеет. Какие лохмотья? Осьминога рубашку Лорана даже краем щупальца не задела. И ловцов он уничтожил раньше, чем те ему хотя бы манжету оторвали. Больший урон нанесла именно я. Это я, что ли, опасное чудовище?
— Собственно, мне кажется, школа должна непременно отблагодарить нашего защитника, подарить что-нибудь взамен. Иначе мы покажем себя совершенно бесчувственными. Ведь если бы не он, мог пострадать абсолютно любой.
— Вы совершенно правы, дона Стеар!
Глаза девушек осветились фанатичным блеском.
— Какие же мы неблагодарные, что сами не додумались до этого. Ведь арис нас защитил в тот день!
Голоса звучали со все большим надрывом.
— Дона, — воспользовавшись мгновением благоговейной тишины, громко сказала Селеста, — если гардероб ариса Лорана пострадал, значит, ему требуются не только рубашки.
Я быстро толкнула подругу локтем, в то время как в классе снова поднялся гомон.
— Костюм, Сеша, а не весь гардероб. Чтобы уничтожить гардероб, травянистая тварь должна была влезть к нему в комнату.
Как назло, на последней фразе шум стал меньше и девушка по соседству меня услышала.
— Какой кошмар! — выкрикнула она. — Это жуткое существо забралось в башню ариса и искромсало всю его одежду из мести!
— Нет же… — Я хотела сказать, что гимназистка не так поняла, но теперь объясниться не было возможности.
— Ох, дона! Позвольте нам помочь. Мы хотим сшить ему камзол.
— Еще непременно плащ!
— А перчатки, девушки, а жилетки?
— Мне гораздо легче даются мужские брюки, я уже шила для брата и отца.
— А давайте разделимся на группы и сошьем то, что каждому лучше дается, — выкрикнула Селеста.
Дона Стеар не имела шансов устоять перед таким бурным натиском. Растерявшись, она указала рукой в сторону кладовой с тканями.
— Что же, тэа, это очень благородный порыв. Думаю, арис Лоран будет тронут нашим вниманием. Выбирайте ткани. — Она повернулась к сидевшей у окна ассистентке, которая наблюдала за всем ажиотажем полными любопытства глазами. — Принесите, пожалуйста, выкройки. Дорогие девушки, не шумите. Сперва подберите ткани и подходящие к ним иглы.
— А размеры, дона Стеар?
— У меня зафиксированы, — снова чуточку смутилась преподавательница. И достала из поясного мешочка свою измерительную чудо-ленту.
— Рост, — принялась она диктовать, а лента тут же разворачивалась на определенную длину, и над ней в воздухе загорались цифры, — ширина плеч, обхват груди…
— Какая фигура, — мечтательно вздохнул кто-то позади.
Девушки быстро фиксировали названные размеры на своих лентах.
Разделившись на группы, гимназистки составили вместе несколько столов. И клянусь, еще ни разу за три года не наблюдала такой слаженной работы на уроке шитья. Энтузиазмом загорелись абсолютно все: и мастерицы, и весьма посредственные швеи. Ножницы, кроящие материю, едва успевали разрезать ткань, а иголки мелькали в воздухе с такой скоростью, что заметен был лишь серебристый блеск металла.
— Маришка, — Селеста подтащила меня за руку к группе девчонок, уже подготовивших выкройки для жилета, — ты обметываешь неплохо. А я лучше займусь вышивкой.
— Сеша, кажется, это не самая хорошая идея — вдруг завалить мужчину одеждой. Может, он против?
— Как так против? — возмутилась стоявшая справа от меня ученица.
— Что значит нехорошая идея?
— Мы от всей души!
— Конечно, это же в благодарность за спасение.
На меня посмотрели с осуждением. Срочно следовало спасать ситуацию и переключить внимание рассерженных девиц. Я схватила первый попавшийся под руку отрез ткани:
— А давайте я платков нашью и инициалы на них вышью.
— Неплохая идея, — кивнула соседка слева, — аристократы всегда носят платки в кармане.
Только после этого мне позволили принять самое минимальное участие в очередной безумной затее, тихонько присесть на стул и заняться платочками.
Я конечно же не верила, что такая затея увенчается успехом и девчонки успеют воплотить грандиозные замыслы в жизнь за один урок, но как же сильно я ошибалась. Искренние стремления, помноженные на восторг нежной влюбленности, способны творить чудеса. Итого к концу занятия по шитью на столе доны Стеар оказалось четыре белоснежных рубашки тончайшего батиста с чудесной вышивкой нитками миндального цвета по вороту и манжетам. На столах девчонок к этому времени лежали: готовый камзол, причем здесь вышивка выполнялась золотыми нитями по почти черному бархату с синеватым отливом, выходной костюм из серо-голубого сукна с приталенным жилетом и чуть зауженными книзу брюками, длинный плащ в пол из непромокаемой ткани с капюшоном. Наши мастерицы даже успели пришить к нему пуговки, на которые пристегивалась теплая внутренняя подкладка для более холодного времени года. Неподалеку красовались четыре пары лайковых и кожаных перчаток, тренировочный костюм для занятий и учительская форма, идеально сшитая по гимназическому образцу. «Что же ему, бедному, выдадут взамен на нашем складе? Сплошную казенщину из грубой материи!» — сокрушались сердобольные девицы. В довершение этой живописной картины аккуратной стопкой возвышалась дюжина носовых платков с аккуратно вышитыми инициалами.
Все было исполнено с таким старанием, с каким не шили даже в лучших ателье Сенаториума, и девушки бережно завернули одежду в хрустящую бумагу, перевязали ленточками, сотворив огромные банты, и с сияющими лицами собрались вручать тен Лорану.
— Дона Стеар, идемте прямо сейчас. У него завершились занятия со вторым курсом, и он должен быть в преподавательской башне. Вы проводите нас в его кабинет?
Бедная учительница, от флегматичности которой не осталось и следа, со священным ужасом обозрела гору вещей (видимо, как и я, полагала, что тэа не справятся), и не смогла вымолвить ни слова протеста. Я тоже пришла в ужас, но по иной причине. Раньше чем на уроке магической защиты с тен Лораном сталкиваться не планировала. Требовалось морально подготовиться к новой встрече после того расставания у ворот, однако шанса отбиться от ровной шеренги девчонок и улизнуть мне не оставили.
Возглавив торжественную процессию из счастливых учениц, в центре которой торжественно несли хрустящие свертки наши лучшие мастерицы (искусной вышивкой одежду украшали именно они), дона Стеар повела всех в башню.
На робкий стук в дверь учительской прозвучало приглашение войти. Дона зашла первой. Я успела заметить, как тен Лоран поднялся из-за стола, собираясь приветствовать преподавательницу, а потом увидел всех нас, втянувшихся следом и быстро заполнивших небольшой кабинет. На его месте, оказавшись пред сияющими лицами юных тэа и заметив на себе их полные предвкушения взгляды, я бы предприняла тактическое отступление в каморку за спиной Эсташа, в которой обычно хранился различный учебный инвентарь. Однако защитникам, по всей видимости, несвойственно было отступать. Явно заподозрив неладное, тен Лоран тем не менее приветствовал всех и остался стоять на месте.
— Арис Лоран! — Бедной доне Стеар пришлось взять на себя вступительную речь. — Девушки узнали, что вы оказались в очень неприятной ситуации по вине растительного монстра, который умудрился забраться в вашу комнату и изорвать всю одежду, прежде чем вы его уничтожили.
Я поразилась тому, какая отличная вышла история из обрывка фразы с совершенно иным значением. И надо было видеть, как брови защитника медленно выгибаются дугой. Однако же лицо он держал и не сделал попытки перебить взволнованную женщину и указать на собственный форменный костюм, в котором посещал занятия прежде.
— Так прискорбно, что мы об этом не узнали прежде, сразу после нападения. Ведь школа обязана отблагодарить вас за мужество и храбрость. Никто из остальных преподавателей раньше не обнаружил ужасного монстра, а могло случиться непоправимое. Вы же предотвратили беду. Поверьте, если бы об этом вопиющем происшествии услышали остальные классы, мы бы непременно придумали что-то сообща, но ведь настоящему мужчине несвойственно распространяться о своих несчастьях, поэтому в сложившихся условиях мы могли сделать для вас только это…
Она с растерянной беспомощностью в глазах оглянулась на нас и указала рукой на свертки.
— Арис Лоран! — Вперед выступила Сеша. Моя бойкая подруга почти никогда не терялась и в любой ситуации могла найти подходящие слова. — Мы очень торопились сегодня на уроке доны Стеар сшить для вас новый гардероб взамен уничтоженного чудовищем. И если вы только развернете эти пакеты, то заметите, что наша спешка никак не отразилась на качестве вещей, поскольку мы все ужасно старались.
Вперед выступили наши мастерицы, а все остальные, стиснув руки, с отчаянным ожиданием на радостных личиках приготовились во все глаза следить за реакцией тен Лорана.
Мне кажется, если бы он предпринял попытку отказаться, сыграв на том, что непозволительно подносить мужчине одежду в подарок, или же выразил недовольство, позволив испытать всю силу аристократической холодности (когда твой дар принимают исключительно из вежливости, но ты ощущаешь себя не в своей тарелке), или еще хуже, объяснил, что монстра в башне не было и в помине, выставив весь девичий порыв в жутко глупом свете, я бы смертельно обиделась. Не за себя, конечно, а за девочек, смотревших на защитника с доверчивым ожиданием.
Как всегда безупречно владея собой, Эсташ подошел ближе. В его глазах не промелькнуло ни досады, ни презрительной усмешки, не появилось даже намека на высокомерную брезгливость или оскорбленное достоинство. Он с легкой улыбкой принял из рук тэа пакеты с пышными бантами.
— Весьма неожиданно, — проговорил тен Лоран, — и, признаюсь, мне непросто принять ваш дар.
В этом месте Эсташ умело выдержал паузу, позволяя нам ощутить, насколько нелегко человеку его положения брать подобные подарки. Даже самые непосредственные из нас вдруг осознали нетактичность спонтанного жеста. Пусть и старались мы от всей души, но все же нарушили определенные нормы, принятые не только в нашей гимназии, но и в обществе в целом.
— Я бы отказался в любом случае, — добавил защитник, — но только не в этом. Очень польщен, дорогие девушки и дона Стеар, благодарю за все приложенные усилия.
Тревога, светившаяся в девичьих глазах, готовых разразиться слезами от любого неосторожного слова, мгновенно испарилась. В их головах раз за разом прокручивалась фраза «дорогие девушки», свидетельствующая о том, что мы ему дороги, и только по этой причине он переступил через собственные принципы. Пожалуй, более удачно Эсташ и не смог бы сказать. Прими он все сразу и безоговорочно, и подобные жесты повторялись бы с завидной регулярностью.
— Разверните, пожалуйста, — пискнула какая-то ученица.
Эсташ не выразил протеста, вернулся к столу и сложил на него все пакеты, но, потянув за первую ленточку, словно невзначай поинтересовался:
— А кто рассказал, как страшный монстр уничтожил мой гардероб?
Девушки стали переглядываться, а потом соседка по столу вдруг вспомнила и указала на меня.
— Тэа Эста узнала.
Я выдержкой Лорана не обладала. Лицо у меня вытянулось, глаза полезли на лоб и уши загорелись сигнальными флажками, когда Эсташ взглянул в мою сторону, словно бы мельком, но очень пристально (меня даже в жар бросило). Однако учитель ничего не произнес, только за ленточку дернул чуть резче, распустив бант.
Для меня его молчание прозвучало весьма тревожно. Ведь я нарекла его род нищим, и он это слышал, а тут еще про одежду якобы выдумала. Подобный жест можно было расценить весьма неоднозначно, но с хорошей стороны он меня точно не характеризовал. А вдруг защитник подумал, что я решила отомстить ему подобным образом? Например, за тот раз, когда меня поставили на место, оградив от любого вмешательства личную жизнь и четко обозначив границу, которую вздумала переступить, скатившись до откровенной фамильярности и обвинений.
Тен Лоран в этот момент зашуршал бумагой, извлек из нее камзол и, естественно, восхитился. Именно теми словами и фразами, которые окрылили старавшихся мастериц, поблагодарив каждую из них. Затем были и другие предметы гардероба, пока очередь не дошла до моих платков.
— Это Маришка старалась, — подсказала Сеша, поскольку в отличие от остальных гимназисток я не спешила выступать вперед и принимать заслуженную благодарность. — Мы рассудили, что без платочка костюм выглядит незавершенным.
— Благодарю, тэа Эста. Изумительная работа. — Как и всем, мне досталась очаровательная фраза, прозвучавшая довольно искренне и, кажется, даже на полтона не прохладнее благодарностей, адресованных остальным.
— У вас и платки монстр уничтожил, — всхлипнул кто-то из особо впечатлительных девушек.
— Проглотил не задумываясь, тэа Аксель.
А вот это была чистая ирония, этакая аристократическая шпилька, завуалированная, но оттого не менее острая. Она точно адресовалась мне, и я попалась.
— Видимо, вы очень переживали, — предварительно сцедив весь яд, чтобы не портил нежного тона голоса, невинно похлопала глазками, — это невероятно нужная вещь в гардеробе. Без аккуратного уголка отглаженного платочка, так мило выглядывающего из кармана, костюм аристократа выглядит неэстетично.
Следовало сделать эту речь короче, слишком пространно вышло. Ведь нам объясняли, чем немногословнее фраза, тем прицельнее она бьет в нужную мишень. Едва ли моя ответная шпилька пробила броню защитника.
— Аристократу платок нужен не для этого, тэа, — с вежливой улыбкой ответил Эсташ.
И замолчал. То есть понимайте как хотите? А для чего нужен платок? Пылинку с носа смахнуть, рот промокнуть, высокий лоб натереть, чтобы блестел и намекал на могучий ум? А может, хлестнуть по щеке кого-нибудь зарвавшегося, вызывая его на поединок? Хотя хлестали, кажется, перчатками.
Молчание тен Лорана, естественно, подогрело интерес. В комнате стало жарче на несколько градусов. Всем было любопытно, для чего аристократу платок, и мы ожидали пояснений. А Эсташ в это время исключительно бережно сворачивал наши бантики, чтобы вернуть их доне Стеар.
— Для чего же, арис Лоран?
Сеша первой не выдержала, а я весь язык себе искусала, чтобы не сорваться. Если меня поддевают, хотя бы продемонстрирую полнейшее равнодушие.
Эсташ как раз подошел к доне Стеар, передал ей ленты и повернул к Селесте голову, слегка нахмурив лоб, словно и позабыл уже, о чем речь.
— Вы о платке, тэа Шэрнест?
Как мило. Мы ждали, затаив дыхание, а он будто только вспомнил.
— Платок пригодится, если придется подать его плачущей девушке.
Совершенно покорив нас подобным ответом, Эсташ поцеловал руку разомлевшей преподавательнице. Он отметил ее удивительное умение организовать своих учениц, откровенно завидовавших Стеар в этот момент, и как-то незаметно выпроводил нас за дверь. Уже в коридоре растерянные и дезориентированные девушки во главе с учительницей совершенно нестройными парами отправились на выход из башни.
Ночью всегда царит особенная тишина. В башнях, на расстоянии от суетных городов, она нарушалась лишь стрекотом кузнечиков, а у подножия порхали в траве светлячки. В самое темное время суток не до сна было разве что гимназистам, которые, подобно мне, решились на нарушение правил.
Путь мой лежал в мужское общежитие. Из нашей крепости девичьей невинности прямиком в цитадель мужской неприкосновенности. И не то чтобы я очень стремилась к кому-нибудь там прикоснуться, однако попасть в закрытую для юных дев часть гимназии являлось самым важным вопросом на данный момент.
В башнях Царима существовала своя система тайной ученической почты. Различные бумажные голубки и прочие формы связи легко перехватывались преподавателями, стоило только посланию перепорхнуть сквозь защитные чары, наведенные учителями. Незримые нити защиты мгновенно становились заметными глазу, разгораясь яркими оттенками алого, и захватывали в паутину письмо, содержащее пусть даже зашифрованный текст касательно любого нарушения правил. К каким бы способам извратить собственные намерения, выдав их за самые благородные, мы ни прибегали, результат оказывался один: письмо нарушителя попадало на стол директора.
Как итог, предприимчивые гимназисты всеми правдами и неправдами проложили между общежитиями целую систему обычных пластиковых труб, совершенно не реагирующих на магический поиск. По узким трубам запускались с помощью сжатого воздуха шарики с записками. Магия задействовалась в конце, когда посланию следовало отыскать адресата. И срабатывала она всегда точно и быстро, успевая опередить учительские следилки.
Этой тайной почтой я и заполучила приглашение на не менее тайную встречу с одним из пятикурсников. Без преувеличений я бы назвала его талантливейшим фантомным чудодеем. Он просто отлично зачаровывал вещи! Настолько первоклассно, что раскусить не могли даже преподаватели, которые набили руку на студенческих иллюзиях. А все потому, что работал одаренный гимназист весьма кропотливо и вещи ему требовались непростые. Например, кулон-сердечко, временно сменивший на моей груди подарок отца, принадлежал раньше моей же сокурснице. Путем равноценного обмена я раздобыла для себя возможность сходить вместо нее на экскурсию. Хотя легальным способом заполучить подобную вещицу, посвятив в собственные планы еще кого-то, кроме Селесты, оказалось непросто, но иначе фантомщик не работал. В этом же случае парень заверил, что зачарует как надо и, надев кулон, я обрету внешность другой девушки.
Идти тайком одной или даже просто отстать от четверокурсников и следовать за группой на расстоянии, чтобы не засекли инспектриса и куратор парней, я больше не рисковала. После происшествия у прудов совсем не хотелось отбиваться от стайки девушек и надежного присмотра инспектрисы. Маленькая хитрость позволяла всем принять меня за сокурсницу, а мне спокойно пройтись по загадочному и древнему особняку.
Все, что еще оставалось воплотить в жизнь, это тайком встретиться с фантомщиком и позволить ему создать привязку кулона ко мне. Провести этот маленький и в целом не самый сложный ритуал парень мог исключительно ночью, а попасть в сад или аудитории на общей территории после наступления часа отбоя было невозможно. Еще невозможней казалось пробраться в мужское общежитие, но это если не знать тайного пути, а я его знала.
Выйдя из комнаты, кралась по винтовой лестнице, прилипнув лопатками к стене и замирая от каждого шороха. Сегодня в общежитии дежурила Солоне. Несмотря на строгость во время уроков, к ночным бдениям в женской башне она относилась весьма попустительски. Проще говоря, обходила общежитие строго в полночь, в три и шесть часов, а остальное время спала на тахте в нижней комнате возле выхода. Когда я, опасаясь случайно повстречаться с такими же ночными лазутчицами, добралась до последней ступеньки, услышала раскатистый храп.
Входная дверь оплеталась на ночь защитными заклинаниями, так что незаметно выйти не удалось бы в любом случае, но мне требовалась не она, а другая, низкая дверца, располагающаяся прямо под лестницей. Обмирая на каждом шаге, я на цыпочках пробиралась к вожделенному входу, а положив ладонь на ручку, стала тянуть ее вниз по миллиметру, боясь, что она заскрипит. Ручка не подвела, как и петли. Не издав предательского звука, они легко отворили дверцу, и я проскользнула внутрь, осторожно прикрыв ее за собой.
Здесь вниз уводила еще одна лестница, на этот раз не каменная, а деревянная, а потому ужасно скрипучая. Хорошо, что противный шум уже не мог потревожить крепкого сна Солонки. Вытащив из кармана брошку-светлячок, я прицепила ее на грудь и при неясном свете, позволяющем случайно не споткнуться, ускорив таким образом спуск, сошла в небольшой подвал. Тут чувствовался холод подземелья и на одной стене виднелась металлическая решетка, за которой царила полнейшая темнота.
Эта самая решетка запиралась на большой замок и отгораживала длинный коридор, проходящий в глубине горы. В прежние времена здесь находились старые каменоломни, откуда брали камень для строительства башен, после чего остались длинные и узкие лазы, соединяющие разные части гимназии. По коридору можно было добраться до мужского общежития, а на другой стороне должен был ожидать меня пятикурсник. Вот только ключ от решетки всегда носил при себе дежурный, однако я знала, как обойтись без него, и принялась искать ровный квадратный контур.
Дело в том, что пол был выложен камнями и здесь речи не шло о симметричных очертаниях, но в одном месте камни формировали идеальный квадрат. Согласно данным из моей секретной книги, тут и следовало искать узкий лаз. Он вел в коридор ярусом ниже, и по нему можно было пройти часть пути и снова подняться в верхний переход. Отыскав люк, надавила носком туфли на нужные камни, и крышка, походившая на часть пола, сдвинулась сама собой.
Держась за края, я зависла над темной бездной, а затем разжала пальцы и спрыгнула. Лететь было совсем невысоко. Ощущение бесконечного колодца создавалось исключительно благодаря темноте, а на самом деле я могла бы нащупать носками ног каменный пол, еще не оторвав от краев лаза своих пальцев.
В этом коридоре мне уже приходилось бывать прежде и передвигаться можно было, лишь пригнувшись. Древний переход, расходящийся на многочисленные ответвления, был старее того, что наверху, а потому ниже и уже.
Перемещаясь по нему в хорошо известном направлении, я думала, сколько же сил вложили защитники в строительство башен. Мне, как всегда, хотелось прикоснуться к сухим холодным стенам и на миг остановиться, прикрыв глаза и слушая тишину. Я пользовалась этим ходом не единожды, но каждый раз желала замереть в благоговении и представить тех, кто создавал ходы сотни лет назад.
Было ли мне страшно в этой темноте? Никогда и нисколько. В башнях я всегда испытывала совершенно особенное чувство защищенности, словно во веки веков здесь не могло случиться худого, поскольку сам воздух гимназии пропитался теми чарами, что давным-давно навели на нее основатели.
Пробираясь вперед практически на ощупь, так как брошь светила очень тускло, я не сворачивала к темным ответвлениям, а шла по самому широкому лазу. Ощутив на лице дуновение ветерка, поняла, что над головой находится открытый колодец, соединявший оба уровня примерно на середине пути. Вытянув вперед руки, нащупала выбоины в стене наподобие ступенек и вскарабкалась таким образом наверх.
— Мариона?
Тихий шепот по ту сторону еще одной металлической решетки, отделявшей подвал мужского общежития, прозвучал, казалось, слишком громко после привычной тишины.
— Это я.
Светлячок совсем потускнел за время, пока я пробиралась по старым каменоломням, карабкалась через открытый колодец, а после шагала по коридору до запертой решетки. Крышка, ведущая прямиком в подвал, мне не поддавалась. Видимо, шифр сменили и указанный в книге устарел.
— Принесла нужную вещь?
— Конечно.
— Подойди ближе и дай мне прикоснуться.
Вплотную притиснувшись к решетке, я разглядела по ту сторону очертания мужской фигуры. Впрочем, голос фантомщика был мне хорошо знаком, а потому обман исключила сразу и без колебаний притиснулась к прутьям, позволяя пятикурснику взять в руки мой кулон.
— Он точно принадлежал ей?
— Сомнений нет.
— Тогда закрой глаза и, даже если ощутишь неприятное чувство — головокружение, покалывание в ногах или жжение, — просто игнорируй. Я закончу быстро, но нужно будет спешить с возвращением. У нас сегодня дежурит препод по физподготовке, а он может пойти на обход в любой момент. Хорошо все же, что не тен Лоран следит, есть шанс проскользнуть незамеченным.
Я не стала ничего уточнять про защитника, а просто закрыла глаза, стараясь не концентрироваться на неприятных ощущениях, которые включали в себя и головокружение, и жжение, и даже покалывание, причем не только в ногах, но и во всем теле.
— Готово! — Фантомщик отстранился и выпустил мой кулон. — Проверяй.
Быстро вытащив из кармана маленькое зеркальце, откинула крышку и слегка потерла брошь, посылая в нее магический заряд, чтобы светлячок разгорелся ярче.
Из темноты зеркального отражения на меня смотрело чужое лицо. Едва не пискнув от счастья, я осторожно ощупала нос, брови и уши, убеждаясь, что девушка с сердечком на груди внешне ничем не напоминает Мариону Эста.
— Спасибо! — шепнула фантомщику и протянула шкатулку с оплатой. Вместо звонких монет, которые и не требовались сыну весьма обеспеченных родителей, в ней хранился серый порошок. Еще одна разновидность редкого минерала, добываемого на наших собственных рудниках. Я не впервой расплачивалась им с гимназистом.
— Отлично, — удовлетворенно шепнул юноша, — до новой встречи. Не попадись с кулоном и пока убери его подальше. Наденешь перед экскурсией и снимешь по завершении. Пока.
Распрощавшись со своим благодетелем, поспешила назад и могла бы добраться совсем без приключений, не услышь вдруг в темноте странный скрежет. Следуя нижним уровнем, я как раз очутилась возле одного из боковых ответвлений, откуда и шел звук, похожий на царапанье когтей по камню. Признаюсь честно, до происшествия у купален я считала башни самым безопасным местом на свете и все лишь благодаря тому особенному чувству, о котором упоминала прежде, — чувству полного спокойствия и абсолютной защищенности. Оно буквально окутывало с макушки до пят, стоило шагнуть на территорию школы. Однако плотоядная осьминога сильно пошатнула мое мировосприятие, и теперь, заслышав странный шум, я лишь на секунду притормозила. В другой раз пошла бы на скрежет, не задумываясь и стремясь поскорее узнать причину, а тут замерла, а после рванула вперед, не смея оглянуться и мечтая о том, чтобы непонятно каким образом рядом вдруг оказался Эсташ тен Лоран. Одно его присутствие обеспечивало полнейшую безопасность.
В лаз я карабкалась, задыхаясь после стремительного бега. С трудом подтянувшись на дрожащих руках, скользя туфлями по неровным камням, забралась в подвал и быстро закрыла узкий колодец. Не удержавшись, выплела узор утяжеления, который превратил и без того нелегкую крышку в подобие осколка скалы. Только после этого немного расслабилась и поспешила взобраться по деревянной лестнице.
За дверью подвала раздавался все тот же храп, который меня, как ни странно, успокоил. Пробираясь обратно к каменным ступенькам, уводящим на верх башни, я позволила себе остановиться на секунду и восстановить дыхание, прислушиваясь к руладам Солоне. Ощущение, что близко находится учительница, которая способна не только осанку выправить, но и сильные чары навести, позволило мне окончательно успокоиться. До двери в комнату я кралась, привычно прислушиваясь к ночным шорохам и вновь опасаясь столкнуться лишь с ночными лазутчицами.
Выбившаяся из прически прядь упорно стремилась попасть в глаза или же липла ко лбу, беспрестанно мешая и отвлекая меня от тренировки. Занятия у тен Лорана в этот раз проходили с четвертым курсом гимназистов, пришедших в павильон магической защиты из своего крыла. И я очень старалась не ударить в грязь лицом, поскольку мы с девушками оттачивали простейшие приемы защиты. Следовало оттолкнуть приближающегося противника, сложив определенным образом ладони и направив в его сторону силовую волну. В этот раз сосредоточенность и концентрация были при мне, но до тех моментов, пока в поле зрения не попадал учитель, а значит, избежать досадных оплошностей не выходило.
Периодически вместо отточенных движений получались излишне резкие взмахи руками и ногами, а сила выплескивалась хаотично. Магическая защита, как один из немногих предметов, где мы задействовали внутренний резерв, требовала быстрой реакции. Здесь следовало скоро произносить заклинания, попутно вливая в них свою силу. Хорошо сконцентрировать энергию помогало — или точнее призвано было помогать наше тело — движения рук, ног, короткие взмахи или молниеносные символы, совершенно отличные от сложных ажурных плетений.
Партнер по магическому спаррингу, который достался мне по жеребьевке, терпеливо дожидался, пока я его оттолкну, и именно в этот миг подходивший к парам учеников тен Лоран добрался до нашего уютного уголка (отсюда мне удобнее было его не видеть).
— Тэа Мариона! — Мечта прикрыть глаза и куда-нибудь испариться казалась далекой и несбыточной, поскольку даже после занятий требовалось задержаться и сдавать щит.
— Вы достаточно четко произносите заклинание и это помогает взаимодействию с внутренней силой, — сказал Эсташ, а я уже ждала последующего «но», ведь прежде чем поругать, следует похвалить. — Нужно лишь больше сосредоточенности, — добавил он, обойдясь без «но». — Займите такую позицию, при которой совершать движения станет более удобно.
И только я собралась ее занять, как разум подвел в ответственный момент, чуть-чуть пропустив краткое пояснение, которым сопровождались маневры преподавателя. Существовал на магической защите один неудобный момент — для наглядности тен Лоран и его ассистент каждый раз не просто объясняли, но и демонстрировали на нашем собственном примере. И хотя к демонстрациям с ассистентом я относилась спокойно, с учителем дела обстояли сложнее.
Вот и сейчас защитник зашел мне за спину и сперва немного надавил на плечи, одновременно отводя их назад, и, легко обхватив меня за подбородок, поднял выше голову, заставляя взглянуть на своего оппонента.
Определенно перчатки при подобных маневрах не играли никакой роли, их присутствие на его руках совсем не компенсировало чрезмерной близости мужчины.
Концентрация, только концентрация, Мариона. Не отвлекаться, не наслажд… ни о чем не думать, кроме урока!
— Смотрите противнику в глаза, тэа. Ваша поза расскажет о ваших чувствах, о ваших страхах прежде любых слов. Улыбайтесь. Улыбка, беспощадная и бесстрашная, способна напугать больше ужасных угроз. Атакуйте!
Я атаковала. Мой противник слабо качнулся назад.
— Рисуйте резче! — Тен Лоран обхватил мои руки.
Проклятие! Концентрация!
Эсташ развел мои ладони в нападающем жесте и быстро нарисовал молниеносный символ атаки. Стоявшего напротив ученика отбросило, словно плюшевую игрушку, и протащило по устеленному матами полу на расстояние не менее шести шагов.
Мое сознание выдало нечто вроде «о, я так умею?».
— Оттачивайте движения, тэа. — Пальцы защитника ободряюще прошлись по моему плечу, но легкое прикосновение исчезло вместе с учителем, который спустя мгновение оказался возле другой пары учеников.
Когда прозвучал звонок, можно было с уверенностью заявить: этот урок прошел лучше предыдущего в плане результативности и запоминаемости. Однако отточить движение до эффекта, который производил моими руками тен Лоран, еще не получалось. По сигналу колокольчика парни откланялись, а меня из другого конца зала удостоил пристальным взглядом Орсель. Увидев, что я на него смотрю, Арто отсалютовал ладонью и неспешно покинул класс.
Не торопясь проследовать к выходу, намеревалась подойти к Эсташу, уточнить насчет отработки, но пробиться к защитнику оказалось сложно. Сигнал, который на всех остальных занятиях заставлял нас мгновенно испариться из класса, у тен Лорана производил совершенно обратное действие. Ученицы устремились не к дверям, а к преподавателю, окружив его со всех сторон, наперебой задавая вопросы по сегодняшнему занятию и начисто игнорируя при этом нашего заслуженного ассистента. Последний с хмурым видом принялся складывать инвентарь, а я заподозрила, что до отработки попросту не дойдет. В этой мысли уверилась спустя пару минут, когда в зал быстрым шагом вошел помощник директора и вежливо, но непреклонно оттеснив девчонок, пробрался к защитнику и что-то ему передал. Потихоньку пробираясь вслед за разочарованными тэа, у которых отобрали несколько драгоценных минут общения с их кумиром, я бросила еще пару взглядов на занятого разговором Эсташа. Ему явно было не до отработки. Ну вот и хорошо. Если потом спросит, скажу, что ушла, поскольку учитель был по горло загружен делами.
Быстро сменив тренировочный костюм, с легким сердцем — все-таки сдача щита здорово напрягала меня всю неделю — отправилась вместе с Сешей в коридор. Одноклассницы присоединились к нашей небольшой группе, и началось живейшее обсуждение урока.
— Кому повезло на этот раз, девушки? — спросила староста Аделаида.
— Эстеле, — кивнула на развеселую пышечку Селеста, — еще Роберте, Энни, Сержине и Маришке.
— А ко мне за весь урок ни разу не подошел, и пришлось заниматься с ассистентом, — надулась староста.
— Раскусил Эсташ наши уловки. Скажу вам, он точно видит тех, кто отлично справляется с заданиями, и кивает на них ассистенту, а сам не подходит.
— Откуда ты можешь знать, Селеста? — недоверчиво спросила Сержина.
— А потому что вчера была у директора. Помните, каждый преподаватель обязан подавать характеристику на учеников, это связано с их успеваемостью и способностями к предмету?
— И ты читала такую характеристику?
У девчонок загорелись глаза.
— Ну, дядя не дал, просто показал, похвалив за мои успехи. Я успела увидеть только свою и Маришкину.
Девушки скисли, а у меня, напротив, интерес вырос.
— И что, Сеш? — дернула я подругу за юбку.
— Кажется, низкая концентрация во время урока, что-то в таком духе.
Я тоже скисла, подобно одноклассницам, но через секунду уже расхохоталась.
Девушки удивленно посмотрели, как я, посмеиваясь, принялась тереть запястье.
— Что это? — Глаза Сеши широко распахнулись, когда она увидела ярко разгоревшиеся на моей руке цифры. Они стремительно менялись, отсчитывая секунды.
— Время отработки, — выдохнула я, сдерживая смех и пытаясь унять все усиливающуюся щекотку.
— У кого?
— У Лорана, — буквально сквозь зубы выдавила я. Резко развернувшись, махнула рукой на прощанье и помчалась обратно в сторону класса.
— А-а-а! Лично Лорану! Счастливая! — донеслись в спину завистливые стоны.
В тот момент, когда я влетела в класс, он оказался совершенно пуст. То есть ни девушки, ни ассистент не присутствовали, Эсташ был один. И, взглянув не меня, запыхавшуюся и хихикающую, любезно улыбнулся:
— Вы как раз вовремя, Мариона.
Пытаясь поизящнее войти в класс, унять разошедшуюся не на шутку щекотку и попутно что-то ответить, я в итоге перевалилась через порог, споткнувшись у входа. Однако едва пересекла некую незримую черту, все ощущения мигом исчезли.
— Уф!.. — Видимо, ответ вышел довольно содержательным, поскольку продолжения Эсташ не стал дожидаться и сделал пригласительный жест рукой, указав на место перед собой.
— Мне нужно снова переодеться, — вспомнила я.
— Построение щита не требует тренировочной формы. Приступим?
Время терять защитник явно не привык, в чем я успела убедиться, умудрившись не опоздать на пересдачу. А еще он отлично умел избавляться от лишних личностей. Это умение следовало назвать настоящим искусством, стоило вспомнить, как всех нас вместе с учительницей тактично выпроводили из комнаты после принесения незапланированных даров.
Вопросительный взгляд преподавателя подсказал, что, замечтавшись, вновь застыла на месте, и пришлось торопливо сменить позицию и занять указанный квадрат напротив защитника. Эсташ ожидал построения щита, и, разведя руки в стороны, я принялась рисовать символ. Хотя обычно работать следовало быстрее, но боясь ошибиться, я не торопилась.
Когда рисунок был завершен, воздух вокруг наполнился знакомым гудением, а тен Лоран слегка прищурился, видимо, изучая силовые линии (хотя разве он мог их видеть?). Потом защитник неожиданно отступил и отошел не менее чем на десять шагов, после остановился и протянул ко мне руку.
Даже не успев среагировать на странный маневр, ощутила, как по кромке моего защитного сооружения, на поддержание которого не жалела резерва, скользнули чужие силовые потоки. Они чувствовались легкой вибрацией щита, а потом вдруг я ощутила нити энергии уже на своем теле и от удивления раскрыла рот, пытаясь задать вопрос. Вместо слов вышел нечленораздельный возглас, поскольку меня внезапно потянуло вперед, а то, что казалось тонкими нитями, приняло вид энергетического пояса, туго сжавшегося на талии. Его я не видела, но ощущала достаточно явно.
— Арис Лоран! — вскрикнула, когда меня потащило к учителю. — Что это такое?
— Аркан, тэа Эста. Вы плохо укрепили щит, что позволило мне использовать его слабые стороны. И пусть на дистанции более двух шагов он от меня защищает, когда вы окажетесь на расстоянии вытянутой руки, щит не поможет.
— А что я… что мне делать? — перепугалась не на шутку, стараясь упереться ногами в пол и остановить перемещение.
Эсташ этих усилий, казалось, не заметил, совершенно спокойно и не напрягаясь продолжал подтягивать к себе. Медленно, но как-то неотвратимо.
— Вам нужно укреплять защиту, тэа. Если окажетесь рядом со мной и аркан к тому времени не оборвется, значит, вы не сдали.
Ничего себе! Да каким образом он заметил эти слабые стороны силовых потоков? И как сам умудряется сплетать силу в сети и всякие там арканы? Разве можно выплескивать внутренний резерв не сплошным потоком, а истончать до нитей и связывать подобно плетениям? В голове не укладывалось, как ему такое под силу, ведь я железно помнила, что плетения и резерв — совершенно разные виды энергии, они не взаимосвязаны. Однако защитник раз за разом рушил все мои устоявшиеся представления.
Меня уже начинала накрывать паника, поскольку количество шагов между нами сокращалось, а щит укрепляться отказывался. А еще тех самых нитей его силы, что проходили сквозь слабые структуры щита и связывались на моей талии, я, хоть убей, не могла увидеть.
Сосредоточься, Мариона, сосредоточься. Припомни движение, повтори вместе с заклинанием. Вспомни, как он тебе показывал. Рисуй резче, уверенней, направляй силу точнее.
Ай! Совсем мало времени, я не успеваю. Я сейчас не сдам! Да остановись же ты на секунду!
— Арис Лоран!
Он слегка изогнул бровь, но, определенно поняв смысл моего призыва, натяжение аркана не ослабил, и я продвинулась вперед еще на несколько сантиметров.
Башни Царима на вашу голову, арис Лоран! Что за методы давления на неустойчивую психику юной тэа? Где чувство жалости? Где элементарное сострадание? Вы таким образом взываете к моей концентрации?
Я уже буквально пришла в отчаяние и ощущала, как сильно колотится в груди сердце, поскольку Эсташ намеренно протянул вперед свободную руку, которая не участвовала в удержании аркана, демонстрируя, что еще чуть-чуть, и будет преодолена та самая точка невозврата, а точнее, черта несдачи щита. Его пальцы вот-вот должны были меня коснуться, и я зажмурилась. Резко, не видя ничего перед собой, исключительно по наитию выплела в воздухе отточенный тренировками молниеносный символ, скороговоркой выдохнув заклинание.
Гудение и тихий звон. Я решилась открыть глаза, успела поймать тень удовлетворенной улыбки на губах Лорана и отлетела назад, растянувшись на полу. Аркан резко оборвался, а поскольку я по-прежнему упиралась изо всех сил, меня по инерции отбросило, и я приземлилась на маты. Мягкая часть тела спружинила, зубы клацнули, а мой удивленно-торжествующий взгляд приковался к учителю.
— Вы это видели?
— Превосходно, Мариона. — Эсташ был серьезен, хотя глаза улыбались. — Вы сдали.
Он подошел ближе, присел на корточки и протянул мне руку.
— Это ведь идеальный щит, если смог закрыть от вашей силы? — прищурившись, осведомилась у учителя.
— Это очень хороший щит, он имел все шансы защитить вас от Архъаны.
— Теперь я могла бы одна прогуляться по берегу пруда без боязни?
— Мне кажется или вы вновь надумали нарушить правила школы, Мариона?
— С чего вдруг? — Я быстро схватилась за руку защитника, поднялась с его помощью на ноги и принялась отряхиваться, нарочно избегая взгляда Эсташа.
— Не спросил тогда, не буду уточнять и сейчас, что вы делали на другой стороне купален в тот день, но правила гимназии придуманы для безопасности учеников, Мариона.
— Конечно. Я отлично это понимаю. Просто так спросила. Можно я уже пойду?
Приняв самый невинный вид, на какой была способна, просительно взглянула в лицо защитника.
— Идите, — кивнул он, глядя на меня с непонятным выражением в глазах.
И когда я поспешила к двери, негромко произнес:
— Напрасно вы сняли Слезу Филиппа, тэа. Превосходный защитный амулет, однако совершенно не сочетается с зачарованными предметами.
Решив, что ослышалась, я затормозила у самой двери и обернулась:
— Вы что-то сказали по поводу Слезы Филиппа?
— А это вам решать, — загадочно отозвался защитник, — всего хорошего, тэа.
В комнате царила невообразимая суета, связанная с нашими приготовлениями к экскурсии. Селеста пыталась выбрать платье, Доминика искала среди завалов учебников последнюю упаковку с чистыми магкартами, чтобы заправить свой новый снимоскоп. Она собиралась запечатлевать на него всевозможные древние интерьеры и редкие вещи. А я замерла перед зеркалом. В одной руке раскачивалась на цепочке Слеза Филиппа, в другой был зажат кулон-сердечко.
Перед самой поездкой меня вдруг разобрали сомнения. Совсем некстати вспоминались предупреждения Эсташа относительно правил гимназии, придуманных для безопасности учеников. Еще задавалась вопросом: «А знает ли он»? Вряд ли. Вероятнее было предположить, что тен Лорана посетили какие-то сомнения, благодаря моему же вопросу, вырвавшемуся, когда от радости после сдачи я и себя не помнила.
Полагаю, защитник просто связал происшествие у купален и поездку четвертого курса. Более никаких значимых событий в гимназии в это время не предвиделось, а где еще я могла бы нарушить правила.
— Сеша, — окликнула подругу.
— Да? — Селеста как раз приложила к груди платье нежнозеленого цвета с пышными кружевами по вороту и покружилась.
— А тен Лоран участвует в поездке?
— Участвует! Они вместе с Олайошем отвечают за гимназистов четвертого курса, а с девушками поедут Солоне и Эстель.
Про Эстель я уже знала, отчего нервничала только сильнее.
Хм, то есть у Лорана был доступ к спискам учеников, а моего имени среди участников экскурсии не стояло. Нет, ну неужели он догадался, что я могла прибегнуть к маскировке? Или хотя бы попытаться прибегнуть? Провел аналогию с тем, что Слезы Филиппа на мне не оказалось, и сделал свои выводы? И почему я забыла надеть подвеску обратно, после того как провела привязку с кулоном? Вот растяпа! И все же он знает или нет? А вдруг просто так сказал, к слову пришлось?
Снова посмотрев на кровавый камень и на золотое сердечко, я нахмурила брови, принимая важное решение.
Слеза Филиппа дает хорошую защиту, но разрушает маскировочные чары, вместе с сердечком надеть не смогу. Нет, ну ведь не зря я все это затевала! Глубоко вздохнув, решительно положила подвеску в шкатулку и повернула ключ, заперев замок. Решено. На грудь лег чужой кулон, а мои темные волосы мигом высветлились до пшеничного оттенка, глаза стали меньше и сменили цвет на голубой, ресницы немного укоротились и разом выгорели на кончиках.
— Ух ты! — ахнула Селеста.
— Зря это, — заметила Доминика.
— Тебе лишь бы людям праздник портить, — показала соседке язык подруга.
— Портить праздник вздумала Эстель, я же против подобного маскарада. А вдруг чары спадут? Тогда Марионе сильно достанется.
— Чары фантомщика работают без сбоев, — парировала я, пресекая страхи Ники, чтобы девушка и меня ими не заразила, — все обязательно получится. В экскурсии я приму участие наравне с остальными, буду под присмотром Солонки и нашей «Де», а это значит, что все пройдет идеально.
Доминика насупилась, но продолжать не стала, а Сеша одобрительно прищелкнула языком и полезла в кучу нарядов, чтобы представить на наш суд еще одно платье.
— Смотри, Маришка, иллюзорные ворота поставили, — толкнула меня подруга, когда ровный ряд разбитых на пары девчонок вышел из башни и остановился на площадке. Неподалеку строем замерли гимназисты, а в начале их шеренги я углядела Олайоша и тен Лорана. Защитник в этот момент обернулся, окинул взглядом парней и мельком посмотрел в сторону девушек. Я покрепче схватила за руку Селесту, разволновавшись еще больше и борясь с желанием спрятаться за подругу. Солоне и Эстель как раз остановились возле иллюзорной арки, опорами которой служили не столбы, а синие энергетические сгустки, между ними протянулась ровная пленка, напоминающая поверхность мыльного пузыря.
— Девушки, продвигаемся вперед, — погромче крикнула Солоне, заметив, как мы замерли и поглядываем на ворота. — Это обычная форма проверки, вы и раньше ее проходили. Тут совершенно не о чем переживать.
Кому как. Я вот прежде тоже ни разу не переживала по поводу такой проверки, а сегодня предпочла бы совсем не проходить ворота. Они ведь служили для распознавания и снятия иллюзий.
— Ну, Маришка, — шепнула на ухо Сеша, — если маскарад фантомщика пройдет и этот досмотр, я буду считать его самым великим иллюзионистом в Кенигхэме.
— Эста Ланто, проходите, — послышался призыв Эстель.
Девушки одна за другой миновали арку и выходили к ступенькам, где, снова взявшись за руки, парами спускались к основным воротам.
У меня от испуга вспотели ладони и испарина появилась на висках. Селеста покрепче сжала мою руку и повела за собой вперед. До проверки нашей пары оставались еще три гимназистки.
— Пошли, наш черед.
Позволив Селесте миновать ворота первой, направилась следом, хотя ужасно хотелось развернуться и броситься в башни, пока меня не раскрыли. Я буквально нырнула с берега в воду, не зная, какой же окажется глубина. Понадеявшись на мастерство фантомщика, перешагнула мерцающую пленку.
Ну что?
В упор посмотрев на Эстель, ожидала и боялась услышать гневный возглас: «Тэа Эста, как вы посмели?!»
— Тэа Фарсей, что же вы замерли? Проходите дальше, не мешайте другим девушкам, — ответила на безмолвный взгляд Эстель, а ожидавшая меня по другую сторону Сеша ухватила за руку и быстро потащила к ступенькам.
— Даже не верится, пронесло! — со смехом приговаривала она, пока мы спускались к воротам. — Я так боялась, что сейчас настоящая внешность вернется. Даже на мгновение показалось, будто твой облик пошел рябью.
— Рябью?
То есть на миг иллюзия поколебалась, однако учителя не заметили? Видимо, они и не присматривались особо, рассудив, что проверка стандартная, большого смысла в ней нет. Вот так бывает, когда привыкаешь не обращать внимания, казалось бы, на незначительные мелочи. Преподаватели ожидали, будто ворота целиком снимут маску, а те лишь немного нарушили иллюзию.
— Надеюсь, больше никто не заметил? — спросила я Сешу.
— Вряд ли, иначе уже окликнули бы, — оглянувшись, ответила подруга. — Никто и не смотрит вслед. Ой!
— Что — ой? — Мне стало страшно оборачиваться.
— Эсташ смотрит.
— Он заметил?
— Не знаю. Погоди, отвернулся. Уф… Ничего не сказал, значит, не заметил, просто взглядом проводил.
— Как-то не верится, что он может «просто взглядом проводить».
— Не паникуй, Маришка. Ему могло понравиться мое платье, в конце концов. Он же ничего не сказал. Давай лучше поскорее места займем.
За раскрытыми воротами уже завис энгельфер[9] с мягким обтекаемым корпусом в виде вытянутой сливы, а к двери гондолы был протянут узкий мостик без поручней, переходя по которому мы ощутимо примагничивались к деревянной основе подошвами ботинок, отчего их было нелегко отрывать, делая следующий шаг. Но таким образом, никто из гимназистов не рисковал свалиться в горную пропасть, а четыре шага спустя ученик уже попадал в закрытую гондолу.
Селеста на всякий случай расположилась на скамье в заднем ряду, ведь преподаватели размещались на передних. Я устроилась у окна и приготовилась к непродолжительному полету. Гондола обычно крепилась на некотором расстоянии от корпуса с помощью внутренней подвески, а сам корпус наполнялся гелием, да и управление всей конструкцией происходило за счет двигателей и воздушных винтов. Магия применялась исключительно для регулирования балансировки и плавучести аэростата, а также неизменности объема и формы заполненной газом оболочки. За магическими плетениями самолично следил наш пилот. Он работал в гимназии уже лет двадцать, не меньше, начинал с механических аэростатов и был мастером своего дела. Так что окажись здесь сейчас отец и заведи старую песню об опасности новомодных воздушных средств, ему не к чему было бы придраться.
Когда все ученики заняли свои места, а преподаватели устроились рядом с кабиной, мы полетели к старинному поместью у подножия гор. Я украдкой бросала взгляды на тен Лорана и Олайоша, с которым защитник мог поделиться своими подозрениями, если таковые у него появились, но Эсташ больше ни разу не взглянул в нашу с Селестой в сторону и с Алларом нас явно не обсуждал. Облегченно выдохнув и окончательно успокоившись, я принялась любоваться видом из окна.
Старый Эдгарский особняк был построен примерно в то же время, когда возникли и башни Царима. Прежде люди не селились вблизи гор, ведь именно отсюда приходила самая страшная беда для жителей Кенигхэма. Однако с появлением защитников кто-то решил податься на окраины, поскольку в центре страны земля была очень дорогой и даже за большие деньги приобрести обширный кусок не представлялось возможным. Зато вблизи гор свободных территорий имелось столько, что можно было с легкостью выстроить для себя целое поместье.
Дом Эдгара выглядел внушительно даже спустя много веков, здесь имелся настоящий атрий[10] с высокими колоннами и огромным фонтаном в центре, пестрая мозаика на полах и круглое отверстие в кровле, сквозь которое лился солнечный свет, заставлявший разноцветные камушки словно светиться изнутри. Глухие стены выходили наружу, непосредственно к горам, а вот внутри располагался сад и пруд, и хотя сам дом был одноэтажным, но на крыше его разбили роскошный цветник и устроили бассейн, а в просторных подвалах в прежние времена хранились все необходимые припасы.
К сожалению, теперь от пруда, бассейна, цветника и подвалов уже ничего не осталось, зато обстановка комнат сохранилась почти неизменной. Говорят, старый Эдгар что-то нарушил при строительстве, точнее, не были соблюдены некоторые определенные защитниками правила. В те времена была разработана целая система, включавшая не только определение наиболее удачного для постройки места, но даже материала, использовавшегося для жилых сооружений. Эдгару же слишком понравился определенный участок, и он не стал проверять состав почвы, как и не озаботился тем, из каких горных каменоломен лучше завозить камень для строительства. Он взял то, что оказалось ближе, а следовательно, дешевле. Возможно, задумка, которую хотелось воплотить в жизнь, стоила недешево и ему пришлось экономить. Однако, если для сооружений центральной части страны подходил почти любой строительный материал, вблизи гор важно было не привлечь, а, напротив, защитить свое жилище от «приходящих извне».
Ошибки Эдгара явились фатальными. Когда особняк был достроен, а сам хозяин поселился в нем, прежде завезя в дом массу ценных вещей, случилось то, чего владельцу не снилось и в страшном сне. Очевидцев этого происшествия не было, но когда друзья решили навестить своего удачливого, как они считали, собрата, дом нашли абсолютно пустым. Людей внутри не оказалось ни одного. Исчезли слуги и вся живность. Дом казался обжитым, но необитаемым.
Ни проводившиеся расследования, ни прочие методы, применявшиеся для нахождения людей, не помогли. Все ценные вещи, что странно, остались на местах и сохранились вплоть до наших дней, считаясь теперь настоящими древностями.
Когда эти места стали осваиваться другими поселенцами, а неподалеку от особняка возник целый город, дом приобрел дурную славу. По ночам вблизи можно было услышать непонятные звуки, увидеть странные огни, а рядом с особняком старались не проходить после наступления сумерек. Нередко здесь пропадали не знакомые с местными порядками путешественники.
Выяснить, что особняк заселили страшные сущности, смогли именно защитники, их позвали из башен сами жители города. Днем дом казался совершенно безобидным, а после заката никто не рисковал к нему приближаться, но трое защитников остались в особняке после наступления темноты. Говорят, той ночью в городе никто не мог заснуть из-за ужасных криков и стонов. Наутро жители нашли измученных, раненных, истощенных, но живых друзей, которым оказалось под силу очистить особняк от скверны. Однако в освобожденном строении все равно никто не пожелал селиться и дом остался стоять пустым, а после превратился в музей.
Продвигаясь за группой гимназисток, минуя комнату за комнатой, я с неиссякаемым интересом осматривала все детали, от чудесной отделки оконных проемов и дверей до лепнины на потолке. Место действительно было очень красивым, включая вид на живописные окрестности. Большое впечатление на меня произвела комната с зеркалами. Там сплошь зеркальной была лишь одна стена, зато она оказалась совершенно удивительной. То ли это древние иллюзии, наложенные развлечения ради, то ли причина заключалась в ином, но от зеркала к зеркалу отражение менялось. Вы могли увидеть вместо себя стройного юношу, пожилую женщину, воина в доспехах или даже маленькую собачку. А потом стоило вернуться к тому же самому зеркалу, как перед вами представал совершенно другой облик. По легенде, отражениями являлись те люди, кто когда-то заселились в Эдгарский особняк и исчезли. Однако, учитывая слишком большое количество отражений, подобное утверждение казалось спорным. Ведь не могло в один дом въехать столько народа и живности.
— Маришка, смотри! — Сеша подтащила меня к одному зеркалу. — Красотка, не правда ли? — указала она на рыжеволосую изящную женщину напротив, повторявшую за подругой все ее ужимки.
— А у меня здесь какой-то толстяк, — рассмеялась я в ответ, демонстрируя Селесте собственное отражение.
— Тэа, время экскурсии не безгранично, поспешим в другой зал! — позвала всех Эстель.
Девчонки тут же заторопились, и произошла заминка у двустворчатых дверей. Кто-то случайно толкнул меня, и я впечаталась лопатками в ближайшее зеркало. Такая мелочь, казалось бы, даже особо удара не ощутила, однако вдруг случилось непонятное: опора за спиной исчезла, и я провалилась в темноту.
Ощутив ладонями холодный каменный пол, на котором теперь сидела, ошалело осмотрелась по сторонам. Вокруг невозможно было разглядеть ничего, даже собственную руку, которую поднесла к самым глазам. И это оказалось тем более странно, что от одной стены шел приглушенный свет. Быстро вскочив на ноги, я мигом оказалась возле нее и положила на гладкую поверхность ладони. По ту сторону, словно сквозь окно, виднелся зеркальный зал, где я только что находилась и которую сейчас покидали девушки. Последняя из гимназисток вышла, и дверь захлопнулась.
— Эй? Что происходит? — спросила громко, ощупывая ладонями стену и пытаясь отыскать рычаг или иной способ вернуться обратно. — А как же я? Меня кто-нибудь слышит?
Я постучала кулаками, но звук, как и свет, будто поглощался пространством. И пока смотрела сквозь прозрачную преграду, произошло вовсе невероятное. По ту сторону зеркала отделилась фигура, сперва напоминавшая тень. Стремительно обретая четкие очертания, она вдруг стала похожей на тэа Фарсей. Эта фальшивка развернулась лицом ко мне и поправила волосы, словно прихорашивалась перед зеркалом, но на ее губах застыла жесткая, не похожая на мою улыбка.
— Стой, — просипела я, видя, как лже-Фарсей поворачивается к двери, как раз когда та распахнулась. Селеста влетела в комнату и, увидев другую меня, всплеснула руками. Догадавшись, что подруга воскликнула «вот ты где!», я беспомощно наблюдала, как обе торопятся покинуть опустевший зеркальный зал.
Если сперва меня охватила растерянность, то теперь в душе разрасталась тревога, а хуже всего, что невозможно было разглядеть ничего вокруг. Это напоминало ловушку, которую расставил для неосторожного посетителя невидимый паук, открыв вход в зазеркальное пространство. У меня никак не выходило отыскать рычаг или нечто подобное, чтобы отворить зеркало в обратную сторону. Стремительно ощупывая ровную поверхность, я двинулась вдоль стены и снова почувствовала растерянность. Стоило продвинуться влево, как картинка сменилась и глазам предстал не зеркальный зал, а следующее за ним помещение — комната с огромным очагом, древними сундуками, наполненными массой полезных в прежние времена предметов, включая украшения. Здесь я заметила гимназисток, продвигавшихся от одних сокровищ к другим.
— Сеша, Сеша! — Я вновь стучала ладонями по стене, но совершенно никто не отреагировал на этот призыв.
Продвигаясь вслед за девушками вдоль зеркал, услужливо меняющих картинки, увидела наконец сад в который вывели гимназисток учительницы. Это было место сбора для нас и парней, после чего экскурсия завершалась и ученики возвращались в башни.
— Стойте же, стойте! Не улетайте, вы меня здесь забыли!
Душевные переживания и тревога, разросшаяся к этому моменту до размеров настоящей паники, заставляли кричать, глотая слезы, и я продолжала бесполезные попытки дозваться хоть кого-нибудь.
— Олайош! — кричала старому учителю, пересчитывавшему парней.
— Арто! — Орсель меня тоже не слышал.
— Эсташ, — опускаясь на колени и упираясь лбом в непроницаемое стекло, прошептала в последний раз. Защитника я звала дольше всех, но странная стена, будто в насмешку, показывала их так близко, делая совершенно недосягаемыми для меня.
Отирая мокрое лицо, видела, как преподавательницы выстраивают девушек парами, Аллар подгоняет парней, а Эсташ передает служителю у выхода полный список учеников, посетивших сегодняшнюю экскурсию. Потом защитник подошел к другу, быстро осмотрел гимназистов и вновь лишь мельком взглянул на девушек. Опустил голову и поднял, посмотрев в сторону радостно-возбужденных тэа еще раз, а затем что-то сказал Олайошу.
Спокойствие и полнейшая невозмутимость Эсташа уверили меня в том, что он велел Аллару выводить парней следом за проходящими через ворота ученицами, однако мой любимый преподаватель вдруг повел себя очень странно. Он весь напрягся, побледнел и буквально впился взглядом в покидавших сад гимназисток. Эсташ быстро развернул Олайоша лицом к себе как раз в тот момент, когда ощутившая пристальное внимание лже-Фарсей посмотрела в сторону мужчин. Не приметив с их стороны и тени интереса, она вместе с Сешей неторопливо вышла за территорию поместья.
Яркая надежда и радость вспыхнули в душе, заставив высохнуть слезы. Я подскочила на ноги и прилипла к стеклу, когда заметила, как Аллар кивком ответил на слова защитника и прошел в начало строя, провожая парней к воротам, а Эсташ, небрежно сказав что-то служителю, развернулся и направился в дом. Следуя за ним вдоль стены, видела, как он неторопливо заходит из сада в первую комнату и тут же ускоряет шаг, потратив лишь пару секунд на то, чтобы быстро оглядеться кругом, а затем почти бегом устремляется в следующее помещение. Страх, снедавший еще минуту назад, окончательно развеялся. Он меня найдет, он точно меня найдет!
Я шла за тен Лораном из комнаты в комнату, вполголоса умоляя защитника поскорее прийти в зеркальный зал, но вдруг свет погас и изображение исчезло. Вокруг стало совершенно темно и воздух разом сделался густым, душным и наполнился жутким зловонием. Я закашлялась и быстро прижалась спиной к холодному и гладкому стеклу, ощущая его ладонями. Переживая о том, как глупо угодила в старую, забытую всеми ловушку, в которой рисковала остаться на неопределенное время, я совсем позабыла, что в паутине обычно поджидает паук.
Ощущение опасности трансформировалось в чувство надвигающейся беды, а радость, что окутала меня, позволяя справиться со страхом, теперь растворилась без следа, уступив место охватившему все существо ужасу. Безотчетному, паническому и кошмарному, липкими жгутами заползавшему в тело. С каждым новым вдохом тонкие щупальца проникали глубже, дотягиваясь до внутренностей, оборачивая их ядовитыми волокнами, превращая в плотный отравленный клубок. Кислорода не хватало, меня душило окружающее пространство, внутреннее тепло и жизненная сила стремительно утекали из тела, вытягиваемые этими щупальцами. Я не могла шевелиться, не могла говорить и справиться с дикой паникой и всепоглощающим страхом от присутствия кого-то или чего-то совсем рядом.
Резкая боль обожгла шею, и не вышло сдержать крик. Казалось, что все вены разорваны и из них потоком хлынула кровь. Поскуливая, точно маленький раненый зверек, кожей ощущала, как невидимый паук готовится нанести еще один удар, но вдруг стена за спиной исчезла, а темноту перед глазами прорезали огненные всполохи. Паутинкой золотых нитей они окутали меня, выдергивая из кошмарной, наполненной страхом черноты, назад, в зеркальный зал, и на миг разбили неестественный непроницаемый мрак, осветив жуткое чудовище, чья оскаленная морда застыла в нескольких сантиметрах от моего лица. Теперь он взвыл и отшатнулся от света, а я влетела в объятия защитника, который, быстро развеяв огненные нити, подтолкнул меня назад, коротко приказав:
— За спину!
С трудом соображая и путаясь не только в направлениях, но и не в силах сообразить, где в этой комнате пол, а где потолок, юркнула туда, куда Эсташ направил, и оказалась за его плечом.
Дезориентированная неожиданным нападением тварь уже выбиралась через проем в зеркальной стене и заползала в комнату. Она оказалась выше роста среднего человека, и у нее вместо ног клубился черный дым, благодаря которому это нечто переползало с места на место, подбираясь ближе к нам. Голова круглая и безглазая, лысая и черная, с провалом раскрытого рта и игольчатыми зубами. Возможно, чудовище нас не видело, но точно чуяло, безошибочно устремившись вперед.
За широкой спиной я чувствовала себя в безопасности. Ощущения надежности и защищенности согрели теплом душу в тот миг, когда мужские руки обхватили меня, забрав боль и страх. Я верила в Эсташа безоговорочно, без тени сомнения. Ждала лишь, чтобы он скорее расправился с черной тварью.
Мужчина вытянул ладони вперед, когда чудовище ринулось на нас, и я не успела разглядеть тот молниеносный символ, что нарисовали руки защитника, зато видела сам знак, как прежде огненные нити плетения, вытащившие меня из зазеркального пространства.
Символ вспыхнул в воздухе, и удара, который должен был последовать за стремительным броском твари, не произошло. Она врезалась в препятствие, точно в огненный барьер, а светящийся узор быстро впитался в туловище напавшего «паука». По ушам ударил такой душераздирающий крик, что его оказалось невозможно выдержать. Я закрыла руками голову, сжимаясь и снова превращаясь в дрожащего зверька, а монстр, напротив, вдруг раздулся, точно шар, и разлетелся клубами черного дыма, заволокшего весь зеркальный зал.
Дым таял, вновь открывая светлое пространство комнаты, а Эсташ обернулся к замершей за его плечом девушке.
— Ах, если бы не вы… — выдохнула она. — Я так испугалась!
Пристально взглянув на дрожащую бледную Мариону, защитник вновь ощутил прежнее напряжение. Простая фраза прозвучала тревожным звоночком для обострившихся рефлексов. Ничего странного в ее испуге не было. Он казался самой естественной реакцией и вполне соотносился с произошедшей ситуацией, полными страха и слез глазами, дрожащим голосом. Страх не мог вызвать подозрений, не наблюдай Эсташ прежде, как эта насмерть перепуганная и трясущаяся сейчас девушка, сидя в полном одиночестве у тела бессознательного защитника, прижимала к груди дубинку, собираясь с ее помощью отбиваться от ловцов и Архъаны. Во время того происшествия у купален тен Лоран ни разу не услышал от нее «я боюсь».
Резко втянув носом воздух, защитник сделал шаг к Марионе, но запаха, который мог подсказать о наличии подселенной сущности, он не ощутил. Рано конечно же, еще рано. Резкий аромат гниения и падали окружит хрупкую фигурку, когда станет слишком поздно. Нужно действовать прямо сейчас, но сперва убедиться, что ему не показалось.
Низшие питались эмоциями, были вечно голодны, но недостаточно умны, чтобы в целях выживания отказаться от еды. В зазеркальной комнате это существо вытягивало энергию через ужас жертвы, воплотившись в настоящее чудовище. А чем оно могло питаться в теле юной симпатичной девушки, оказавшейся наедине с мужчиной?
Действовать предстояло очень быстро и наверняка. Эсташ протянул руку, мягко беря Мариону за запястье, и осторожно притянул к себе. Иная сущность рядом с защитником на уровне инстинктов ощущала опасность. Она могла притворяться, сопротивляться, вытаскивая на поверхность воспоминания жертвы, совершая вполне логичные в конкретной ситуации поступки и надеясь избежать расправы. Однако в безвыходном положении действовала стремительно. И вот этого Эсташ опасался. В отчаянии инородная гадость могла вцепиться щупальцами в человеческий разум и оказать на него необратимое воздействие. Подселенный низший за какие-то мгновения мог свести девушку с ума. Защитнику ничего не оставалось, как переключить ощущения твари на вечно снедающий ее голод.
— У вас руки дрожат, — мягко сказал тен Лоран, поднимая выше узкую ладонь и внимательно следя за реакцией девушки. Когда его губы коснулись подушечки указательного пальца, нежно прочертив невидимую линию сверху вниз к основанию, ему показалось, что напряжение стало отпускать Мариону, однако она не проявила ни тени протеста, смущения или растерянности. В темных глазах промелькнуло удовлетворение и острое удовольствие, когда он слегка прикусил тонкий пальчик зубами.
Медленно, все так же медленно, чтобы не спугнуть, тен Лоран положил руку на ее спину, провел, несильно надавливая, до талии и крепко обхватил, притянув Мариону вплотную. И вновь слишком тесный контакт и всплеск напряжения, который тен Лоран погасил, быстро завладев губами девушки.
Целуя каждый сантиметр этих мягких губ, он более не ощущал чужого страха, зато умело разжигал голод низшего, а сам в тревоге раздумывал, каким образом сознание, покинувшее оболочку монстра, вселилось в девушку. И снова требовалось положиться на свое обоняние, ведь никаких следов на ее коже не оказалось. Исследовать каждый участок тела, найти это что-то, возможно, обломок когтя, впившийся в самое уязвимое место, тонкую иглу с головы чудовища, даже просто проникший под кожу, подобно извивающемуся червяку, волосок. Его выдаст запах. И если Мариона не помешает, он найдет.
Она в этот миг положила руки на его плечи, крепко прижалась всем телом. Раскрыла губы, отвечая, запустила тонкие пальцы в его волосы. Мариона откликалась и действовала, как юная неискушенная девушка, но интуиция защитника буквально кричала, что это обман.
Тен Лоран оторвался от зацелованного порозовевшего ротика и, так же неторопливо проводя губами вдоль самых чувствительных участков, стал спускаться ниже. Коснулся изящного ушка, шеи с пульсировавшим под бархатистой кожей рисунком голубоватых вен, провел языком вдоль горла, чувствуя, как дрожь накрывает стиснутое в объятиях хрупкое тело, дошел до ключицы… и вот здесь что-то ощутил. Почти неуловимый запах, чужой, инородный, не похожий на нежный аромат ее кожи. Где-то здесь, чуть левее.
Мариона резко выгнулась в его объятиях. Она почувствовала. В глазах плескался голод, но его начинал вытеснять страх. Личико исказилось в недовольной гримаске. «Мне больно, — заявила она, — отпустите». Боли защитник не причинял, лишь подобрался к отраве, благодаря которой низший контролировал тело девушки, введя сознание жертвы в транс.
Существо напротив еще сомневалось — оказался ли враг так близко намеренно, или все дело в плотском желании. Видимо, об этом желании подсказали воспоминания о другом поцелуе, извлеченные из памяти Марионы. И в темном теперь боролись страх, стремление выжить и жажда поглотить эмоции защитника.
Светлые воины могли стать отличной пищей, настоящим деликатесом. Это люди полагали, будто защитникам не дано чувствовать, а на деле они ощущали гораздо глубже и сильнее обычного человека, и существо об этом знало. Насыщенные, окрашенные невероятными оттенками вкусные эмоции — это была поистине желанная добыча. И голод победил. Низшее создание, облизнув в предвкушении губы, пустило в ход то, чем в совершенстве владело, — воздействие на чувства.
Волна удушающих эмоций — чувственное искушение, изматывающее желание, острый соблазн — ударилась в крепкую защиту, обволокла тело Эсташа, ища себе дорогу, уязвимое место в невидимой броне. Улыбка, скользнувшая по пухлым губкам, призывный взгляд, проворные пальчики, расстегивавшие верхние пуговки ученического платья. Открытая шея и запрокинутая головка с полуприкрытыми веками, темные ресницы, бросающие тени на щеки. Нежные руки, обхватившие покатые плечи, огладившие шелковистую кожу и спустившие ниже скользнувшую по телу ткань. Быстро, решительно, до самых бедер.
Выдержка защитников была их спасением, они умели противостоять любым искушениям. Отточенные веками реакции срабатывали мгновенно против подобных воздействий, и заслон, ограждающий от пагубного влияния, окружал невидимой стеной. Но в этой ситуации защита Эсташа могла погубить девушку, которую он продолжал обнимать. Не почувствовав отклика, не ощутив желанного накала страстей, низшее создание догадалось бы о ловушке.
Преодолевая сопротивление собственной натуры и бьющего в тревожный колокол сознания, он рассеял защиту. И его проняло. Пошатнуло и пустило отраву в кровь. Эсташ ощутил под пальцами белые плечи, хрупкие ключицы, прикрытые дорогим бельем полушария высоких грудей, тонкую талию и скульптурно округлый живот. Шелковые ленты, удерживающие волосы, оказались сорваны, чтобы вместо них вплести в каштановую гущину собственные пальцы. Ощущения, столь похожие на наваждение и дурман от приворотного зелья, накрыли с головой, а темная тварь довольно вкушала свою пищу, расслабившись и не ожидая удара.
Борясь с самим собой, с темным вожделением, Эсташ действовал стремительно, иначе бы он попросту не успел. Прижав к себе так крепко, что девушке пришлось прогнуться назад, он стиснул в горсти распущенные волосы, запрокинул хорошенькую головку и припал губами к ключице, безошибочно отыскав тот крошечный участок с отталкивающим запахом. Ощутив языком чуть выступающий под кожей твердый обломок, тен Лоран сжал зубы, зацепил и резко вытащил отравленный осколок из тела Марионы.
Она закричала громко, пронзительно, дернулась, все еще сжатая его руками, и медленно осела, повиснув как отпущенная кукловодом марионетка. Глаза закрылись, голова запрокинулась, и длинные волосы коснулись пушистыми кончиками каменных плит. А его пальцы дрожали все сильнее и сильнее, пока он опускал ее на пол, удерживая за талию одной рукой, а вторую сжимал в кулак, призвав магический огонь, в мгновение ока спаливший крошечный осколок. Тот обратился прахом низшего существа, и дело было сделано, но чувства, отпущенные на свободу, не желали утихать. Они только набирали силу. И самым острым стал момент, когда пришлось склониться к девушке, чтобы коснуться языком крохотной ранки, залечивая, убирая остатки отравы.
До неотвратимо растущей головной боли, до зубовного скрежета тяжело было опять отстраниться и, выравнивая дыхание, не концентрируя взгляд на искушающих плавных линиях привлекательного тела, искать глазами только следы ран или других повреждений. И с радостью обнаружить несколько порезов от длинных когтей, скрытых прежде одеждой, к которым снова припал губами, ласково, почти смакуя, залечивая не мучительным для человека огнем, а своими прикосновениями.
Эсташ заставил себя отшатнуться так стремительно, что это движение походило на резкий взмах острого клинка. Клинка, способного одним движением рассечь невидимую протянувшуюся к распростертому телу девушки нить иссушающего влечения. Его собственные пальцы стали непослушными и неловкими, пока натягивали обратно на ее плечи форменное платье, а он сам следил за этими попытками сквозь полуприкрытые веки, пытаясь застегнуть десяток крохотных пуговиц.
Все!
Закрыл, спрятал от собственных глаз и, отстранившись, резко отвернулся. Откинул голову на стену, ища спасения в холоде векового камня и пытаясь выстроить новую защиту от чувств.
Не выходило! Он очень хорошо справлялся с этим прежде, но сейчас…
Не выходило. Щит не призывался, не выстраивался вокруг крепкими нерушимыми ячейками, как если бы защитник пустил отраву, открыв при этом выход иным ощущениям, и, смешавшись, оба потока снесли напрочь остатки крепкой брони.
Беззащитная, уязвимая, хрупкая…
Что может быть хуже, привлекательнее и непреодолимее для того, кто призван защищать?
Румянец медленно возвращался на бледное личико, в тишине пустого коридора прозвучал судорожный вздох, девушка вздрогнула и открыла глаза. Она резко села, пожалуй, даже слишком резко, и новая бледность, разлившаяся по щекам, говорила о внезапном головокружении.
— Кто это, что за чудовище?!
После подобной фразы последние сомнения улетучились. Она точно избавилась от одержимости. Встречаясь с ужасной ситуацией, Мариона в первую очередь пыталась разобраться, с чем именно столкнулась. Так было возле купален и так она отреагировала сейчас.
— Эсташ! — Страх и отчаяние, накатившие вместе с воспоминаниями, сконцентрировались в одном звуке его имени, которое она произнесла, забывшись и начисто проигнорировав привычное обращение «арис Лоран». А ему хотелось шипеть от боли, причиняемой клокотавшими в душе чувствами.
Мариона протянула к нему руки, словно умоляя обнять. Беспомощность и безмолвная просьба о заступничестве. Вызванные к жизни, не сдерживаемые отныне щитом, инстинкты защитника в ту же секунду взвыли в душе, взбунтовались, царапая грудь изнутри.
Это было слишком для его выдержки, как если бы в ране проворачивали нож. Она потянулась к нему, а он отшатнулся. Оттолкнувшись от иола рукой, стремительно поднялся, отступая еще дальше, прочерчивая это расстояние невидимой стеной между ними.
Приворот был лучше, намного лучше! Он был легче и сгорел сам, а это приходилось пропускать через себя. Одни оголенные нервы и инстинкты, эмоции, в два раза сильнее человеческих чувств — все то, что почти не поддавалось контролю.
Девушка тоже поднялась. Видя реакцию на свой непроизвольный порыв, непроницаемое выражение его лица, ощутив холодность в ответ, она испытала стыд и смущение. А потом пришли прочие воспоминания. Мариона вдруг подняла ладонь и коснулась губ, невольно привлекая к ним его внимание. Она сейчас не знала причин и забыла об одержимости, но хорошо помнила действия.
— Вы меня целовали, — почти обвиняя, прошептала она и подняла сверкающий взгляд на Эсташа. — Сами!
Нежные щеки заалели, речь обрела большую бессвязность.
— И прикасались так… — Мариона сбилась, запнулась, припомнив и собственное поведение, но не умея объяснить этой перемены в себе, видимо, отнесла ее на счет его действий и вызванной ими реакции. Чуть громче, на выдохе она закончила: — А теперь вдруг…
Наверное, ей хотелось сказать о его гордыне, о неожиданной презрительности и холодности или нелогичности поступков, но обсуждать произошедшее сейчас, пока из последних сил сдерживался, оказалось невозможно. И когда девушка в гневе на себя, на него сделала несколько шагов навстречу, сократив расстояние, собираясь добиться хоть каких-то объяснений, он вытянул руку, легонько коснувшись кончиками пальцев ее лба, и неслышно прошептал: «Забудь».
Она застыла, взгляд вновь стал растерянным, рассредоточился на мгновение. Мариона беспомощно огляделась по сторонам, увидела зеркала и вздрогнула. Теперь она помнила все, кроме тех злосчастных поцелуев. Обхватила себя за плечи руками, стараясь подавить непрошеную дрожь, не отходя и не приближаясь. Эсташ тоже более не отступал, а сердце начало обратный отсчет, отбивая мгновения до того, как он окончательно сорвется: «Девять, восемь, семь… три, два…»
Звук торопливых шагов эхом донесся из-за распахнутой настежь двери.
— Мариона! Эсташ! — Олайош держался за сердце и задыхался после быстрого бега. — Я сделал, как ты сказал… ученики в безопасности. Примчался сразу же.
Защитник прикрыл глаза, искренне благодаря друга за своевременное появление. Только присутствие Аллара могло сдержать в миг, когда напуганная неожиданным звуком Мариона вновь качнулась к нему и вцепилась в рукав.
Пожалуй, слишком резко он оторвал тонкие пальцы от белой манжеты и чересчур решительно отвернулся сам, бросив старому другу: «Позаботься о ней». Более не соблюдая прочих бессмысленных сейчас норм и правил, Эсташ покинул зал, собираясь осмотреть каждый уголок огромного поместья.
Мариона смотрела ему вслед, с трудом сдерживая слезы, но одна непослушная капелька все же скатилась из-под ресниц.
— Маришка! — Олайош крепко обнял меня и прижал к себе.
Я уткнулась носом в учительский сюртук, и все чувства, что старательно сдерживала это время, разом прорвали плотину моей слабенькой выдержки. Я разревелась, более того, вместе со слезами выплескивались слова и сумбурные объяснения.
— Просто хотела, чтобы он меня разочек обнял, — рыдала в воротник замечательного наставника, который молча гладил меня по голове. — Потому что с ним удивительно хорошо и спокойно рядом, а мне было так страшно.
— Защитники, — совершенно серьезно ответил Аллар, даже не выказав ни единого упрека моему поведению, — они приносят с собой все лучшее, Маришка. А тебе пришлось тяжело. Ты столкнулась с низшим существом, способным вытаскивать на поверхность худшие чувства и опустошать человека.
— Он ушел, потому что злится! — со всхлипами продолжала я объяснять, совершенно промочив на груди Олайоша белую сорочку. — И теперь вообще меня возненавидит.
— Ну что ты, — с улыбкой в голосе ответил Аллар и, взяв меня за плечи, немного отстранил.
— Он с трудом выносит мое присутствие, потому что предупреждал, а я не послушалась и опять оказалась в жуткой ситуации. Ему снова пришлось выручать. Эсташ видеть меня не захочет.
— Что ты такое выдумываешь, Маришка? С чего ему злиться?
— А вдруг он решил, что я специально?
— Что специально? Попадаешь в такие ситуации?
— Многие девушки в нашем классе считают, что если воздействовать на инстинкт защитника, то можно привлечь к себе внимание ариса Лорана, но я не стремилась к этому, честное слово.
— Маришка… — Олайош сжал мои пальцы и, понизив голос, пытаясь успокоить, продолжал неторопливо: — Поверь, невозможно нарочно вызвать к жизни инстинкт защитника. Это совершенные механизмы, неподвластные контролю. Обман будет раскрыт сразу же, потому Эсташ точно знает, что ты не специально. Он не злится на тебя, его беспокоит ситуация в целом, а вот я точно встревожен твоим, назовем его, невезением. Если в случае с купальнями мне все понятно, то как ты умудрилась оказаться сегодня здесь?
— Я воспользовалась иллюзией.
Аллар вытащил платок, чей отглаженный уголочек выглядывал из его нагрудного кармана, и протянул мне. Вытерев слезы, поняла, что могу говорить не всхлипывая.
— Очень хотела попасть на эту экскурсию, арис Аллар, и когда Эстель меня ее лишила, договорилась с подругой, надела кулон и прошла ворота.
Олайош покачал головой, но промолчал.
— А в комнате я совершенно случайно оказалась, даже сама не поняла сразу. Девчонки столпились у дверей, меня ненароком толкнули, и я спиной уперлась в зеркало, а потом вдруг провалилась в темноту. Из этой комнаты видела все, что происходило снаружи, но меня никто не видел и не слышал. А еще от зеркала отделилась другая я, под иллюзией, и пошла вместе со всеми.
— Эх, — качнул головой Аллар и ободряюще сжал мое плечо, — низший забавлялся, доводил тебя до отчаяния и провоцировал страх, позволив видеть, как остальные уходят. А вторая ты — это осязаемая иллюзия. Уверен, с уничтожением твари и она уже растаяла. Где этот кулон сейчас?
Я схватилась за шею, но не нашла цепочки.
— Когда это существо ранило меня, — при воспоминаниях снова пробирала дрожь и опять мечталось об объятиях защитника, — казалось, что его когти порвали горло, но здесь и царапины нет, а кулон, наверное, остался там, за зеркалами.
— Боль, что ты ощутила, причинил тебе осколок его когтя. Низшие в целях выживания всегда ранят жертву, однако увидеть раны постороннему почти невозможно. А кулон следует найти. Скорее всего, на аэростате сейчас переполох, мне нужно поскорее вернуть тебя преподавательницам.
Посмотрев на зеркальную стену, я с ужасом представила, что придется вернуться в ту темноту.
— Я схожу сам, — правильно понял мой безмолвный испуг Олайош, — хотя здесь уже все чисто. Если Эсташ ушел, значит, тварь уничтожена. Защитники их не оставляют в живых.
— Как он смог поселиться там и никто не заметил?
— Сложный вопрос. Когда эти существа не активны, находятся в спячке, их при обычной проверке очень тяжело отыскать. Ты его разбудила. Еще, похоже, он сильно оголодал, раз мучил тебя до последнего, пока не ощутил, что перестала бояться.
Заметив мою дрожь, Олайош замолчал, быстрым шагом дошел до зеркал и через открытый проем проник внутрь. Обратно он вернулся две минуты спустя, не заставив меня ждать дольше. И хотя я понимала, что комната точно пуста, однако все равно нервничала и боялась.
— Вот твой кулон, Маришка. Надевай поскорее и бежим к энгельферу. Объяснение мы придумаем. В конце концов, спишем на особенность зеркальной комнаты. Расскажем, что некоторых учеников здесь подменяют фальшивые иллюзии, которые быстро испаряются. Обратим все в шутку, и тебя не накажут.
Аллар крепко взял меня за руку и повел за собой к выходу.
Уже перед самыми воротами, когда мы миновали удивленного охранника, я повторила учителю ранее сказанные слова.
— Я правда не нарочно. Я совсем этого не хотела.
— Маришка, конечно, ты не нарочно. — Олайош остановился на тропинке, ведущей к зависшему над взлетным полем аэростату, и улыбнулся. — Да разве можно захотеть оказаться в ситуациях, которые не только обычного человека в ужас приведут, но и пробудят инстинкт защитника. Такого и врагу не пожелаешь.
От этих слов Олайоша екнуло в груди. Его фраза напомнила о чем-то, только мысль никак не могла оформиться и в конце концов упорхнула, спугнутая последующей фразой:
— Да и, умей ты исполнять желания, Маришка, даже такие бредовые, не то что Эсташ, я бы тебя подальше увез, под замок посадил и стерег день и ночь.
— Почему? — Я была очень удивлена этим заявлением.
— Потому что тогда ты оказалась бы одной из них.
— Одной из кого?
— Одной из тех, кто призвал в мир защитников. Их называли жрицами.
Сидя на подоконнике и болтая ногой, я разглядывала неприступные горы и мечтала увидеть Аллара. Мне ужасно хотелось расспросить его о жрицах. Виданное ли дело, о них не имела информации даже Доминика.
— Ника, — спросила я самую умную соседку, — ты знаешь о жрицах?
— А кто это? — в удивлении посмотрела на меня девушка.
— Их как-то связывают с защитниками.
— Первый раз слышу.
Зато Олайош точно слышал не впервой и информации имел гораздо больше. Очень обидно, что у меня не было времени заявиться к наставнику с пирожками и выудить из него все подробности. Когда мы уселись в энгельфер и полетели в гимназию, такой возможности не представилось, хотя сама поездка закончилась гораздо лучше, чем могла бы. Выговор в лице тэа Фарсей я получила лишь в той степени, в какой были напуганы внезапным исчезновением из аэростата одной из учениц обе преподавательницы. Хорошо, что Аллар заступился, изложил произошедшее в шутливой манере — мол, засмотрелась на украшения, а пока любовалась, фантом проскользнул в аэростат вместо ученицы и благополучно испарился. Только ведь их с арисом Лораном не проведешь, любые иллюзии вмиг раскусят. На вопросы, отчего мы не ждем Эсташа, Олайош отговорился возникшими у защитника делами в городе неподалеку от поместья. Поскольку положение тен Лорана в гимназии было особенным, а к его словам прислушивался сам директор, никто даже не подумал возразить, и мы улетели без защитника.
Вот теперь, сидя на подоконнике в ожидании приезда родителей, которые собирались быть ближе к вечеру, чтобы забрать меня к Орселям, я размышляла: как с истинными воинами связаны жрицы и чего стоит мой слабенький дар исполнять желания? На самом деле его и даром назвать было трудно. Порой пожелания вдруг исполнялись. Это происходило редко и весьма нестабильно. Казалось бы, мелочь, вроде счастливого стечения обстоятельств, но прослеживалась некая закономерность. Например, с экскурсией: пожелала поехать, и все сложилось. Пускай для этого были приложены определенные усилия, однако поездке ничто не помешало, только последствия оказались катастрофическими. То есть порой, когда я хотела чего-то и оно осуществлялось, итог не всегда соответствовал ожиданиям. Как с Селестой. Подруга просила пожелать ей внимания тен Лорана, и он действительно выделял ее, но не в том смысле, в каком Сеше мечталось. Ей доставались похвалы и хорошие оценки, а вот как девушку Эсташ ее не воспринимал. Впрочем, он никого в подобном качестве не рассматривал.
Единственное, что беспокоило меня во всей этой истории, — некое тревожное воспоминание. Я раз за разом пыталась припомнить что-то, навеянное словами Олайоша, но не выходило.
— Маришка! — Сеша влетела в комнату как маленький ураганчик. — Ну где справедливость?
— К тебе на приемный день никто не приехал?
— Приехала мама. Но я о другом. Пока ждала ее, смогла перехватить Эсташа. И знаешь что?
— Что?
— Он отказал мне в консультации. Сказал, будто я превосходно со всем справляюсь.
— Сеша, это логично. Он регулярно большей части класса отказывает, а ведь есть еще другие курсы. Ты отлично учишься, к чему выдумывать несуществующие вопросы?
— Потому что хочу попасть к нему лично. Надоело иметь дело с ассистентом. Эсташ лучше показывает и объясняет.
Подруга скрестила на груди руки и надулась, точно воздушный шарик.
— С башни мне, что ли, спрыгнуть, чтобы он меня спас, а после постоянно опекал из-за инстинкта защитника?
— Ерунда это, Сеша! — с полной уверенностью заявила подруге.
Разве можно придумать большую глупость? Я уже два раза ввязывалась в крупные неприятности, и всякий раз Эсташ меня выручал, но он не стал ходить за мной, как…
На этом месте мысли резко оборвались, а Селеста подскочила ко мне с возгласом:
— Маришка, ты что? У тебя губы посинели!
Подруга кинулась налить воды и сунула в мои трясущиеся руки стакан. А я привалилась спиной к стене и пыталась осознать простую истину: это моя вина. Все, что произошло, я пожелала! Вот оно, воспоминание, которое не давало покоя, проговоренное в полусне, не высказанное вслух. Оно звучало как вопрос: «А если бы Эсташу приходилось спасать меня от действительно опасных ситуаций, это пробудило бы его инстинкт защитника?»
Неужели, неужели я это загадала? Кажется, просто подумала. Или все-таки хотела, чтобы исполнилось? Селеста тормошила меня, но, не обращая внимания на подругу, я пыталась вспомнить все ощущения после происшествия на мосту и тот разговор с девчонками об инстинктах защитника. Выходит, действительно хотела, чтобы он спасал меня и я стала для него особенной. Тьма! Мрак! Ужас! С таким пожеланием невозможно дожить до окончания школы! Почему именно эти бредни сбылись в точности? У меня практически ни одна мечта не исполнялась так, как задумывала, всегда выходило нечто несуразное, а тут… Но ведь не бывает таких совпадений.
— Да что с тобой? — Селеста тряхнула за плечо. — Ты о чем думаешь?
— О бреднях, — выпалила, не особо вникнув в вопрос.
— Каких бреднях?
— Несуразных.
— Маришка! — Селеста забрала стакан и легонько похлопала меня по щекам. — На тебя так ожидание встречи с семьей сенатора действует? Понимаю, и я бы волновалась, люди видные, влиятельные, нужно в их присутствии строго за собой следить, но ты возьми себя в руки.
— Сеша, что-то мне нехорошо, не хочу никуда ехать. Мне нужно посидеть и подумать.
— Начинается! Ну достает тебя Арто, что с того? Подобный шанс ни в коем случае нельзя упускать. Не волнуйся, ты будешь выглядеть замечательно. Давай помогу выбрать платье, твои уже через час приедут.
Подруга заторопилась; как обычно, подняла веселую суету, а я примеряла наряды, слушала ее щебетанье и ужасалась в душе: что же теперь будет? Когда тен Лоран оказывается рядом и в состоянии спасти от беды, со мной происходят всякие ужасы, — эта мысль не оставляла. И отсюда напрашивался самый неутешительный вывод: мне нужно держаться подальше от защитника.
Чуточку позже, когда инспектриса провожала до ворот, где должен был ожидать экипаж с родителями, то самое «подальше от защитника» и случилось. То есть мы обе спокойно шли по коридору, когда в другом его конце я заметила тен Лорана с директором и еще двумя учителями. Бедная инспектриса, видимо, сильно удивилась, когда я, резко развернувшись на каблуках, практически бегом бросилась в обратную сторону, откуда мы только что пришли.
— Тэа Эста, — окликнула меня женщина, устремляясь вдогонку.
— Я там кое-что забыла, — промямлила в ответ, ускоряя шаг и по возможности стремительно наращивая расстояние между мной и защитником, чтобы он точно не успел меня спасти.
— Где там, тэа?
— В комнате.
— Мы встретились с вами возле входа в преподавательскую башню, и теперь вы направляетесь туда же. Общежитие в другой стороне.
— Вы правы, прошу прощения, — торопливо пробормотала я, выбегая на лестницу, уводящую вниз. — Вот здесь мы тоже можем спуститься в главный зал.
— Вы собирались вернуться в комнату.
— Я решила, что вполне обойдусь без носового платка, — ляпнула не подумав.
— Разве не кончик платка выглядывает из вашего кармана? — проявила удивительную наблюдательность инспектриса.
— Ой, — приняв удивленный вид, на ходу вытащила платок и помахала им в воздухе, — это действительно он.
— Какая рассеянность, тэа. Из-за того, что вы выбрали эту дорогу, нам придется идти дольше, здесь нет прямых коридоров. А ваши достопочтенные родители уже ожидают.
— Я извинюсь перед ними.
Думаю, открывая для меня, а после запирая входные ворота, уважаемая дона еще не раз покачала головой, сетуя на молоденьких гимназисток, которых совсем не заботит, что у пожилых преподавательниц пения каждую среду и субботу (и еще, пожалуй, понедельник, вторник и пятницу) ужасно ноют ноги. А что подумал о странном маневре Эсташ, который в тот момент как раз повернулся в нашу сторону, я и судить не берусь, ведь благодарности от дважды спасенной девицы он пока так и не дождался.
Особняк Орселей, как и полагалось, выглядел внушительно и поражал воображение. Он будто раздавался вширь, не в силах вместить огромного количества привезенных в него богатств. Даже наружная отделка сверкала, подсвеченная парящими огоньками, вспыхивавшими через каждые десять секунд и складывающимися в разные узоры прямо на стене. Отлаженная и весьма дорогая иллюминация, которая производила неизгладимое впечатление, особенно в сгущающихся сумерках.
Но самое удивительное было в том, что по соседству, практически напротив, находился другой дом. Гораздо более скромный по виду, но старинный, а потому привлекший мое внимание. Я с интересом рассматривала потемневшее дерево, четкие строгие линии и детали отделки, придававшие строению очень гармоничный и завершенный вид, однако лишавшие его какой-либо помпезности, чем явно грешил особняк напротив. Каждая линия этого дома словно устремлялась ввысь, и весь он выглядел чуточку выше других сооружений и мог, казалось, вот-вот оторваться от земли. Удивительное ощущение воздушности для вполне земного строения. Однако стоило мне увидеть знак над крыльцом, высеченные на камне крылья, как я мигом поняла, кому мог принадлежать особняк, в котором не освещалось ни единое окошко.
Я взяла отца под левую руку, в то время как мама заняла место с правой стороны. Мы вместе отправились к празднично украшенному широкому крыльцу.
— Папа, это дом тен Лоранов?
Отец небрежно оглянулся через плечо и равнодушно кивнул.
— Продан?
— Заложен. Пока они сумели отстоять только поместье. Забавно, дочка, правда?
— Что именно?
— Что Орсель-старший выстроил свою резиденцию точно напротив, выкупив этот участок земли и снеся прежний старинный, но не такой роскошный особняк.
Наверное, для кого-то и правда это казалось забавным, но развивать тему я не стала. Ведь к тому времени мы уже достигли широко и гостеприимно распахнутых дверей.
Нас встречали сразу несколько слуг, которые приняли наши с мамой меховые манто (вечер был довольно теплым, но мама настояла); мы обе сверкали украшениями, прекрасно сочетавшимися с вечерними нарядами. Хотя богатство так неожиданно свалилось на наши головы, все же мама отличалась хорошим вкусом и никогда не позволяла себе лишнего во всем, что касалось внешнего вида, чему учила и меня. Именно она обычно выбирала одежду и ювелирные изделия, а я чаще со всем соглашалась.
Ожидая увидеть хозяйку дома, мы принялись оглядываться по сторонам, но приметили только высокого мужчину, спешащего к нам от уводящей на второй этаж роскошной лестницы.
Я окинула его быстрым взглядом, признав в подтянутом, темноволосом и импозантном мужчине средних лет сенатора Орселя. Арто был на него похож, разве только не обрел еще того лоска абсолютной уверенности взрослого человека, хотя самодовольство явно было их общей чертой. Им сенатор просто лучился, сознавая, как отлично он выглядит и в каком потрясающем месте принимает гостей.
Мой папа выступил вперед и весьма сердечно поздоровался с хозяином. Мама зарделась от комплиментов, а я протянула руку и приняла положенный поцелуй, в свою очередь присев в изящном поклоне. Меня красивые слова не заставили покраснеть, пусть и произносились совершенно искренне, но не вызвали внутреннего отклика, хотя взгляд хозяина говорил о том, что юность и привлекательность были оценены по достоинству.
Не было у Орселей, принадлежащих к новой аристократии, какой-то черты, свойственной тем же тен Лоранам. Мне сложно объяснить. Она ощущалась неким флером, легким и ненавязчивым. Я бы назвала это обаянием, но данное слово не давало точной характеристики. Старший Орсель тоже был довольно привлекательным мужчиной. И хотя из представителей семейства тен Лоран я знала только Эсташа и его младшего брата, но ощущение гармоничной аристократичности, точно окутывавшей обоих, невозможно описать словами. В Эсташе все сочеталось именно гармонично: улыбка, поведение, слова и манеры, внутренняя искренность и спокойствие, а в Орселе чего-то недоставало.
В широкой просторной комнате, куда нас проводили, битком набилось гостей. Между ними порхали подносы с закусками и вином. Я сперва удивилась отсутствию прислуги, ведь более традиционно на такие вечера нанимать специальный персонал, однако Орсель и здесь проявил творческий подход, прибегнув к дорогостоящим услугам магов. Стоило нам с родителями пересечь порог, как мне в руку буквально влетел бокал с золотистым вином, тут же охладившийся до той самой температуры, при которой пить этот напиток вкуснее всего.
— Я полагала, это семейный ужин, — оглядев толпу гостей и пригубив из бокала, обратилась к отцу.
— Семейное торжество, — уточнил отец. — Видимо, у сенатора очень большая семья.
— Вы абсолютно правы. — Орсель-старший невероятным образом вдруг очутился за нашими спинами. — С момента избрания сенатором я обнаружил у себя огромное количество родственников, особенно очень дальней родни.
Отец понимающе усмехнулся.
— Позволите ли открыть этот вечер танцем с вашей очаровательной дочерью?
Я удивленно посмотрела на сенатора поверх поднесенного к губам бокала. Если уж оказывать честь нашей семье, почему бы с мамой не потанцевать?
— Конечно. — Отец протянул Орселю мою свободную руку, а недопитый бокал сам собой вывернулся из сжатых пальцев и полетел прочь. Оглянуться не успела, как сенатор уже обнял за талию и вывел меня в центр зала.
Музыка заиграла, паркет засверкал зеркальным блеском, высветив под ногами ровный гладкий круг. И огни, освещавшие зал, слегка приглушили яркость, а участок, где закружились мы, оказался залит светом. Сенатор вел, и, послушная музыке и его рукам, я устремлялась следом. Первое вступление, несколько поворотов, и, когда мы завершили фигуру, другие пары стали присоединяться к танцу, а Орсель завел разговор:
— Арто много рассказывал о вас.
Что, правда? Я, бесспорно, верю вам, сенатор.
— Упоминал исключительно как о самой очаровательной тэа в гимназии.
Арто? Да конечно! Так что вам от меня нужно?
— Полагаю, у столь прелестной девушки нет отбоя от кавалеров, а вашего отца день и ночь осаждают претенденты на вашу руку и сердце?
— На этот вопрос может ответить только папа, я пока не видела ни одного.
Сенатор рассмеялся, словно прежде не слышал шутки веселее.
— Предположу, что у айна Эста опыт избавления от ваших поклонников весьма богатый. И он очень тщательно проверяет всех кандидатов.
А может статься, сенатор абсолютно прав. Пока из возможных женихов был одобрен только один, а про остальных даже речи не заходило. Но неужели их и не было?
— Как думаете, Мариона… вы же позволите обращаться к вам по имени?
— Да, конечно, — ответила с самой вежливой улыбкой.
— Каково отношение вашего отца к нашей семье?
Это он сейчас в каком смысле?
— Папа всегда отзывался о вас с большим уважением.
Что еще я могла ответить в такой ситуации? На мой взгляд, Орселям отец благоволил, даже слишком.
— Тогда для нас не будет проблемой продолжать это во всех смыслах приятное знакомство или даже перейти на другой уровень отношений.
А сенатор весьма решительный мужчина. Ведь я всего лишь заикнулась об уважении.
— Другой уровень? — Я сделала невинные глаза и похлопала ресничками.
— Более близкий, — выразительно ответил он, и прозвучало это очень многозначительно. Однако стоило только задуматься, как бы повежливее вывернуться из рук сенатора и удрать на другой конец зала, подальше от подробностей, Орсель-старший, глянув поверх моей головы, с задумчивой улыбкой произнес: — А вот и мой сын, Мариона.
Он провел меня в танце так, чтобы оказалась лицом к стене, возле которой и замер сложивший руки на груди Арто. Молодой человек наблюдал за нами столь пристально, будто на наших лицах пытался прочитать ответ на самый важный вопрос вселенной.
— Позволите? — Занятая созерцанием Орселя-младшего, я не услышала, как затихают музыкальные аккорды, но сенатор сориентировался за меня, очень ловко проводив не на прежнее место рядом с родителями, а подведя прямо к сыну: — Арто, развлеки нашу гостью, или так и будешь стены подпирать?
Когда теперь уже Орсель-старший вложил мою ладонь в руку сына, я ощутила себя неким переходящим призом. Впрочем, Арто протеста не выказал, как только музыка вновь заиграла, он вывел меня на паркетный круг. При этом выглядел он довольно хмуро, молчал и обнял мою талию еще крепче сенатора. Возникало стойкое ощущение, что, являйся Арто чувствительной девицей, он бы сейчас принялся кусать губы. Естественно, между девицей и мужественным теоном была огромная пропасть, а потому никаких проявлений внутренних переживаний Арто не выказал, разве только стиснул в объятиях столь крепко, что я буквально взмолилась:
— Теон Орсель, не могли бы вы чуточку ослабить вашу хватку?
Арто мигом вернулся к действительности из страны своих грез и удивленно взглянул на меня.
— Уже дышать сложно, и я вот-вот посинею.
Орсель расслабил пальцы, и они перестали впиваться мне под ребра, отчего я облегченно вздохнула. Однако вновь не дождалась комментариев со стороны вечного задиры. Танцуя со мной, он то и дело кидал взгляды в сторону отца и непривычно молчал, даже не пытаясь подначить.
— А где ваша досточтимая матушка? — попыталась завязать светскую беседу. — Полагаю, она тоже нас встретит сегодня?
На меня в ответ бросили такой взгляд, словно из всех возможных тем для разговора я выбрала самую неудачную.
— Она нездорова, — коротко отозвался Арто.
— Очень жаль. Рада, что вы и ваш отец в добром здравии. Ой!
Мою талию вновь крепко сжали.
— Хочешь совет, Эста?
— Смотря какой… Теон Орсель, вы опять пытаетесь меня раздавить.
— Убеди своего отца даже на пушечный выстрел не приближаться к моей семье.
— Это очень странный совет.
— Можешь и дальше смеяться, Эста, ты ведь так любишь развлекаться, но если продолжите знакомство с уважаемым сенатором, очень скоро ты совсем позабудешь про смех.
И на этой, я бы сказала, угрожающей ноте Арто ухватил меня за запястье и резко закрутил, хотя предполагалось, что изящный оборот вокруг оси я должна сделать сама. На этом танец окончился, Орсель поклонился мне и проводил именно туда, куда надо, к моим родителям.
Весь этот странный разговор не шел у меня из головы до самого окончания вечера, который, несмотря на отсутствие хозяйки, прошел совершенно замечательно. То есть все было продумано в высшей степени детально, чтобы не дать гостям скучать, включая даже представление лучшей театральной труппы Сенаториума. Орсели определенно не скупились и точно не экономили на организации приемов, поскольку даже в качестве декораций использовались не муляжи. Если дерево, то настоящее, спиленное явно по просьбе самого сенатора, поскольку в окрестностях города запрещалось трогать парки без особого разрешения, а если море, то реальный бассейн, заполненный (я уверена) именно морской водой.
И хотя Орсель-старший шутил насчет многочисленности своей родни, среди приглашенных я насчитала более половины самых именитых гостей, от сенаторов, занимающих такое же высокое положение, как и сам хозяин, до верхушки судебной власти. На прием собрались представители новой и, что странно, старой аристократии. Я была удивлена, приметив среди приглашенных защитников пусть не самых древних, но весьма известных родов. Благо вопрос, так и вертевшийся на моем языке, сенатору задал отец:
— До нас доходили слухи, что в Сенате складываются весьма напряженные взаимоотношения с представителями высшей власти, теми же защитниками, но реальность опровергает домыслы. Вижу, вы поддерживаете связь даже с ними.
— К чему лукавить, ведь мы с вами старые приятели. Не со всеми, к сожалению, удается поддерживать хорошие отношения. Представители Сената, и я в том числе, желают положить конец распрям, ведь это очень влияет на нашу совместную работу, однако есть гордецы, которых древность рода заставляет попросту терять голову.
— Я заметил, что самых родовитых аристократов, не будем называть их имена, здесь нет.
— Они каждый раз отвечают отказом на наши приглашения. Это так досадно. Однако мы не перестаем делать шаги навстречу.
— Прекрасно вас понимаю и уважаю это стремление ради блага страны, но что поделать, если некоторые спесивцы не сознают таких важных моментов.
— Вы правы. Как ни прискорбно, но они вынуждают нас задумываться о том, чтобы изменить сложившуюся и хорошо зарекомендовавшую себя законодательную систему. Что поделать, если факт остается фактом: защитники и их наследники сильно изменились с древних времен.
— Я слышал об этом.
Честно говоря, мне было неприятно присутствовать при этом разговоре, но и уйти казалось невежливым, а сенатор в силу своего чрезмерного гостеприимства часто подходил к нам с родителями и заводил непринужденную беседу, интересуясь мнением о приеме и задавая сотню других вопросов. И хотя на танец ни он, ни его сын меня больше не приглашали, однако я была уже сыта вниманием обоих. Сенатор лучился доброжелательством и был крайне предупредителен, а Арто попросту сверлил меня глазами весь вечер, и я окончательно уверилась, что Орсель-младший задумал сменить подход.
Это молчаливое наблюдение выводило из равновесия сильнее привычных подколок. К концу приема я попросту не выдержала и сама отправилась туда, где в данный момент находился Арто. Остановившись неподалеку, сделала вид, что любуюсь видом из окна, и Орсель-младший тут же оказался рядом. Он остановился по другую сторону оконного проема, прислонился к нему плечом, взгляд при этом вновь устремил на меня. На какое-то время мы словно очутились в изоляции от остального общества в укромном уголке, и я позволила себе высказать вслух собственные мысли:
— Можно попросить вас, теон, не смотреть на меня столь неотрывно и пристально? Возникает стойкое ощущение, будто хотите что-то спросить, однако вы молчите.
— Тебя мой взгляд нервирует, Эста?
— Если вы нашли новый способ изводить меня, то он, признаться, действенный. Но может, уже довольно? Вечер скоро подойдет к концу, выберите другой объект для ваших наблюдений.
— А с чего ты решила, будто я тебя извожу?
— А чем вы занимались последние годы?
— Да что ты заладила, я давно уже к тебе не цепляюсь. Может, мне просто нравится на тебя смотреть!
Тут я как-то сбилась с основной мысли и придирчиво посмотрела на Орселя в поисках усмешки или иного признака явного издевательства.
— Все мыслишь старыми категориями, Эста?
— Старыми? Да вы нарочно обращаетесь так неуважительно, зовете на «ты» и напрочь игнорируете принятое обхождение!
— Издеваешься? Я тебя четвертый год знаю, прикажешь вечно сюсюкать это дурацкое тэа? Что за бред?
— Ах вот как? То есть вы меня таким образом выделяете? Это у вас признак расположения, когда к девушке обращаетесь на «ты» и исключительно по фамилии.
— Я привык так обращаться, и вообще не понимаю, что тебе не нравится.
Надо же! Арто меня, оказывается, чуть ли не в родню записал, выбрав панибратское обращение, и это я к нему цепляюсь, требуя соблюдать все положенные приличия.
— Зануда ты, Эста. Такая правильная стала!
— Четыре года учитесь манерам, и все без толку.
— Заметь, это ты меня сейчас оскорбила.
— Оскорбила? Что ж, прошу прощения, теон Орсель. Полагаю, мне следует поскорее вернуться к родителям, пока не нанесла новый урон вашей тонкой душевной организации.
— Не уходи.
— Что? — Мне показалось, будто я ослышалась.
— Просто побудь здесь со мной, что тебе стоит?
Я растерялась и, хотя уже занесла ногу, чтобы уйти, остановилась.
— Смотри, Эста, покажу тебе одно заклинание.
Арто вдруг взял меня за руку, раскрыл ладонь и что-то быстро нарисовал, легонько касаясь пальцами. Через секунду над ней замерцало изображение маленького полупрозрачного цветочка, который светился и разбрасывал вокруг бриллиантовые капельки. Те, что касались кожи, застывали блестящими камушками.
— Ой! — не смогла сдержать восторга. — Как красиво!
Я подняла взгляд на Арто, а он смотрел, улыбаясь, но такая непривычная улыбка мигом покинула его лицо, когда рядом раздалось: «Развлекаетесь, молодые люди?»
Сенатор тоже улыбался, однако от его слов повеяло холодом.
— Извините, что вынужден украсть его у вас, Мариона, но мне необходима помощь с гостями. Семья Тарин очень желает с тобой познакомиться, сын. Они восхищены твоими успехами.
Он повел рукой, и хрупкий цветочек на моей ладони испарился. Арто поморщился, взглянув на отца исподлобья:
— А издали они повосхищаться не могут?
Сенатор молча поднял брови, и Орсель-младший нехотя зашагал в том направлении, где неподалеку застыла благородная чета с дочуркой лет четырнадцати. За секунду настигнув неторопливо шагавшего сына, сенатор проговорил, казалось бы, негромко, но его слова достигли моих ушей: «И помни о манерах». Почудилось, после этого напутствия спина Арто совсем одеревенела, однако протеста он не выказал и спокойно пошел дальше.
Орсель-старший отвесил мне легкий поклон, словно вновь сетовал на то, что нас прервал, однако неприятный осадок от разрушенного на глазах чуда вызвал у меня совсем не тот вежливый ответ, на который мог рассчитывать хозяин вечера.
— Это был красивый цветок.
Мужчина сразу понял, о чем веду речь.
— Прошу прощения, я развеял его ненароком. Но это лишь копия, Мариона, маленький мираж милого чуда, принадлежащего нашей семье. Не стоит огорчаться.
Не отреагировав на это извинение, я демонстративно удалилась ближе к окну, а сенатор еще раз задумчиво меня оглядел и махнул рукой прислужнику. Тот подбежал с проворством вышколенного слуги и поклонился. Орсель что-то приказал ему и, сделав пасс рукой, очертил вокруг его запястья ломаную линию, засветившуюся наподобие изогнутого браслета, которая мгновенно погасла. Слуга склонил голову и стремительно удалился, а сенатор, заметив, что я за ним наблюдаю, отвесил еще один полупоклон и неспешно ушел к другим гостям.
В самом конце вечера Орсель-старший поблагодарил нас всех за визит и добавил еще несколько фраз о том, какая это честь, что его дом посетило столько выдающихся людей. Благодарственные речи он окончил словами о желании подарить всем гостям приятные безделушки на память, и между нашими рядами тут же засновали проворные слуги. Мы с мамой широко открыли глаза, заметив, что те держат в руках подносы, полные золотых украшений. Фигурные слитки, броши, зажимы, запонки, браслеты и серьги подносились каждому, чтобы гость взял себе «безделушку, которая будет навевать хорошие воспоминания и прослужит еще немало лет ввиду своей прочности». Когда один из таких подносов оказался возле нас, сенатор лично подошел, чтобы с приятной улыбкой заверить пораженных родителей в том, какие это мелочи, ведь ему безумно приятно отметить подобным образом визит дорогих гостей.
— Вы можете видеть на каждом изделии символику нашего рода. Все эти вещицы несут в себе небольшой позитивный заряд и способны поднять настроение в особо грустные моменты. Для вас, оснэ[11] Лориона, изумительно подошла бы эта брошь, как считаете?
Мама растерянно кивнула и позволила сенатору приколоть на ворот платья изящную золотую брошку в форме красивого цветка, показанного мне Арто.
— А вам, Мариона, идеально подойдет вот это колечко. Если желаете, конечно.
Маленькое кольцо с верхушкой в виде того же цветочка выглядело в меру скромно и мило и как нельзя лучше подходило в качестве украшения для молоденькой девушки. Однако сами по себе подарки казались чрезмерным проявлением щедрости. Вечер и так был насыщен событиями и дорогостоящими развлечениями, но, видимо, у сенатора было принято эпатировать своих гостей. А я еще прежде удивлялась, отчего среди светских новостей так часто мелькают упоминания о приемах в доме Орселей, а также о том, как сложно получить на них приглашение. Отказываться с моей стороны было крайне невежливо, особенно под требовательными взглядами родителей, и я кивнула. Сенатор с улыбкой надел мне кольцо на палец и протянул отцу великолепные запонки все с тем же символом.
— Надеюсь, они вам подойдут.
— Благодарю, — склонил голову отец, — какая щедрость, сенатор.
— Что вы, мелочи. — Мужчина быстро огляделся по сторонам, и в этот момент я заметила спешащего к нам слугу, того самого, которого Орсель куда-то отправлял.
Приняв из его рук небольшую коробку, хозяин дома вновь повернулся к нам:
— Позвольте вручить еще одну вещь вашей дочери. Я сегодня имел неосторожность причинить огорчение Марионе, надеюсь, вот этим искуплю свою вину.
— Что вы! — запротестовала мама. — Право же, подарков более чем достаточно.
— Это всего лишь цветок, оснэ Лориона, но преподнесенный от всего сердца. Не хочу, чтобы очаровательная Мариона хранила в душе хоть какие-то неприятные воспоминания об этом вечере.
Повинуясь кивку матери, я взяла блестящую, благоухающую тонким ароматом коробку, в таких обычно доставляли букеты из дорогих цветочных лавок, и присела в поклоне. Наверняка иллюзорный цветок решили заменить чем-то роскошным и редким. Как мило.
— Я безмерно очарован этим знакомством, — обращаясь к отцу, сказал Орсель, — полагаю, дружба вашей дочери и моего сына в дальнейшем поможет укрепить связи между нашими семьями и еще не раз нам выпадет удовольствие общаться в более уютной обстановке.
— Я тоже надеюсь, — с многообещающей улыбкой отвечал отец, а после мы сердечно распрощались с гостеприимным хозяином и прошли к своему экипажу.
Уже внутри, когда родители устало откинулись на удобные мягкие спинки, я раскрыла бумажную коробку и ахнула.
Пространство кареты заискрилось от света, струящегося с хрустальных лепестков очаровательного нежного цветочка, только не иллюзорного, а самого настоящего.
— Это нужно немедленно вернуть! — разволновавшись, воскликнула я.
— Мариона, — строго сказал отец, — принятые подарки не возвращают. Ты уже взяла коробку.
— Я полагала, что здесь обычный букет!
— Ты слышала слова сенатора, подарок сделан от всего сердца. Мы рискуем сильно оскорбить Орселя.
— Отец прав, Мариша, — мягко сказала мама, — мы не можем его вернуть.
— Как вы не понимаете, это фамильная ценность!
— В том-то и дело, что понимаем, — загадочно проговорил папа и махнул рукой. — Пустое, дочь, одной больше, одной меньше. Разве мы вправе оспаривать выбор тех, кто так распоряжается собственностью? Это их право, их выбор.
Растерянно взглянув на него и на маму, я закрыла коробку крышкой и уставилась в окно тронувшегося экипажа. По ту сторону, прямо напротив сверкавшего огнями дома сенатора, медленно уплывал в темноту красивый старинный особняк, непоколебимо стремящийся ввысь. Такой гордый и неприступный, но грустный в своем одиночестве.
— Вы уверены, Мариона?
— Да, конечно. Согласно правилам школы, мы можем отказаться от одного дополнительного урока и выбрать другой, на свое усмотрение.
Директор был явно удивлен моей осведомленностью, а я не поленилась изучить толстую книгу со сводом правил, в которую прежде и не думала заглядывать.
— Уроки магической защиты пользуются большей популярностью, чем факультатив художественного оформления интерьера. К тому же арис Лоран преподает основы обороны и самообороны. Сейчас даже стоит вопрос о введении этого предмета в список обязательных для девушек, ведь у юношей нагрузка по магзащите намного выше.
— Все же роль женщины в другом, вы не согласны? Потому и оба крыла разделены, и список занятий у нас с гимназистами разнится.
— Но отчего такая резкая перемена? Большинство тэа как раз стремятся увеличить число часов, отведенных на этот предмет. У меня масса заявлений от гимназисток с вашего и младших курсов. Старшие же просят ввести магическую защиту и у них.
— Но раз до сих пор не ввели, я могу поменять класс. Например, теоретическая часть была для нас обязательной, а когда поставили практическую, то и мысли не возникло, будто от нее можно отказаться. Не посмотри я свод правил…
— Но, право же, чем вам не нравится этот урок? Вас чем-то обидел учитель?
— Разве арис Лоран в состоянии кого-то обидеть?
— Тогда я не понимаю причины. Чем в дальнейшем вам может пригодиться умение оформлять интерьеры?
— Для девушки это очень важное умение. Вот, например, мы недавно были на приеме у сенатора Орселя. Особняк просто поражает великолепием отделки.
— Так вы находитесь под впечатлением? Все ясно. Кто же не наслышан о приемах сенатора. Ну, как пожелаете, Мариона. Более не буду вас отговаривать. Поставьте подпись вот здесь, под своим заявлением, и с этой недели можете посещать другой урок.
— Благодарю, — произнесла я с достоинством, склонилась над бумагой и сделала росчерк внизу страницы, борясь с душившим меня желанием порвать это дурацкое заявление на тысячу кусочков. Только как бы это выглядело? Пришла, подала, а затем сама и уничтожила?
Отказаться от магзащиты было пока единственным способом, найденным мной, чтобы держаться от Эсташа подальше. Ведь если в школе я могла его избегать, то на уроках точно не вышло бы. Жаль, в это время не было в расписании иного, более полезного факультатива, чем интерьер. Признаюсь, учиться ставить щиты или иным образом защищать себя казалось мне намного интереснее. Вот только как в таком случае уберечься от исполнения собственного желания?
Выйдя от директора, я с досадой скомкала второй экземпляр заявления и запустила им в раскрытое окно. Ну что за глупый дар мне дан? Как он работает? Почему это желание исполнилось, а вот другие не спешат?
В душе теплилась слабая надежда на ошибочность моих выводов, однако стоило только вспомнить, как, отправившись купаться, вдруг случайно наступила на отросток хищного ловца и оказалась у Архъаны, а во время экскурсии из-за легкого толчка отлетела именно к той части зеркальной стены, за которой крылся проход к низшему, как сомнения испарялись без следа. Одно происшествие еще куда ни шло, но два подряд! Не бывает таких совпадений. По крайней мере, за мной раньше не наблюдалась способность притягивать к себе крупные неприятности. И ведь тен Лоран каждый раз оказывался рядом. Как объяснить подобное логически? Да никак!
Шагая по ступенькам, я пыталась совладать с досадой и злостью на себя, ведь мне тоже, как и остальным девчонкам, очень нравились уроки магзащиты. А интерьер на кой мне сдался?
Мимо, задев плечо кончиком крыла, промчался бумажный голубь. Он явно выпорхнул из кабинета директора и полетел с посланием к кому-нибудь из преподавателей. Ой! А почему к кому-нибудь? К Эсташу он полетел. Понес сообщение о том, что одна из учениц выбрала иной предмет и следует внести соответствующие изменения в список класса. Директор к тому же мог пригласить тен Лорана к себе. Наверное, в таких случаях принято спрашивать учителя о возможных причинах, побудивших гимназиста предпочесть другой урок. Полагаю, мне лучше поспешить.
Перескакивая через ступеньку, прибавила скорость и достигла подножия лестницы, когда к ней еще никто не подошел. Запыхавшись, я вертела головой по сторонам, пытаясь определить, откуда может явиться Эсташ. Скорее всего, со стороны преподавательской башни, а значит, нужно идти в другом направлении. И, повернув направо, снова прибавила шагу. Уже в самом конце коридора, когда оглянулась в последний раз, показалось, будто заметила вдалеке высокую мужскую фигуру, но задерживаться и всматриваться я не стала.
— Ты выглядишь усталым? Не спал этой ночью? Снова прочесывал подземные ходы?
— Меня беспокоит ситуация, Олайош. Сперва хищное растение на территории школы, затем низший в музее, который ежегодно посещают наши ученики.
— Я регулярно проверял старые ходы, но там до последнего времени все было спокойно. Однако на всякий случай закрыл колодец между двумя уровнями и сменил код на люке, что ведет под землю.
— Поменял код в мужском крыле?
— Конечно. Ведь я спускался оттуда. Хм, полагаешь, и в женском следует поменять?
— Не помешает.
— Что тебя напрягает, Эсташ?
— Я ощутил землероек. Они пытались прогрызть стены и открыть проход в подземные коридоры.
— Много?
— Три штуки.
— Да откуда они взялись?! Ведь, уверяю тебя, все было спокойно.
— Именно что было. Это не случайности, Олайош, довольно убеждать себя в обратном. Твари не просто так взялись из ниоткуда и ползут к башням. Это новый виток. Пора поднять вопрос о временном закрытии школы.
Занятия по картографии вел у нас Аллар, и я, признаться, эти уроки обожала. По сути, что интересного может быть в ландшафтах Кенигхэма? Это зависит от подачи материала. Олайош умел рассказывать и показывать очень увлекательно. К тому же он никогда не придерживался скудной программы, читал лекции не согласно скучным учебникам, а по собственным заметкам. Он мне рассказывал, что в молодости много путешествовал и любил вести записи о своих приключениях. Обещал написать мемуары, когда придет пора ничего не делать и просиживать все дни напролет у камина. Однако представить активного Аллара, который бездельничает, покачиваясь в кресле-качалке, я, хоть убей, не могла. Ему всегда и до всего было дело, по любознательности он мог дать фору любому молодому теону, а уж по умению проникать в суть вещей я не знала ему равных. И еще, как любой защитник, он пользовался каждой возможностью, чтобы дополнительно преподать нам необходимые навыки, способные выручить в сложной ситуации, например, ориентировании на местности.
Признаться, до появления Эсташа Аллар был самым популярным учителем на курсе. Конечно, насчет него девчонки не строили матримониальных планов, поскольку мужчину сорока восьми лет молоденькие тэа не рассматривали в качестве потенциального мужа, однако любили его абсолютно все. А как было не любить, если даже наказание за неподготовленное домашнее задание он мог превратить в веселую забаву. Вот как сейчас.
— Что же вы, тэа, не запомнили названия звезд? А если заблудитесь ночью, как будете определять направление?
— Арис Аллар, как же я могу заблудиться ночью, если в это время нам запрещено покидать гимназию? — отвечала Аделаида.
Подозреваю, она потратила все время подготовки домашнего задания на практические занятия по магзащите. Любовь нашей старосты к Эсташу достигла той степени, когда девушке хотелось заниматься исключительно одним предметом и позабыть про все остальные.
— А вот давайте представим, тэа, что некий молодой человек позвал вас на свидание.
— Какой молодой человек?
— Допустим, он был высокий, стройный, с глазами цвета морской глубины и волосами оттенка медовой карамели.
Я закрылась учебником, пряча улыбку, а многие девчонки завздыхали. Аллар в точности обрисовал внешность Эсташа. Аделаида заметно приободрилась, глаза сделались томными и мечтательными.
— И этот молодой человек говорит, что мечтает увидеть вас и прочитать вам стихи при луне. Он предлагает встречу вечером в выходные у городского оврага.
— Постойте… Оврага, что за пустырем? А почему не в городском кафе?
— Чтобы романтичнее было читать стихи.
— А-а-а… А что дальше?
— Вечереет, вы пробираетесь на пустырь, а затем следуете дальше к оврагу, но плутаете в разросшихся на берегу кустах, поскольку луну закрыли тучи.
— А разве возле оврага растут кусты?
— Конечно, с южной стороны.
— Но я шла через пустырь, почему же свернула не туда?
— Именно! Вы шли, шли, затем луна спряталась за тучи, и вы сбились с дороги, оказавшись по южную сторону от пустыря, и заплутали в незнакомых зарослях. При себе не оказалось магической броши для освещения дороги, ведь вы стремились добраться незаметно. А чтобы легче все это представить, давайте рассмотрим наглядно.
Аллар подошел к моей любимой части урока, и я даже привстала со скамьи и подалась вперед, чтобы лучше видеть.
На его занятии наши столы выстраивались полукругом вокруг учительского места, где Олайош представлял свои наглядные пособия.
— Вот…
Над столешницей возникла настоящая панорама сумрачного пустыря и сам овраг. Луна пряталась за тучами, и полупрозрачная проекция слегка мерцала, однако каждая деталь виделась отчетливо. Тоненькая девичья фигурка пробиралась между зарослями, отдаляясь от места встречи.
— Я иду не в ту сторону! — разволновалась Аделаида, указывая на проекцию.
— Действительно!
— Но почему?
— Вы не знаете направления.
— Но как же! — Староста была жутко расстроена. — Он ждет, а я заблудилась! — Она подбежала к столу и попыталась развернуть иллюзорную фигурку девушки в другом направлении, но та упорно поворачивала обратно. Тогда тэа подхватила на ладонь фигуру мужчины, неподвижно стоявшего на краю оврага, и постаралась переставить ее поближе к удаляющейся девушке. Не сработало. Стоило поставить фигуру перед пробирающейся через кусты иллюзией, как она исчезла и вновь оказалась на берегу обрыва.
— Что же мне делать? — чуть не плача, воскликнула гимназистка.
— Определить верную дорогу по звездам.
Панорама обрыва исчезла, и возникло темное звездное небо, на котором ярко мерцали три звезды, формирующие собой пирамиду.
— Это очень просто. Достаточно выучить три названия и запомнить, в какой стороне света они находятся. Затем вы сориентируетесь, куда именно вам нужно идти. Давайте, тэа, повторяйте за мной…
Что и говорить, уроки Аллара мне всегда очень нравились. И одно у них с Эсташем было общим: оба точно знали, на что надавить, дабы заставить нас учиться.
После занятия я подошла к Олайошу, чтобы напроситься на консультацию. Любимый преподаватель, который обычно всегда отвечал согласием, вдруг неожиданно отказал:
— Извини, Маришка, до конца этой недели очень занят.
Заметив, как я погрустнела, он ласково потрепал по голове и пообещал:
— Но на следующей непременно постараюсь найти для тебя свободный вечер.
Это означало, что разговор о жрицах вновь откладывался на неопределенный срок. А еще мне показалось, будто всегда бодрый Аллар несколько утомлен. Морщинки под глазами обозначились резче, обрисовавшись тонкой сеточкой, а борозды на лбу, которые, как я считала, являлись наглядным свидетельством мудрости Олайоша, стали глубже.
— Вы снова плохо спите? Может, беспокоит что-то? Скажите, я обязательно попрошу папу помочь с лекарствами.
— Спасибо, добрая моя девочка, — глаза его зажглись ласковой улыбкой, — но в последнее время, напротив, сплю как убитый. Все хорошо. Иди, Маришка, на следующей неделе непременно устроим консультацию с чаепитием. Но если вдруг явишься без пирожков, замуж точно не возьму, так что намотай себе на ус.
Насмешливое и привычное поддразнивание любимого наставника развеяло неясную тревогу. Я сердечно распрощалась с преподавателем и поспешила к выходу. В свободное время на этой неделе мне тоже было чем заняться.
Все мы готовились к празднику, посвященному дню основания гимназии. Каждый курс готовил свое представление. У нас было решено выступить с песней и танцем. Да, ничего оригинального, однако именно в нашей группе учились лучшие солистки гимназического хора. А если есть девушки, которые чудесно поют, зачем выдумывать что-то еще? Мы с Сешей и другими тэа, которые красивыми голосами похвастать не могли, придумали для песни танцевальное сопровождение. Портило веселую подготовку только то, что кураторшей нашего выступления назначили Эстель. Лучше бы организацией руководила Солоне, она хоть и отличалась строгостью, однако не цеплялась ко мне безо всякого повода.
— Прекратите отвлекаться, тэа Эста! — тут же раздался окрик нашей «Де». — Перед вами поставлена определенная задача, а вы вместо четкого ответа сверлите глазами стену. Я вам велела спуститься со мной в костюмерную. Что вы молчите?
— Конечно, дона. — Я изобразила неуклюжий поклон, насладилась кислым выражением лица преподавательницы и вместе с Сешей последовала за кураторшей в нижние этажи башни, где находилась костюмерная.
Здесь было прохладно и немного пахло сыростью и пылью. Каменные стены, казалось, поглощали свет, шедший от круглых тусклых светильников, и он рассеивался где-то под высоким потолком.
— Нужно выбрать для всей группы одинаковые платья. Подберите по размерам, вот список.
И, сняв с себя таким образом все хлопотные обязанности, она строго наказала Сеше:
— Надеюсь на вас, как на более серьезную, Селеста. — Подруга и правда всегда обращалась к Эстель с должным уважением. — Мне нужно пойти помочь нашим мужчинам, — последнее слово она выделила с особой гордостью, — со сценическим инвентарем. Я буду в помещении по соседству. Не шумите и не тратьте понапрасну время. Вернусь за вами через час. Надеюсь, к тому моменту управитесь. Без меня никуда не уходить. Это понятно?
Мы с подругой присели в поклоне, удостоившись еще одного строгого взгляда напоследок, а затем Эстель вышла, а мы с веселым хихиканьем принялись рыться в груде одежды. Часть костюмов висела ровными рядами на вешалках, другие лежали сложенными в большие картонные коробки, а еще у дальней стены шел ряд широких полок, на которых тоже громоздились горы вещей.
Сперва, начихавшись от пыли, мы просмотрели несколько коробок, а затем принялись вприпрыжку носиться вдоль вешалок. Вели мы себя точно не как благовоспитанные тэа, но, получив от нашей «Де» недвусмысленный приказ быть паиньками, всячески старались его нарушить. Под конец я даже вскарабкалась на полки, цепляясь за них как обезьянка, притом что длинное ученическое платье путалось в ногах. Просто на самом верху углядела один большущий бумажный пакет, в который было что-то завернуто. Бумага, прежде явно белая, давно пожелтела. С громким шлепком тюк грохнулся на пол; когда за него потянула, за стеной в этот момент тоже громыхнуло, словно упало нечто тяжелое. От неожиданности разжав пальцы, я приземлилась аккурат на гору вещей. Они смягчили мое падение, а Сеша уже подбежала и принялась стаскивать меня с лопнувшего пакета.
— Маришка, не ушиблась?
— Нет.
— Что ты там нашла?
— Пока не знаю.
И мы незамедлительно сунули любопытные носы в дырку, проделанную в шуршащей бумаге.
— О, что это за наряды?
Селеста вытащила наружу длинное легкое платье белого цвета. С открытыми плечами и глубоким декольте, оно имело разрезы по бокам и выглядело в высшей степени привлекательно. Особенно для юных тэа, которым непозволительно было не то что оголять плечи, но даже думать об этом. По крайней мере, до окончания гимназии.
— Неужели кто-то в подобном выступал, как считаешь? — спросила подруга.
— Маловероятно. Да разве нас выпустят в таком на сцену?
— Но их тут много. Хватило бы на весь класс. — Селеста любовалась платьем.
— Это точно. Знаешь, мне кажется, они очень давно здесь лежат. Когда к материи прикасаешься, пощипывает магией.
— Считаешь, кто-то сгрузил платья тысячу лет тому назад и защитил материю от старения?
— Не знаю. Но эти наряды определенно не в моде в наше время. Слишком откровенные, а на прочих вещах нет защиты.
— Странно, конечно. Но нам такие для выступления не подойдут. Разве только примерить, просто посмотреть, как они сидят.
— А время есть? А то Эстель вернется, опять начнет причитать: «Что вы, тэа Мариона, творите! Где выбранные наряды?»
— Все равно будет чем-то недовольна.
За стеной в этот миг опять громыхнуло.
— Чем они там занимаются?
— Кажется, в том помещении еще и старую мебель складируют. Думаю, освобождают декорации.
— Скорее роняют.
— Ой, Маришка, смотри, какая здесь по лифу вышивка идет. Золотой нитью.
— Красота! Это точно мой размер, Сеша!
— А моего нет? Я тоже хочу примерить. Они все какие-то длинные. Я бы в таком платье перед Эсташем станцевала.
— А он бы опять сквозь тебя смотрел.
— Не смог бы. Чего здесь стоят одни только разрезы по бокам юбки, а декольте!
Подруга рылась в пакете, пытаясь отыскать платье для себя.
— Маришка, дай мне твое. Остальные еще длиннее.
— А не дам! — Я показала подруге язык и, по-быстрому стянув ученический наряд, принялась надевать белое платье.
— Вот вредина!
Завязав на спине красивый бант, я перешагнула через ворох одежды и стала пробираться между рядами вешалок.
— А где здесь зеркало?
— Снаружи есть. Я видела, когда мы сюда заходили. Древнее такое, громоздкое и на ножках. Его, наверное, со склада вытащили.
— Хочу посмотреть, как это платье сидит.
— Пошли потихоньку, чтобы Эстель нас не услышала.
Выглянув из двери и осмотрев пустой коридор, мы на цыпочках выбрались наружу и побежали к старинному комоду с высоким зеркалом.
Я остановилась, оглядывая совершенно простое по крою легкое платье, изумительно облегавшее фигуру. Оно не только красиво обрисовывало грудь и тонкую талию, но и очень привлекательным образом открывало при ходьбе ноги до середины бедра.
— Ой, Маришка, в таком точно не выпустят танцевать.
— А было бы очень красиво, — восторженно выдохнула я. — Представь себе весь класс в таких нарядах.
— Только прическа никуда не годится, — заявила Селеста и больно дернула за волосы, срывая заколку.
— Сеша!
— Это тебе за вредность. — Подруга растрепала локоны и сунула заколку в карман.
— Отдай!
— Не-а! Теперь образ в самый раз, наши преподаватели упали бы в обморок.
В этот момент за спиной и правда что-то грохнуло, а мы быстро обернулись.
Из распахнувшихся настежь дверей склада вышли учителя, несшие тяжелый шкаф. Преподаватель стихосложения, поддерживающий мебель с левой стороны, увидел меня, замершую у зеркала, и от шока разжал руки. Ножка шкафа подломилась, он стал заваливаться на выбежавшую следом Эстель, та завизжала, но падение громоздкой мебели замедлилось, благодаря кому бы вы думали? Эсташу тен Лорану, удержавшему неподъемный предмет.
В узком коридоре установилась тишина, а участники этой немой сцены замерли в безмолвном и неподвижном созерцании. Преподаватель стихосложения, не отрываясь, глядел на одетую в откровенный, странный наряд ученицу с неприлично распущенными волосами, Эстель открывала и закрывала рот, стремительно наливаясь краской, а Эсташ отпустил шкаф, выпрямился и медленно оглядел меня с ног до головы.
И мгновенно стало холодно и жарко. Озноб пробирал от ощущения грядущего грандиозного скандала, ведь Эстель и наш учитель стихосложения застали меня в совершенно неподобающем виде, а жаром распалял взгляд Эсташа. Серьезно-задумчивый, пронзительный, задевающий самые потаенные струны души, взывающий к запрятанным в темные-претемные закоулки сердца чувствам. Внимательный, волнующий и одновременно невыносимый. Я продержалась не дольше минуты и опустила глаза. Хуже всего, что растерялась вовсе не по той причине, которая была столь очевидна для других, — гимназистка в неподобающем виде предстала перед мужчинами-учителями. Хуже, все было намного хуже — я потерялась в его взгляде. Чистом, глубоком, совершенно нечеловеческом, поскольку люди, даже самые сдержанные, подвластны слабостям и маленьким порокам. У состоявшихся взрослых мужчин не бывает столь чистого прозрачного взгляда и столь затягивающих в стремительный водоворот эмоций глаз. Кажется, я пропала. Совершенно, бесповоротно и окончательно.
Мне следовало сперва попятиться, а после стремглав кинуться в направлении костюмерной, а я потупилась, прижала руку к груди, удерживая в ней заходящееся бешеным ритмом сердце, и перестала понимать, что в этом коридоре мы не одни. Селеста спасла меня. Пользуясь всеобщим смятением и молчанием учителей, она ухватилась за пояс откровенного наряда и стремительно потащила меня спиной назад. Благо я не споткнулась, не врезалась куда-то и ни за что не зацепилась, а благополучно влетела следом за Сешей в костюмерную. Здесь все, на что достало сил, — это упасть на распотрошенный тюк с белыми платьями, сжать руками изо всех сил голову и зажмуриться. Но даже этот маневр не помог забыть взгляд защитника. И жар, пробиравший даже сквозь холод и озноб, сейчас разворачивался в груди слепящим смерчем. Меня трясло и лихорадило, но исключительно в душе. Сердце продолжало трепетать и биться, силясь вырваться из ловушки слабого и податливого девичьего тела. Кожа казалась обжигающе холодной, а внутри бушевал огонь. Я оказалась не в состоянии даже отреагировать на скрип отворившейся двери.
— Наказаны, тэа Эста! — гадюкой прошипела Эстель и с силой захлопнула дверь, словно отрезая себя от испорченной и нескромной девицы. Но я не откликнулась и на этот выпад. Мне грозила серьезная кара, а я по-прежнему находилась в трансе, плавясь в мареве желаний и разбуженных чувств.
Ради всего святого! Неужели достаточно одного лишь взгляда, чтобы перестать сознавать себя? Разве можно потерять страх перед суровым наказанием из-за медленного, пристального осмотра, когда мужские глаза пробегают от кончиков твоих туфель, выглядывающих из-под длинного подола, вверх по легкой облегающей материи до стянутой белым поясом талии, животу и подчеркнутой низким вырезом груди, а после — к лицу. Короткий, но показавшийся бесконечным взгляд глаза в глаза, и у меня напрочь отбило способность ощущать себя в этой реальности, понимать, чем грозит глупая выходка и желание просто примерить старое платье, испарилось даже чувство самосохранения. Мне следовало броситься за Эстель и извиниться, объяснить собственное поведение, представить все именно в том свете, в каком изначально и затевался веселый девичий каприз, но я не сделала даже попытки двинуться с места. Сидела на груде вещей, обняв руками плечи, и быстро-быстро дышала, пытаясь протолкнуть побольше кислорода сквозь стиснутое спазмом горло.
— А я ведь просила, Маришка, — обиженно проговорила Селеста, и ее слова оказались первыми, что дошли до моего затуманенного разума. — А ты ответила, ему и дела нет до наших нарядов. Нарочно, да? Ведь я заметила, как он посмотрел.
— Что ты говоришь, Сеша? — Голос прозвучал надтреснуто, а интонации показались незнакомыми и фальшивыми.
— Ему все равно, да? На него ничего не действует? Хоть в купашки обрядись, хоть вот в такое платье! Зачем ты меня обманывала? Ведь мы подруги!
— В чем обманывала?
— Ты притворялась, будто тебе плевать на него. Словно это остальные сходят по учителю с ума, а тебе нет дела до таких глупостей. Была против наших инициатив, а после даже отказалась посещать его уроки. Это все нарочно! Исключительно для того, чтобы выделиться на нашем фоне! Все мы его обожаем, одна ты старательно избегаешь общения. Я полагала, будто действительно считаешь наши чувства неразумной девичьей влюбленностью, а оказалось иначе.
— Не могу понять, в чем ты меня обвиняешь? Что оказалось иначе?
— Он нравится тебе! Не меньше, чем всем нам. Я видела, как ты отреагировала, как смотрела на него!
— Сеша, ты не права. Я мало что видела. Даже спроси меня сейчас, в какой одежде был арис Лоран, и не смогу тебе ответить.
— Не ври! Хотя бы мне не ври, Мариона! Ты нарочно не дала примерить платье, неужели рассчитывала на эту встречу? Разве можно было не заметить, что сегодня он был особенно красив, потому что выглядел таким настоящим! Не идеальным с иголочки, как во время занятий, а удивительно человечным. Не обратила внимания, что закатанные рукава рубашки обнажают изумительные мускулы на его руках, а прическа, всегда аккуратная, взлохмачена, и отдельные пряди красиво падают на лоб? Ты даже упустила из виду, как он в одиночку удержал невероятно тяжелый шкаф? Ведь говорила мне, будто тебе все равно, а сама точно рассчитала момент, когда следует нарядиться в откровенный наряд и оказаться в коридоре.
— Эти обвинения совершенно беспочвенны, Селеста! Откуда мне было знать, что мужчины, которым бросилась помогать Эстель, это тен Лоран и учитель стихосложения.
— Какое значение имеет, кто оказался вторым? Любая из нас могла бы просчитать, что одним из помощников будет именно Эсташ. Да наши учительницы беспрестанно просят его о помощи, хоть в мелочах, хоть в важных вопросах. А некоторые совершенно от него без ума, та же Эстель!
— Сеша, послушай, я правда далека от ваших вычислений. Никогда не пыталась поймать тен Лорана где бы то ни было. Напротив, стараюсь просчитать, где его не будет.
— Ты вновь бессовестно лжешь!
— Мне не к чему лгать! Пойми!
— Ты тоже мечтаешь стать сабен Лоран однажды!
— Не мечтаю!
— Не верю!
— Не мечтаю! Глупо желать того, что никогда не сбудется. И если полагаешь, будто я могу врать лучшей подруге, возможно, его письмо тебя разубедит? Настоящее, с фамильной печатью.
— Какое письмо?
Ах, как же горько было признаваться, но еще горше оказалось видеть недоверие Селесты.
— То самое, в котором глава обедневшего рода отказался жениться на мне, даже несмотря на размер приданого.
Последние слова я прокричала. Они звенели в ушах еще долго после того, как Сеша молча и недоверчиво воззрилась на меня. А мне вдруг стало так горько, что оставалось лишь уткнуться лицом в ладони, пряча капельки слез, так некстати потекших по щекам.
— Отказал?
— Как и всем претенденткам, о которых ты говорила. Наша семья тоже желала породниться с тен Лоранами.
— Но отчего ты не сказала ни слова?
— Обидно, когда тебя отвергают.
— Маришка! — Селеста порывисто подбежала ко мне, упала рядом на тюк и обняла за плечи. — Прости! Прости за все мои слова!
Я отерла лицо и бездумно уставилась в пол.
— Мне нет смысла преследовать защитника, как видишь. А значит, остается лишь держаться от него подальше.
Видимо, Эстель была так возмущена моей выходкой, что у нее даже сил не хватило придумать нечто особенное. Меня наказали по старинке, тем методом, который ныне нечасто применялся в гимназии. Я была лишена ужина, а вместо приема пищи вынуждена была стоять всю трапезу возле стола на обозрении остальных учеников. Эстель чутко следила, чтобы я не посмела присесть или ухватить со стола кусочек еды, хотя девочки, которым было жаль меня, украдкой собирали в салфетку пирожки.
Остаться голодной так себе наказание, ведь не умрешь от истощения, пропустив один прием пищи, и на ногах вполне можно выстоять, пока остальные ужинают, но вот ловить на себе взгляды, возвышаться неподвижной колонной посреди столовой, именно там, где видят все, замечать улыбки, любопытные взгляды, слышать смешки и чувствовать себя уязвленной и униженной было смыслом этой кары. Однако я продолжала стоять, ровно держа спину, подняв выше голову, и ни на кого не смотрела.
Самым тяжелым для выдержки стал приход в столовую учителей. Они проходили через общий зал в свой, отдельный, и не могли не заметить наказанную ученицу. Прежде я прибегала есть в такое время, когда точно знала, что с Эсташем в столовой не столкнусь, а сегодня Эстель не оставила выбора. И он тоже увидел меня, как и остальные.
Оспаривать принятые коллегами наказания для учеников было не принято, чтобы не уронить в глазах гимназистов авторитет старших. Однако исключения все же случались. Когда к нашему столу устремился Олайош, я уставилась в противоположную стену, приметив краем глаза, что тен Лоран тоже остановился в ожидании друга. Лучше бы проявил свой обычный такт и пошел дальше. Именно появление защитника стало худшим испытанием для моей выдержки за весь вечер. Эсташ замер возле входа в другой зал, а Аллар с улыбкой приблизился к стерегущей меня Эстель и будто невзначай, любопытства ради, поинтересовался причиной наказания.
— Она была в неподобающем виде, — достаточно громко ответила преподавательница.
Я избегала смотреть на любимого наставника, но представила, как он возмущенно поджал губы. Олайош не одобрял унизительных методик воспитания. Очень мягко он завел разговор с Эстель, пытаясь склонить ту пересмотреть собственное решение. Проявить милосердие к совсем еще ребенку. Ведь такой мудрой и очаровательной доне не свойственна излишняя суровость. Она портит ореол женственности, всегда окружавший досточтимую де Эстель. Не знаю, почему именно в этот раз преподавательница так взъелась на меня, но только уговоры Олайоша совершенно не действовали. Она была непреклонна. Меня же попытки Аллара спасти от унизительной участи расстраивали еще больше. Хотелось заявить: «Ну что вы ее уговариваете? Она не стоит даже минуты вашего внимания, не тратьте понапрасну время. Лучше уходите и, очень вас прошу, заберите с собой друга. У меня больше сил нет выдерживать его взгляд».
Сил и правда не осталось. Я чувствовала — он смотрит, и это было совершенно невыносимо, настолько, что в один момент сорвалась и повернула к нему голову. А потом столовая покачнулась, в ушах раздался гул, перед глазами заплясали мушки. Так неожиданно и внезапно мне вдруг стало очень плохо. Состояние на грани обморока, когда устоять на ногах оказалось невозможно. Я стала заваливаться назад, а Олайош поймал и поднял на руки.
— Дона Эстель, девочке плохо!
— Это притворство!
— Вы уверены? — Мне слышался и гнев, и сарказм в голосе обычно мягкого и корректного Олайоша.
— Я полагаю…
Фразу Эстель не договорила. Видимо, мой вид ясно свидетельствовал о полнейшем отсутствии какого-либо притворства.
Аллар более не стал разводить церемонии, а принялся отдавать приказы.
— Что сидим, тэа? Подставьте стул вашей подруге.
Вокруг поднялась суета, заскрипели ножки, заходил ходуном стол, все бросились помогать. Олайош бережно усадил меня на непонятно как оказавшийся в столовой стул с подлокотниками и мягкой спинкой вместо привычного табурета, придвинул его к столу и принялся подвигать поближе самые вкусные блюда.
— Так, Маришка, тебе необходимо отдохнуть и хорошенько поесть, а иначе придется отправляться в лазарет.
— Мариша, держи водичку. — Кто-то придвинул мне стакан.
— Она не замерзла? — Поверх ученического платья накинули теплую шаль. Кто вообще носит шерстяные шали в середине лета?
Все эти мелочи грели душу приятными проявлениями заботы. Когда я открыла глаза, обнаружила перед собой гору пирожков на тарелке. Однако вот что странно, стоило мне оказаться на стуле, как недомогание испарилось. Слабость и головокружение исчезли без следа, будто и не бывало.
Я в принципе не была склонна к обморокам и иным проявлениям телесной слабости, столь излюбленными некоторыми девушками, поэтому не на шутку встревожилась, едва не лишившись сознания при отсутствии какой-либо веской причины. Ведь несмотря на внутренние переживания, физическое состояние было вполне нормальным.
— Ты только сразу не бодрись, Маришка. Ручкой там пообмахивайся, поохай, — низко наклонившись, будто поправляя на моих плечах шаль, прошептал Олайош.
— Это вы? — вскинула глаза на своего героя, спасшего таким чудесным образом от Эстель.
— Куда мне, — усмехнулся Аллар и, подвинув ближе графин с ягодным напитком, отступил. — Давай, Маришка, набирайся сил, только не слишком быстро.
И он отошел, а я попыталась отыскать глазами Эсташа, но заметила лишь широкую спину уходившего в другой зал защитника. Девчонки уже занимали места рядом со мной, сочувственно гладили по рукам, расспрашивали, как себя чувствую, а доне Эстель оставалось только давиться бессильной злобой. Аллар в этот момент как раз подошел к учительнице и в своей галантной манере пригласил сопроводить ее на ужин. Бросив на меня несколько испепеляющих взглядов, Эстель последовала за Олайошем в зал для преподавателей, и, признаюсь, после ее ухода мне стало совсем хорошо.
— Ох, Маришка, ты уже не такая белая, — с облегчением заметила Сеша.
— Ага, а то без кровинки в лице, — вторила ей наша хохотушка Эла даже без тени насмешки.
— Тебе нужно хорошо поесть, — проявила заботу староста.
И стало так приятно, что они искренне переживают за меня, однако мысль о силе воздействия защитников на человека не отпускала до конца ужина. Ведь именно после того, как я повернула голову и взглянула Эсташу в глаза, накатила чудовищная слабость, это остро болезненное состояние. Насколько же велика мощь подобных тен Лорану, если они могут воздействовать на расстоянии и абсолютно незаметно для окружающих?
Так плохо начавшийся ужин завершился для меня самым лучшим образом. Сытая и довольная, я поднялась с подругами в башню, где мы разбрелись по своим комнатам. Несколько девчонок, включая старосту, желая узнать детали происшествия, повлекшего за собой мое наказание, втиснулись в нашу спальню и расселись по кроватям.
Я устроилась на стуле возле окна, слушая, как Сеша живописует яркие события похода за танцевальными нарядами.
— А потом учитель стихосложения уронил шкаф, Эстель покраснела, и пар из ушей повалил, а Эсташ окинул Маришку та-аким взглядом…
— Ой, да ладно сочинять! Он, как обычно, не отреагировал.
— Ничего себе не отреагировал! Тен Лоран Маришкины ноги в разрезах досконально изучил.
— А заодно грудь в декольте, — посмеялась я, подначивая подругу. Мне казалось сомнительным, что Эсташ разглядывал именно так, как описывала Сеша, но припомнить в деталях не могла. У меня тогда из-за жара в голове помутилось и воспоминания смешались.
— Именно! Все разглядел, клянусь вам. Очень уж наряд прельстительный!
— Какой?
— Это дядя так говорит, когда описывает наряды, откровенно обрисовывающие фигуру.
— Нам бы эти платья на выступление — всех бы сразили, — протянула одна из девчонок.
— А после мы все ровным рядком стояли бы вокруг стола, — высказалась староста. — Что с платьями в итоге?
— Их куда-то унесли, — вздохнула Сеша, — я потом спускалась, проверяла, но не нашла.
— Селеста, — выговорила подруге Аделаида, — смотри, тоже схлопочешь наказание. Нам нельзя спускаться на нижние этажи в одиночестве.
— Никто не узнает, ну а вы точно не проболтаетесь. Я спускалась следом за Эстель, но та меня не заметила. Ведь наряды для танцев мы так и не подобрали, вот и стало любопытно, что наша манерница присмотрит.
— И как?
— Балахоны какие-то бесформенные.
— Фу-у, как скучно.
— Как всегда.
— И теперь нам в этих мешках танцевать.
Девчонки погрустнели и замолчали, а за окном вдруг послышался шелест. Оно было распахнуто, так как вечер оказался очень теплым, и внутрь комнаты беспрепятственно впорхнул… Я сперва решила, что это бумажный почтовый голубь, с помощью которых в башни доставлялись приветы от родных и знакомых (допускалась конечно же проверенная почта), однако натурального размера черного роскошного лебедя почтовой птичкой назвать язык не поворачивался.
— Что это за чудо? — вскричали подруги, подскакивая и пытаясь дотянуться до парящего под потолком лебедя. — Из чего он сделан? Это просто изумительно!
Лебедь тем временем покрасовался, сделав круг, и, пролетая надо мной, уронил в раскрытые ладони длинную коробку, после чего осыпался на пол блестящими черными блестками.
— Вот так доставка! — ахнула Аделаида.
— Кто-то явно не поскупился на почтовые расходы.
— Маришка, это отец тебе такие отправления посылает?
— Нет. — Я тоже была в замешательстве. — Папа использует обычные методы отправки.
Я потянула за ленточки, и коробка мгновенно раскрылась, а ее стенки сложились в форме широких лепестков. И это тоже было весьма оригинально, но только мало кто обратил внимание на коробку, поскольку комната заполнилась восторженными ахами и охами. В коробке оказался букет из кристальных цветов. На тонких прозрачных стебельках с узкими хрустальными листочками покачивались некрупные, ограненные в форме капель чашечки из восьми лепестков. Они были полураскрыты, и внутри перекатывались слезинки ароматной росы. Эти одни из самых редких и дорогих цветов в нашей стране, которые продавались под заказ лишь в элитных цветочных магазинах Сенаториума, источали божественный аромат. Пахли они для каждого по-своему, его самым любимым запахом. Для меня это оказался легкий аромат ванили.
— Маришка, от кого они? — Сеша замерла за спиной и осторожно тянулась к цветочку, чтобы легонько коснуться кончиком пальца кристального лепестка. — Пахнут чудесно, медовым цветом.
Осторожно переставив на стол букет, уже помещенный в невысокую вазу со специальной голубой жидкостью, я внимательно осмотрела коробку.
— Здесь не написано.
— Может, карточка выпала? — предположила одна из гимназисток.
Мы принялись озираться по сторонам, даже под стол заглянули, а девчонки посмотрели под кровать, пока вдруг одна из них не взвизгнула: «Ой, осторожно! Они шевелятся!» Блестки, оставшиеся после явления лебедя, пришли в движение. Сверкающие черные пайетки устремились к центру комнаты, где все блестящие кругляшки сложились в слова: «Очаровательной ценительнице цветов».
— А подпись, — отчего-то прошептала наша староста. Видимо, Аделаида боялась нарушить красоту момента или потревожить зачарованные блестки. Те, словно отвечая, немедленно сложились в две буквы «А. О.», после чего замерцали и испарились легким сверкающим дымком, не оставив после себя даже мусора, который пришлось бы убирать. Стоило волшебству себя исчерпать, как девчонки загомонили, желая выпытать у меня имя щедрого дарителя.
— Из знакомых А. О. у меня только Арто Орсель.
— Арто?
— Красавчик Орсель?
— Давно он дарит тебе цветы?
— Арто у тебя в поклонниках?
— Нет его у меня в поклонниках, — отмахнулась от гомонящих гимназисток, — он мне никогда цветов не дарил. Хотя… — Я вспомнила последний волшебный подарок. — Дарил недавно, чем очень меня удивил.
— Он решил сделать это традицией?
— Арто к Маришке клинья подбивает? Однако как красиво Орсель умеет ухаживать!
— А девчонки сплетничали, что от него и лишнего комплимента не дождешься.
— Может, все намного серьезнее и мы чего-то не знаем? Признавайся, Мариона, у вас дело идет к помолвке?
— Да бросьте, девочки, уж меня-то о помолвке могли предупредить. Родители не дадут согласия от моего имени, не спросив заранее.
— Что-то подсказывает, будто одну из нас в день визита родных ждет сюрприз, — рассмеялась Аделаида.
— Глупости! — фыркнула я в ответ, однако слова девушки запали в душу и вызвали тревогу.
«Ну отчего до него всегда так сложно добраться?» — сокрушался Олайош, старательно карабкаясь на одну из самых высоких точек гимназии. Конек двускатной крыши был достаточно широк, чтобы пройти по нему прямо до ровного участка, венчавшего слуховое окно. Там-то и сидел защитник, задумчиво оглядывавший горную расщелину. В ней вновь громко завывал и бился ветер, словно нашептывал какие-то слова, звуча при этом сотнями голосов.
— Ну, знаешь, — отдуваясь, Аллар плюхнулся рядом, потеснив защитника, — такими темпами ты скоро на небо заберешься, вот там мне тебя точно не достать.
— Заберусь, — изогнув губы в невеселой усмешке, хмыкнул Эсташ.
— Я не то имел в виду, — тут же помрачнел Олайош, на что тен Лоран равнодушно качнул головой.
На несколько минут между ними воцарилась тишина, а ветер продолжал говорить разными голосами.
— Странное ощущение, словно они до сих пор там, — махнул Аллар рукой в сторону расщелины. — Будто, если прислушаюсь, смогу различить слова.
— Они там, — кивнул Эсташ, — но нам не дано увидеть. Пойманы в ловушку цикличного времени, подобно мне, подобно ему.
— Знаешь, это единственная точка, откуда заметно, что гимназия асимметрична. Для стороннего наблюдателя внизу просто ущелье, и никто не догадается, что прежде на том месте высилось три башни.
— Камни на дне ущелья сточила вода, раньше они больше походили на обломки стен.
— Ущелье тоже разрастается. С этой высоты дна совсем не видно. К тому же там постоянно туман, как в тот день, когда башни рухнули.
Олайошу вдруг стало ужасно тоскливо, даже слезы навернулись на глаза, и он упер локти в колени, закрыв лицо.
— Как же горько думать об этих девочках, — приглушенно промолвил он. — Если не считать наставниц, ведь совсем юные были. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Как же враг подобрался к нам тогда настолько близко?
— Нет хуже предательства самого близкого друга и того, кому верил. Но не будем об этом, Олайош. Я пришел сюда не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Мне нужно обдумать ситуацию, найти выход.
— Я искал тебя, чтобы сказать, — временное закрытие гимназии лучший из возможных вариантов. Самый безопасный. Ты уже говорил с директором?
— Да.
— И как?
— Он столкнулся с резкими возражениями со стороны многих опекунов. На их взгляд, прерывать учебу в самом разгаре без веских причин не имеет смысла. Сказать, что в академии небезопасно, значит подставить школу под удар. В таком случае учеников просто заберут навсегда. Гимназия более не находится под опекой моей семьи, повлиять на руководство школы в приказном порядке мы не можем.
— Но защитников всегда слушали. Одного вашего слова достаточно, чтобы гимназию закрыли на пару месяцев, скажем, для укрепления старого фундамента.
— В попечительском совете недавно была замена состава, теперь руководящая должность отдана представителю нижней палаты Сената. Угадай, кто занял место инспектора?
— Неужели Орсель?
— Ты как всегда проницателен.
— И именно он против закрытия гимназии?
— Возражает категорически. Ему нужны доказательства, смета ремонтных работ по тому же фундаменту, заключение специалистов, что в некоторых башнях требуется укрепить свод, и подтверждение всех прочих причин, по которым мы могли бы временно закрыть гимназию.
— Если сказать ему об истинной причине, он не поверит. Решит, что ты набиваешь защитникам цену, поскольку твоя семья пострадала от принятых законов.
— Решит, — кивнул Эсташ, — и все последние происшествия — знаки лишь для нас, для Орселя они ровным счетом ничего не значат.
— Что же делать?
— Искать места, где сможем укрыть детей, сделать упор на занятиях по магической защите и добавить количество отведенных на предмет часов. На своем уроке постарайся также переориентировать темы на профиль самообороны. Не для всех я могу провести занятия, а твой урок является обязательным.
— Хочешь сказать, будто кто-то не желает посещать магическую защиту? — От удивления у Олайоша все тревожные мысли вылетели из головы. — Таких ведь попросту не найти!
— Есть.
— И кто? На кого мне обратить повышенное внимание? Чья прелестная головка до сих пор не забита всецело мыслями о тебе и твоем предмете?
— Тэа Эста отказалась посещать факультатив.
— Не понял. Какая тэа? Ты сейчас о моей Маришке?
Эсташ коротко кивнул.
— В каком смысле отказалась от защиты? А что она посещает?
— Я не интересовался. Но если она захочет прийти к тебе на консультацию, используй и эту возможность. Насколько я заметил, у учениц много слабых сторон, теории было явно недостаточно, чтобы они научились применять усвоенные заклинания.
— Учитель, который вел теорию, уже ушел на покой, поэтому и преподавал он соответственно. Полагаю, половина гимназисток его уроки благополучно проспала. Как понимаю, этот предмет вообще не считался важным для девушек. Им вон этикет, осанку, шитье, готовку преподают и даже пение. Воспитывают для света будущих жен и матерей, которым не нужно знать и уметь применять против любимого мужа защитные заклинания, например, в пылу ссоры. А вообще, думаю, следует задать Маришке нагоняй.
Эсташ промолчал, и Аллар вновь заметил, как на кончиках пальцев защитника пляшут крохотные язычки пламени.
— То есть в прошлый раз я не ошибся? — уточнил он у друга, указав на его руки.
— Не ошибся в чем?
— Тогда это пламя тоже было связано с Марионой? Она выводит тебя из равновесия?
— Сложно сохранять равновесие, когда слабая девушка оказывается в самом центре чудовищных событий.
— Это, конечно, верно. Прежде не замечал за ней способности попадать в неприятности, а тут два случая подряд, но при этом она еще и от магической защиты отказалась! Вот что у юной тэа в голове?
— Не выпытывал, — усмехнулся защитник.
— А мог бы. Всего лишь чуточку воздействия и один маленький вопросик: «Мариона, отчего вы отказались от уроков?» — и она бы все рассказала.
— Возможно, она не желает рассказывать. В такой ситуации у меня нет морального права применять воздействие.
— Эх вы, наследники неизмененной крови! Совсем нет в вас людской способности заранее извинять свои действия благими намерениями. При вашей силе как просто было бы управлять людьми. Но спросить все равно можно.
— Для этого ее нужно поймать.
— Не понял.
— Завидев меня на расстоянии в пятьдесят шагов, тэа убегает столь стремительно, что я не успеваю о чем-либо спросить.
— Она от спасителя еще и бегает? Теперь я совсем ничего не понимаю.
Поднимаясь по винтовой лестнице, я все думала, кто же прислал мне такие роскошные цветы. На Арто мало похоже, хотя кроме него и некому. Я просто не знала парней с такими же инициалами. В последнее время количество одолевавших меня вопросов все росло и росло, а ответов на них не появлялось.
Так, консультации с Олайошем для разъяснений касательно жриц следовало ждать до пятницы, свидания с папой, способного пролить свет на личность возможного жениха, — до субботы, ну а встречи с Эсташем, которая позволила бы убедиться в своих подозрениях относительно опрометчивого желания, и вовсе ожидать не стоило. Третий раз мог меня добить. По крайней мере, предыдущее свидание с низшим чуть не окончилось самым плачевным образом. При этом ведь не столько себя подставляла, сколько защитника. Именно ему предполагалось меня спасать, и поэтому я продолжала соблюдать приличную дистанцию и старалась избегать мест, где мы могли случайно столкнуться.
Обидно, конечно, ведь тен Лоран мне постоянно помогал, вот и в случае с Эстель не остался в стороне, а я шарахалась от него, словно от заразного больного. Грустно. Еще и потому, что наблюдать за защитником теперь выходило лишь издалека, на очень приличном расстоянии и, кажется, я ужасно соскучилась по общению с ним, по его занятиям, объяснениям. Уже сто лет прошло с тех пор, как перемолвилась с мужчиной хотя бы парой словечек. Но пока иного выхода не находилось и потому, желая подняться в класс, я и сейчас предпочла короткой дороге узкую винтообразную лестницу, уводящую на верхние этажи. Мало кто ею пользовался, а в этот час она вовсе оказалась пустой, если не считать одаренной гимназистки, которой приспичило выбрать для подъема самые дальние от классов ступеньки.
Так я и шла, вздыхая, пока на середине лестницы едва не налетела на показавшегося из-за поворота защитника. То есть это он сбегал вниз стремительно, а я поднималась, понуро опустив голову, и заметила его в последний момент. От неожиданности отшатнулась и конечно же оступилась, а Эсташу пришлось ловить меня за локоть. При этом он поздоровался совершенно будничным тоном:
— Добрый день, тэа Эста.
С нарастающим ужасом вместо ответа огляделась по сторонам в поисках путей отступления или незримо надвигающейся на нас опасности. Все эмоции столь явственно обозначились на моем лице, что тен Лоран просто не смог обойтись без комментариев.
— Выглядите так, Мариона, словно вас загнали в угол.
Еще секунду назад спешивший куда-то защитник выпустил мой локоть и прислонился к стене, сложив на груди руки и оглядывая меня то ли с насмешкой, то ли с ожиданием — наверное, предвидел дальнейшие нелогичные действия с моей стороны.
Однако же тен Лоран любитель поязвить, особенно на мой счет. Всегда тонко и с намеком.
— Что вы, какой угол, арис, здесь кругом полукруглые стены.
— Оттого я и удивлен.
Кто б сомневался, что он парирует любую шпильку. Открыв рот, собиралась придумать очередную отговорку и проскочить мимо учителя, но Эсташ опередил:
— Дайте угадаю: «Я очень тороплюсь, арис, можно я уже пойду?»
Рот закрылся сам собой, и, насупившись, я принялась представлять, как будет выглядеть мое отступление вниз по лестнице. Учитывая способность спотыкаться в присутствии защитника, оно будет смотреться как катание на ледяной горке, только вместо изящных саночек — та часть, которая непременно отобьется о ступеньки.
— Вы очень проницательны, арис Лоран. Я правда вот-вот опоздаю на урок.
— Тэа Эста, а вы не пробовали выбирать дорогу короче?
Не пробовала. Я там вас опасалась увидеть, уважаемый арис.
Именно подобным образом и хотелось ответить, но с вежливой улыбкой пришлось признать правоту защитника и сделать вид, что прежде о таком способе не догадывалась.
— Это замечательная идея, непременно воспользуюсь ею в другой раз. Извините, пожалуйста, но мне и правда пора. До свидания.
И я пошла, огибая защитника по такой максимальной дуге, которая только была возможна в ограниченном узком пространстве, заключенном между двумя стенами.
В принципе, ожидала привычного «идите, тэа» или «всего доброго, Мариона», — в конце концов, можно было снова обойтись насмешливой репликой, но ловить меня, резко протянув руку, определенно не стоило. То ли от неожиданности, то ли оттого, что он вдруг прикоснулся, коленки подогнулись, и Эсташу пришлось удерживать меня за плечи, а после еще прислонять к стене вдруг ставшее безвольным тело.
А дальше хуже. Широко раскрытыми глазами следила за тем, как тен Лоран неспешно поднимает руки, бережно берет в ладони мое лицо и, чуть склонившись вперед и поймав мой взгляд, тихим, но проникновенным голосом произносит: «Расскажите мне, Мариона».
И не то чтобы я ощущала какое-то воздействие на себя или свой разум, которым, как слышала, в совершенстве владели защитники, но само близкое присутствие Эсташа оказывало невероятное и удивительное влияние. Вообще все захотелось рассказать, чтобы сделать ему приятное и не тревожить лишний раз непонятными для защитника поступками.
— Напрасно вы отказались. — Именно с этого я приступила к рассказу, то есть с самого начала. — Если вам, как главе рода, следовало выбрать богатую невесту для спасения семьи, к чему было отказывать всем? Даже женись не на мне, все равно решили бы главную проблему и не приехали в башни. А так вы здесь постоянно перед глазами, помогаете, выручаете и абсолютно бескорыстно. В душе все переворачивается от вашей манеры обращаться с людьми, еще и оттого, что вы так ко всем относитесь. И уроки ведете превосходно, а они еще один способ провокации, понимаете? Я хотела бы повторить, что совсем напрасно вы приехали в гимназию, и повторю, лишь бы сил хватило. Но их точно не хватит, арис, если не перестанете прикасаться ко мне. Пожалуйста.
Он послушался и отодвинулся и руки тоже опустил.
— Вы как-то воздействуете на меня сейчас? Защитники могут, я слышала.
— Нет.
Значит, просто спросил. Хотя, если он понимает, что происходит со мной, все его поведение и есть естественное воздействие, другого не требуется.
— Я заметила, арис, когда вы рядом, непременно происходит страшная вещь, от которой тут же меня спасаете. Понимаете, это как замкнутый круг, вы спасаете, потому это и происходит.
Вот сейчас я Эсташа точно удивила. Осталось еще упомянуть рассуждения относительно моего участия в этом замкнутом круге, но показалось вдруг так глупо говорить о каких-то желаниях и их возможных исполнениях, особенно в свете того, что сейчас он был рядом, определенно мог меня спасти, но ничего не происходило. Вот каково это — оказаться наедине с объектом безмерного восхищения и расписаться в собственной глупости?
— Самый лучший вариант для меня — это вас избегать.
Вот и объяснила. Пускай понимает как хочет. Например, связывает с собственным отказом и тем, что я практически призналась, как сильно влияет на меня его присутствие в школе. Хотя для кого это секрет, если так же на него реагируют остальные ученицы.
— Это ваш способ решить все проблемы? — задумчиво спросил тен Лоран.
— Именно. Может, на ваш взгляд, детский и неразумный способ, но в моем случае лучший вариант. Вам ведь можно не жениться и делать, что заблагорассудится, поскольку еще и младший брат есть, пусть он о семье позаботится, а мне замуж выходить придется. И вы в таком случае — помеха.
Наверное, это истинно женская черта — сознаться в чувствах к мужчине, но преподнести это больше как обвинение. Мол, что же вы мелькаете перед глазами и мешаете замечать других кандидатов в мужья, ведь они в отличие от вас вряд ли откажут. Если исходить из моего сумбурного монолога, тен Лоран был виноват исключительно во всем, даже в нападении чудовищ. А еще я умудрилась преподнести это в таком свете, будто он на брата свалил всю ответственность за род, развязав себе руки, так как просто жениться не хотел.
Ох!
— Вам еще рано замуж, Мариона.
— Что?
— По сути, вы совсем ребенок.
— Мне восемнадцать, арис Лоран, и я совсем не ребенок, — заявила, начиная закипать от гнева.
— Я говорю не о вашем внешнем виде или возрасте, тэа, а исключительно о взгляде на мир. Только детям свойственна такая прямолинейная жестокость.
Я жестока?!
— А вы, арис, разве не жестоки?
— Причина для отказа и приезда в гимназию вовсе не в моем эгоизме или нежелании связывать себя семейными обязательствами.
Эсташ вновь сложил на груди руки, словно закрываясь, и я вдруг увидела то, что сразу же переключило ход моих мыслей.
— У вас огонь на коже! Вы горите!
Он склонил голову, рассматривая маленькие язычки пламени, пляшущие с внутренней и внешней стороны ладоней.
— Почему вы так спокойны? Вам что, не больно?
— Это пламя защитника, тэа, оно не причиняет мне вреда.
— Пламя защитника? А мне причинит?
— Без моего на то желания — нет.
— Можно потрогать?
В чем-то я и правда порой вела себя как ребенок. Например, когда хотелось разузнать о необычном и ужасно любопытном явлении. Яркий, чистый интерес, неподвластный контролю. Так лишь дети удивляются.
Тен Лоран протянул руку ладонью вверх, а я очень осторожно коснулась огня кончиком пальца. Ощутила только тепло, не было ни покалываний, ни жалящих прикосновений настоящего пламени. Осмелев, положила поверх его свою ладонь, а Эсташ вдруг сжал пальцы, и они переплелись с моими, точно в целомудренном, но при этом не менее волнующем объятии.
Как зачарованная, смотрела на наши руки, и новые чувства совершенно перекрыли восторг от огненного чуда. В сердце разгоралось уже настоящее обжигающее пламя. И, признаюсь, что раньше не понимала описания тех ощущений, которые охватили сейчас. Например, как может собственное тело чувствоваться чужим? Как могут не слушаться ноги и руки? Почему соприкосновение ладоней кажется одним из самых откровенных и интимных жестов, ничуть не уступающим поцелую.
Дальше я действовала исключительно по наитию, никто ведь не учил, как вести себя в ситуациях, если рядом окажется мужчина, подобный Эсташу. И здесь не играло роли, что он старше и что невероятно красивый, а еще учитель и аристократ, стоящий не на одну социальную ступеньку выше. Важнее были чувства, которые он во мне вызывал. Так, оказывается, бывает, когда ты с легкостью кокетничаешь с привлекательными гимназистами или другими поклонниками, поддразниваешь их, порой отвечаешь на проявление симпатии многообещающими взглядами или фразами, но вдруг появляется один, из-за которого теряешь ориентир в пространстве. Не можешь флиртовать и кокетничать, и даже тело не слушается привычных команд. Мужчина, в чьем присутствии так неожиданно подгибаются колени, учащается дыхание и чувствуешь, что сходишь с ума. Он закрывает собой весь мир, просто оказавшись совсем близко.
Я не отняла руки и не отодвинулась, а ведь следовало, согласно всем правилам приличия, зазубренным в гимназии. Я с непередаваемым удовольствием наслаждалась его близостью, теплом ладони и легким скольжением другой руки, очертившей бедро и бережно обхватившей меня за талию. Эти ласки казались невыразимо нежными и осторожными, будто Эсташ опасался спугнуть.
И пока сама бы думала, как следует себя вести, тело ответило. Его ответ облек себя не в слова, а в безотчетное движение навстречу. И свободной рукой я провела от твердого живота вверх до груди, прижав ее в центре, ровно в том месте, где, четко помнила, находилась татуировка. А в следующий миг, когда защитник вдруг дернулся, точно от удара под дых, и опустил глаза, выражение лица Эсташа моментально изменилось. Все волшебные ощущения, окутавшие меня, вдруг перебил холод страха. Я боялась проследить за его взглядом и понять, что же он там увидел. Словно нечто ужасное, чего ждала, случилось, а вокруг запястья касавшейся его груди руки обернулась по меньшей мере ядовитая гадюка.
Эсташ резко отклонился, расцепляя наши руки, убирая ладонь и лишая меня своего тепла. Весь вид мужчины, казалось, говорил, что с отвращением оттолкнуть мои пальцы, точно примагнитившиеся к его телу, не позволяет лишь хорошее воспитание.
— Извините, тэа Эста, — в голосе его прорезался холод, — я рассудил, будто вы привели слова о замужестве лишь в качестве примера. Чрезвычайно жалко, что прежде навлек на вас все упомянутые неприятности. Сущность защитников такова, мы притягиваем инородных тварей, и они используют все слабые места, куда могут ударить. Моя слабость — это… А впрочем, к чему вам знать теперь? Стремление меня избегать более чем понятно. Последуем вашему желанию, Мариона, давайте и впредь не встречаться. Однако перед прощанием позвольте все же поздравить с помолвкой, будущая сабен Орсель.
Он рывком отстранился и, быстро развернувшись, продолжил свой стремительный спуск по лестнице, за доли секунды исчезнув из поля зрения, а я стояла и ничегошеньки не могла понять. Протянутая рука так и повисла в пространстве. Хватая ртом воздух, подобно выброшенной на берег рыбе, я опустилась прямо на ступеньки.
Поднеся к глазам ладонь, рассматривала ее, силясь хоть что-то понять, а когда развернула тыльной стороной, то заметила миниатюрный цветок по центру широкого золотого ободка. Скромное колечко, на которое уже и внимание перестала обращать, подаренное во время приема наравне с сюрпризами для остальных гостей, не походило на роскошную фамильную драгоценность. В духе Орселей как раз преподносить все впечатляющее и поражающее воображение. Однако было одно «но»: это колечко я не могла снять. Крутить на пальце — сколько угодно, а вот стянуть — ни в какую. В итоге просто развернула его символикой вниз, чтобы не провоцировать слухов, и решила дождаться встречи с отцом.
Наверное, не стоило ждать. Какой изумительный момент вдруг оказался испорчен! Горько вспоминать. У меня после прикосновений защитника до сих пор покалывало левую ладонь, и я бережно прижала ее к щеке, но тут же отстранила, поскольку щеку тоже закололо. С удивлением взглянув на руку, тихо охнула. На ладони плясали крохотные язычки пламени. Очень маленькие огненные капельки кружились и вычерчивали плавные линии. Так любители кататься на коньках выписывают на льду красивые фигуры, только эти складывались в единый рисунок. Я присмотрелась к огонькам, но они постепенно затухали. Сперва превратились в искры, а после в огненные точки. Перед тем как погаснуть окончательно, они вспыхнули в последний раз, а с ними и вычерченные линии. На миг на ладони проявился красивый рисунок огненных крыльев и исчез.
— Извини, задержался.
Эсташ отворил дверь своей комнаты, впуская Олайоша.
— Я уж решил, ты отправился без меня. Как раз стоял и думал, ведь договорились заранее, что один на свидания с чудовищами ходить не будешь.
— Кажется, мне снова семь лет, дар проявился, и я слышу маму.
— Тебе только дай повод улизнуть в одиночку. Я бы, честно говоря, и сам мог сходить. Вид у тебя неважный, знаешь ли. Давай сегодняшний рейд я проведу?
— Исключено.
— Всегда ты так. Мог бы переложить часть обязанностей на чужие плечи, не взваливать все на себя, по крайней мере, пока мы ждем приезда остальных защитников.
— Это если они найдут веский повод, — усмехнулся Эсташ, — и обойдут препоны, которые будет чинить инспектор из попечительского совета.
— Надеюсь, получится. Даже пара человек стала бы отличным подспорьем. Подменяли бы нас. Эти ночные вылазки здорово изматывают, особенно когда караулишь впустую.
— Ты можешь отдохнуть сегодня.
— И не подумаю.
— Тогда подожди пару минут, я лишь переоденусь.
— Да, конечно, — махнул рукой Аллар и присел на стул.
Эсташ достал тренировочный костюм, но что-то в его движениях насторожило Олайоша. Он внимательно присмотрелся к защитнику, а пока наблюдал, завел разговор на совершенно отвлеченную тему.
— Что за исключительный порядок в шкафу? Ты и вещи раскладываешь по местам? Признайся мне, как другу, в чем твой недостаток, дай порадоваться хорошему человеку. Ведь тебе совершенно не нужна жена, ты отлично заботишься о себе сам. Вот у меня после смерти сабен все носки остались без пары, а от тренировочных костюмов вечно исчезают то верх, то низ, то перчатки. Когда фьюрен Диара приходит прибраться, я нарочно прошу ее не заглядывать в шкаф. Кажется, наведи там сейчас порядок, и ничего нельзя будет отыскать.
Тен Лоран улыбнулся, откладывая в сторону рубашку, и стал не спеша натягивать тренировочную форму. И именно потому, что очень внимательно смотрел, Олайош заметил лиловые отметины в районе ребер, хотя друг повернулся к нему спиной. Впрочем, защитник очень быстро скрыл их под костюмом, в котором они обычно и совершали свои рейды.
— Думается, мы никуда сегодня не идем, — заявил Аллар, сложив на груди руки и сверля спину тен Лорана взглядом.
— Отчего же? — Эсташ повернулся наконец лицом и с самым невозмутимым видом стал натягивать перчатки.
— Потому что я достаточно долго тебя знаю и уже научился различать, когда тебе больно. Угости меня чаем, в конце концов, и давай поговорим. Покажи, что там?
Эсташ устало взглянул на сидевшего с самым воинственным видом Аллара и, прекрасно понимая, что тот прицепится намертво, пока не выведает подробностей, поднял вверх эластичную ткань тренировочной туники.
— Кхагсумток! — в сердцах выругался Олайош на таком старом наречии, которое, пожалуй, знали только защитники. — Раксэм тоб! Ты все-таки нарвался на кого-то, причем один, без меня!
Чего было больше в его голосе, обиды или беспокойства, не мог объяснить сам Аллар.
— Вот как это бывает, что я здесь жду, а ты уже кого-то поймал?
— Это бывает, — примирительно заговорил Эсташ, — когда вздумаешь обнять чужую невесту.
Такого объяснения Аллар точно не ожидал. Он замолчал на несколько долгих минут, а когда дар речи вернулся, немедленно потребовал уточнений:
— Чем тебя приложило?
— Родовой магией, заключенной в кольцо.
— Нова чарт!
Тен Лоран слегка поморщился, но промолчал. Хотя друг ругался не так часто, но, теряя самообладание, применял весьма резкие выражения.
— То есть огрело будь здоров, я правильно понимаю? — вернулся Аллар к обычному языку. — И сколько ребер сломано? Что там сейчас у тебя? Осколки в легких, внутреннее кровотечение? Какие еще диагнозы врачи ставят, ты лучше меня знаешь.
— Брось, Олайош, все менее серьезно. Я крепче, чем ты думаешь. Хотя признаюсь честно, порой мне очень хочется позвать тебя в няньки.
— Поглядите, он еще и язвит! Да тебе лежать надо и стонать в голос. Или прямиком в лазарет отправляться, а не сюда и уж тем более не в рейд.
— Дай минут десять на регенерацию, и все будет в порядке. Повреждены подкожные кровеносные сосуды, отсюда кровоподтеки. Ничего действительно серьезного. Пара трещин в ребрах. Затянется.
— Угу, я сразу так и подумал. Всего лишь пара микроскопических трещин и небольшие синячки. Определенно. Тебе по меньшей мере полчаса лежать нужно. На себя посмотри. Ты не можешь глубоко вздохнуть и любое движение делаешь медленно. Когда брал костюм, старался не наклоняться, поскольку при таких манипуляциях тебе в сто раз больнее. Ложись, и, пока регенерация не завершится, мы никуда не пойдем. Однако меня сейчас очень интересует твоя реакция на столь мощный удар. Они ведь часто спонтанны. Даже не желая того, можно причинить вред в ответ.
— Я был излишне резок в выражениях.
— И все? Просто резок в выражениях? На словах, что ли? Ну знаешь… Да если бы меня приложило родовой магией, я бы за себя не ручался. Вполне мог кого-нибудь прибить.
— Там не было кого-нибудь, — не удержался защитник.
— Опять язвишь? Вообще-то о таких моментах принято предупреждать. Например, показывать колечко и говорить, что его подарили на помолвку.
— Вряд ли она знает о свойствах кольца.
— А ты куда смотрел?
— Не на него. Да и символики не видно, развернута к ладони.
— Нарочно спрятала?
— Олайош, к чему пытать подобными вопросами меня? Спроси сам, насколько сильно твоя любимая ученица желает добить недруга будущей семьи.
— Очень смешно, — усмехнулся Аллар, — наверное, сильно желает. Вот посчитай сам, ядом Архъаны тебя травили, низшим добивали, теперь родовой магией прошлись. Ах, это я еще про рагу забыл.
— Мне больно смеяться, — хмыкнул защитник.
— Наконец-то сознался, что ему больно. Вот и лежи молча.
И он задумчиво взглянул на закрывшего глаза друга. Судить о чувствах Эсташа всегда было крайне тяжело, и Аллар привык строить догадки, основываясь на своих наблюдениях, которые складывались из мелочей, незаметных постороннему взгляду. Поэтому ему и спрашивать не требовалось, кого именно обнимал Эсташ. Пока он замечал реакцию лишь на одну девушку.
Огонь. Да, именно огонь. Пламя защитника, которое находилось под жестким контролем хозяина и вырывалось лишь в случаях, когда его требовалось направить на чье-то спасение. Очень опасное и яростное, способное обратить в пепел любую тварь за доли секунды. И если вдруг огонь защитника сосредотачивался вокруг женщины, это говорило о многом. Слишком многом. Олайош знал лучше других, что нарушать этику гимназии, прикасаясь к ученице, Эсташ никогда бы не стал. Его сперва следовало довести до той черты, когда огонь вырывается из внутренних тисков и заполняет не только сердце, но и разум, заставляет забывать о своих принципах и потерять привычный контроль. Сколько же времени он себя сдерживал? И почему, Цахарис раздери, Мариона вдруг оказалась чужой невестой?
— Эсташ, — негромко позвал он.
— Мм?
— Ты не ошибся? Может, это защита какая-то?
— Нет.
Ответ был решительным и коротким. Поднявшись со стула, Аллар приблизился к другу и, игнорируя его недовольство, быстро оттянул ворот туники. На груди защитника, точно вырезанные на живую, шли по коже красные рваные полосы, уродливо пересекая метку защитника и врезаясь в плоть почти до мяса. Схематичное изображение цветка, родовой символ, хорошо знакомый и Олайошу. Отметина, которая сразу же развеивала все сомнения относительно причин магического воздействия. Пока Аллар смотрел, ровные красивые линии, складывающиеся в крылья, вспыхнули золотистым светом, а страшная рана начала потихоньку затягиваться. Осторожно отпустив ткань, мужчина неслышно вернулся на свое место, не желая более тревожить друга.
Значит, Маришка теперь помолвлена, а ему не сказала ни слова. Конечно, Орсель неплохая партия, с точки зрения света, просто отличная. Сын сенатора, успешный молодой человек, подающий большие надежды. Только не пара он ей. Почему Маришка согласилась? Ведь, кажется, с младшим Орселем они не ладили. Однако же родовое кольцо — символ помолвки — можно надеть лишь по добровольному согласию, только в этом случае оно ограждает против иных представителей мужского пола. И чем сильнее реакция самой девушки, когда прикасается другой, тем резче реагирует кольцо. В данном случае, окажись на месте Эсташа кто послабее, могло и вовсе убить. Конечно, не на месте, но от полученных ран без своевременной помощи соперник рисковал не выжить.
— Отчего же я должна составить сенатору компанию и провести его по гимназии, а не староста нашей группы?
— Поскольку вы уже знакомы, Мариона. Айн Орсель недавно назначен инспектором от попечительского совета. Покажите ему расположение основных башен, наших тренировочных залов и классных комнат. Вход в преподавательскую башню вам также открыт на это время. Проведите по саду. Вы неплохо знаете историю гимназии, расскажите несколько интересных моментов и можете считать миссию оконченной.
— Если вы настаиваете, директор. — Мне оставалось только смириться.
— Он так неожиданно приехал именно сегодня, тэа Эста, вы нас здорово выручите. Учителя на занятиях, никто не может провести эту экскурсию, а для вас я выпросил освобождение от всех предметов на сегодня.
Действительно. Наш глава академии решительно не видел для меня причин отказываться от почетной миссии. Фактически их и не было, только я не готова была к встрече с Орселем-старшим до свидания с отцом. Терзало нехорошее предчувствие. И вообще, планы свиданий я уже составила, и на первом месте в них стоял Олайош, а вовсе не сенатор.
— Спасибо, что согласились, Мариона.
Будто у меня был выбор.
— А здесь у нас сад, сенатор Орсель.
Я уже подошла к заключительному этапу экскурсии и повела нового инспектора по дорожкам, заведя его на женскую половину. Временное разрешение на посещение мужской части у меня тоже имелось, так что после планировала показать сенатору и ее.
— Гимназию отличают прекрасные виды и хорошая планировка.
— Да, здесь все продумано до деталей. Говорят, внизу есть источник, пробивший себе дорогу в горной породе. Чтобы он не размывал основание, был сооружен глубокий колодец.
— Вы много знаете о гимназии.
— Люблю читать о старинных сооружениях.
— И правила здесь весьма строги.
— Да, ограничений немало. Вы наверняка наслышаны о них, Арто должен был вам рассказать.
— Лишь о некоторых.
Отчего-то создавалось впечатление, что сенатор с сыном не слишком много общаются.
— Я вижу, даже сад у вас разделен на две половины, — указал на ограду Орсель-старший.
— Вы верно заметили. Это все в соответствии с правилами.
Я показывала, рассказывала, а сама думала, как бы завести разговор относительно кольца.
— Тогда тем более странно, что подобные пересечения происходят.
— Простите, какого рода пересечения?
И почему директор не попросил Арто показать отцу территорию? Досадно, что этот вопрос пришел на ум только сейчас. Благо недолго осталось.
— С мужчинами, Мариона.
— Я не совсем понимаю, сенатор.
— Зовите меня по имени — Астаил, мы ведь почти родственники.
То, что я не разделяла его уверенности в последнем утверждении, сенатор понял по выражению моего лица. Однако объяснения начал издалека, я даже не сразу поняла, какую мысль мужчина желает донести.
— Фамильные реликвии изготавливаются по парам. Это в обычном случае. — Продолжая разговор, сенатор примостился на широкой скамье, уютно укрывшейся среди зеленых зарослей, и похлопал по сиденью рядом с собой, приглашая меня. Я осталась стоять. — Их непременно питает энергией некий магический артефакт, который связывает обе вещи. Я подумал, что пара кольцо и браслет — предметы пусть и символические, но не хватает им некой изысканности. Кольцо слишком простое на вид, хотел в будущем отдать его толковому ювелиру, однако, увидев вас, понял, что менять ничего не стоит. Чем скромнее, тем охотнее вы примете вещь в подарок. Ну а браслет переделал уже давно, согласно своим предпочтениям. Разделил на несколько частей. Посмотрите.
Он вытянул руку, демонстрируя манжеты кремовой рубашки с золотыми запонками.
— Это часть бывшей реликвии. Остальное золото пошло на цепочку для часов, зажим для галстука, пуговицы. Таким образом, браслет всегда со мной и превосходно сочетается с любым предметом одежды. Понимаете?
Я покачала головой.
— Кольцо на вашем пальчике преподносится девушке в честь помолвки, оно также защищает избранницу рода от посягательств других мужчин, предупреждая избранника. Вчера мне было очень неприятно понять, что, несмотря на суровые правила академии, вы подпустили к себе некоего поклонника. Полагаю, смогу и сам выяснить его имя, но хотел бы узнать у вас.
Растерянность потихоньку переходила в злость.
— По какому праву, сенатор…
— Астаил.
— Вы…
— Ты.
— Да по какому праву вы требуете объяснений?
— Хочу попросить директора школы тщательней следить за юными тэа. Ваша чистота и невинность — это прекрасный дар будущему мужу, собственно, потому в свете ценят выпускниц старых школ. Мужчины уверены, что кроме прекрасного светского образования вам здесь прививают нормы поведения и морали. На первом балу кавалеры выстраиваются в очередь, чтобы пригласить очаровательную бывшую гимназистку на танец именно по этой причине.
— Вы не о том говорите, сенатор…
— Астаил.
— …о чем я спросила.
— Мариона, я очень обеспокоен. Видите ли, вы чудесная девушка, превосходная партия, и здесь не столько играет роль ваше воспитание, семья или, безусловно, пленительная наружность, сколько совершенно уникальное приданое.
Вот на этом месте я все-таки села. Шикарный комплимент!
— В чем главное богатство рода Эста? Разве в ваших деньгах? Кругом полно тех, за чьими дочерьми дадут не меньше. Одного у них нет, ни у кого — ваших рудников. Вы даже не понимаете, Мариона, насколько ценный металл добывают в шахтах, принадлежащих вашей семье. Он изменит наше будущее. Человеческий род не будет более зависим от пришлых воинов, от их гипотетической защиты. Даже один грамм этого металла уже невероятно ценен. Вот, например, взгляните на эту печатку.
Он показал широкое кольцо светлого серебристого металла.
— Целиком изготовлена из теллиура. Впрочем, у этого металла много названий. Кольцо оградит меня от любого воздействия, скажем, одного из защитников. Кроме того, у него еще много свойств, очень важных и полезных.
— Я правильно понимаю, моя ценность как невесты заключается в том самом руднике, что приношу в качестве приданого?
— Вы очень умная девушка.
— И на приеме мне под видом сувенира было подарено родовое кольцо, которое преподносят исключительно на помолвку?
— И это верно, Мариона.
— А еще вы отдали цветок, который является родовым магическим артефактом и подпитывает кольцо и всякие там запонки и массу других украшений.
— Цветок я подарил просто потому, что он вам понравился, пусть и в фантомном виде. Сын создал не слишком качественную иллюзию, оригинал намного эффектнее. Для артефакта нет разницы, в моем ли доме он находится или в доме девушки, которая почти стала частью нашего рода.
— Надетое обманом кольцо не означает согласие на помолвку.
У меня возникло ощущение, что я говорю с сумасшедшим, поскольку он рассуждал так, словно мы все обговорили заранее, решили вопрос к обоюдному согласию, а сейчас просто ведем светскую беседу. Сенатора явно не смущало реальное положение дел.
— Конечно, не означает, — признал Орсель, но легче от его слов не стало. Я ждала продолжения и чувствовала, что его миролюбивый тон, приветливое выражение лица и спокойные фразы кроют в себе какую-то опасность. — Оно просто гарантия того, что избранницу, скажем, не уведут раньше времени. И я определенно был прав, подарив его вам. Вчерашний сигнал как раз послужил тому доказательством.
— А я не хочу быть избранницей, сенатор. Мы с Арто не пара.
— Астаил. Будьте добры запомнить, Мариона, ведь намного проще обходиться без официальных обращений. Так отчего вы не пара моему сыну?
Как все-таки интересно и как о многом говорит такая постановка вопроса. Именно я могу быть не парой, а Орсели определенно дар небес.
— Мы не слишком ладили все эти годы.
— Разве это невозможно исправить? Вы нравитесь Арто. Неужели не сможете взглянуть на него более благосклонно?
— Исправить можно, все зависит от отношения. Однако не думаю, будто смогу воспринять его в качестве будущего мужа.
— Этого и не требуется. Просто воспринимайте его в качестве будущего пасынка. Я за мирные отношения в семье.
Это я сейчас неправильно его поняла?
— Мариона, — со вздохом сенатор взял меня за руки, которые даже позабыла отнять, глядя на него во все глаза, — вы так молоды, неискушенны, мало знаете жизнь. А судьба может быть сурова. Понимал ли я в те годы, когда женился, что моя избранница отличается слабым здоровьем? Она была такой цветущей и красивой девушкой, как вы сейчас. Однако, к огромному сожалению, недуг себя проявил, а в последнее время и вовсе не осталось никакой надежды. Самое большее — месяц, так говорят врачи. А впереди еще целая жизнь. Разве стоит проводить ее в одиночестве? У меня всего один сын, всего один наследник рода, но разве я могу допустить, чтобы прервалась династия Орселей? Мне нужны еще дети и мне нужна жена. Понимаю ваше удивление в данном случае, однако желаю объяснить, что мой выбор обусловлен не корыстными интересами и желанием стать хозяином одного из рудников. Он продиктован стремлением помочь вашей семье. Никто еще не знает, Мариона, однако я был ужасно огорчен и раздосадован, когда на глаза мне попался древний закон. Вы слышали, например, что защитники не могут владеть землей, признанной общественной собственностью, хотя некоторые пытаются оспорить этот факт. Так и в случае с владениями рода Эста.
— На наши владения, сенатор, — я еле проговаривала слова, так крепко хотелось стиснуть зубы, — оформлены все необходимые бумаги.
— Безусловно. Однако, согласно забытому за давностью лет закону, уникальными природными ископаемыми, включая ценные для страны металлы, не может владеть один человек или род. Это общественная собственность, понимаете? Если этот самый закон вдруг окажется обнародован, вас признают преступниками, присвоившими для личного обогащения народное достояние. Сейчас государство вынуждено покупать этот ценный металл, а ведь имеет полное право распоряжаться им в интересах народа на законных основаниях. Понимаете, чем грозит подобная ситуация вам и вашей семье? Только представьте себе. Это ведь непросто снова оказаться в полнейшей нищете и без крыши над головой, потерять желанное место в гвардии, которым так гордится ваш брат, не окончить элитную гимназию, которую, как я понимаю, вы любите. Это, Мариона, настоящее преступление против населения Кенигхэма. За него могут даже казнить. Причем вас всех.
Он замолчал, давая мне возможность все хорошенько осмыслить. Вокруг щебетали птицы, день был на удивление чудесный. Густая листва погружала уютный уголок со скамейкой в приятный полумрак, и легкий ветерок обдувал лицо. И отчего-то в эту чудесную мирную минуту, которой можно было лишь наслаждаться, у меня в душе воцарился мрак и холод. Пожалуй, угроза потерять любимую школу, стать нищей, как когда-то, постоянно ощущать себя голодной и беспрестанно мерзнуть поколебала бы мою решимость; намек, что брата лишат его гвардии, которую он обожал, заставила всерьез задуматься о предложении; а мысль о родителях, уже немолодых, оставшихся без крыши над головой, окончательно сломила сопротивление. Поверьте, сенатор, гибель всей нашей семьи — это слишком.
— У вас есть доказательства существования такого закона? — Собственно, согласие я уже дала, только оно еще не прозвучало. Мой вопрос был не столько способом выяснить все до конца, сколько жалкой попыткой отсрочить ответ на несколько коротких минут.
— Я полагал, что вы спросите. — Он достал из внутреннего кармана свиток. Бумага, которую невозможно подделать, совсем потемнела от времени, однако она искрила под пальцами, а магический оттиск герба Кенигхэма переливался в уголке. Внизу стояли подписи, и древние чары, защищавшие от старения, позволили им лишь немного выцвести.
В старом документе все было изложено в точности, как сказал сенатор. Единственно, вариантов развития событий было два. Первый, когда бы мы отдали рудники добровольно, выплатили колоссальный штраф и дело решилось бы миром. А второй, это вариант, рассказанный сенатором. Любой вопрос можно повернуть так, чтобы один и тот же человек оказался либо заблудшей овечкой, не желавшей никому причинить вреда, либо хитроумным и коварным преступником, хладнокровно обирающим жителей родной страны. И я точно знала, что с властью и силой сенатора тому ничего не стоит повернуть дело не к нашей выгоде. Помимо денег в этом мире правила сила.
— Благодарю, — вернув ему свиток, бездумно уставилась в одну точку, которая размазывалась перед глазами ярко-зеленым пятном.
— С нетерпением жду вашего ответа, Мариона.
Он снова взял мою ладонь в руки, а у меня и сил не было ее отбирать.
— Я согласна, сенатор.
— Астаил, моя дорогая.
Я промолчала.
— Вы, безусловно, понимаете, что придется немного подождать с официальным объявлением.
— Безусловно, понимаю. Ведь ваша жена жива, Ас-та-ил, — произнесла по слогам его имя.
В ответ Орсель поднес мою руку к губам, согрел дыханием и очень нежно поцеловал.
— Не будем о грустном.
— А грустное — это что она еще жива или что умирает?
— Понимаете, Мариона, у каждого есть свои слабости. Меня вот ужасно огорчают события, которые невозможно взять под контроль, равно как и люди. Вспомним тех же защитников. Они ведь идеальны буквально во всем, невероятно сильны, одарены уникальной магией, но они не люди, и сложно угадать ход их мыслей, понять чувства. Как мало известно о них, их уязвимых местах, их сообществе в целом. В таком случае, чтобы не довести ситуацию до критической точки, следует пользоваться чужими слабостями ради блага остальных. Например, наши прирожденные воины не могут причинить вред человеку, и это следует употребить себе на пользу, чтобы оградить людей от случаев, когда сдерживающий защитников фактор вдруг исчезнет.
— А может быть, Астаил, в основе вашего беспокойства лежит такое чувство, как, скажем, зависть?
— О, что вы! Зависть совершенно ни при чем. Я радею исключительно о благе остальных людей.
— Например, моей семьи.
— Конечно. И в том, что касается ваших родных, есть один важный момент. Айн Эста очень любит своих детей. Пожалуй, он будет несколько удивлен вашим выбором. Почти уверен, он рассчитывал на кандидатуру Арто.
Я как-то тоже думала об Арто. И пожалуй, предложи сенатор выбор, предпочла бы младшего Орселя. По крайней мере, он не годился мне в отцы. Но насколько я могла судить по высказываниям самого наследника рода, их напряженные отношения с отцом не помогли бы последнему прибрать к рукам рудник.
— Если отец вдруг усомнится в вашем желании относительно нашего брака, может возникнуть ряд проблем. Я очень уважаю айна Эста за его принципиальность, верность убеждениям и самоотверженность во всем, касающемся семьи, но лишние проблемы и хлопоты нам ни к чему. Ведь это может вылиться в то, что айн подпишет собственный приговор излишней резкостью и непримиримостью. Вы понимаете, Мариона?
Прямо говоря, отец выскажется резко против, поняв, что это не мое желание, чем нарушит планы сенатора. За это вся семья и поплатится. Мне абсолютно ясно, дорогой Астаил.
Отвечать я не стала, просто кивнула.
— Давайте скрепим ваше обещание убедить окружающих во взаимных чувствах рукопожатием.
Учитывая, что ладонь мою он пока не выпустил, рукопожатие можно было совершить и не спрашивая согласия.
— Обещайте, Мариона.
Он так посмотрел на меня, на миг сбросив маску вежливого и великодушного мужчины, что сердце встрепенулось в испуге. Я очень ясно представила своих родных в момент казни.
— Обещаю убедить окружающих, что это мой выбор.
— Отлично. — Он улыбнулся, а руку словно прострелило.
Я вырвала ладонь, сенатор же с удовлетворением кивнул.
— Теперь ваше обещание скреплено магически, Мариона. Данное слово невозможно нарушить.
— Излишне, сенатор, — отвернулась, не в силах смотреть на него, — я бы и так его не нарушила.
Чего стоит одна моя жизнь против жизни родных? Но это не означает, дорогой Астаил, что я не попытаюсь придумать способ избавиться от вас и этого брака.
Собственно, на этом экскурсия и закончилась. Сенатору более неинтересно было осматривать оставшиеся уголки сада. Мы отправились обратно, поскольку новоиспеченный жених вспомнил о других важных делах, требующих немедленного обсуждения с директором. И должна признать, он умел себя вести. То есть, добившись нужного ответа, не злорадствовал, не напоминал о данном обещании, а перевел разговор на отвлеченные темы, не требуя моего участия в тягостной теперь беседе. Видимо, позволял хоть немного, но прийти в себя после оглушительного удара.
Когда мы выходили у площадки возле входа в башни и я собралась распрощаться, столкнулись нос к носу с директором.
— О, вы уже все осмотрели? Я торопился поскорее закончить дела и составить вам компанию.
— Мариона прекрасная рассказчица, узнал много нового о гимназии.
— Тэа Эста, большое вам спасибо.
— Огромное вам спасибо, директор.
Похоже, такая яростная благодарность в ответ на его слова слегка удивила главу гимназии, но Орсель быстро переключил внимание мужчины.
— А как у вас с безопасностью? Тут поступали некоторые жалобы, будто в школе не слишком спокойно.
— О, что вы! Мы пристально следим за этим вопросом.
— То есть никаких происшествий с гимназистами?
— Все благополучно.
— И даже в лазарет недавно никто не попадал по причине, может быть, неудачных экспериментов или магического удара?
— Мы стараемся исключить даже саму возможность подобных случаев.
Меня в этот момент кольнуло не хуже, чем в миг скрепления обещания клятвой. О чем сейчас спрашивал сенатор? Не попадал ли кто недавно в лазарет? Вопрос, для директора являющийся лишь проявлением бдительности нового инспектора, меня не на шутку взволновал. Астаил ведь выпытывал имя поклонника, которого, как он выразился, я подпустила к себе. И Эсташ тогда странно отреагировал на прикосновение. Вздрогнул, словно действительно от удара, и по какой-то причине сразу же догадался о моей помолвке. Он даже понял с кем, хотя я сама понятия не имела. Символику рода защитник увидеть не мог, тогда, значит, кольцо как-то отреагировало? Сенатор сейчас пытал директора, стремясь узнать имя, как мне и обещал. Но если не гимназист обратился в лазарет, а преподаватель?
— Вы позволите идти, директор? — обратилась к начальнику академии.
— Конечно, Мариона, — великодушно отпустил тот.
— Был рад встрече, — проявил галантность сенатор и даже умудрился поймать и поцеловать мою руку, демонстративно отобрать которую в присутствии директора я не могла.
Провожаемая взглядом Орселя, поспешила скрыться в башне, после чего рванула со всех ног к павильону магической защиты. Девчонки так часто твердили расписание уроков Эсташа, что даже я его выучила. У тен Лорана через двадцать минут начиналась тренировка со вторым курсом, а мне жизненно необходимо было выяснить, что с защитником все хорошо.
Домчавшись до лестницы женского крыла, облокотилась о перила и принялась ждать. Мимо сновали второкурсницы, некоторые здоровались и, наверное, удивлялись, увидев меня здесь. Полагаю, отнесли к ярым поклонницам тен Лорана, ожидающей чудесной минуты, когда смогу увидеть вожделенный объект. Собственно, этого я, конечно, и ждала, и даже думать боялась, вдруг Эсташ не придет.
Но вот уже гимназистки скрылись за дверями зала для тренировок, ассистент вышел и проверил пустой коридор, а тен Лорана все не было. Моя тревога росла. Я даже через перила перегнулась, стремясь увидеть мельком или хотя бы расслышать звук шагов. А потом защитник появился так стремительно и бесшумно, что удивил выглядывавшего его в другой стороне ассистента. Как раз в этот миг прозвенел звонок, и мужчины направились к дверям зала.
Не могу передать, насколько велико было мое облегчение, что Эсташ в полном порядке, слишком уж перепугалась после слов Орселя. Возможно, сенатор и правда интересовался в иных целях.
Кажется, я не отрывала от защитника глаз, и он вдруг задержался у входа и обернулся. Успев отшатнуться, шлепнулась на пол за мгновение до того, как мужчина вскинул голову и посмотрел наверх. Возможно, мне лишь почудилось, будто успела, но подняться не рискнула. Пряталась, замерев под прикрытием перил, закрытых по низу сплошной перегородкой, и только услышав звук захлопнувшейся двери, осмелилась подняться на ноги. Ребячество! Полнейшее! А может, безумие. Или глупость несусветная. Но допустить, чтобы тен Лоран застал меня за подглядыванием после нашего последнего разговора, значило сгореть со стыда. Однако не проверить, в порядке ли он, и дальше изнывать от тревоги, что пострадал, я тоже не могла.
— Да кто так цитирует? Какой к
Когда наш преподаватель волновался, он всегда коверкал ударения.
Эстела, читавшая стихи проникновенно и с чувством, периодически переходя на натужный бас, обиженно вздернула нос и, усевшись на стул, демонстративно отвернулась от учителя стихосложения.
— Это великие строчки величайшего произведения! Вы должны проникнуться, вы должны ощутить стремительный полет пера, почувствовать, чем поэт дышал. О, вы меня убиваете!
Поэт, написавший великие строчки, был большим любителем винного зелья, и дышал он чаще винными парами, но такой момент не смутил нашего учителя.
— Тэа Гиса, прочитайте нам! — Он махнул рукой и упал на стул, запрокинув голову и обмахиваясь кружевным платочком. Большой любитель всевозможных театральных эффектов, арис Гийон едва ли не падал в обморок каждый раз, стоило лишь подзабыть одно слово из его любимых поэм. Он свято верил, будто на светских приемах мы только и будем, что, блистая эрудицией, беспрестанно читать поклонникам стихи, хотя по традиции полагалось бы наоборот.
Будучи мужчиной изящного телосложения, весьма легким и воздушным, он постоянно следил за своим весом, а наши модницы именно к нему обращались за советом или консультацией относительно популярных диет. Видимо, арис полагал, что, превысив установленную норму, он не сможет «парить» во время чтения самых возвышенных поэм. И так и норовил оторваться от земли, когда услаждал наш слух новыми стихами, особенно своего сочинения. То есть вытягивался в струнку, поднимался на носочки и тонким голосом принимался делиться с миром очередным шедевром.
— Ах, нет, все не так! О, вы меня уб
— Что же мне, расплакаться, арис? — не выдержала читавшая с выражением и без ошибок Леанна Гиса. Наша самая большая любительница поэзии. Она могла процитировать наизусть не менее тридцати поэм.
— Всхлипни пару раз, — шепнула с задней парты Эстела, — он и растрогается.
Шептала наша веселушка тоже басом, а потому арис открыл один глаз и укоризненно повел им в сторону подсказчицы.
— Что за нравы! Что за класс! Какая приземленность! Вот у гимназистов совсем другое дело. Слыш
И он схватился за голову, словно та раскалывалась от невыносимой мигрени, спровоцированной такими бездушными мучительницами, как мы.
Прикрыв глаза и помахав со стоном рукой в воздухе, словно нащупывал невидимую нить, за которую дернешь, и немедленно отыщешь среди полных бездарностей хоть одну, способную выдать нечто достойное, арис Гийон протяжно выдохнул:
— Тэа Эста, прочтите.
Признаюсь, что смутилась. Даже общение с моим вдохновенным поклонником теоном Венсаном, регулярно радовавшим стихотворными сочинениями, не способствовало особой любви к поэзии. Я наизусть цитировать и не бралась, а потому подхватила открытый на нужной странице томик стихов, вышла вперед и, встав перед классом, стала читать.
Арис Гийон приоткрыл глаза и сосредоточил их… хотелось бы сказать, на моем лице, но взгляд определенно приковался ниже. У меня даже складывалось впечатление, что после падения того шкафа перед мысленным взором впечатлительного преподавателя постоянно стоял белоснежный легкий наряд с откровенным декольте и разрезами до самых бедер. Боюсь, даже сейчас он видел на мне не ученическое платье.
Учитель вдруг подскочил и взмахнул руками, а я мгновенно замолчала. Кажется, на него напал тот самый приступ вдохновения, когда он выдавал новые шедевры собственного сочинения благодарным слушателям, сплетая их словно из воздуха. Ожидая творческого взрыва, я отступила подальше.
Взрыв грянул:
…Цахарис, ведь действительно вспомнил.
…Мрак! Ткань даже не просвечивала!
Я краснела, девчонки еле сдерживали смех, прекрасно понимая, чем навеяны шедевральные строки, а поэт живописал, точно художник по холсту. Воображением наш впечатлительный стихосложенец отличался богатым, по крайней мере, увидеть меня в образе «и ничего на теле нет» мог исключительно одаренный буйной фантазией мужчина. В этот миг с благодарностью вспомнила теона Венсана, читавшего свои сочинения лично мне, а не всему классу. Хотя подозреваю, кумиром в сочинительстве ему служил именно арис Гийон. Иначе к чему это частое упоминание персей и прочих частей тела? Вот что бы сделалось с бедным поэтом, впечатлившимся видом совершенно простого по крою платья, наблюдай он девушек в купашках? Это тен Лоран тогда бровью не повел, а с Гийоном мог сердечный приступ приключиться.
Закончив вдохновенную декламацию, учитель ждал реакции зала, и все конечно же зааплодировали, заглушая громкими хлопками приглушенные смешки.
Совершенно счастливый преподаватель подскочил ко мне, видимо желая разделить оглушительный успех со своей музой, и, схватив за правую руку, в совершенном ликовании вздернул ее выше. Через секунду он вытаращил глаза, широко раскрыл рот, а после с громким стуком повалился на пол.
Аплодисменты стихли мгновенно. Девушки привстали за своими столами, пораженно глядя на потерявшего сознание учителя.
— Он в горячке вдохновения свалился?
— Все силы растратил, бедняга.
— Снова притворяется?
— Какие вы жестокосердные! — Леанна Гиса подбежала к любимому учителю и похлопала того по щекам. Гийон приглушенно застонал, но глаз не открыл. — Надо кого-нибудь позвать.
Сообразив, что по соседству проходит урок у Аллара, я первая рванула в коридор и добежала до следующей двери.
Олайош выглянул наружу, увидел штук семь гимназисток (девчонки нагнали меня и теперь галдели все разом), извинился перед своими ученицами и последовал за нами в класс стихосложения.
Присев на корточки, он внимательно осмотрел бедного Гийона, после чего крепко ухватил того за грудки, привел в сидячее положение и прислонил спиной к стене.
— Сейчас оклемается, — заявил он нам, а после потребовал объяснений случившегося.
— Он просто читал стихи, — загалдели девчонки.
— Ага, про Маришку читал, — внесла уточнение Селеста.
— Про Маришку? — Аллар серьезно взглянул на меня.
— Он посвятил стих одному платью, в котором меня видел, а в конце подбежал, сжал мою ладонь и поднял наши руки, после чего лишился сознания.
— За какую схватился?
— Эту. — Я протянула руку и отметила быстрый, но пристальный взгляд Аллара на кольцо, повернутое символикой к ладони.
— М-да, кому ребра переломает, он молчит, а кого магией кольнет слегка, так сразу сознание теряет, — негромко пробормотал Олайош, после чего во весь голос заявил: — Красавицы, урок окончен. Вашему преподавателю нужно время, чтобы выйти из творческого экстаза. Переволновался бедняга.
Кто-то снова захихикал, а Леанна зашикала на насмешниц. Сеша толкнула меня плечом и прошептала на ухо: «Маришка, я мечтаю найти место, куда эти платья спрятали, и все-таки выйти в них на выступление». Рассеянно кивнув на замечание подруги, я наблюдала, как Аллар поднимает шатающегося учителя на ноги, а сама размышляла над его словами.
— Что вы сказали про ребра и магию? — задала вопрос.
— Болтал просто, — беззаботно отмахнулся Олайош и усадил стонущего Гийона на стул.
Я не стала приставать и просить объяснений, а решила дождаться сегодняшней консультации. У меня к Аллару скопилась целая масса вопросов.
Охранные чары пропустили в преподавательскую башню, отозвавшись на магический таймер, сразу же испарившийся с запястья. Раздумывая, с чего бы начать расспросы, я прошла мимо нескольких дверей и неожиданно обнаружила себя напротив кабинета, в котором вел консультации Эсташ. Постояла минуты две, соображая, что пришла не на тот этаж, и со вздохом повернула обратно к лестнице, пару раз обернувшись (вдруг тен Лоран выйдет в коридор и я увижу его разочек).
— Проходи, Мариона.
В уютной комнатке уже витал аромат чая, но любимый преподаватель был непривычно серьезен. Обычно он встречал меня с ласковой улыбкой и приглашал разлить горячий напиток. Сейчас Аллар просто кивнул на маленький столик, на котором уже стояли две чашки, а над ними поднимался пар.
— Ну присаживайся.
Я отыскала глазами любимую мягкую подушку, всю расшитую цветами, которую выбирала всегда (это была изящная работа сабен Аллар, и подушку Олайош очень берег, но позволял именно мне ею пользоваться). Она оказалась на месте, хотя я уже опасалась не найти. Подложив под спину, взялась за изогнутую ручку хрупкой фарфоровой чашечки.
Олайош присел напротив, тоже взял чай, пригубил, но при этом на меня не смотрел и это было как нож в сердце. Чтобы обожаемый учитель вот так демонстрировал холодность…
— Вы не хотите разговаривать со мной? — Голос задрожал, капли чая расплескались по гладкой лакированной столешнице.
— Зачем же я тебя пригласил, как не разговаривать?
— Злитесь на меня? Из-за Эсташа?
— Тен Лорана, девочка, он ведь преподаватель. Ни к чему в ваших отношениях излишняя фамильярность.
— Вы тоже можете быть жестоки и ужасно равнодушны, арис Аллар, как и все защитники? Я этого не знала. За что вы меня сейчас наказываете?
Он молча смотрел на меня несколько долгих минут, потом горько вздохнул и опустил голову. На высоком лбу вдруг отчетливо обозначились морщины.
— Так тяжело, Маришка, любить двоих людей и разрываться между ними. Я тебя как увидел в холле, маленькую девочку, пришедшую в эту школу, среди расфуфыренных сверстниц с их лощеными богатыми родителями, такую растерянную, но пытающуюся скрыть страх и панику. Как ты стояла, худенькая, хрупкая, гордо держала спину и смешно запрокидывала голову. У меня даже сердце екнуло в тот момент, так и полюбил с первого взгляда упрямую, решительную и искреннюю малышку.
Я тоже очень хорошо помнила тот день и высокого мужчину в форме преподавателя. Он подошел ко мне и спросил: «Ты не заблудилась, малышка? Хочешь, провожу?» Мне он показался удивительно добрым для учителя, а вокруг его теплых карих глаз собирались ласковые морщинки.
— Скажи мне, Мариша, неужели за эти годы, когда ты выросла и превратилась в красавицу, еще и научилась играть чужими сердцами?
Теперь я молчала и ждала последующих слов. Ответом послужило лишь то, что не отвела взгляда и не пыталась скрыть своих чувств.
— Вижу, не научилась. Тебе тоже больно, Маришка. Однако и слепому ясно, что жених неравнодушен к тебе…
— Я не сразу узнала о помолвке, — прервала Олайоша.
— Тебе ее навязали? — тут же ухватился за мои слова проницательный Аллар.
Губы помимо моей воли произнесли «нет», и даже рука не слушалась, когда на столе я попыталась вывести «да». Ведя пальцем мокрую дорожку, я сумела лишь повторить «нет» на гладкой столешнице. А впрочем, еще раньше, когда пробовала написать отцу, у меня тоже не вышло признаться.
— Ясно, договорная помолвка. Что ж, обычное дело в нашем государстве. Одна семья заключает помолвку с другой, это не столько касается детей, сколько их родителей. Но кольцо ты приняла добровольно?
— Добровольно.
— Так зачем позволила другому мужчине обнимать себя? Знаешь, Маришка, одно дело, если понимаешь опасность, а другое, когда даже не делаешь попытки защититься, полностью открываясь чувствам.
— Я не знала о свойствах кольца в тот момент, не знала, что оно… — попыталась сказать «подарено в честь обручения», но снова не сумела. — Что оно может причинить вред.
— Понимаю. Нет смысла идти против воли родителей, когда решение разумно и выгодно всем. Раз нельзя выбрать одного, приходится соглашаться на другого. Полагаю, с мужем вы поладить сумеете, и это лишь временная слабость с твоей стороны. Это легко объяснить, ведь все мы были молоды когда-то. Но это действительно твой выбор?
Отчего же он ставит вопросы подобным образом? Ведь на них невозможно ответить так, чтобы он догадался об истинном положении дел, просто язык не поворачивается. А самое худшее, я не могла назвать имени жениха. Ведь Аллар бы непременно заподозрил, что не в моих правилах соглашаться на помолвку с еще женатым мужчиной. Не понимаю, как Орсель это сделал, но все слова, хоть каким-то образом касающиеся разоблачения его интриги, попросту застывали на языке и не произносились вслух.
— Это мой выбор, — ответила так, как было закреплено клятвой сенатору. — Однако будь у меня возможность, отложила бы помолвку. — Все, что удалось произнести.
— Почему?
Пришлось ответить вопросом на вопрос:
— Что вы знаете о сенаторе Орселе?
— Вопрос хороший. Понимаю, что тебя интересует их семья. Но о сенаторе, если исключить мои выводы и предвзятое отношение, невозможно сказать дурного слова. Идеальный политик, семьянин и отец. Сын достиг немалых высот, поскольку Орсель лично следит за успехами Арто. Сенатор всегда следует букве закона, не имеет ни единого пятна на репутации, заботливый муж, который вот уже долгое время печется о серьезно больной жене. Лучшие врачи, дорогостоящее лечение. Он практически идеален, Маришка. Но я не люблю Астаила, возможно, здесь просто сказывается моя предвзятость. По его вине пострадали дорогие мне люди. Ведь именно Орсель поднял законы, поставившие защитников в самые невыгодные условия. Хотя, опять же, сенатор ничего не нарушил, это его обязанность — заботиться о благе страны. Но есть ощущение, что он гораздо больше заботится о собственном благе и своих интересах. Только ощущение, Мариона, без доказательств.
Как жаль! Как обидно! Такого умного и сильного противника, как сенатор, представляется невозможным переиграть. Остается одна надежда на мои способности, если они вообще работают. Только меня бесконечно волновал такой вопрос:
— А как Эст… как арис Лоран себя чувствует?
— О Гийоне уже позабыла? — хитро прищурился Олайош.
Я покраснела и поспешила исправиться:
— Он в порядке?
— Оба замечательно себя чувствуют. Твое колечко начинено неслабой родовой магией. Именно глава рода, как я понимаю, наделил его такими свойствами, поскольку у разных артефактов различное влияние. Опять же Астаил действовал жестко. Никто не имеет права покуситься на принадлежащее их роду. Суть этой магии… — Олайош взял мою руку с кольцом, а когда я испуганно вскрикнула и попыталась ее отдернуть, быстро успокоил: — Не переживай, удар может испытать лишь тот, чьи мысли о тебе относятся хотя бы к разряду увлеченности. Тут еще важна твоя реакция. Когда отвечаешь взаимностью, удар тем сильнее, чем сильнее ответ. Если равнодушна, только магией уколет, словно иголочкой.
— Но арис Лоран и арис Гийон…
— Да, знаю. Один вида не показал, другой грохнулся в обморок. Про Эсташа не хочу говорить, думаю, сама понимаешь, а про нашего поэта говорить нечего. Слишком впечатлительная натура. Преисполнился вдохновения и не самых скромных мыслей, временно, конечно. Вообразил тебя девой из грез, сам себе поверил, а когда дотронулся, схлопотал слабый магический заряд. Он больше от испуга и неожиданности свалился, поскольку повреждений никаких.
У меня никак не шло из головы замечание, сделанное Алларом еще в классе. Значит, когда положила ладонь с кольцом на грудь Эсташа, защитника как раз и настиг удар, и он понял, что я помолвлена с другим. И поскольку ощущения и чувства были настолько сильны, что я себя даже не контролировала, ему пришлось намного хуже, чем Гийону. И Олайош не просто так бросил свое замечание, он хотел, чтобы я об этом узнала.
Пока размышляла обо всем, опустив голову, Аллар за мной наблюдал, а потом вдруг сказал:
— Защитники любят отчаянно, знаешь? Они не люди и не испытывают сомнений в чувствах, не колеблются и никогда не играют. Не бегают от предмета страсти, не могут передумать и изменить своему влечению, если вдруг узнали что-то, способное разом остудить привязанность обычного человека. Для них такого не бывает. Поэтому, если обрубать связи, то делать это надо сразу и навсегда или же не начинать.
— Они могут запретить себе чувствовать?
— Сложно запретить, если уже почувствовал, — слегка улыбнулся Олайош, — но можно закрыться, притупить остроту эмоций, если не вышло помешать им возникнуть.
— Закрыться щитом? И это со всеми работает?
— Почти.
— А с кем нет? Вы как-то упомянули о жрицах, расскажете сейчас о них?
Олайош задумался на миг и кивнул.
— Хочешь прогуляться по крышам?
С Алларом мне не страшно было даже прыгнуть в ущелье, поэтому согласилась не раздумывая.
Тихая и светлая летняя ночь окутала башни. Звезды сияли так ярко и близко, что можно было, казалось, снять их рукой с небосклона. В ущелье резвился ветер, то набирая силу, со свистом проносясь вдоль старых камней, то стихая и переходя на невнятный шепот. Было тепло, но дневная духота уже уступила место приятной прохладе. Тонкий серп месяца серебрился над соседней горной вершиной. Мы сидели с Олайошем на крыше, выбравшись сюда через слуховое окно, и смотрели на всю эту безмолвную красоту. В первое время даже говорить не хотелось — просто отдыхать душой и сердцем, ощущая особый мир и покой, разлитый в чистом горном воздухе.
— Кто такие жрицы, Маришка? — начал Олайош. — Девушки, мало чем отличные от других. Они рождались в обычных семьях Кенигхэма. В какой угодно могла появиться одаренная дочь. От чего это зависело? Никто не мог сказать. У каждой из них был дар исполнять желания. Я рассказываю тебе все с точки зрения человека, знавшего начало и конец, а потому не буду вдаваться в подробности, как люди выясняли, что такие девочки есть, как приходили к пониманию истинной сути их волшебства. Юных созданий всегда отличала особая внутренняя чистота, тяга к справедливости, искренность и способность сопереживать и жалеть других. Понимаешь, все это было дано им не зря. Чтобы не могли нанести своим даром вреда остальным людям. В силу жрицы входили ближе к совершеннолетию, а до этого дар работал спонтанно и нестабильно. Помимо прочего, была у волшебства и оборотная сторона. Каждое исполненное желание, особенно то, на которое требовалось много сил, повреждало ауру.
— Как повреждают ее проклятия?
— Проклятия, порча, отречение от всего святого, да мало ли имеется причин. Приводило это к тому, что даже крепкие здоровьем начинали болеть. Погибали жрицы всегда молодыми. В итоге был создан орден сестер или служительниц. Самые опытные забирали в него одаренных девочек, чтобы обучать, передавать знания, контролировать их силу и успеть сделать как можно больше за свою короткую жизнь.
— И родители отправляли туда дочерей?
— Отдавали совсем маленькими. Что им еще оставалось, кроме как послать ребенка на обучение и дальнейшее служение людям? Сама понимаешь, зная о последствиях дара, они попросту не имели другого выбора, ну а после был принят и такой закон. В ордене старшие девушки заботились о младших и росли, и жили бок о бок. Это было, Мариша, до появления защитников.
— Вы говорили, что истинных призвали.
— Ты ведь знаешь, как раньше существовали люди? О тварях, приходивших из-за гор? Огромные потери нес Кенигхэм в те смутные времена, но именно служительницы нашли выход. Объединяя силы, они могли сделать очень многое, и они пожелали, чтобы появились особенные воины, способные дать отпор жестоким существам, умеющие защитить людей, но не способные причинить им вред. Так в наш мир пришли защитники. Просто появились однажды во время особо кровавого нападения. Спустились ли с горных вершин или с небес, легенды разное говорят. И появление это описано в старых книгах так: «Глаза и волосы их и вся кожа сияли золотым пламенем, а за плечами были расправлены огненные крылья». В тот день была одержана первая за всю историю Кенигхэма победа, когда твари не ушли обратно, утащив с собой сотни невинных жертв, а полегли в битве.
Воины остались на нашей земле, и жрицы были проводниками между этими совершенными существами и простыми людьми. Знаешь, что интересно, Маришка, видимо, призвав защитников, они установили с ними совершенно особенную связь. Именно крылатые воины способны были увидеть поврежденную ауру жрицы, более того, они единственные могли ее излечить. Только рядом с ними одаренные девушки имели шанс прожить настоящую долгую жизнь. А служительницам, в свою очередь, было доступно наблюдать за защитниками в их истинном обличье, выдерживать огненный взгляд без страха, без опасности повредиться рассудком. Так исчез орден, но появились защитные башни. В них воины несли свою службу, а жрицы стали их соратницами и помощницами. Теперь родители отправляли дочек сюда после окончательного становления дара. Сперва девочки проходили обучение в башнях, а получив необходимые знания, становились в пару с защитником.
— То есть они были напарницами?
— Скорее хранительницами.
— Почему?
— Кому еще под силу уберечь мужчину, чей долг охранять остальных, только женщине. — Олайош грустно улыбнулся. — Они и берегли, используя свой дар, и Кенигхэму стали не страшны любые твари.
— Значит, только хранительницы?
— Видишь ли, Маришка, я уже говорил о различии между совершенными воинами и обычными людьми. Мы сейчас не берем потомков, изменившихся с течением времени. Я имею в виду тех, кого ныне называют наследниками неизмененной крови, тех, к кому перешли все качества защитников в первоначальном виде.
— А у них есть крылья?
— И крылья, и умение управлять огнем. Вместе со всеми прочими чертами древних воинов они наследуют внутренний щит, он окружает сердце, словно крепкая броня. Долгое общение с человеком, но не с любым, а с тем, кто близок по духу, истончает его, и возникает привязанность. Отсюда их преданность родным и друзьям. Однако на возникновение и закрепление этой привязанности нужно время. В целом же они одинаково спокойно относятся ко всем, не ненавидят, но и не любят так, как доступно человеку.
— А со жрицами?
— Служительницы единственные, кому всегда удавалось вызвать нечто большее, чем просто привязанность. Ведь все мы увлекаемся, влюбляемся, теряем голову от страсти, порой меняем свои предпочтения, порой бываем верными до конца, но у защитников иначе. Чтобы пробить их щит вокруг сердца, нужно очень мощное воздействие на главную слабость этих воинов.
— У них есть слабости?
— Одна, впрочем, принесшая немало вреда. Их слабость в защите.
— Как так?
— Например, любой другой, чья семья пострадала от рук некой персоны, — Олайош намеренно не смотрел в мою сторону при этих словах, — взял бы и прибил гада на месте. Защитники не могут, не позволяет врожденная особенность — не причинять вреда людям, чем некоторые отлично пользуются. И здесь срабатывает еще одно обстоятельство. Помнишь, ты рассказывала о выдумке ваших девчонок? Если заставлять себя спасать, то в один прекрасный день можно добиться любви защитника?
— Помню. — Я густо покраснела, и хорошо, что в темноте не было этого заметно.
— В чем-то это работает.
— В каком смысле?
— Не в том, конечно, в каком воображали юные тэа. Нужно именно спасти, Маришка, от настоящей реальной опасности. Не спровоцированной, не подстроенной, но настоящей и жуткой, притом воин должен оказаться рядом в такой момент.
Я тут же вспомнила слова Ники, что требуется реально спрыгнуть с башни на глазах защитника. Неужели по этой причине мое желание воплотилось столь невероятным и безумным образом?
— Когда идет всплеск эмоций, который стимулирует инстинкты защитника, они срабатывают неподконтрольно хозяину. Молниеносная реакция и позволяет спасти кому-то жизнь, однако в этом случае, на пике чувств, защита отключается. Возникают опасения и тревога, инстинкт оберегать берет верх. В принципе, ты можешь и не желать спасения, тебя никто не спросит в таком случае.
— Когда инстинкты берут верх, защитники не умеют себя контролировать?
— Именно.
— И это залог любви?
— Нет, конечно, — рассмеялся Олайош, — залог лишь того, что какой-то один человек выделяется на общем фоне, а начав замечать, непроизвольно приглядываешься, наблюдаешь. Возникает тревога за него, рожденная этим самым инстинктом защитника.
— Значит, если воин вдруг спас обычную девушку от гибели, выходит, он обратил на нее внимание, однако это лишь трещина в щите?
— Верно, и чтобы добраться до сердца, нужно планомерно, раз за разом пробивать броню. И когда с конкретным человеком защита перестает работать, дороги обратно нет. Здесь уже пробуждаются эмоции, как у людей, Маришка. Ведь и нам нравятся далеко не все, кто оказался рядом, кому помогли. Симпатия может возникнуть и раньше, однако щит помогает отгородиться. Если же он разрушен и есть родство душ и взаимное влечение, то интерес растет стремительно, как если бы два потока с разных сторон вдруг схлестнулись и потекли полноводной рекой. Чувства пускают корни в сердце, прорастая насквозь. И бесполезно пытаться снова выстроить защиту с этим конкретным человеком.
— А у таких настоящих защитников никогда-никогда не бывает любви с первого взгляда?
— Есть то, что я бы назвал впечатлением. Очень сильное, опять же на пике эмоций, когда щиты сняты, нервы и чувства оголены. Настолько яркое, что не забывается, а человек, его вызвавший, становится средоточием этих ощущений. И снова срабатывает прежняя схема.
Понимаешь, в прошлом именно жрицы всегда находили способ пройти сквозь щит, добраться до сердца. Во-первых, общая связь, установившаяся, наверное, благодаря призыву. Затем общность интересов и внутренняя чистота, свойственная истинным и их служительницам. Этих женщин воины любили так, как умеют любить только защитники.
— Отчаянно?
— Именно.
— А с обычными женщинами?
— Возникает привязанность. Но согласись, это совсем не то. Нежность и забота, но без страсти и безумной любви.
Я была согласна, и почему-то подумалось, что жрицы могли использовать свой дар, чтобы разбить внутреннюю защиту и получить хотя бы шанс добиться любви. Ведь привязанность — это так мало.
— Значит, они могли стать напарницами и просто хранительницами, а могли — возлюбленными. Скажите, арис, а бывало так, что жрица не знала о своих способностях, пока не вырастала?
— Бывало, если некому было ей рассказать обо всем. Подобные случаи встречались повсеместно до появления ордена сестер. Однако я не просто так упомянул об установившейся между служительницами и воинами связи, именно она заставляла их пути пересекаться, судьба притягивала их друг к другу.
— А что было дальше?
— Дальше мир установился в нашей стране. Государство стало укрепляться, расти на зависть нашим соседям, только земель не хватало, у нас ведь не было шансов в период войн осваивать новые территории. Но это не являлось такой серьезной проблемой, поскольку наконец-то на территории Кенигхэма воцарился покой. Только, девочка, те твари ведь не могли просто так сдаться. Сила некоторых существ, населяющих земли за горами, была сопоставима с даром защитников.
— Сопоставима?
Я была поражена. Ведь я видела, как легко Эсташ справился с жуткой Архъаной и низшим.
— Эти создания, непохожие на людей, тоже обладают разумом, довольно изощренным, и еще имеют каждый свой дар. У них есть иерархия, и во главе как раз стоит тот, в чьих силах убить истинного воина. Разве могли чудовища допустить, чтобы пограничные земли благоденствовали, а кормушка так легко ушла из-под носа? У них отобрали не способных дать отпор жертв, и знаешь, что стало происходить дальше?
— Что?
— Я уже говорил, что простым людям было тяжело общаться с истинными, поэтому воины селились обособленно, в башнях. Для девушек же здесь существовали отдельные сооружения, где находилась школа и общежитие, и тут они всегда были под присмотром сильнейших. Однако год за годом все меньше появлялось девочек с даром, все меньше жриц попадало в пограничье. Сейчас мы понимаем, что особенную кровь вытравливали постепенно, но каким образом твари это сделали? Как сумели отслеживать одаренных созданий? Ведь именно по этой причине произошло непоправимое.
— Что произошло?
— Нападение по всей стране, когда в одну ночь уничтожили маленьких жриц.
— Не может быть! — Я зажала рот рукой, не желая верить словам Олайоша. — Эти существа выследили всех…
— Люди. Твари не смогли бы пройти заслон на границе. Это были обычные люди. По какой причине, скажи мне, девочка, можно встать на сторону врага, изводившего твоих предков столетиями? Что дороже жизни? Алчность? Жадность? Корысть? Жажда славы?
— Что же, Олайош? Что в итоге?
— Выжили лишь служительницы в башнях. Когда происходили столкновения, каждая молилась за своего защитника. Кто-то в качестве напарницы, кто-то уже будучи женой или невестой.
— Молилась?
— Так говорили, Маришка. Видимо, их желания подобны молитве. Может, они входили в транс, я не знаю подробностей.
— А дальше?
— Вспомни ужаснейший эпизод в нашей истории, вспомни легенду о красных башнях Царима. В тот день было самое массовое нашествие тварей из-за гор. Они лезли отовсюду, но хуже всего, их направляли. У чудовищ всех мастей был предводитель.
— Но ведь они были не страшны защитникам? Воинов берегли жрицы.
— Взгляни на ущелье, Мариона. Там когда-то стояли еще три соединенные между собой башни.
Я перевела взгляд вниз, где под нашими ногами крыша уходила покато вниз и обрывалась над глубокой расщелиной, на дне которой плавал густой туман. Впервые услышала о том, что на месте разлома в скале, через который теперь протянулся каменный мост и где уровнем выше я когда-то проходила по веревочному мосту, прежде высились иные сооружения.
Олайош молчал и сидел безмолвно долго-долго, глядя на звезды. Наверное, набирался сил перед заключительной частью истории.
— Вместе с удивительной кровью защитников и их способностями, пускай и ослабленными временем, нам передается память, и вот она — неизменна. Интуитивное знание, как бороться с древними тварями, умение их выследить и обнаружить, понимание, как действовать при любом ударе с их стороны. А еще я говорил о сильнейших эмоциях, которые назвал впечатлениями. Самые яркие, самые памятные, они следуют за нами сотни жизней подряд, передаваясь по наследству потомкам тех самых защитников. Воспоминания об удивительных девушках и женщинах, носительницах утраченного дара. Мы все их помним, и нам по-прежнему больно спустя много веков.
— Почему же рухнули башни? — Я пересела ближе к Олайошу и обхватила его крепко за плечи, стараясь хоть чуточку поддержать в этот очень тяжелый для наставника момент.
— Пробраться внутрь башен кому-то постороннему было нереально, попросту невозможно. Единственный шанс — действовать изнутри. Найти хотя бы одного, способного предать остальных.
— Неужели кто-то из защитников? Или… или…
— Да. Жрица. Она приехала в башни недавно. Совсем юная, ей было, кажется, лет шестнадцать в то время. Видимо, древнее наследие — не причини другим вреда своим даром — не сработало в ее случае. А может, в семье она получила такое воспитание, привыкнув владеть, чем пожелает. Все же обычай забирать девочек в раннем детстве имел свои плюсы, за долгие годы можно понять, кто есть кто. Однако после прихода спасителей, способных излечивать, отпала надобность разлучать детей с их родителями. Ведь согласись, отбирать ребенка жестоко.
— Я согласна. — Представила, что меня бы в раннем возрасте разлучили с мамой, папой и с братом.
— У всего есть оборотная сторона, как понимаешь. В целом история такова: эта девочка влюбилась в защитника, а он не ответил ей взаимностью, не ощутил отклика, не почувствовал в ней родную душу. Ей было больно, это можно понять, однако ее желание отомстить мне осознать сложно. Может, ее оправдает то, что мстить собиралась лишь одному, а никак не сестрам или иным воинам. Она оказалась той брешью в непробиваемой стене защиты, которую удалось отыскать нашим врагам. Сперва отыскать, после обмануть, сыграв на чувствах, убедить применить простое заклинание, предварительно начертив в центре башен, на особенном камне, самом первом, заложенном в основание, несложный схематичный рисунок. Сила воздействия на этот участок, откуда начиналось строительство, была такова, что камни пришли в движение, все вокруг задрожало и сама скала содрогнулась. С той стороны лезли твари, а здесь случилось настоящее землетрясение. Стремясь спасти всех, находящихся в башнях, защитники бросили силы и магию на удержание строений в целости, в итоге же страдала их собственная защита. Твари наносили удар за ударом, убивали воинов на глазах тех, кого они оберегали. Когда жрица одна, Мариша, она способна осуществлять желания, но сила ее ограничена, однако вместе им подвластно очень многое, кроме разве что невозможного — воскресить, влюбить, изменить то, что уже случилось. Сестры, собравшиеся тогда в главном зале, чтобы молиться, встали вместе. На старинной картине, где изображен призыв воинов, они держались за руки, образуя круг. Думаю, в тот раз они повторили ритуал и загадали общее для всех желание — спасти защитников.
— И что, Олайош, что? Договаривайте, пожалуйста.
— Оно сработало. Камни перестали дрожать, и скала стала неподвижна, но удар было не остановить. Когда чему-то положено начало, это не может исчезнуть без следа. Сделав замах, нельзя остановить руку на полпути. Весь удар обрушился на зал, где оказались жрицы. Образовался громадный разлом, куда провалилась главная башня и две соединенные с ней. Остальное выстояло. Ужасающий грохот, распространившийся по близлежащим окрестностям, а после оглушительная тишина. И когда она наполнилась полными ликования криками чудовищ, защитники потеряли разум.
— «Точно обезумевшие, воины кидались на своего врага. Тварей было много, слишком много. Все чудовища, населяющие пространство за горами, казалось, выбрались на свет, чтобы поглотить Кенигхэм», — процитировала я заученные на уроке истории строчки.
— К старым записям следовало бы добавить: «Защитники лишились своих хранительниц, и ни один из них более не дорожил собственной жизнью. Утратив ее смысл, они потеряли опору».
— Они ведь победили, Олайош, — очень тихо сказала я.
— Победили и проиграли.
— Но как смогли одержать верх?
— У тварей был свой предводитель, безжалостный, сильный и умный, а у нас был Царим. Он один сохранил голову ясной. Хотя в той ситуации… Не понимаю, как сумел, как взял все под контроль и смог остановить хаос в первую очередь среди защитников. Многие из них попросту искали смерти, а он напомнил, что за башнями остаются миллионы живых людей.
— Это все было спланировано тварями? Они намеревались в один день уничтожить жриц и воинов Кенигхэма, поэтому и полезли разом, чтобы у людей и шанса не осталось?
— Я рассуждал так же, узнав подробности той битвы. Сражение продолжалось, и чудовища никак не могли продвинуться дальше. День уже клонился к закату, когда Царим отыскал главного противника.
— Предводителя тех тварей?
— Его. У нас в стране нет единого правителя, а этот, я полагаю, являлся им для своих подконтрольных чудовищ.
— Они сошлись в битве?
— Да. Одинаково сильные и умные. Не знаю, чего стоило защитнику вырвать победу из лап монстра, как смог изловчиться и пронзить мечом черное сердце чудовища, если у того вообще было сердце. Он справился и нанес удар первым, но, видимо, предводитель тварей, уже издыхая, дотянулся до своего врага. Свидетелей их сражения не было. Говорят, воин отгородил место битвы огненной стеной, чтобы твари не смогли прийти на помощь своему повелителю, но и себя он лишил поддержки других защитников. Когда стена исчезла, обоих нашли уже бездыханными.
Я знала об этих событиях из курса истории, но, слушая Олайоша, все равно отчаянно желала, чтобы у рассказа оказался иной конец, а отважный воин, сумевший защитить нас всех, даже потомков тех людей, за кого положили жизни защитники, не погиб. Подняв голову, взглянула на самый высокий шпиль башни, на котором в лунном свете неподвижно застыла фигура воина с крыльями, державшего в вытянутой руке меч. Это была скульптура того, в чью честь позже и назвали защитные сооружения.
— Вот и все, Маришка. Твари были уничтожены. Мы потеряли наших хранительниц и лучших воинов. Прежде, когда истинный заключал со жрицей союз, следуя особому ритуалу, очень часто родившиеся мальчики наследовали дар отца, но из древних выжило слишком мало. Их сыновья уже женились на обычных женщинах, все меньше рождалось наследников неизмененной крови и больше детей, чей дар оказался слабее. Многие из них не могли летать. В итоге защитники вовсе перестали селиться в башнях, ведь и нападений больше не было.
— Арис Аллар…
— Да?
— А почему о жрицах забыли? Ведь они принесли себя в жертву, чтобы спасти любимых. Среди них были мудрые наставницы, которые точно знали, как именно управляться с даром, они не могли не догадаться о последствиях желания.
— Это мы, Маришка, защитники, вычеркнули любые упоминания об одаренных служительницах. Уничтожили все хроники, оставили лишь самое ценное, спрятав от глаз людей.
Я вспомнила о найденных в подвале старинных белоснежных нарядах.
— Почему? Ведь это несправедливо. Понимаю, что было невероятно больно вспоминать, но люди ничегошеньки не знают о жрицах.
— Именно люди их убили, Мариша. А мы ждем и надеемся из века в век, что природа возьмет свое и жрицы возродятся. Появятся снова девочки с даром. Но люди не смогут их обнаружить, потому что не будут знать и не сумеют более причинить им вреда. И когда-то пути жрицы и защитника пересекутся.
— Арис Аллар, а как защитники видели поврежденную ауру жриц?
— Истинным было дано. Не знаю, способны ли на это их потомки. К совершеннолетию у девушки обычно окончательно формировался дар, потом она осваивала механизм управления им, все под строгим надзором наставниц. Повреждения, кажется, проявлялись не сразу после становления жрицы. Сейчас сложно точно сказать.
— А почему вы рассказали об этих девушках мне?
— Я не думаю, что, узнав всю историю, ты кому-то ее поведаешь.
— Арис, если такие девочки появятся, им ведь придется начинать все сначала. Распознавать свой дар, учиться его контролировать. Теперь нет наставниц.
— Нет наставниц, нет книг. Записи уничтожили не защитники, они были безвозвратно утеряны, когда рухнули башни, а потому действительно придется начинать сначала.
Мне на память пришли слова Аллара, что, окажись я жрицей, он бы первым схватил меня, уволок подальше и где-нибудь запер. Теперь я могла его понять. Жрицы, оставшиеся лишь в воспоминаниях защитников, пожалуй, стали для них чем-то особенным, вызывавшим тот самый глубинный отклик, заставлявший пробудиться древний инстинкт. Воины не уберегли своих хранительниц, и теперь, появись хоть одна, шанса сбежать из-под защиты не будет.
На миг я представила, как скажу не Олайошу, а Эсташу о своих подозрениях. Помечтала пару мгновений, что он заберет меня туда, куда никто не сможет добраться, будет беречь и охранять, наподобие старинных реликвий, оставшихся на память от жриц. Он укроет меня, а Орсель решит, будто сбежала, и всех родных казнят. Сердце так заныло в груди при этой мысли, что я подавила горький вздох и более ничего не спросила у Олайоша. К сожалению, наставник не знал о принципах работы дара и не мог мне подсказать.
Ладно. Время еще не вышло, а жена Орселя жива. Значит, шанс разобраться у меня есть. Осталось только понять, как сработало желание в случае с Эсташем, и все повторить.
Стоять, прикрыв глаза и прижавшись к теплой широкой груди, положив руки на накрахмаленную белоснежную рубашку, пахнущую легким ароматом лаванды, ощущать крепкие объятия в ответ, надежные, любящие, заботливые, что может быть отраднее для сердца и души? Такие родные с детства руки… Я помнила их натруженными до жестких мозолей и бессильно опущенными, но готовыми всегда подхватить и подбросить высоко-высоко маленькую дочку. И пышные усы, которые постоянно щекотали щеку, когда папа наклонялся, как сейчас, и шутливо спрашивал: «Соскучиться успела?» Как объяснить ему, что действительно успела? Пускай лишь в мыслях, но на один леденящий кровь миг, услышав угрозу сенатора, я навсегда рассталась с ними и потеряла безвозвратно. И теперь, разбежавшись от порога, промчавшись мимо возмущенно вскрикнувшей Эстель, влетела в крепкие объятия отца и припала щекой к накрахмаленной рубашке.
Он посмеивался, гладил меня по голове и говорил: «Ну что за ребенок! Ей замуж пора, а она все проказничает, учителей выходками доводит. Нарочно, что ли, злишь вашу „Де“?»
Честно, я о благонравной старой деве и не вспомнила в тот момент, просто увидела папу и совсем позабыла о правилах школы. Ну да поздно уже было выворачиваться из поймавших меня рук и приседать в поклоне. Зато можно было чуть повернуть голову и осторожненько глянуть из своего надежного убежища по сторонам, приметив недовольно поджатые губы учительницы хороших манер, вновь выполняющей роль инспектрисы. Ясно. Опять влетит, не привыкать.
— А у меня для тебя сюрприз, — мягко отстранил от груди отец, лишая уютных объятий.
— Какой?
Теперь, когда отпала необходимость выяснять про кольцо и помолвку, поскольку в курс дела меня ввели и объяснили все столь прозрачно, что даже не осталось простора фантазии, я не ожидала неприятных сюрпризов и оказалась права.
На глаза легли прохладные ладони, чей-то подбородок устроился на моей макушке, и слуха коснулось насмешливое фырканье: «В кого ты такая мелкая?»
Роберт! Роберт приехал!
Стремительно развернувшись, сперва повисла на шее младшего братишки, а после уже ответила ему с насмешкой:
— У вас в гвардии сапоги на каблуке выдают? Даже на женских туфельках он ниже.
— Ты всегда коротышка была, — щелкнул по носу Роберт и снова обнял, теперь уже без дурачества, а крепко-крепко, почти как папа.
И ведь действительно вытянулся. В свои шестнадцать был выше меня на голову и выглядел ужасно гордым и довольным в красной форме уорранта ферзевой гвардии. Она очень шла к его темным волосам того же оттенка, что и у меня, и к более смуглой коже.
— А посмотри-ка сюда!
Лучась ясным детским счастьем, брат протянул мне кинжал в кожаных ножнах с гвардейской символикой.
— Это первое звание, Мари.
Повертев в руках дорогую игрушку, улыбнулась гордому от сознания собственной значимости Роберту и вернула ему кинжал, который брат бережно прикрепил к поясу.
— Ты служишь теперь при командире Этьене?
— В его штабе. Чуть больше усердия, и меня повысят до личного адъютанта командира.
— И сбудется мечта?
— Ты и не представляешь, сестренка, какой он! — Брат обрисовал в воздухе фигуру весьма габаритного мужчины и еще сильнее вытянулся, привстав на цыпочки. Я вас непременно познакомлю, как выдастся шанс. Он тоже иногда принимает приглашения на светские приемы.
— Хм. А командир Этьен женат? Случаем, его супруга не болеет?
Братишка даже побледнел от моих слов.
— Сплюнь, Мари! Ты знаешь, какая там жена командира? Мне кажется, ее сам Этьен побаивается, и ее здоровью можно только позавидовать. Так что дохлой гимназистке абсолютно ничего не светит, тебя в бараний рог свернут, только один неправильный взгляд на командира бросишь.
— Тогда познакомь, — воодушевилась я, а брат явно не понял подоплеки сказанного и еле удержался, чтобы снова не ухватить меня за нос. Все же такому важному уорранту не пристало дурачиться.
— А мама? — повернулась я к отцу, крепко ухватив Роберта за руку и не выпустив, даже когда он пошевелил пальцами и попытался освободить ладонь из цепкого захвата. — Снова не полетела из-за недомогания?
— Какое там! Говорит, соскучилась, сил нет. Она у входа задержалась со знакомыми, сейчас должна подойти.
И стоило папе договорить, как меня закружил в объятиях новый вихрь, пахнущий вербеной и нежностью.
Желая чуточку продлить время нашей встречи, я вызвалась проводить родных до ворот, где ожидала их карета. Вытащить Роберта из зала оказалось непросто, поскольку где-то посередине нашего семейного общения и обсуждения насущных вопросов братишка вдруг замер и, не мигая, уставился в одно место.
— Это же защитники, — толкнул он меня локтем, да так сильно, что я покачнулась.
— Они самые, — потирая бок, ответила восхищенному брату.
— Настоящие! — восторженно прошептал Роберт, который не знал о затее с письмом, о матримониальных планах своей сестры и, естественно, отказе. Я собиралась держать все в тайне до конца, чтобы потом поразить его этой новостью. Что говорить, любили мы с братом похвастать друг перед другом своими успехами. Сейчас он восхищался защитниками не меньше, чем я когда-то, только мое отношение с тех пор изменилось — теперь я восхищалась ими еще больше.
— Роберт, идем, хватит так смотреть. Ты же не просто глядишь, ты неприлично таращишься.
— Знаю, что это они, поскольку видел вон ту символику. У защитников всегда крылья, только схематически они различаются.
А я и понятия не имела, что изображения крыльев в каждом роду разные. Бросив быстрый взгляд в сторону как всегда мирно и невозмутимо беседующих братьев Лоран, приметила на черном камзоле младшего золотую вышивку на плече. Смотрелся брат Эсташа в этой одежде очень колоритно. Бедные тэа, пришедшие на встречу с родными, теряли нить разговора и, подобно Роберту, периодически замирали, восхищенно глядя в сторону занятого защитниками угла. Вообще говоря, младший тен Лоран одевался с тем же удивительным вкусом, что и его брат, но гораздо богаче. Хотя Эсташа я видела лишь в тренировочном костюме и одежде преподавателя, может, у него тоже были роскошные наряды для выхода в свет? Ведь не могли позволить себе люди, вынужденные вращаться среди элиты, одеваться совсем просто. У них выбора не было, приходилось поддерживать статус семьи, такие уж у нас царили порядки.
— У ваших гимназисток скоро глаза заболят или разбегутся в разные стороны, — хмыкнул в усы отец, — скачут с одного брата на другого, не знают, бедные, кого выбрать.
А по мне так выбор очевиден. Хотя младший брат, конечно, безумно хорош, но старший и в обычной форме выглядит эффектнее всех.
— Роберт, — я вновь потянула любопытного мальчишку за рукав, — идем же, не позорь сестру.
Самое смешное, пока тащила восторженного уорранта к выходу, уговаривая не смотреть так пристально на защитников, Эсташ кивком приветствовал кого-то, и, когда поднял голову, наши взгляды случайно пересеклись. Его глаза лишь на секунду задержались на мне, а я уже замерла на месте, и вытаскивать из зала застывших на середине детей пришлось отцу.
Проводив родителей и помахав вслед карете, я не пошла обратно в башни. Поднявшись к подножию, хотела свернуть на дорожку в сад, когда меня окликнули:
— Мариона!
Быстро обернувшись, увидела сенатора Орселя. Он вышел на улицу именно в этот неподходящий момент, чтобы увидеть меня. Какая досада! Ведь в зале я не заметила их с Арто, полагала, сенатор вообще не приехал.
— Доброго дня, — присела в поклоне, отметив, как покидает меня, испаряясь, чувство легкости и тепла, посетившее после свидания с родными. — Вы уже уезжаете?
— Ожидаю карету с минуты на минуту.
Сенатор мягко улыбнулся, поскольку я хоть и промолчала, но на лице у меня было написано, какое это счастье, что он сейчас уедет.
— Сегодня чудесный день. — Он подошел ближе.
— Безусловно. Как Арто? Как ваша жена?
Я была сама вежливость и предупредительность, вопросы звучали вполне по-светски, а намек ясен лишь нам двоим.
— Все по-старому, — вздохнул Астаил. — Ваши родные в добром здравии?
И это тоже был намек, но очень тонкий.
— Вполне.
— Я встретил в дверях вашу матушку. Очаровательная женщина. У вас с ней много общего.
— Не меньше, чем у вас.
Сенатор заметно удивился.
— Имею в виду, что у вас, должно быть, много общих интересов и тем для разговора, вы с родителями подходите друг другу по возрасту.
Астаил усмехнулся:
— Полагаете, я слишком стар для вас, Мариона?
— Мне восемнадцать, сенатор.
— Хороший возраст, — качнул головой Орсель, — в это время я уже был удачно женат и у меня родился сын.
У него в восемнадцать уже Арто появился?
— Вы удивлены?
В какой-то мере. Ранними браками в богатых семьях мало кого шокируешь, но я принялась сосредоточенно подсчитывать в уме, сколько сенатору лет. Выходило, около тридцати шести. К этому возрасту он добился просто колоссальных успехов в политике.
— Брак не помеха планам на жизнь, Мариона. Когда нас обручили, я приехал из гимназии только на свадьбу, затем мы с супругой вновь расстались. Она была дома под присмотром близких, а мне следовало закончить обучение. Я никогда не препятствовал ее желаниям, однако жена уже ждала ребенка, поэтому предпочла не продолжать учебу. Ее мало интересовали подобные вещи, она всегда больше любила дом. А вас так заботит разница в возрасте? Насколько я знаю, ваш отец старше матери на четырнадцать лет.
Да, папе уже исполнилось пятьдесят, он женился поздно. Однако бедным людям выбирать не приходится. Он вынужден был долго собирать определенную сумму, которую мог заплатить свахе за поиск подходящей невесты, а также чтобы купить пусть совсем маленький, но дом для будущей семьи. Вот, значит, почему сенатор так хорошо выглядел, а в темных волосах совсем незаметна была седина. Я полагала, он старше.
— Дайте угадаю, Мариона, что еще смущает вас помимо разницы в возрасте. Моя жена жива, а я уже надел вам колечко на палец.
— Определенно смущает, сенатор. — Астаил не сделал попытки поправить меня в этот раз.
— Случай совершенно безнадежный, — развел руками мужчина. — И, может, вы удивитесь, но я получил уже массу предложений от родителей рассмотреть их дочерей в качестве будущей супруги. Так обычно делаются дела, Мариона. Все мы понимаем цену времени и знаем цену упущенным возможностям, порой приходится спешить, но необязательно такие поступки говорят о проявлении цинизма.
Я молчала. Мне это было непонятно.
— Слышал, в вашей гимназии скоро праздник. — Не дождавшись ответа, Астаил вновь сменил тему.
— Верно.
— Готовите выступление?
— Будем танцевать, а сокурсницы петь.
— Полагаю, будет чудесное зрелище.
— Вряд ли, — не сдержавшись, я хмыкнула, припомнив наши балахоны. Эстель объясняла, что больше не нашлось в подвале достаточного количества одинаковых нарядов на такое количество девушек.
— Отчего же?
— Наряды для танцев подвели, знаете ли.
Ну да, в гимназии Царима относительно платьев имелись свои устаревшие правила, школа выделяла средства лишь на обновление ученического гардероба, а вот чтобы заказывать модные наряды для выступлений, это уже перебор.
— Полагаю, их никто и не заметит, все будут очарованы исполнительницами.
Конечно, так-таки и не заметят. Мальчишки не упустят потом шанса нас высмеять, это точно. Вот Орсель-младший первым дразниться начнет, более чем уверена. С досады даже захотелось пнуть валявшийся на земле камушек, но правила приличия не позволяли выразить внутренний протест подобным образом, еще и Астаил внимательно за мной наблюдал. Мужчина словно пытался понять, о чем я думаю.
Интересно, он нарочно подгадал с выходом из башни, заметив, что я отправилась провожать родителей? И ведь как складно описывает ситуацию, словно момента с обманом и последующим шантажом не было и в помине. Родители ему письма засылают, это, видите ли, распространенная практика. Люди тоже разные бывают, кому-то не зазорно при живой жене свою дочь в невесты предлагать, а у кого-то на подобное и язык не повернется.
Я искоса глянула на сенатора, чья расслабленная поза говорила о полнейшем внутреннем спокойствии и умиротворении. И почему он нисколько не переживает о близком человеке? Или же очень хорошо скрывает свои чувства? К чему травмировать будущую жену душераздирающими стенаниями по жене нынешней!
— Наверное, экипаж уже подали, — намекнула Астаилу, что наше общение затянулось.
— Что вас не устраивает, Мариона? — огорошил сенатор неожиданным вопросом и даже развел руки в стороны, словно показывая: ну вот же я, такой желанный приз для многих, чем ты от них отличаешься?
Ничем, собственно. Я тоже вон замуж хотела за защитника, не видя, не зная, больше из тщеславия, чем руководствуясь иными соображениями, а сейчас не могла принять богатого, привлекательного, наделенного властью и на вид практически идеального мужчину. Что меня не устраивало?
— Вы не оставили мне выбора, Астаил.
— Заключи за вас помолвку родители, выбора тоже не было бы. Обратись вы к свахе, подбери она вам супруга — это тоже иллюзия выбора. Повсеместно браки заключаются по договоренности, я лишь ускорил события. Пожалуй, ошибкой было то, что действовал слишком прямолинейно и без околичностей. Сказал, что думал, не стал обманывать вас ложными признаниями и пространными речами. А для девушки весьма важны романтические подробности, предшествующие помолвке. Я прав или существует иная причина?
И снова он говорил очень складно. Как же выходило, что Астаил поворачивал ситуацию таким образом, будто, соблюдай он все указанные негласные правила, и я бы действительно не нашла что возразить? Похоже, он неплохо умел запутывать и убеждать собеседника. Я ощутила себя сейчас сродни Олайошу, который говорил: «О сенаторе, если исключить мои выводы и предвзятое отношение, невозможно сказать дурного слова».
— Хорошо, Мариона. Не отвечайте. Не желаю давить на вас больше, чем уже позволил себе. Жаль, что спешка и стремление не упустить шанс сделать вас своей невестой так повредили моей репутации в ваших глазах. Обстоятельства оказались сильнее моей воли и желаний.
— Я считала, ваше желание — это рудник, входящий в приданое. Помнится, вы говорили, в нем и заключается моя особенная привлекательность как будущей супруги. — Ну же, сенатор, эти речи вы объясните? Пытаясь очаровать свою невесту, не хотите ли припомнить то, что уже было сказано, как вы отметили, прямолинейно и без околичностей.
— Эта фраза обидела вас. — Астаил жестом раскаяния прижал руку к сердцу. — Я в первую очередь политик, Мариона, для которого интересы страны на первом месте. Оставив все как есть, спасая вашу семью от тяжелых обвинений, я не могу объявить владения рода Эста общественной собственностью. Все мы знаем, чем это грозит. Легально получить металл, столь необходимый Кенигхэму, я имею шанс, лишь взяв вас в жены. Составляющие приданого — это уже ваша собственность, то, что записано на ваше имя и перейдет мужу после официальной церемонии. Вы не можете это продать, подарить кому бы то ни было, как и ваш брат, в чье наследство входит второй рудник. Айн Эста пошел на подобный шаг, рассчитывая обезопасить будущее своих детей: что бы ни случилось, вы не должны были лишиться наследства. Надеюсь, понятно объяснил это с точки зрения закона, поскольку вы, безусловно, еще слишком молоды, чтобы знать все тонкости и нюансы. Я не планирую использовать шахты для собственного обогащения, моя цель — чтобы металл работал на благо других людей. Но это все нисколько не умаляет ваших достоинств, Мариона. Это лишь одна из причин, которая была озвучена в нашу встречу. Полагаю, сделай я упор на ваше очарование и привлекательность, вполне мог напугать. Вы не были готовы к подобному интересу с моей стороны, определенно требовалось время сперва принять сам факт помолвки. Пришлось выбрать вариант морального давления, хотя саму ситуацию я нисколько не исказил.
— То есть сейчас я уже приняла вас в качестве жениха?
— Вы говорите со мной на равных, а не как в тот день, на приеме. Разве это не показатель?
Вовсе не показатель, дорогой сенатор, я вообще-то планирую применить свой дар, чтобы избавиться от нежеланного жениха, а потому не вижу смысла упорствовать и лишний раз его злить. Благополучие родных важнее, знаете ли.
— Вы действительно очень красивая девушка, Мариона, невероятно привлекательная, с особым обаянием, но я не позволяю себе нарушить ту черту, которую вы сами провели в наших отношениях.
Нет у нас отношений, сенатор.
— Вероятно, вы еще не осознали, но уже постепенно привыкаете к этой мысли и иному восприятию меня вовсе не как отца Арто.
А это внушение, дорогой Астаил, и его основы нам объясняли в гимназии.
М-да. Встречаясь с сенатором третий раз в жизни, я сделала вывод, что он исключительно умен и отлично знает способы воздействия на собеседника.
— Хорошо, не буду беспокоить более. Карета и правда ожидает, я лишь желал выкроить минуту наедине с вами. До свидания, Мариона.
Он в несколько решительных шагов преодолел расстояние между нами, взял мою руку, прикоснулся к ней губами и, более не сказав ни слова, ушел. Сам же разговор оставил в моей душе весьма странное впечатление: я словно надышалась ароматным дымом, способным одурманить мозг, а в голове засела мысль: «Может, он в чем-то прав».
Тем же вечером наша группа собралась в большой гостиной, где мы обсуждали детали выступления. Окна были распахнуты настежь, поскольку вечер выдался очень душным. Девушки то и дело обмахивались листочками со словами сценария. Наше обсуждение приглушенными голосами было прервано громким появлением Селесты, которая прежде умчалась к директору выяснять насчет костюмов.
— Девочки!
Визг подруги больно ударил по ушам.
— Нам заменят балахоны? — первой подскочила староста.
— Нет.
Разочарованный синхронный вздох раздался в гостиной.
— Но я сейчас скажу такую новость, что вы про них забудете.
— Какую новость? — Любопытство овладело всеми без исключения, даже я вытянула шею, чтобы лучше видеть вдохновленное Сешино личико.
— Защитники, — полным сценического драматизма голосом сообщила Селеста.
— Что — защитники? — прогромыхал бас нашей веселушки.
— Они прибудут в башни в день выступления.
— О-о-о!
Это была именно та реакция, которую и ожидала подруга, а потом посыпались вопросы.
— Тише, тише! — Селеста вскинула руки. — Я сейчас расскажу все, что узнала от дяди.
Мы мгновенно замолчали.
— День образования школы, оказывается, совпадает с датой создания защитных сооружений. И в этом году у них юбилей. Поэтому защитники уже приехали в город и пока расположились там, но после для них выделят покои в отдельной башне.
— Их пустят в гимназию?
— Не могут не пустить, это великое событие. Раньше башни принадлежали им, они их построили!
— А кто, кто из защитников?
— Представители самых старых семей, девочки.
— О-о-о! И они приедут сюда!
— Приедут! — Леанна Гиса вскочила с дивана и в отчаянии заломила руки. — И увидят нас в кошмарных платьях!
Ужас охватил, кажется, всех девушек до единой.
— И даже если бы мы решились пойти против Эстель, сшить такое количество одинаковых нарядов не из чего.
— А если купить ткань в городе?
— Нужно получить разрешение на поездку и объяснить причину, а после еще пронести в школу объемные тюки. И если каждая будет шить на себя, то не все смогут успеть и закончить наряд к выступлению!
В гостиной воцарилась горестная тишина, даже мне стало тоскливо. Эсташ ведь тоже будет смотреть.
— Нас увидят все, даже арис Лоран там будет, а теперь, оказывается, и другие защитники, — выразила общую мысль староста, чуть не плача. — Это такой шанс, а мы… — тут она не выдержала и всхлипнула.
На свет появилась дюжина платков, и то тут, то там раздавались приглушенные рыдания. Никто из нас не обратил внимания на шелест бумажных крыльев. В открытое окно влетел белоснежный почтовый голубь и сделал круг под потолком. Удрученная, как и остальные гимназистки, я вздрогнула от неожиданности, когда на колени упала серебряная коробка размером с большую книгу. На переливающейся бумаге шло красивое тиснение золотыми буквами: «Самой очаровательной девушке. А. О.».
— Это снова твой таинственный поклонник, Маришка, — грустно заметила Сеша, умудрившись прочитать послание раньше меня.
— Какую красоту он прислал в этот раз? — подняли головы девчонки.
Что и говорить, все уже были в курсе наличия поклонника, вовсю примеряли к Арто способность быть жутко романтичным, и даже в такой печальной ситуации с типично женским любопытством утерли слезу и заблестевшими глазами воззрились на подарок.
— Ну, открывай! — поторопил меня кто-то.
Повинуясь общему напору, я подняла крышку и выдохнула от изумления. Внутри серебряной легкой коробки сидели крошечные и живые лазурные бабочки, они шевелили крылышками, золотистыми усиками и переливались в свете зажженных светильников.
Пока мы любовались ими с восторгом, сперва одна, а за ней и остальные взмахнули крыльями и вырвались на волю, стремительно взлетев под потолок.
— Ой, девочки, они сейчас улетят!
Мы вскочили на ноги, созерцая фантастическое зрелище. Бабочек оказалось огромное количество, в полете они быстро росли и стали размером с ладонь, и теперь наш потолок казался лазурным, а порхающие красавицы вдруг разделились и стали снижаться.
— Ой, ой! — Девчонки пищали, взвизгивали и ахали, когда щекочущие кожу насекомые усаживались на головы, руки, плечи. Я смотрела молча, любуясь переливами крыльев и восторгаясь необычной окраской. Таких ярких я прежде не видела. А они все садились и садились, даже ученическое платье скрылось под этими сверкающими крыльями. А потом мы все на мгновение лишились дара речи, потому что, когда последняя бабочка опустилась на последнюю гимназистку, произошло волшебство, и чудесные создания обратились изумительными нарядами.
Мы стояли, раскрыв рты, смотрели друг на друга и на одинаковые лазурные платья с открытыми плечами и пышной юбкой до щиколоток, надетыми на нас поверх школьных нарядов.
— Платья на выступление, — выдохнула Селеста, а потом поднялся такой гвалт и визг, что очень скоро в гостиную заглянула дежурная инспектриса, на наше счастье, учительница магического плетения, которой гимназистки тут же продемонстрировали новые сценические наряды. Она только улыбнулась, покачала головой и тихонько закрыла дверь, позволяя нам и дальше радоваться подаркам.
Девчонки хватались за руки и отплясывали посреди гостиной какие-то сумасшедшие танцы, а несколько сокурсниц напали на меня, сжав со всех сторон в крепких объятиях.
— Это все Маришка, девочки! Это ей спасибо надо сказать.
— Что вы, не мне! — Я быстро открестилась от этой чести. — Не я их покупала.
— Но это ведь твой поклонник, — заявила Аделаида, — значит, тебе спасибо.
— Да, да! Маришка, ты — чудо! Ты нас спасла.
— Как только узнаешь его имя, непременно расцелуй от всех нас.
Я оглядела счастливые лица и вздохнула про себя: «Может, на поцелуй он и рассчитывал».
Старый дом встретил молчанием и неподвижной тишиной. Однако обоих мужчин не остановили запертые ворота и тяжелый засов. Неслышно защитники вошли в полумрак двора, где под ветром качались и шелестели листьями деревья, бросая на землю темные пятна густых крон, и прошли в просторный зал с колоннами. Во всем музее теперь царили мир и покой, и только этот зал наполнялся неясным шепотом и шорохами.
Эсташ остановился посреди просторной комнаты, а Олайош замер чуть позади. Тени, скрывавшиеся в полумраке, неслышно заскользили к центру, обретая черты и линии обычных человеческих фигур. Вокруг тен Лорана собирались защитники, все те, кто получил послание и не замедлил откликнуться и кто оказался в состоянии приехать в башни.
— Этторе,[12] — склонили они головы, — ты позвал нас на помощь.
— Спасибо, — просто ответил Эсташ, а Олайош выступил из-за плеча друга и по очереди пожал руки всем собравшимся в зале мужчинам.
— Я рад, я очень рад, — говорил растроганный Аллар, а ему отвечали искренними улыбками и крепкими дружескими объятиями.
— Расскажи нам весь план, хранитель. — Вперед вышел крепкий седовласый мужчина. По возрасту почти половина присутствующих годилась тен Лорану в отцы, но ни один из них и не вспоминал об этом. Уважение и почти преклонение, читавшиеся в их речах и движениях, заставляли Аллара особенно ясно ощущать тот внутренний трепет, который на подсознательном уровне он всегда испытывал в присутствии Эсташа.
— Вам хорошо знаком план башен и расположение строений. Назвать точный день и время нападения невозможно, но я ощущаю, что он приближается. В центре гимназии расположен колодец.
— Он очень глубок и прорублен в скале.
— Колодец до сих пор заполнен водой?
— Да. Но я смогу осушить его на определенное время, а ваша задача держать защитное плетение, которое не позволит воде вновь наполнить его.
— В чем основная роль колодца?
— Он станет убежищем для учеников.
Защитники оборачивались друг к другу, и хотя в полумраке большого зала неясно читались выражения их лиц, однако достаточно было прислушаться к своим ощущениям, чтобы почувствовать общую тревогу.
— Нет шансов закрыть школу, — подтвердил их подозрения Эсташ, — единственная уступка, которую может сделать директор, это объявить о коротких каникулах. Они дадут ученикам три дня отдыха от занятий после праздника, который мы назвали юбилеем башен.
— Этторе, полагаешь, на это время придется нападение?
— По моим ощущениям, да.
— То есть больше половины учеников на три дня заберут родители, — вступил в разговор Олайош. — Мы уже поработали в этом направлении, но, к сожалению, не всех удалось убедить, поскольку невозможно объяснить истинные причины. Полное отсутствие доказательств, друзья мои. Пришлось идти иным путем и придумать праздник. Благо точную дату по старому летоисчислению только мы и в состоянии назвать. Однако глава попечительского совета все же очень настаивал на отмене каникул, мы вынуждены были пойти на открытый конфликт с Орселем.
— Да, скандал в Сенате вышел знатный, — хмыкнул кто-то из защитников. — Ваш отец, тен Лоран, выступил с прочувствованной речью, заявив, что если защитников ставят в такие условия и они не имеют права даже почтить день гибели своих предков, то все представители высшей власти хоть сейчас готовы покинуть Сенат и более не возвращаться. Сперва слова не были приняты всерьез, но когда один за другим защитники стали подниматься со своих мест, многие, кажется, испугались и заняли сторону тен Лорана.
— Только очень жаль, что не вышло закрыть школу.
— Мы сделали все, что было в наших силах, — вздохнул Олайош.
— Так что же с колодцем? — прозвучал новый вопрос.
— Каждый защитник будет ответственен за свою часть башен. Постарайтесь разбить гимназистов на определенные группы, так проще держать их все время под наблюдением. Для каждого из вас готов план коротких переходов. Задача — провести учеников к колодцу и спустить в него. Вода станет естественной преградой со всех сторон, плюс наша магия, а вы будете заслоном для тварей.
— Мы не подведем, хранитель.
— Мы защитим детей пусть даже ценой своей жизни.
— Я рассчитываю на вас.
Столовая была заполнена гомонящими гимназистами. Все уже узнали хорошую новость — после выступления можно будет уехать домой на три дня. Я сперва тоже очень хотела поехать, а потом рассудила так: родители на летний сезон сняли дом в Сенаториуме, чтобы находиться в центре бурлящей светской жизни, и только осенью планировали вернуться в поместье. Папа с мамой хоть и не слишком любили эти развлечения, но ради будущего своих детей принимали приглашения на приемы и заводили полезные знакомства. Однако в городе у меня увеличивались шансы все три дня общаться с женихом, умеющим подгадывать моменты и отлавливать несговорчивую невесту. В общем, решила остаться в школе. Раз не будет занятий и заданий, смогу спокойно практиковать свой дар. Кстати, начать собиралась именно сейчас, ведь чем раньше, тем лучше. Нужно лишь загадать самое простое желание.
— А что сегодня на десерт? — спросила, оказавшись у раздаточного столика.
— Пирожки с ягодой, — ответила Селеста, придирчиво осматривая румяный сдобный пирожок и подсчитывая в уме, может ли она съесть два или лучше выбрать один.
— Вчера были со сливочным кремом, — вспомнила я и, состроив умильную гримасу, сложила ладони у груди, обращаясь к раздатчице: — У вас не осталось?
Обычно свежая выпечка просто не доживала до следующего дня, так что шанс найти один пирожок был непомерно мал, но пока женщина задумалась над вопросом, я сосредоточилась, закрыла глаза и от всей души пожелала получить пирожок со сливочной начинкой.
— Нет, тэа, — качнула головой готовщица.
— Совсем-совсем? А вы не посмотрите? Может, один где-то потерялся на холодильной полке? Это мои самые любимые. — Разочарование было столь сильно, что даже голос чуточку охрип.
Не вышло.
— Дайте минутку, — сжалилась при виде вселенского горя сердобольная женщина и скрылась за дверью раздаточной.
— Тэа, — вернулась она через минуту, — остался крем. Если вы так хотите именно сливочный, то держите. — Она быстрым движением сделала сбоку надрез, вынула ложкой ягодный джем и наполнила пирожок сливочной начинкой.
С вытянувшимся лицом я наблюдала за всеми манипуляциями, после чего приняла свой трофей и, уже опустившись за стол, подперла голову ладонями и уставилась на пирожок.
Это считается исполнением желания? Во вкусе пирожка смешались густые сливки и легкий аромат ягод. Или не считается? Я загадала получить пирожок, я его получила, но, кажется, это не совсем то, на что рассчитывала.
— Знаешь, Маришка, ягодные лучше, — откусывая от своего, пробормотала Селеста, — в них полезных веществ больше. Хотя для фигуры все одинаково вредные.
День праздника приближался, и в последнюю неделю перед выступлением даже на уроках царила веселая атмосфера. Мы репетировали каждый вечер в танцевальном зале, а после разбегались по комнатам. Я размышляла о своих способностях и никак не могла избавиться от крошечного червячка сомнения, будто наличие дара мне не померещилось. Словно просто очень хотела, чтобы он у меня был, вот и придумала. Однако же все так совпало: слова Олайоша и мои ощущения, ведь с самого детства казалось — иногда, но желания исполнялись. А потом Аллар объяснил, что дар окончательно формируется к совершеннолетию и после него хаоса в претворении пожеланий в жизнь уже не наблюдается. Ведь именно сейчас действительно исполнилось загаданное с Эсташем в точности, если не считать губительных последствий. Но здесь дело не в том, как все материализовалось, а в непродуманности вопроса. Я сформулировала таким образом, что тот, кому было известно об уникальных чертах защитников, по-другому бы его исполнение представить не смог. Хочешь пробудить инстинкты воина, получай опасности по полной программе. В итоге я лишь усилила пропасть между собой и тен Лораном.
Не всегда, когда он находился рядом, что-то происходило, скорее это случалось при возникновении определенных обстоятельств и существовании неких необходимых для исполнения условий. Архъана уже давно росла и набиралась сил неподалеку от прудов, но ее не тревожили, а низший спал в зазеркальной комнате вовсе не пару дней. Когда же рядом оказывалась я и неподалеку находился Эсташ, закон мечты срабатывал, точно отлаженный часовой механизм, без проволочек и сбоев.
Что же касается заклинания сенатора, только недавно при помощи Доминики я смогла откопать в библиотеке книгу о крепких заклятиях. Согласно информации, обещание о неразглашении некой тайны закреплялось у конкретного человека на уровне подсознания. То есть именно оно, мое подсознание, выдавало всевозможные способы, которые позволили бы нарушить слово. Таким образом, клятва словно заранее понимала, как я смогу извернуться, чтобы подать знак или намек, и блокировала подобные усилия.
Очень печально, но поделать ничего было нельзя, а потому я молчала и упорно тренировалась. И так и этак прокручивала в голове информацию о жрицах и их молитвах, а также о единственном идеально исполнившемся желании. В итоге пришла к такой мысли: если от всей души хотеть исполнения чего-то, оно осуществляется немного не так, даже когда формулировка продумана основательно. Единственный момент, наводивший меня на определенные умозаключения, — это воспоминание, когда загадала быть спасенной защитником. Помню, что на границе яви и сна подумала без малейшего душевного напряжения, но с затаенной надеждой: «А если бы Эсташу приходилось спасать меня…»
Первый эксперимент в схожих условиях провела в ночь перед новым учебным днем. Ложась спать, заранее придумала и сформулировала пожелание, а уже засыпая, постаралась вспомнить о нем. Звучало это так: «Будет совсем замечательно, если по ту сторону окна распустятся белоснежные малисы». У этих цветов был такой приятный аромат, что появление их за окном подарило бы ощущение бескрайних белоснежных просторов заповедных равнин Кенигхэма, где эти дикие растения встречались в больших количествах. В предгорье, в частности у подножия башен, они тоже росли, только не так обильно.
Утром, когда проснулась, в первую очередь подбежала к окну и разочарованно вздохнула: гладкая стена без признаков растительности…
— И как тебе уроки оформления интерьера? — с улыбкой поинтересовался Олайош, когда я заглянула к нему в начале недели с большой подарочной коробкой чая, привезенного в день свидания с родителями.
Слава всем милосердным созданиям, он больше не злился, точно смирился с моим решением или же просто старался не думать об этом выборе. Казалось, мысли Аллара всегда заняты чем-то важным и на размышления о посторонних проблемах, обдумывание которых не требовало немедленного решения, у него не хватало времени. Словно Олайош отодвинул лишние заботы на потом.
— Я знаю теперь, что в светлой комнате стены лучше декорировать более холодными оттенками, и наоборот.
— Какие важные сведения, — поддел меня наставник, — это пригодится больше, чем помешать противнику приблизиться, всего лишь выставив вперед ладони.
— О-о, вы так можете?
— Мне лучше удаются плетения, как и тебе, просто заглянул на днях на урок магзащиты, а они там отрабатывали друг на друге магические удары. Выглядело забавно.
Вот же досада какая! Они учатся полезному, а я ерундой страдаю.
— Ты, Маришка, как только своей наукой овладеешь, приезжай в гости. Предложишь, чем отделать гостиную в северной части особняка, а то я никак определиться не могу.
Кивнув со знанием дела, про себя пожелала куснуть насмешника, который на днях заглядывал в тренировочный зал и поймал меня за тем, как полным тоски взглядом я провожала входящих в класс Эсташа сокурсниц. И ведь понятно, что Олайош не со зла подтрунивал надо мной. Он, как человек взрослый и наблюдательный точно мог приметить интерес одной тэа к молодому преподавателю, однако обстоятельства сложились не в пользу этих чувств. Шанса с арисом у гимназистки не было, и поэтому она не стала противиться воле родителей и согласилась на помолвку. Помолвки ведь могут длиться долгое время, даже до окончания обучения, если это всех устраивает. Однако Олайош явно хотел, чтобы я воспротивилась, как он полагал, договоренности между моей семьей и Орселями, вот и не упускал случая подначить, задеть. Видимо, желал заставить меня одуматься, отказаться.
— Родителям передай огромное спасибо от истинного ценителя чая, — оторвал от воспоминаний и вернул меня в учительский кабинет голос Аллара. — А пока идем, провожу тебя к выходу.
— Здесь сегодня удивительно оживленно. — Отставляя в сторону уже опустевшую чашку, я поднялась на ноги. Занятость Олайоша не удивляла. Прежде мы могли долго просиживать возле низкого столика, разговаривая обо всем на свете, но в преддверии их важного праздника Аллар нашел лишь пару часов на свою ученицу. — Скоро эту башню отдадут защитникам?
— Да, на время разместим их в кабинетах, а консультации перед выступлением вам не особо нужны. Все равно большую часть вечеров проводите в репетициях. Очень уж тщательно готовитесь, — хитро прищурился Аллар, намекая на ажиотаж, который устроили тэа вокруг защитников.
— Наш первый бал — событие значительное, — улыбнулась ему в ответ, — но даже там не будет такого количества представителей старинных семейств, они не часто принимают приглашения.
— Из них половина уже женаты.
— Зато у них есть сыновья, а у второй половины еще нет жен.
— Коварные создания, — потрепал по голове Аллар, — все у вас продумано.
Мы пошли дальше по коридору, минуя лаборатории, в которых тоже суетились ученики. Гимназисты помогали освобождать комнаты и переносили все ингредиенты и аппараты в отдельное помещение, где их опечатывали преподаватели во избежание непредвиденных последствий.
— Осторожно! — Аллар придержал за руку, когда из-за резко распахнувшейся двери выскочил гимназист и поспешил по коридору, держа в одной руке реторты, а в другой подставку с колбами.
— Теон, — крикнул ему Аллар, — вы уронили!
У нерасторопного парня, который в спешке этого не заметил, из кармана вывалилась коробочка. Именно ее подхватил Олайош, желая остановить торопящегося гимназиста. И только я обратила внимание, что по полу заскакал бурого цвета шарик и откатился к стене напротив.
— Арис Аллар, тут еще что-то укатилось.
И только я успела это сказать, как прогремел оглушительный взрыв. Помню лишь, что взрывной волной меня отбросило назад, а сверху, кажется, упал большой обломок стены.
Уплывающее в темноту сознание еще фиксировало отдаленные, полные ужаса крики.
— Ее убило!
— Уберите камни, девочка еще жива.
— Немедленно бегите в лазарет, зовите врача!
— Как жутко… Здесь и врач не поможет.
И голос Олайоша, перекрывший все крики:
— Зовите Лорана!
Боль бывает невыносимой, невозможной, а краткие передышки словно еще больше усиливают ее. Уставшее, измученное тело только переводит дыхание, как его погружают в новую пучину боли. Мучительно, нестерпимо. Кажется, что еще чуть-чуть, и не выдержу, но проходит это чуть-чуть, и наступает краткая передышка. А потом снова острые спазмы и ощущение, что тело разрезают на кусочки и снова сшивают острой длинной иглой и железными, раскаленными на огне нитками. В этой темноте, в этой муке, после бесконечных не слышных никому криков, когда с тоскливой тяжелой безысходностью осознала, что из мрака никогда не выбраться, ощутила слабое свечение и тепло, его приносил мне тихий-тихий и очень далекий голос. И хотя ощущения слишком медленно набирали силу, но абсолютно волшебным образом отгоняли боль, помогали терпеть не на пределе возможностей, а с надеждой, что агония наконец-то закончится.
— Мне важно узнать о ее состоянии.
Тихий шелестящий ответ вновь ударил по ушам, погружая в слепящую муку.
— Только из уважения к директору я допустила мужчин на женскую половину лазарета. Вам запрещено здесь находиться. Что касается диагноза, девушка идет на поправку.
Другой голос я тоже не узнавала, но и он отзывался болью в теле и голове.
— Арис Лоран, мы должны идти. Благодарю, дона Осха, за разрешение проведать раненую. Вы ведь понимаете, как мы все напуганы произошедшим, как сильно волнуемся, а арис был очевидцем этих событий и именно он доставил девочку сюда.
— Лазарет находится в ведении попечительского совета, директор, я пошла на уступки, но, простите, не позволю приходить сюда и сомневаться в эффективности моего лечения.
Тихий, ласкающий голос, раздавшийся в ответ, вновь принес умиротворение. Мне физически становилось легче, когда вслушивалась в звучание теплого голоса, хотя не понимала смысла того, о чем говорилось.
— Я не сомневаюсь, что за ней здесь надлежащий уход. Мне не нравится, что ей до сих пор больно. Болевые ощущения должны были пройти еще вчера.
Противное и раздражающее шипение заставило внутренне скорчиться от нового всплеска терзающих ощущений.
— Вы намекаете, что врач лазарета, проработавший столько лет в этой сфере, не обладает достаточными знаниями и не может позаботиться о пострадавшей? Не знает, когда и что проходит, а когда это практически невозможно? Если пациентка испытывает боль, значит, она неотъемлемая часть процесса восстановления, и не вам указывать на сроки. Я ее лечу!
— И мучаете одновременно?
— Арис Лоран, прошу вас, не нужно конфликтов. Дона Осха лучший практикующий врач и уже несколько лет служит в гимназии. Давайте положимся на ее слова.
— Директор, это уже чересчур! На каком основании рядовой преподаватель является в лазарет и начинает обучать меня основам медицины? Я ведь не являюсь на ваши занятия, арис, — я тоже могу усомниться в вашей квалификации как учителя.
— Успокойтесь, успокойтесь, дона. Арис Лоран, прошу, идемте же. Руководство не имеет права вторгаться на территорию больничного крыла, наши полномочия не позволяют вмешиваться в работу персонала. Врач здесь действительно дона Осха и не нам быть недовольными ее методикой.
Два противных, вызывающих дрожь и боль голоса хотели взорвать мой мозг. Они кричали и звучали в голове на разные лады, терзая и без того сильнейшей мигренью.
— Не в моих полномочиях осуществлять вместо вас контроль в гимназии, директор, но я не вправе уклоняться от собственного долга, даже если это грозит большими проблемами. Прошу вас, отступите в сторону.
— Арис Лоран, что вы…
Оглушительный, ужасный крик ударил наотмашь по лицу, прошелся тяжелым железным прутом по ребрам и придавил грудную клетку, лишив меня воздуха, на миг погрузил обратно в кошмарную темноту, а после боль вдруг ушла. Разом, мгновенно отступила. Мрак растаял под лучами мягкого света, легких, теплых прикосновений, и я снова могла дышать. Дышать и жить.
Голоса вернулись, вырвав из мягкого забытья, в котором теперь было так спокойно находиться. Только звучали они тревожно. Доносились знакомые слова, и хотя по-прежнему не проникали в сознание, но приносили умиротворение. Я узнавала родные интонации, приглушенные моей неспособностью окончательно вернуться в реальность. Эти голоса не могли причинить вред.
— Пробраться в лазарет посреди ночи? Ты с ума сошел, Эсташ. Она же поправится, сам говорил. А после твоего последнего поступка директор до сих пор разгребает последствия. Теперь попробуй докажи, что Осхой руководила подселенная сущность. Тебе запретили сюда приходить.
— Честно говоря, я сейчас почти не слышу твоих мудрых наставлений, Олайош. Мне нужно сосредоточиться, закончить диагностику.
— Ты знаешь, что нас погонят отсюда поганой метлой, если обнаружат возле постели гимназистки и на закрытой территории? Отсюда — это из гимназии, мой друг. И если я еще переживу, то ты — нет. К чему рисковать столь необходимой тебе работой? Ведь девочка в порядке. Новая врач клятвенно заверила меня, что это так, и она не врала. Кости быстро срослись, состояние стабилизировалось, так она сказала.
— Именно что быстро. Очень быстро, Олайош.
— И что?
Во втором голосе, звучавшем не так мягко и успокаивающе, но удивительно по-родному, слышалось беспокойство.
— Процессы были ускорены.
— Это обычная практика, чтобы девочка быстрее поправилась.
— Подозреваю, подселенная сущность завершила процесс. Перед гибелью тварь поняла, что я уже догадался, но, поскольку не успевала ее убить, могла нанести последний незаметный удар из мести. Позволь мне взглянуть внимательно, не мешай.
— Разве я мешаю? Как скажешь.
Я лежала, покачиваясь на волнах умиротворения, и снова ждала, когда раздастся тот голос, к которому тянулась, точно цветок к солнцу. От него веяло спокойствием, надежностью. Было очень хорошо просто слушать и знать, что я в безопасности. И голос раздался снова.
— Ускоренная регенерация заставила кости срастись неправильно.
— Что это значит?
— Она останется калекой и не сможет пользоваться рукой.
— Прости, я, кажется, неправильно тебя расслышал?
— Правильно расслышал, Олайош.
— Как так? Врач же сказала, все в порядке.
— Здесь наведены чары, увидеть можно лишь при высшей степени концентрации, когда переходишь на иной уровень осязания и подключаешь внутреннее зрение. Это непросто, и в обычных ситуациях к такой практике прибегают нечасто, она не всем доступна.
— Да за что девочке такое? Мариона ни в чем не виновата!
— Какое тварям до этого дело? Человеческая боль для подселенных — пища. А месть — способ поквитаться с защитниками за свою гибель, потому что нам есть дело до людских страданий.
— Что ты сейчас делаешь? К чему эти жуткие инструменты?
— Когда я заставляю Мариону шевелить пальцами, ей становится больно, значит, не все потеряно. Руку можно спасти, если действовать прямо сейчас. Времени практически не осталось. Еще час, и последствия процесса регенерации невозможно будет повернуть вспять.
— Цахарис, ты будешь ломать ей кости?
— И сращивать заново.
— Я не могу на это смотреть, Эсташ. Ты знаешь, я не из слабонервных, но на это смотреть не могу.
— Не смотри. Я сделаю все сам. Лишь помоги обездвижить ее. Держи фиксирующими плетениями, больше ничего не требуется.
— А если она этого не выдержит? Девочка едва вернулась с того света.
Второй голос почти срывался на крик, казалось, ему сейчас очень плохо.
— Выдержит.
— Цахарис! Иногда мне самому кажется, что у тебя нет чувств. Даже рука не дрогнет! И ты так спокоен, невозмутимо выкладываешь эти кошмарные штуковины рядом с ней.
— Ощущай я дрожь в пальцах, и за годы практики не провел бы и половины операций.
— Это же орудия мясника!
— Они могут сойти и за хирургические инструменты.
— Ты понимаешь, о чем я. Ты ничегошеньки не чувствуешь насчет девочки!
— Чувствую.
— В это сложно поверить, даже зная о твоей способности ощущать страдания других.
— Тогда не верь. Как тебе легче, так и рассуждай, Олайош. Просто знай, владей я такой способностью, и забрал бы ее боль себе. Но позволить даже минутную слабость не имею права, у меня нет этой минуты. Если ты не можешь выдерживать ее мучений, я справлюсь один.
— Прости, Эсташ, прости. Сорвался. Сейчас возьму себя в руки. Я был не готов морально. Радовался, что она поправляется, считал лишний поход в лазарет в такой ситуации совершенно бестолковой и опасной для тебя затеей, не знал о твоих подозрениях. Но я уже собрался. Теперь говори, что мне делать, направляй, иначе я с собой не справлюсь. Буду слушать, не стану думать и спорить, буду лишь выполнять твои указания.
— Пожалуйста, запусти плетения, пора.
Я не ожидала ничего плохого от этого мягкого, обволакивающего и дарящего спокойствие голоса, я не готовилась к глухому звуку удара и новому всплеску невыносимой боли. Однако темнота оказалась милосердной, на этот раз я очень быстро перестала что-либо чувствовать.
— Маришка, ты меня слышишь? Маришка!
Приглушенный бас я бы узнала и по ту сторону межмирья.
Кровать прогнулась под весом Эстелы, а на лоб легла широкая ладонь подруги.
— Жара нет, и выглядишь уже не как покойница. Ну что не отзываешься, Маришка?
Мне принудительным образом раскрыли глаза, и, по счастью, я смогла не закрыть их обратно. Мир постепенно обретал очертания, пока обводила взглядом комнату, в которой оказалась, и девушку, сидевшую на моей постели.
— Ну вот же, вот же, очнулась! — Эстела от радости подпрыгнула, и кровать испуганно заскрипела. — Мне сказали, что ты скоро в себя придешь, но ты все спала и спала. Сколько можно? Пришлось будить.
Она нахмурила брови и весело погрозила пальцем:
— Надо больше находиться в сознании, так они заявили, а ты никак не желаешь просыпаться.
Девушка склонилась ниже и очень осторожно погладила меня по лицу:
— Как себя чувствуешь?
Я покачала головой, и движение далось на удивление легко.
— Сама не понимаешь?
Кивнув, заметила белое покрывало, закрывавшее меня до самого подбородка.
— А говорить можешь?
— Я… — Голос прозвучал хрипло, но без надрыва. — Могу.
— Ой, как же я рада! Жаль, тебя пока даже обнять нельзя.
Я окинула взглядом белую, до пят, рубашку Эстелы, а она отреагировала на мое удивление взмахом руки.
— Ерунда, это я тоже в лазарет загремела!
— Как загремела?
— Из-за веселина. Арис Лоран меня в коридоре вдруг подозвал, посмотрел так внимательно и спрашивает: «У вас кружится голова, тэа?» Она и правда кружилась последнее время, однако все равно показалось забавным, что он угадал. Еле смех сдержала. А он вдруг сказал: «Пока не стало хуже, отправляйтесь в лазарет». И все, я едва порог переступила, как меня на койку уложили и давай издеваться. Они называли это промыванием желудка и выведением веселина из организма. Хорошо, что ты уже очнулась, а то меня сегодня выписывают. Маришка, ты сохранишь одну тайну? Я просто ненароком такое увидала, пока они думали, что сплю. Решили, раз напоили снотворным, точно отключусь, но оно не подействовало. Слабовато, видимо, или это из-за веселина, с ним я могла сутки не спать. Так что, рассказать? Ты ведь умеешь хранить тайны?
Я кивнула, глядя на непривычно торжественное лицо Эстелы.
— Ночью, пока ты спала, сюда пришли арисы Лоран и Аллар, и Эсташ проводил операцию.
— Какую операцию?
— Вот с этой твоей рукой. — Эстела указала на мое плечо.
Я мигом стянула одеяло, чтобы узреть кипу белоснежных бинтов, облепивших руку от самого низа, включая пальцы, и до верха.
— Это гипс?
— Ага. Эсташ накладывал, а Аллар бинты подавал. Смотри, как аккуратненько сделано. Он сперва руку будто ломал, а потом загипсовал. Я притворялась, что крепко сплю, и сквозь ресницы за ними наблюдала. Хотела еще подслушать, но они тихо говорили, Аллар только один раз вскрикнул: «А если она этого не выдержит? Девочка едва с того света вернулась».
— Так и сказал?
— Да. Слушай, Маришка, а защитники исцелять умеют? Я думала, они больше по защите. Война, драка и все такое прочее.
Я потерла лоб, пытаясь что-то сообразить. Мысли двигались в голове туго и со скрипом, как плохо смазанные шестеренки.
— Зачем он ломал мне руку, а потом наложил гипс?
— Не знаю. Еще и ночью дело было, кабы не светильники, которые они вокруг постели зажгли, ничего и не разглядела бы.
— А почему с того света? Я же не умирала? Что случилось?
— Ты не помнишь?
Я лишь вздохнула в ответ, в голове была полная каша.
— Насколько знаю от девчонок, ты шла по коридору после консультации с Олайошем, а один из гимназистов в этот момент переносил реактивы из лаборатории. И он, представляешь, вместо того, чтобы все по правилам сделать, то есть поместить коробку в специальный герметичный сундук, а потом уже его оттащить учителю, все по карманам распихал и помчался. Мол, сундук слишком тяжелым показался.
Перед мысленным взором возник скачущий по полу бурый шарик.
— Шарик взорвался?
— Там реакция произошла. Он докатился до стены, а возле нее вроде баки стояли, их хотя уже унесли, но немного воды расплескалось. Понимаешь, шарик бы не взорвался в другом случае, а тут все совпало: и реагент, и вода, и ты.
— Случайное стечение обстоятельств?
— Трагическое, как заявил директор. Говорят, выглядело жутко, потому как тебя камнями придавило. Аллар велел позвать тен Лорана. Дальше вообще непонятно что было. Всех гимназистов из коридора выгнали, кто из преподавателей там оказался, помогали тебя вытащить, а кто-то в лазарет за врачом и носилками отправился, но врач не пригодился, в отличие от носилок, потому что Олайош с Эсташем тебя сами в лазарет принесли. Еще ходят слухи, будто защитник тебя воскресил, якобы нереально выжить было. Но ты сама знаешь, что наши теоны любят приврать. Как думаешь, Маришка, защитники умеют воскрешать?
— Никто не умеет воскрешать, — решительно ответила на это, а сама припомнила разговор с Селестой, когда подруга пыталась понять, не приходится ли Эсташ родственником некоему известному врачу Лорану, которым сам командир Этьен восхищался. Но после она пришла к выводу, что такое невозможно, ибо если он спасал гвардейцев, значит, имеет ранг военного доктора, но абы кому подобное звание не дадут, для этого нужно очень долго практиковать.
— Эстела…
— А?
— Я сейчас ничего не соображаю. В голове хаос полный. Давай молча полежим?
Наша веселушка прикусила язык, видимо, мой вид мог вызвать сострадание у кого угодно, даже у любившей поболтать гимназистки.
Я же очень быстро уснула, а проснулась из-за прикосновения к щеке — легкого, но вызвавшего щекотные мурашки по телу. Открыв глаза, увидела, что в пустой комнате царит полумрак, а над постелью склонился Эсташ.
Наверное, сон.
— Арис Лоран, — обратилась к сновидению, — уже ночь, раз вы мне приснились?
Кажется, только что было утро.
— Еще вечер, Мариона, я лишь заглянул к вам по дороге, убедиться, что гипс действительно можно завтра снимать.
— По какой дороге? — Я нахмурила лоб, напряженно размышляя о немаленьком расстоянии между жилой частью башен и лазаретом.
— По весьма дальней дороге, — подтвердил подозрения защитник.
Я присмотрелась к сновидению внимательней, отметив печать беспокойства на обычно невозмутимом лице, и усомнилась, что все еще сплю.
— А зачем вы лично проверяете?
Эсташ, внимательно осматривающий забинтованную руку, поднял глаза и произнес:
— Мне так спокойнее.
На его заявление я не нашлась что ответить и тихонько лежала, пока тен Лоран не закончил осмотр. Когда мужчина выпрямился, задумчиво глядя на меня, не выдержала и вновь спросила:
— Наверное, думаете, как хорошо, что в этот раз я вас не вовлекла в неприятности.
— Размышляю, Мариона, — тяжело вздохнул Эсташ, — куда бы вас спрятать, чтобы неприятности больше не находили.
При этих словах в груди сжалось и сладко и тревожно.
— Но, — продолжал защитник, — ваши родные и семья жениха будут против.
— Общественность вас не поймет, — подтвердила, пытаясь успокоить расшалившееся сердце. Так откровенно это прозвучало, это только во сне могло быть.
— Будь вы моим женихом, — смело заявила сновидению, — вы бы не возражали.
— Не имею привычки возражать самому себе, — усмехнулся защитник.
Кстати, о женихе.
— А как вас кольцо не ударило?
Тен Лоран перевел взгляд на мою забинтованную руку и равнодушно пожал плечами.
— Я его заблокировал на время. Когда снимут гипс, оно снова будет вас охранять.
Что? Так просто взял родовое кольцо с сильнейшей магией и заблокировал? Теперь убедилась, что точно сплю. Все мои желания в этом сне сбывались.
— Вы и так можете? И даже снять могли бы?
— Снимает тот, кто надел, Мариона. К вашему счастью, оно оказалось на пальце в тот вечер и спасло вам жизнь, как и Слеза Филиппа. Только камень с подвески рассыпался, приняв на себя часть удара. Фамильные реликвии более стойкие в плане защиты.
Я посмотрела на забинтованную руку, чувствуя не то растерянность, не то удивление. Вещица Орселя вдруг оказалась полезной. То есть даже хорошо, что оно не снималось? Или Эсташ преуменьшил собственную роль в происшествии, а слухи о чудесном спасении вовсе не были преувеличенными? Наверное, он не желал, чтобы я чувствовала себя обязанной. Вполне в его духе. Как же глупо, оказывается, было избегать наших встреч, ведь все связано исключительно с возможностью снасти меня от смертельной опасности, а не с его присутствием рядом. Могла бы и не пропускать занятия. Меня так огорчила подобная мысль, что я тут же ее выболтала:
— А я не хотела с вами встречаться.
Смена темы была довольно резкой, но тен Лорана это не смутило.
— Мы с вами и не встречаемся, тэа, а каждый раз сталкиваемся при весьма необычных обстоятельствах. Может, именно в данный момент вам очень хочется о них рассказать?
— Рассказать? О чем мне хочется рассказать? — Я даже испугалась требовательного тона и испытующего взгляда. Это слишком проницательное сновидение или… Неужели все происходит наяву?
— Например, о каком-нибудь старом заклятии, найденном случайно, а может быть, и нарочно. Иначе как объяснить, тэа, что вы попадаете в такие невообразимые ситуации?
Слова «а я вас каждый раз спасаю» повисли в воздухе. Хотелось спрятаться под одеяло, и я опустила глаза, точно провинившийся ребенок, но не спешила приступать к объяснениям. Как ему раскрыть правду? Пускай кольцо заблокировано, клятва-то действует. Жаль, что вместе со способностью кольца бить других представителей мужского пола Эсташ заодно помолвку не отменил и нерушимое обещание не снял.
— Будете молчать?
Я тяжело вздохнула:
— А вы будете на меня воздействовать?
— В вашем состоянии это нежелательно. Печально, что сами рассказать не стремитесь.
Я продолжала внимательно изучать одеяло.
— Как хотите, Мариона, — резко вымолвил он после нескольких минут молчания, и впервые в голосе тен Лорана мне послышался гнев.
— Я убедился, что вы в порядке, тэа Эста. Завтра гипс снимут и сможете вернуться к обычному ритму жизни.
— И танцевать смогу на выступлении?
— Хоть весь день танцуйте, не повредит.
Ничего себе! Он точно злится.
— Спокойной вам ночи, тэа.
Очень сильно злится. Никогда не слышала, как слово тэа произносят таким образом, чтобы каждая буква звучала жестко и хлестко.
Он отвернулся и направился к двери, а на меня вдруг накатила мысль: он же меня спас! И хоть спасибо надо сказать, пока есть шанс.
— Арис Лоран! — Вывернувшись из-под одеяла, уронив его на пол, я довольно неуклюже ринулась к двери, поскольку плавно перемещаться с загипсованной рукой было невозможно.
Он обернулся, когда я его уже догнала и замерла в одном шаге. Вот такая взъерошенная, в белой больничной рубашке, ни разу не хрупкая недомогающая дева, по-благородному бледная и отчаянно прекрасная, а всклокоченное чудо в бинтах. Я бы хотела патетически сложить у груди в молитвенном жесте ладони и рассыпаться в благодарностях, но замешкалась из-за невозможности шевелить рукой. А замешкавшись, смутилась и растерялась.
Эсташ опустил взгляд вниз, на мои босые ноги, и сказал:
— Вернитесь в постель, тэа, пол холодный.
От очередного проявления его заботы чувство признательности напрочь снесло плотину сдержанности, а глаза защипало от слез. Голова поникла, я пыталась не плакать, но выговорить слова благодарности вновь не могла.
Эсташ больше не стал взывать к здравому смыслу, убедившись в его полном отсутствии, а без лишних уговоров наклонился и подхватил меня на руки. В растерянности я даже позабыла о слезах и уткнулась носом в широкое плечо.
Он донес до кровати, уложил, накрыл одеялом, а когда хотел отстраниться, я схватила его здоровой рукой, не позволяя выпрямиться.
— Подождите. Я вас хотела поблагодарить. Спасибо большое за все. Огромное! И не знаю, как высказать… В общем…
В общем, если в момент сильного душевного волнения позволить сокровенным желаниям вдруг вырваться на волю, то можно умудриться воспользоваться близостью Эсташа и почти случайно его поцеловать. Сумбурно, неуклюже опять же, очень быстро коснуться сжатых губ и также быстро отклониться, испугавшись собственной смелости. Точнее, попытаться отклониться, потому что, если тебя вдруг удержит легшая на затылок ладонь, сбежать окажется сложно, и как итог, все закончится совсем другим поцелуем.
Почему именно сейчас он не нашел в себе сил отстраниться? Зачем было хвататься за этот шанс совершить мучительную для обоих ошибку? Ведь он выдержал, увидев обезумевшего от паники Олайоша, в лице которого не было ни кровинки, не поддался эмоциям, даже опустившись рядом с ней на колени, очень осторожно касаясь девушки, от чьего тела отводили глаза остальные. Понимая тогда, что и кольцо, и магическая подвеска лишь отсрочили неизбежное, а шансов спасти как никогда мало. С трудом улавливая почти неслышное дыхание, не поддался слабости, задействовал собственный дар и все силы, что давала дивная кровь, не имея шанса ошибиться, складывал воедино сложнейшую мозаику, кусочек за кусочком восстанавливая, устраняя ужасные повреждения, и совладал в итоге. В самой сложной ситуации справился в первую очередь с самим собой, а потому и ее спас. И после, когда верный друг обвинил в равнодушии, понимая истинное положение дел, но из-за паники не в силах бороться с душившими чувствами, он и тогда не позволил рукам опуститься. Сознательно мучил, ощущая все ее страдания, ради единственной цели, чтобы в будущем ей не было еще больнее. И пройдя через все это, сорвался в последний момент. Так долго держал дистанцию, чтобы теперь не суметь отпустить.
Почему волшебство, которое дарят поцелуи, называют нарушением приличий? Если чистое и светлое счастье зажигается во всем теле от прикосновений, разве это можно считать грязным и порочным? Отчего у жениха, вынудившего обманом и шантажом заключить помолвку, якобы есть права на меня, а мужчину, заставлявшего голову кружиться и тело трепетать, следует отталкивать? Кто придумал эти правила? С какой целью? И разве не жестоко разлучать с тем единственным, кем стала жить и дышать?
Наверное, не целуй он меня так яростно, дай хоть секунду на вдох, и я бы не удержала слово, которое жгло мне губы. Такое короткое и емкое, способное выразить разом все чувства, невероятно сложные, безумно запутанные и очень простые. Я прежде не знала, что испытываешь, когда произносишь это слово, что чувствуешь в глубине души и сокровенных уголках сердца. Тем более не занималась самообманом, сознательно накручивая себя лишь потому, что в гимназии появился молодой и привлекательный учитель. Не поднимала ажиотаж вокруг его присутствия в школе, не писала глупых записок, не любовалась бесконечно тайком нарисованным портретом и не восхищалась каждым словом и жестом. На волне общего вдохновения и бурлящих в крови эмоций я ни в чем себя не убеждала. Как же так вышло, что пропала и теперь не могла отстраниться, только безумно хотела сказать одно-единственное слово: «Люблю».
Жуткий грохот по ту сторону двери, словно рассыпали по полу железные миски, не одну или две, а целую сотню, сотряс воздух погруженной в полумрак комнаты. Эсташ первым прервал поцелуй, а я не сразу пришла в себя. Когда же очнулась, увидела, что сижу на коленях защитника, прижав голые ноги к его бедрам. Больничная рубашка неожиданно укоротилась, подпрыгнув совсем высоко, а от поцелуев горели плечи, шея, лицо. Пальцы здоровой руки цеплялись за его рубашку, его рука крепко обнимала за талию, а вторая запуталась в моих взъерошенных волосах. Я сейчас и объяснить не могла, каким образом оказалась именно на его коленях, поскольку прежние ощущения от поцелуев перекрыли все, объединившись в общее чувство всепоглощающей эйфории.
— Что это? — Я испугалась грохота тем сильнее, чем неожиданней оказалось возвращение в реальность.
— Сигнал, что мне пора уходить.
Он осторожно провел рукой по спине и на миг прижался к моему плечу, замер на секунду, достаточную для одного короткого вздоха, ожегшего шею, а после очень бережно меня отстранил.
Соображай я чуточку быстрее, понимай, в какой ситуации оба оказались, и не бойся Эсташ причинить мне боль неосторожным движением, мы не потеряли бы драгоценное время. На месте защитника я просто столкнула бы неуклюжую заторможенную девицу с колен и быстро ушла тем тайным проходом, который помог ему попасть в лазарет. Он же переместил на кровать осторожно, избегая задевать мою больную руку, и только после поднялся. Замер рядом с больничной койкой, выпрямившись во весь рост и пристально глядя на дверь. И только тогда мне стало понятно, что защитник не успевал уйти. Кто бы ни напоролся на громкую ловушку по ту сторону закрытой створки, он уже разобрался с последствиями и повернул ручку.
Дверь открылась, приглушенный свет от зажженного ручного светильника выхватил из темноты фигуры женщины в белом чепце и мужчины, чье осунувшееся лицо еще сильнее искажали тени, подчеркивая притаившуюся в глазах тревогу.
— Папа! — вскрикнула я одновременно с женщиной, воскликнувшей: «Арис Лоран!»
Быстро и решительно переставив на стол возле двери светильник, она активировала верхний свет, вынудивший меня зажмуриться.
— Что вы здесь делаете? — Вполне ожидаемый вопрос, заданный незнакомой доной, не поколебал невозмутимости защитника.
— Что происходит? — Это уже папа спросил. — Маришка, дочь… Ты как себя чувствуешь? Вы говорили, она спит и нельзя тревожить.
— Девушку уже потревожили до нас. Арис Лоран, вы объяснитесь или вызвать директора?
— Почему не инспектора попечительского совета? — абсолютно спокойно осведомился Эсташ, словно интересовался вопросом, который его никак не касался. Мол, зовите кого хотите, ваше полное право.
Мне показалось, самое время сейчас вмешаться, поскольку рядом с женщиной в белом чепце стоял папа и все больше терял терпение, стремясь поскорее разобраться, что же произошло.
— Арис Лоран пришел проведать меня и справиться о самочувствии.
— Проход мужчинам на женскую половину лазарета запрещен, требуется разрешение директора, а арису вообще отказано в этом разрешении.
— Это что же выходит, каждому можно вот так просто перемещаться по гимназии? Или только защитники позволяют себе подобные вольности?
Слова незнакомой доны не на шутку разозлили отца, картина со стороны складывалась весьма неприглядная. Взволнованный родитель, получивший сообщение о происшествии с дочерью (и ведь не сразу информировали, а когда уж точно на поправку пошла), тут же примчался в школу, невзирая на позднее время (видимо, тайком от мамы), и обнаружил в палате человека, которому даже запрещено там появляться. О причинах он пока вряд ли знал, но сам факт точно нервировал.
— Папа, послушай, арис Лоран меня доставил в лазарет, и он проверял, как я себя чувствую. Он очень хороший врач!
— Правда? — вновь вмешалась в разговор незнакомая дона. — Где же ваша лицензия врача, арис Лоран? Насколько я знаю, ее не существует. У вас нет права являться в лазарет и заниматься диагностикой пациентки. Вы можете ей навредить!
А почему у Эсташа нет лицензии? Я ошиблась? Он не тот самый Лоран?
— Вы преподаете в гимназии, а не лечите. Не знаю, обладают ли защитники силой исцелять, но даже в таком случае нельзя браться за тяжелый случай…
— У моей дочери тяжелый случай? Маришка! — Папа бросился к кровати, а дона следом за ним.
— Я имела в виду, что самозваные лекари могут принести больше вреда, чем пользы. А девочка в порядке. У нее лишь рука пострадала. Очень удачное стечение обстоятельств.
Папа присел на кровать, тихонько погладил по голове, а я перевела непонимающий взгляд с Эсташа на возмущенную дону.
— Как — удачное? Арис Лоран ведь спас меня.
— Девочка, когда вас доставили в лазарет на диагностику, внутренние повреждения были несерьезны, больше всего пострадала именно рука, но и она срослась. Завтра снимем гипс…
— Зачем же вы ее ломали? — обратилась к Эсташу. В голове снова начинало шуметь, мысли путались, слова Эстелы совсем не совпадали с заключением, выданным незнакомой доной, в которой я признала-таки нового врача лазарета. И только поняв, что произнесла вопрос вслух, я сообразила, насколько большую глупость сделала.
— Вы — что? — Надо было видеть, как побелело лицо доны. — Что вы сделали?
Она быстро склонилась над моей рукой.
— Гипс наложен не нами, этот способ используют… Арис Лоран! Как вы осмелились?! Это подсудное дело. Вы понимаете, что вас заключат под стражу? Объяснитесь, объяснитесь немедленно!
Папа вскочил на ноги и замер рядом с врачом, сжимая кулаки, и эти кулаки были такими, что могли раскрошить в пыль твердую скальную породу.
— Не смейте на него кричать!
От гнева и отчаяния я даже привстала и оперлась ненароком на загипсованную конечность. А Эсташ, являвший собой живое воплощение ледяной статуи, мигом среагировал, обронив короткое «рука, Мариона», и потянулся ко мне. Думаю, это движение было неосознанным, продиктованным тревогой, а папа расценил его как попытку нападения. Он замахнулся на защитника, и его кулак с силой впечатался в молниеносно выставленную ладонь.
— А ну убирайтесь! Не прикасайтесь к моей дочери!
Тен Лоран просто защищался, потому что отец, снедаемый тревогой за меня, накрученный до состояния слепой ярости врачом, готов был выплеснуть весь гнев на того, кто, возможно, уже навредил бесповоротно его ребенку. Я понимала, защитнику ничего не стоит ударить в ответ так, что папа даже не поднимется, но Эсташ лишь блокировал его удары, отступая.
— Папа! Перестань!
— Айн Эста! Лазарет не место для драки! Айн! Я выгоню сейчас вас обоих! Тэа, не смейте вставать!
Врач надавила на грудную клетку, не позволяя мне подняться, и с неожиданной для такой худой женщины силой придавила к койке, заодно обездвижив больную руку.
Когда отец опустил кулаки, шумно выдохнув и отвернувшись от защитника, я прекратила сопротивляться, а дона перестала придавливать меня к кровати, Эсташ невозмутимо прошел к стулу для посетителей и спокойно сел. Честно говоря, я полагала, что он в гневе покинет лазарет после такого-то приема, но защитник умел выносить чужие нападки с завидным хладнокровием.
— Все успокоились? — посмотрела на нас с отцом доктор. — Отлично.
— Не понимаю, почему вы говорили о запрете, если арис Лоран меня спас?
Успокоилась я только внешне, а в душе все переворачивалось от негодования.
— После исчезновения прежней доны-врача и до выяснения обстоятельств дела арису запрещен вход в лазарет даже с целью проведать кого-либо.
— Напрасная трата времени, — раздался невозмутимый ответ Эсташа, — я уничтожил одержимую тварь на глазах директора, в этом деле нечего выяснять.
— Тем не менее, арис, как другим объяснить ее исчезновение?
— Слово защитника, дона, о существовании подселенной сущности в самом сердце школы.
— Ни я, ни директор не подвергаем сомнению слово защитника, но там, за пределами школы, условия изменились, арис. Без доказательств на веру ваше объяснение не примут. Как нам рассказать об этом случае попечительскому совету? Вы ощутили боль ученицы, вы догадались о наличии сущности и вы же с ней расправились.
— Не нанеси я удар первым, она бы убила ученицу.
— Простите, арис, но я не вправе выносить решение, а директор высказался вполне определенным образом. Вы нарушили запрет. Теперь же я вынуждена доложить об еще более вопиющем случае. Однако если вы скажете, что каким-то счастливым образом где-то там, в родовом поместье, у вашего поверенного или, в конце концов, в вашей комнате хранится лицензия хотя бы на целительство, я смогу держать ответ перед директором и советом, буду иметь шанс объяснить, как допустила подобное происшествие в лазарете.
Они беседовали приглушенно, словно между собой, а мы с папой внимательно прислушивались.
— Учитель не может иметь лицензию доктора, вы это знаете.
— Печально, — грустно вздохнула дона-врач.
Она поднялась с моей кровати, стиснула руки и тихо принялась перечислять:
— Лечение пациентки без лицензии, без разрешения ее опекунов, в обход прямого запрета влечет за собой самое суровое наказание. Не имея соответствующих документов, вы без диагностики и заключения специалистов сами провели повторную операцию.
— Кости руки срослись неправильно, — коротко заметил Эсташ.
— Ничего подобного не было обнаружено при проверке.
— Иллюзия, заметная лишь при глубокой диагностике.
— Арис Лоран, вы… — Дона-врач пыталась сдерживаться, это было видно по тому, как крепко она сжимала руки и раз за разом делала глубокий вдох. — Никто не поверит, вы это понимаете? — сорвалась женщина. — На каком, на каком основании вы сделали свое заключение?
— Основание только одно, дона. Если оно окажется достаточным для вас, даже ввиду отсутствия лицензии, то на ваше усмотрение оставляю объяснения с директором и советом, при условии, что до них дойдет.
Эсташ поднялся и, развернувшись к нам лицом, снял сюртук и стал закатывать рукав рубашки. По мере того как над локтевым сгибом проявлялись детали темного рисунка, лицо врача приобретало все более изумленное выражение.
— Тагирская метка?! Арис… простите, энсгар Лоран. Я бы ни в жизнь не подумала… Никто бы не подумал! Сколько вам лет?
— Двадцать семь.
— Сколько лет практики?
— Семь.
— Так мало! Так невозможно мало для звания энсгара, но ведь глаза не лгут? Тэа, айн, вы видите метку? Скажите, что видите! Я уже сомневаюсь, что это мне не пригрезилось.
Мы с отцом крайне мало понимали, о чем идет речь, но метку, напоминающую две сложенные вместе ладони, оба видели достаточно ясно.
— Какой же груз с моей души вы сняли, энсгар! — Дона-врач словно на крыльях подлетела к Эсташу. Мне кажется, она хотела его обнять, но не решилась. — Спасибо, — с трудом выговорила она с таким восторгом в глазах, что мы с отцом недоуменно переглянулись.
— Это тагирская метка, — словно она могла заметить затылком наш взгляд, заговорила врач, указывая на рисунок, вновь скрывшийся под рукавом рубашки. — Уникальная символика, которую есть шанс увидеть, возможно, один раз за всю жизнь. Она гарантия того, что ваша жизнь в этот момент не закончится.
— Очень патетично, дона. — Отец скрестил на груди руки и смерил женщину недоумевающим взглядом. — Но только что вы говорили, будто арис едва не навредил моей дочери.
— Есть много лекарей, айн Эста, считающих себя светочами медицины. Они практикуют с переменным успехом по всей стране, иногда спасая жизни, но чаще отбирая, поскольку у них нет соответствующих знаний, лишь внутренние, как они их называют, ощущения. О наличии знаний нам может сказать лишь официальная лицензия практикующего врача. Но в нашем случае, в нашем совершенно уникальном случае я могу утверждать, что энсгар Лоран, — увидев метку, дона окончательно презрела учительское обращение арис, — спас жизнь вашей дочери и не оставил ее калекой.
Я повернула голову к Эсташу, но он выглядел отстраненным и смотрел мимо нас. На интуитивном уровне мне казалось, будто монолог доны-врача для него мучителен, хотя тому не было доказательств.
— Есть удивительные и одаренные люди, и это действительно чаще всего люди, поэтому наш случай уникальный. Они обладают тем редким внутренним зрением, которое позволяет увидеть болезнь, найти повреждения без диагностики, без каких-либо дополнительных приборов и даже там, где вмешалась магия или где она оказалась бессильна. Они умеют устранять последствия очень многих опасных для человека происшествий, что дает шанс избежать смертельного исхода. Эти люди получают подобную метку, которую невозможно подделать, и звание энсгара лишь спустя много лет, когда долгая практика подтвердит наличие дара.
Женщина замолчала, крепко стиснув у груди ладони и продолжая смотреть на уже опущенную руку Эсташа, а потом негромко, больше для самой себя проговорила:
— Многие врачи мечтают о подобном даре, о возможности спасать тех, кто почти обречен. Я не видела ни одного энсгара, отказавшегося от своего уникального таланта, пускай и в пользу преподавания.
— Сейчас самое время посмотреть, дона, — уголками губ улыбнулся Эсташ, — и если увиденного оказалось достаточно, то для меня самое время вас покинуть.
Врач отступила, не смея задерживать защитника, а у меня лишь успела мелькнуть мысль: и вот так он уйдет? — как отец окликнул тен Лорана:
— Постойте!
Эсташ замер у двери, уже протянув руку. Я не берусь судить о его мыслях и чувствах, они были для всех точно закрытая книга, спрятанные глубоко внутри, однако мне казалось, будто мы его мучаем, заставляя задерживаться, вынуждая объяснять собственные поступки и практически оправдывать себя.
— Постойте, тен Лоран. — Отец подошел ближе; защитник смотрел на него без какого-либо выражения на лице. — С моей стороны была допущена чудовищная ошибка. Извинит ли меня то обстоятельство, что я насмерть перепугался за дочь?
Папе тоже оказалось непросто заговорить о своих чувствах. По его лицу, в отличие от Эсташа, было заметно, какие усилия он прикладывал, когда просил прощения.
— Я вас понимаю, не стоит, — промолвил защитник, взмахом руки прерывая эти объяснения.
— Не хочу оставлять это вот так, — сказал папа. — Не хочу прощаться на подобной ноте и не могу допустить, чтобы спасение самого драгоценного для меня существа на свете стоило вам одного спасибо.
— Вы говорите от всей души, айн, и повторяю, этого достаточно.
— Достаточно не будет, даже если я отдам вам все, что имею, но уже понимая разницу в наших взглядах, я могу предложить в знак самой искренней благодарности вот это…
Он вытащил из-за ворота рубашки цепочку и, расстегнув ее, снял то, что я приняла за подвеску. Это оказалось кольцо. Широкое, мужское кольцо с символикой крыльев.
— Я хотел подарить его… а впрочем, более не важно. Возьмите, арис, я знаю, насколько оно ценно для вашей семьи.
— Благодарю.
Эсташ только начал произносить это слово, не спеша принимать ценный дар, а я уже поняла: не возьмет.
— Я не могу принять настолько дорогой подарок.
— Арис… — Рука с кольцом сжалась в кулак так, что побелели костяшки, и снова раскрылась. А мне хотелось заслониться ладонями, спрятаться, но оставалось лишь беспомощно переводить взгляд с Эсташа на папу, понимая, как тяжело сейчас им обоим. Отец наступал на горло своей гордости, упрашивая принять баснословно дорогое кольцо стоимостью в целое родовое поместье. Он желал хоть каким-то образом отблагодарить того, кто спас меня. И я понимала папины чувства, он действительно мог отдать все на свете за нас с братом, а здесь совершенно искренне пытался отблагодарить и извиниться за допущенную ошибку. А вот Эсташ не мог взять обратно древнюю и невероятно ценную для него реликвию, за которую была уплачена чрезвычайно высокая цена.
— Если жизнь Марионы что-то значит для вас, примите. Если нет… если нет, тогда я приму ваш отказ.
Папа замолчал, и мы все тоже не произносили ни слова. Я во все глаза смотрела на Эсташа, дона-врач растерянно и огорченно глядела на обоих мужчин, а папа не отрывал взгляда от защитника.
Когда Эсташ вздохнул, я даже вздрогнула, таким сильным было напряжение, охватившее всех в этой комнате.
— Благодарю, — повторил он, взяв кольцо с протянутой к нему ладони.
Мне казалось, вот сейчас он точно уйдет, но Эсташ повернулся и направился почему-то ко мне. Склонился, поднял безвольно лежащую поверх одеяла руку и надел кольцо на палец.
— Оно сохранит вас лучше прочих защитных реликвий, Мариона. Берегите себя.
Когда я опустила глаза на руку, а после вновь подняла, мне довелось лишь проводить защитника взглядом. Он вышел за дверь, и в комнате опять стало тихо-тихо.
Теплое мужское кольцо вдруг уменьшилось в размере, обняв мой палец, а раскрытые золотые крылья прямо на наших изумленных глазах сложились. Удивительная древняя вещица исчезла, став совершенно невидимой.
— Я покину вас, мне нужно уточнить диагноз и рекомендации, — поспешила объяснить свой уход дона врач и быстро скрылась за дверью.
— Все-таки гордец, — вздохнул папа, вновь устроившись на кровати. — И принял, не оскорбив отказом, и тут же подарил тебе, объяснив так красиво свой жест.
Все верно. Кольцо осталось в нашей семье, но сумело отплатить за мою жизнь в полной мере. Я крепко прижала руку к груди, а папа осторожно погладил по голове и помог лечь обратно на подушки. Он сидел еще долго, пока за окном не наступила ночь и я не уснула.
Девчонки были так счастливы видеть меня, что, стиснув со всех сторон, минут пять не выпускали из объятий, а когда отпустили, сразу засыпали вопросами.
— Говорят, тебя арис Лоран донес на руках до самого лазарета! — принялась делиться горячими сплетнями Селеста.
— А если точнее, то с арисом Алларом и на носилках.
— Мальчишки болтают, будто гимназисты и преподаватели полдня таскали тяжеленные камни, чтобы тебя освободить.
— Согласно фактам, гимназистов выгнали из башни почти сразу после взрыва и только преподаватели остались.
— Девчонки утверждают, когда арис Лоран услышал взрыв…
— В звукоизолированном кабинете на другом этаже?
— Ага. Так вот, когда услышал, тотчас оказался на месте и все камни сдвинулись сами, повинуясь движению его руки.
— Да-а-а…
— Знаешь, мы ужасно переживали. Вся группа.
— Не только ваша группа, — чуточку обиженно заявила Доминика.
— Девчонки просили сообщить им, как только тебе станет лучше, — отмахнулась от Ники Селеста. — Тогда все соберутся в гостиной. Очень хотят проведать, убедиться, что с тобой все в порядке, но сюда не идут, боятся побеспокоить.
— Сегодня вечером выступление, наверное, они уже репетируют?
— А тебе разве можно танцевать?
— Можно, ар… дона врач сказала, что рука в полном порядке.
Я не стала раскрывать девушкам тайну своего выздоровления. Мне почему-то казалось, если вся гимназия начнет судачить об Эсташе и его способностях, защитника это не обрадует. Как упомянула дона врач, никогда еще энсгары не отказывались от своего дара подобным образом, но мне-то известны истинные причины. За спасение чужих жизней тен Лораны не получали денег, а значит, защитник, как глава рода, вынужден был выбрать новую профессию. Имея отличные навыки в защитной магии, он сдал лицензию врача, обменяв ее на разрешение преподавать. В нашей элитной гимназии и оплата труда преподавателей была на уровне, однако вряд ли Эсташ гордился собственным выбором, едва ли он этого хотел, просто ему пришлось так поступить. Не зря никто из нас понятия не имел о наличии тагирской метки и ее значении, даже не догадывались. Я однажды прямо ему заявила: «Вы же не врач», — а он насквозь видел все ухищрения и попытки сбежать с урока. Потому я и охраняла его тайну так, как не оберегала собственные, чтобы не тревожить лишний раз, не делать ему больно.
— Видела в лазарете Эстелу, — решила немного сменить тему и увести в сторону от своей персоны.
— Да, — переключилась на другие новости Селеста, — она переборщила с веселином. Оказывается, он как-то там накапливается в организме, а если кто-то привык его употреблять постоянно, как наша Эла, тому грозят серьезные проблемы со здоровьем. Сейчас он под запретом, веселии изъяли у всех учеников. Но мы ведь не знали прежде о его вреде. Если бы арис Лоран не обратил внимания, что Эстела выглядит нездоровой и не подошел осведомиться о ее состоянии, никто бы и не узнал. Как он умудряется все замечать? Даже мы особо не обратили внимания на ее жалобы. Ну кружится иногда голова, но причина, возможно, в недосыпании. Ведь сейчас с репетициями у нас на уроки остается меньше времени, поэтому допоздна засиживаемся. Да и, вообще, мелочь такая.
— Головокружения для здорового и крепкого организма вовсе не мелочь. А еще подругами называетесь! В нашей группе подобного не могло случиться, — заявила Ника.
— Потому что вы чересчур умные, сами кому хочешь диагноз поставите прямо с ходу.
— А что это за запах чудесный, у кого-то новые духи? — Я поспешила сменить тему, пока девчонки снова не сцепились. Любили же они подначивать друг друга по каждому поводу.
— Маришка, это не духи. У нас за окном расцвели малисы, представляешь?
— Что расцвело?
Я не ослышалась?
— Малисы, — повторила Доминика. — Селеста обратила внимание, что прямо из стены проклюнулся маленький побег. Видимо, семена занесло ветром и они между камнями пустили корешки. В эти щели за все годы набилось немало земли. Понять, что это, мы не могли, и я использовала зелье роста.
— Зелье роста? — переспросила, все еще боясь поверить, что сработало.
Силы небесные, напрасно тогда расстроилась, нужно было просто подождать, ведь растениям требовалось время прорасти.
— Да. Я их поливала, и вот малисы расцвели.
— Запах опьяняющий, — кивнула Селеста. — Повезло, что за нашим окошком распустились.
Работает! Мой дар работает! Я знаю, теперь я знаю, как им пользоваться! Но нужно непременно закрепить этот способ, научиться входить в подобное состояние в любое время и попробовать прямо сейчас.
— Девочки, я устала немного, а выступление пропустить не хочу. Что, если я отдохну, а после уже спущусь в гостиную, заодно станцую разок на финальной репетиции и со всеми увижусь?
— Конечно, приляг, мы не будем мешать, — мигом согласилась Доминика.
— Отдыхай, Маришка, — обняла меня Сеша, — а я сбегаю и девчонкам новости расскажу. Ника, идем со мной, пусть Маришка поспит.
Подруги ушли, а я действительно прилегла на кровать, но вовсе не для сна. Мне требовалось сосредоточиться и расслабиться. Да, подобные явления принято считать взаимоисключающими, но именно так ощущался мной процесс воплощения желаний. Четко представить себе загаданное, но при этом не дрожать от внутреннего напряжения и нестерпимой жажды осуществления мечты. Расслабленно, спокойно пожелать, чтобы воплотилось в реальность.
Что ж, попробуем с чем-то таким, имеющим возможность исполниться сразу, так проще экспериментировать. А если и правда быстро осуществится, значит, можно переходить к более сложным вещам. В первую очередь я, конечно, отменю эту ужасную помолвку. Или сперва попробую избавить себя от клятвы и немедленно все рассказать Эсташу.
Цахарис! А что он обо мне сейчас думает? Вот чужая невеста набрасывается на него и целует. Но ведь он и сам поцеловал в ответ, причем так, так… Ну нельзя же подарить другому волшебство, когда сам его не испытываешь? Стоит ли пожелать для себя все-все узнать о его чувствах? Ведь когда он сказал: «Берегите себя, Мариона», — то словно попрощался. Разве приемлемо для защитника увлекаться чужой невестой, пусть та и искромсала в клочки внутреннюю защиту? Пожелать или прямо спросить? Но тогда прежде лучше освободиться от кольца и жениха. А пожелания разрушить сильную магическую клятву относятся к выполнимым мечтам? Как говорил Олайош, «не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда». Как много желаний за раз можно загадать? Стоит ли соблюдать перерывы между ними и ждать, пока одно исполнится, а то вдруг хуже сделаешь? И важно ведь правильно сформулировать мысль, иначе выйдет как с защитником: не зная важной особенности, такого нажелала! Значит, сперва необходимо лучше разобраться в магии родового кольца, а с учетом его свойств правильно загадать. Ой, я чуть не забыла про последствия! Как быстро они наступают?
Обхватив голову руками, застонала: «Как же все сложно! Почему нет рядом того, кто подскажет?»
Минут через пять подобных стенаний сама себе приказала: «Довольно. Хватит раскисать, возьми себя в руки и загадай нечто попроще и побыстрее».
Я закрыла глаза и попыталась настроиться.
Что привело меня на чердак под крышей центральной башни, той самой, где наверху гордо высилась статуя Царима с мечом в руке? Я надеялась, это было мое желание. В целом все ощущалось как обычно. Меня никуда не звали, не давали заданий, и даже никто не беспокоил, полагая, будто сплю. Просто когда я вышла из состояния молитвы (так назвала про себя эти ощущения), захотела почитать книгу о гимназии, ища в ней хоть малую подсказку о жрицах. Вдруг у них тайники были? Однако информации не оказалось. Вообще ничего, что могло бы свидетельствовать о присутствии жриц. Книга точно была составлена позже, в ней описывалось ущелье и переходы над ним, а в одном разделе шел рассказ о центральной башне, возведенной прежде остальных. Полагаю, в ее основании и лежал когда-то центральный камень, на котором обманувшаяся в ожиданиях жрица написала подсказанное заклятие.
На вершине, под крышей находился чердак, откуда открывался вид на окрестности, в том числе на ущелье. Мне подумалось, а вдруг я смогу разглядеть его дно, ведь сегодня стояла удивительно ясная и солнечная погода. А если увижу обломки камней, смогу представить старые строения, по лестницам которых легко взбегали девушки с похожим на мой даром. Так хотелось хотя бы в душе ощутить единение с ними, прикоснуться к старой тайне, спрятанной от людей. Это ущелье скрыло в себе дар, уже многие века считавшийся утерянным.
Считала ли я себя уникальной после объяснений Олайоша насчет жриц? Вовсе нет. Но я желала, чтобы и у меня была наставница или подруга, которая могла бы направлять и подсказывать, учить правильной формулировке желаний, говорить мне о возможных последствиях. Ужасно захотелось увидеть с высоты то место, которое в мыслях уже считала почти священным. Сестры, так ведь они себя называли, они бы и меня считали сестрой, приняв в свой особый круг.
Подъем на чердак занял у меня около получаса, вот только дверь, ведущая в помещение под крышей, оказалась заперта. Я подергала ручку, она не поворачивалась.
Жаль, что здесь, согласно книге, не имелось тайных проходов. Или они все же имелись? Интересно, как много скрытых путей было описано в книге, а какие даже не были упомянуты? Ведь я не знала ничего про дорогу в лазарет, но защитник знал. Теперь не сомневалась, что Эсташ изучил башни лучше нас всех, а еще в тот день у пруда он точно догадался, по какой дороге в обход купален мне удалось пробраться, однако ничего не сказал, даже не намекнул. Полагаю, возьмись я расспрашивать, мужчина ни словом бы не обмолвился о других переходах. Не к чему делиться подобной информацией с остальными, а особенно с девушкой, которая так и норовит попасть в переделку. В памяти свежо было воспоминание о намерении защитника меня куда-нибудь спрятать, подальше от неприятностей. При этих мыслях улыбка расцвела на лице, а фантазия услужливо нарисовала наши поцелуи. Я покраснела, в груди стало жарко. Взглянув на руку с бесценным, но невидимым даром, прижала ее к сердцу и накрыла другой ладонью. Семейная реликвия Орселей никак не реагировала на кольцо Царима, зато у меня на душе теплело всякий раз, когда касалась незримого подарка.
Ох, Мариша, прекращай отвлекаться…
Я еще раз подергала ручку, вздохнула, что придется идти обратно, как вдруг вспомнила одну вещь. Когда выступала проводником по школе для Орселя, мне был дан доступ почти ко всем помещениям — то есть универсальный ключ, отпирающий двери. Приложил ладонь, прошептал нужное слово, и замок открылся. Директор еще торопился тогда и потому не высчитывал количество разрешенных мест, просто открыл универсальный проход на один раз повсюду, кроме подвалов.
Стоило попробовать.
Я прижала ладонь к дверному полотну, шепнула «ривилар» — и замок щелкнул. Забавно! Как же много пользы от сенатора! Может, зря я решила загадать желание и избавиться от этой помолвки?
Посмеявшись над собой, вошла в пустое помещение. Мягкий полумрак, разгоняемый солнечными лучами, лившимися из большого круглого окна, придавал совершенно пустой восьмиугольной комнате налет загадочности, а пылинки, плясавшие в золотистом свете, казались искорками волшебства. Я пересекла чердак и выглянула наружу, посмотрев на ущелье. К большому разочарованию, на дне снова клубился туман.
— Не видно ничего, жаль. — Вздохнув, приложила к стеклу ладони и обвела взглядом потрясающий вид: синие горы, бескрайнее прозрачное небо, яркое солнце, золотящее зелень лесов и желтые ковыли пустоши. Очень красиво. Наверное, снег, который выделялся белыми пятнами на вершинах гор, тоже сейчас искрился в ярких лучах. Будь здесь теон Венсан, он непременно воспел бы прелесть пейзажа в своих уникальных стихах.
Что ж, пора возвращаться. Вероятно, знак об исполнении желания поджидает меня в комнате. Не хотелось бы пропустить.
Я собиралась направиться к двери, когда услышала шорох, донесшийся откуда-то сверху. Запрокинув голову, сперва увидела стропила, а затем, к собственному изумлению, разглядела пожелтевший тюк. Вот тебе и знак!
Аккуратно сплетая узелки цепляющих чар, я с третьего раза ухватила пакет. С глухим стуком он шлепнулся на пол, подняв клубы пыли, а с него мигом соскочил мелкий грызун, напугавший меня неожиданным появлением.
— Ой! — Я отпрыгнула с траектории бега ошалевшей мыши, до этого спокойно прогрызающей старый бумажный пакет, а проводив взглядом укрывшееся в норке создание, подошла к крепко перевязанному веревками тюку.
Исполнилось!
Чтобы утащить добычу в общежитие, мне пришлось сперва отправить сообщение Селесте, а после почти вся группа помогала втаскивать тюк в окно гостиной. Пока девчонки доставали из пакета белоснежные платья и подбирали каждая свой размер, я раздумывала, что Орсель может, мягко говоря, огорчиться. Но поделом ему. Ведь это в духе Астаила дарить подарки, не оставляя мне выбора, которые я не желала бы принимать (и он точно об этом догадывался). Пускай теперь бесится, увидев нас на сцене не в голубых нарядах. Безусловно, в платьях-бабочках была своя прелесть, но очаровательные, легкие, белоснежные одежды жриц отличала загадочная притягательность. Девчонки, даже зная, что рискуют схлопотать наказание, никак не могли оторвать от них восторженных взглядов. А я наблюдала со стороны и рассуждала, что в этот праздник, собравший в башне защитников, уместнее всего почтить память тех девушек, которые пожертвовали ради воинов своими жизнями. Мы все им должны, и пускай Эстель хоть на неделю лишает еды.
— Маришка, это точно твой размер! — Селеста поднесла воздушный наряд. Я пропустила сквозь пальцы гладкую ткань и подумала, что в этих платьях они, наверное, молились о своих защитниках, собираясь вместе.
Группа ужасно нервничала перед танцем. Надев поверх нарядов плащи, мы сгрудились за кулисами, наблюдая за всеобщей суетой. Хористки распевались, другие участники пытались повторять собственные номера, теоны сновали туда-сюда, перетаскивая декорации, а те гимназисты, кто участвовал, с независимым и гордым видом просматривали программку, чтобы определиться с порядком выступления. Среди парней за кулисами я заметила теона Венсана, который поклонился, поймав мой взгляд, однако подойти не решился, поскольку меня окружали подруги.
Селеста говорила, что младший Орсель тоже собирался демонстрировать номер с силовыми заклятиями, только Арто нигде не было видно. Возможно, он, как обычно, практиковался в стороне от всех, чтобы ему не мешали. Теперь, когда я почти уверилась в возможности отказаться от помолвки, воспринимать семейство Орселей стало проще, а моя злость на младшего представителя рода почти прошла, ведь я ближе познакомилась с его отцом. Это оказался веский довод, чтобы пожалеть единственного ребенка в их семье. Каково ему было расти под таким давлением, ведь давить Астаил умел весьма виртуозно.
— Скоро наш номер. — Пальцы подруги, вцепившиеся в мой локоть, подрагивали, а на лицах других девчонок читалось необычайное волнение. — И как мы решились на такое? Это будет фурор, но нам влетит.
— Вы решились на это, чтобы поразить защитников, — улыбнулась Селесте, которая в пылу обсуждения доводов «за» и «против», повторяла именно эти слова.
— Поразить их и довести до сердечного приступа всех остальных.
— Платья-бабочки вон в том пакете, еще можно передумать.
— Ха! Скажешь тоже! Мы эти наряды ни на что не променяем.
— Мариона!
Цахарис! Вот этот голос я точно не ожидала услышать.
Обернувшись, увидела неподалеку Астаила. Он поманил к себе, и пришлось подойти, но я ужасно растерялась. Что ему понадобилось от меня перед выступлением? Хочет проверить, на месте ли платье? Я поплотнее запахнула плащ.
— Как вы себя чувствуете, Мариона? — В его голосе звучало неподдельное беспокойство.
— Э-э-э, замечательно. Доброго дня, сенатор.
Его рука дрогнула, как если бы мужчина собирался прикоснуться ко мне. На всякий случай отступила на шаг назад, однако при таком количестве свидетелей за кулисами Астаил не рискнул выразить свои чувства. Одно дело, когда инспектор попечительского совета хочет лично удостовериться, что с пострадавшей гимназисткой все в порядке, и совсем другое, если начинает проявлять к ней иной интерес.
— Я пришел, чтобы вас увидеть. К огромному сожалению, был в другом конце страны, когда ощутил реакцию кольца. Сообщение директора настигло уже в дороге. Сегодня, едва добравшись до башен, оказался вынужден дожидаться вечера.
Вот и славно. Все-таки люблю порой правила гимназии, которые не позволяют мужчинам, даже инспекторам, врываться в личные покои девушек.
— Знаете, весь день отдыхала, чтобы набраться сил, не хотелось пропустить танец и подвести подруг. Однако теперь я в полном порядке, не стоит волноваться.
— Это происшествие будет вынесено на рассмотрение совета.
Вот не нужно ничего выносить. Еще не хватало, чтобы сенатор узнал об участии Эсташа. Вряд ли он преисполнится к защитнику благодарности, скорее снова обвинит во всех грехах.
— Это досадная случайность, я просто оказалась не в том месте и не в то время, Астаил, но теперь все в полном порядке.
Наверное, маленькая уступка сенатору смирит его с моим нежеланием участвовать в подобных разбирательствах.
А мужчина все-таки не выдержал. Стоило произнести его имя, как он протянул руку и крепко сжал мою ладонь.
Ох, как же хотелось забрать ее обратно!
— Тот гимназист уже исключен из школы.
— Э-э-э, благодарю.
Ну не сжимайте так мою руку!
— Я слышал, в лазарете новый доктор? Вас лечила прежняя дона врач? Не знаете, отчего она так спешно уехала?
— Там… — Так, семьи у прежней лекарши не было, она давно жила в гимназии. Если сказать о допущенной врачебной ошибке, сенатор, чего доброго, начнет искать уже упокоенную дону, чтобы показать, как сильно печется о моем благополучии. — Когда я находилась в лазарете, слышала ее разговор с персоналом. Кажется, дона заявила, что ей предложили более высокооплачиваемую работу.
Хм, нахмурился. Но деньги ведь именно та тема, которая близка Астаилу, так что должен проглотить.
— По слухам, директор не согласился повысить ей зарплату на требуемую сумму, чтобы не обременять попечительский совет еще более высокими тратами, поэтому дона обиделась и ушла. Даже не попрощалась.
— Вот как? — Сенатор наконец выпустил мою руку и потер подбородок. — Директор объяснил, что по личным обстоятельствам.
Отлично! Обстоятельства ведь разные бывают. Молодец директор. Лучше придумать некое общее объяснение, тогда к нему какие угодно подробности привязать можно.
— Извините, — до меня донеслись звуки музыкального вступления, — после этого номера нам выходить, мне нужно к подругам.
— С нетерпением буду ждать вашего танца, Мариона.
Он снова ловко перехватил мою руку и поцеловал пальцы.
Ага, ждите, сенатор, будете приятно удивлены.
Музыка заиграла; нежное вступление ласкало слух, и постепенно в прекрасные звуки мелодии вплетались чудесные голоса. Это была старая песня о чести и смелости. Песня о доблестных воинах, которые пришли в Кенигхэм, чтобы защитить его от ужасных тварей. Исполнение было таким, что заставляло заслушаться. И наверное поэтому даже наше волнение отступило. Мы растворились в мелодии, стали ее частью и одна за другой устремились на сцену, чтобы исполнить свой танец в честь защитников. И только я знала, что мы танцуем не только во славу воинов, но и в память об их хранительницах.
Мы выплыли на середину сцены, синхронно по знаку мелодии повернулись спиной к залу и дернули за завязки плащей. Новый аккорд — и тяжелые покровы слетели, а мы вскинули вверх руки и закружились. Громкий пораженный «ох» из зала на миг вплелся в переливы мелодии, но зазвучавшие с новой силой голоса исполнительниц заставили все возгласы утихнуть.
А мы танцевали.
Отдавшись всецело музыке, не боясь сбиться с шага или оступиться, легко скользили по сцене. Это были удивительные мгновения, когда мы ни на что не обращали внимания, это был маленький рассказ о чужих жизнях длиною в танец.
Нет доказательств, что так же ощущали себя остальные, но мне казалось, мы едины в общем порыве и забыли думать о том, как шокированы зрители. Все выходило столь слаженно, единодушно и гармонично, что ни одна не допустила ошибки, никто не столкнулся друг с другом, не сбился, не пошел в другую сторону. Наверное, чудесные платья хранили в себе древнее волшебство.
Музыка отзвучала, мы замерли. Голоса певиц затихли, а зрители не шевелились и не двигались не меньше минуты. Мы ожидали аплодисментов или (к собственному отчаянию) гневных возгласов, но вот в зале послышался шорох и скрип отодвигаемых стульев. Защитники, совершенно спокойно и равнодушно просматривающие предыдущие выступления, удостоившие исполнителей лишь сдержанных хлопков, вдруг поднялись слаженно со своих мест и так же единодушно, как мы исполнили этот танец, нам поклонились.
Они нам поклонились!
Мы замешкались на пару секунд, так сильно оказались поражены, а потом присели в ответном поклоне и не успели выпрямиться, как тяжелый занавес упал, отрезав нас от зала.
С этой стороны кулис, на краю сцены стояла разгневанная Эстель, а за ее спиной возвышался директор.
— Вы все, — обвела она нас подрагивающим пальцем, — лишены каникул. Ни одна не поедет домой!
Астаил дожидался выступления, но конечно же с гораздо меньшим пылом, чем продемонстрировал Марионе. Безмерно раздражало, что его заставили до вечера торчать в гимназии, прежде чем увидеться с ней. Что-что, а беспокойство было не наносным. Он едва не лишился своего рудника, который был уже почти в кармане.
Стоило лишь отлучиться по делам на окраину Кенигхэма, как почти одновременно пришло два сообщения, а еще раньше сработали оба кольца. Одно, подаренное невесте. Простенькое с виду, но обладающее сильными защитными свойствами колечко, которое не только охраняло избранницу от поползновений со стороны других мужчин, но и берегло ее здоровье. Такую ценную добычу и правда следовало стеречь. А вот вторым просигналил старинный родовой перстень. Тот, что надевался на руку женщины, принявшей обеты рода Орсель. Оно в положенное время сменяло помолвочное колечко, что и позволило Астаилу надеть второе на пальчик другой девушки. Вряд ли кто-то из предков до него разделял эти вещи. Но ведь помолвка и замужество отличны друг от друга. Не всегда выходило жениться на той, кого выбрал в невесты. Подобные случаи происходили и с его родственниками, а потому закреплял брак именно родовой перстень, который пока еще сидел точно влитой на другом, изрядно похудевшем, ставшем почти прозрачном пальчике. Однако помчался сенатор в первую очередь не домой, а именно в башни. Увидел девчонку невредимой и сам удивился, когда перевел от облегчения дух.
Неужели и правда понравилась? Астаил задавался вопросом, наблюдая за отворачивающейся от него Марионой. Все в ней — взгляд, движения, поза — выдавало нежелание говорить с ним, видеть его. Он усмехнулся про себя. Это пока. Придет время, и она, как прочие женщины в его жизни, тоже начнет кидаться ему навстречу, обнимать и спрашивать, что так задержало его. А после умолять не уходить, побыть подольше. Жена, любовницы — поведение всех в какой-то момент становилось схожим и начинало утомлять своим однообразием.
Он вновь задумался, что могло привлечь его именно в этой симпатичной мордашке. Обычно им руководил интерес, иногда азарт, порой даже страсть, а сейчас… отчего-то сложно было сказать наверняка. Но одна ее черта точно выделяла девушку из общей массы — она вела себя независимо, не пыталась добиться чьего-то расположения, достичь некой выгоды, что определенно усложняло процесс ухаживания. Мариона спокойно могла обходиться сама по себе. Эта внутренняя самодостаточность и привлекала. Хотелось добиться ее внимания, получить ответный интерес.
Легкое движение справа внезапно заставило повернуть голову. Астаил поднял взгляд и в полумраке зала, который уже наполнили звуки чарующей музыки, увидел Эсташа тен Лоран. Защитник только вошел и, не желая беспокоить устроившихся с комфортом зрителей, замер возле стены, прислонившись к ней плечом. Тут занавес поднялся, и сенатор перевел взгляд на сцену, чтобы понаблюдать, как непокорная невеста будет танцевать в подаренном им платье. Вот девушки плавно вышли одна за другой, замерли в определенном порядке спиной к зрителям, закутанные в длинные плащи, а потом одновременно сбросили верхнюю одежду, и Астаил поймал себя на том, что невольно привстал со стула, впиваясь взглядом в лица повернувшихся девушек. Хотя неправда, в лицо одной из них, которая, легко улыбаясь, чуть прикрыв глаза и вскинув руки вверх, совершила первый поворот. Изящество исполнения, красивые плавные движения и совершенно невообразимое платье. Не его подарок!
Конечно, он видел более откровенные вещи, и вовсе не простой, изумительно обрисовывающий стройную фигурку наряд вызывал внутреннее раздражение вперемешку с восхищением.
Пошла наперекор. Молодец. Обыграла его, причем красиво. Через минуту после начала танца именно это слово уже занимало все его мысли. Красиво. Она красивая. Нет, не той завлекательной соблазнительной грацией уверенной в себе женщины, которая так раззадоривала мужчин, подобных ему, а какой-то одухотворенной, неземной, заставлявшей позабыть на время остальные мысли и просто любоваться. Сейчас Астаил даже вспомнить не мог того времени, когда на протяжении всего выступления не хотел глаз отводить от женщины или же мысленно переключиться на обдумывание посторонних вопросов и насущных проблем. Когда он в последний раз смотрел и наслаждался настолько, что последние аккорды музыки оказались абсолютно неожиданными?
Ему хотелось продолжения, чтобы танец повторили, чтобы она танцевала лично для него, потому что за это время остальных исполнительниц так и не заметил. А потом, как и все зрители, мужчина повернул голову в сторону поднявшихся защитников. Они сидели чуть в стороне и встали все одновременно, после чего поклонились. Это безмолвное выражение восхищения заставило сенатора бросить собственнический взгляд на Мариону. Он заметил порозовевшее от смущения личико, расцветшую на губах улыбку, а потом ее глаза вдруг стремительно обежали всех гостей, пройдя мимо него, и замерли на ком-то. Все девушки присели в ответном поклоне, и она тоже поклонилась, но лишь одному.
Сенатор быстро обернулся, проследив за этим взглядом, и ревность, совершенно неожиданная, а потому ошеломляющая, процарапала острыми когтями глубокие борозды на сердце. Да, именно туда она и взглянула, прежде чем упал тяжелый занавес, отрезавший исполнительниц от зала. Тому она поклонилась, кто сейчас замер возле стены, почти равнодушно созерцая представление. Не обернись Орсель на секунду раньше, не успел бы уловить совершенно непередаваемое, особенное выражение, с каким мужчина смотрел на его невесту. Его невесту! Впервые за столько лет сенатор в холодной ярости поднялся со стула и, не обращая внимания, что мешает остальным, направился следом за уходившим защитником. Значит, Эсташ тен Лоран? Преподаватель? А он-то искал гимназиста. И защитник пришел в этот зал исключительно за тем, чтобы посмотреть лишь один номер.
— Лоран! — Оклик эхом пронесся по пустому коридору.
Защитник обернулся и остановился, спокойно ожидая, пока сенатор к нему подойдет. Глухое раздражение сменялось бешенством.
— Добрый вечер, Орсель, — равнодушно, но явно с тонкой подколкой вернув ему его же обращение, ответил Эсташ. В этот самый момент Астаил его практически ненавидел. Защитники всегда настораживали, выводили из себя своей замкнутостью, загадочностью. Понять, составить точное представление об их мыслях, их слабостях было почти невозможно. И в том, помимо их неведомой силы, крылась еще одна опасность.
— Я просил вас оставить глупые затеи с закрытием школы. Боюсь, что, продолжая свою деятельность, вы изрядно подрываете собственное положение в гимназии. Думаете, спустя века, за которые не произошло ни одного нападения, совет поверит в неожиданное появление тварей? Именно здесь, вблизи гимназии? Кого вы пытаетесь обмануть?
Равнодушное молчание в ответ взбесило еще больше.
— О, не стоит так смотреть! — Астаил нарочно скрестил на груди руки, демонстрируя широкую печатку. — Вот это кольцо вполне способно защитить меня от вашего легендарного воздействия.
Эсташ бросил лишь мимолетный взгляд на крайне дорогое и весьма полезное украшение и вдруг спросил:
— Оно и от физического воздействия вас защитит, сенатор?
Астаил издевательски изогнул бровь:
— Вы мне угрожаете?
— Пытаюсь понять, чем поможет кольцо, если тварь даже не подумает воздействовать на ваш разум.
— Тварь? — Астаил громко расхохотался. — Намекаете, что мифическая тварь из древних легенд может вдруг явиться и обрести физическую оболочку, повинуясь вашим желаниям? Ведь этого вы хотите: чтобы они вернулись, а люди вновь примчались к вам за помощью? Напрасно стараетесь. И еще не рекомендовал бы забивать подобными россказнями головы невинных созданий, которые обучаются в этой школе. Уже завтра на повестку дня я вынесу вопрос о вашем отчислении, на основании, скажем, домогательства к одной из учениц. Думаю, всему совету в таком случае станет совершенно неинтересно слушать про тварей и ту защиту, которую вы якобы способны предложить.
Тен Лоран, уже готовый отвернуться и продолжить свой путь, равнодушный вплоть до последних слов, коснувшихся ученицы, посмотрел на Астаила в упор.
— Я не буду никого и ни в чем убеждать, — медленно выговорил защитник, — но спрошу, как поступят они, если ваш драгоценный металл окажется не в состоянии защитить, скажем, от такого воздействия…
Неожиданно, как-то чересчур бесшумно, мягко и незаметно, защитник сократил количество шагов до расстояния вытянутой руки.
— Ваше кольцо помогает? — понизив голос, спросил он, когда сенатор вдруг ощутил, что ноги оторвались от земли, и схватился руками за пальцы, сжавшие его горло. — Как начнете отбиваться от силы, превосходящей вашу? Никакого воздействия, сенатор, кроме физического.
Задыхаясь, откашливаясь, Астаил упал на колени, освободившись от железной хватки и жадно глотая воздух.
— Прежде чем порочить имя невинной девушки, подумайте, стоит ли оно того.
Защитник повернулся и пошел, а Астаил остался прожигать его спину ненавидящим взглядом.
— Пожалеешь, — прохрипел он.
— Маришка, да не расстраивайся! Вовсе не по твоей вине это случилось, мы все хотели станцевать именно так. Ведь наше выступление оказалось самым потрясающим, — увещевала Сеша.
— Я вас уговорила.
— А мы согласились, — парировала староста.
Вся группа сидела в общей гостиной. Кто-то замер у окна, провожая взглядом улетающие вдаль кареты с гимназистами, их родителями и отдельные экипажи преподавателей.
— По крайней мере, обедов нас не лишили, — хмыкнула Эстела, — и в столовой на обозрение не выставили.
— А какой смысл ставить? — Леанна Гиса развела руки в стороны, — ведь не перед кем, школа практически опустела.
Девушка стиснула руки и на ходу начала декламировать:
— Ты не одна глядишь, нас тут целая группа. Давай обойдемся без угнетающей поэзии, — шикнула на Леанну Селеста.
— Девчонки, ну никто же нас не запер, в самом деле, — вскочила на ноги староста. — А день сегодня отличный.
— Ветреный слишком, — пробурчала Леанна.
— Так это и хорошо! Можно с башни транглы запускать.
Действительно, с самого утра ветер разошелся не на шутку, шумел в ущелье, трепал за окнами верхушки деревьев и разгонял пушистые облака.
— Давайте! — поддержали остальные. — Это намного веселее, чем здесь сидеть.
В общем сундуке, стоявшем в нише недалеко от камина, хранились различные настольные игры, в том числе аккуратно перевязанная пачка разноцветных треугольников с хвостиками. Мы разобрали каждая свой и дружно помчались на крышу, с которой всегда их и запускали.
Широкая, ровная, огороженная со всех сторон зубчатой каменной стеной, она была отличным местом для подобных забав. Правда, обычно за игрой следила инспектриса, но в этот раз, поскольку многие учителя тоже уехали, за старшую в крыле осталась Эстель. Видеть вредную манерницу мы не хотели и не желали, чтобы она испортила удовольствие от игры, а потому пошли на маленькую хитрость. Перед тем как прокрасться мимо комнаты чопорной дамы, запустили туда безуса, маленькое безвредное существо, похожее на мышь, которых наша «Де» терпеть не могла. За то время, когда из покоев преподавательницы доносился грохот и звон, мы быстро прошмыгнули к выходу и выскочили на улицу.
Наши транглы изготавливались из особых нитей, по которым легко проходили токи магических плетений, и, когда треугольник напитывался силой, он разворачивался в такую большую фигуру, что, наверное, на ней можно было перелететь за горы. Суть игры состояла в том, чтобы максимально напитать свой трангл, дабы тот обрел плотность легкой ткани и смог поймать ветер. Кто поднимал трангл выше остальных и мог удержать на высоте, тот и выигрывал. Основная узкая лента, по которой мы и пускали токи, имела свойство удлиняться, как только треугольник летел ввысь, и ее мы сейчас старательно вытягивали, стараясь поймать ветер. Еще одна хитрость заключалась в том, чтобы посылать импульсы равномерно. Если пошлешь сильный, игрушка оторвется, пошлешь слабый, начнет падать.
Мы рассредоточились по крыше и принялись соревноваться друг с другом, то и дело отвлекая однокурсниц криками: «А мой выше, выше!»
Я отпустила трангл, старательно вытягивая энергетическую нить, стремясь выплести ее потоньше и без узелков, чтобы магический импульс не застревал на середине тонкой ленты, а равномерно подпитывал замерцавший треугольник. Игрушка рванула вверх, расправившись веселым красно-зеленым пологом, и, поймав ветер, стала парить, набирая высоту. От нового порыва лента натянулась и саданула по ладони, оставив белую полоску, и я сделала петлю на запястье, обвязав покрепче.
Девчонки откровенно жульничали, посылая своих транглов пролетать под разноцветными треугольниками подруг. Их воздушные игрушки пересекали поток силовых плетений, напитывались энергией и мигом взлетали выше, ленты же, особые по составу и вполне материальные на ощупь, сталкиваясь с подобными себе, проходили насквозь и не мешали полету остальных транглов.
— Эй, нечестно! — крикнула я Сеше, чей не слишком идеальный треугольник (у подруги с плетениями было похуже) своровал у моего энергию, отчего тот сразу опустился ниже.
Подруга развеселилась, показала язык и продолжала поднимать игрушку. Та уже вовсю парила, раскрывшись плотным энергетическим полотном под ветром, и становилась все больше похожей на точку.
— Нить, держи нить! — раздалось позади, и Эстела, у которой энергетическая нить была неравномерной, упустила свой трангл. Лента размагнитилась, оборвавшись у основания, и треугольник упорхнул ввысь.
— У-у-у, — выдала наша веселушка, девчонки вторили ей веселым смехом.
Мы так забавлялись, что почти позабыли о наказании. Наслаждались ветреным солнечным днем и парящими в вышине транглами. Не обращали внимания ни на что кругом, а потому неожиданный окрик нас напугал.
— Тэа! — Мы синхронно обернулись. На крыше стоял Олайош. Привычно улыбчивое и добродушное лицо его сейчас выражало тревогу. — Немедленно спускайтесь с крыши и идите за мной.
Мы недоуменно переглянулись, не ожидая получить такой резкий приказ от любимого Аллара. Он ведь не мог занять сторону Эстель? Но вот же пришел и лишает нас веселого развлечения. Что случилось?
— Девушки, я вам непонятно сказал? Отпускайте транглов и за мной.
Как отпускать? Жалко ведь! Они тогда улетят.
В первую очередь стало обидно, во вторую досадно, а ветер как нарочно разыгрался сильнее, поднимая игрушки выше. Прежде подобным тоном Олайош с нами никогда не разговаривал. Отпустить треугольники на волю рука не поднималась, а потому с понурым видом мы принялись тянуть за ленты, когда еще один голос позади заставил меня вздрогнуть.
— Торопитесь, Аллар, пора спускаться.
Я быстро обернулась, неловко выпустив ленту, и увидела поднявшегося на крышу Эсташа. Он нетерпеливо обежал взглядом присутствующих, выхватил из группы девушек мое лицо и будто выдохнул, а на меня оторопь напала. Даже ответ Олайоша фиксировала лишь краем сознания: «Возятся, — ворчал наставник, — а ну, живо собрались!»
Само поведение обоих преподавателей, факт обращения с нами Аллара, требовательный тон Эсташа по отношению к более старшему учителю отошли на второй план, ведь с момента встречи в лазарете я защитника видела лишь раз, в полутемном зале во время выступления. Теперь от нахлынувших эмоций ощущения смешались, и в этот момент ветром рвануло трангл, а лента резко натянулась на запястье.
Олайош нервно оглядывал заторопившихся тэа. Стоило Эсташу прийти к нему на помощь, как эти малышки начали шевелиться. Остальные воины уже рассредоточились по школе, собирая детей. Всех следовало незамедлительно отвести в убежище. И как еще гимназистки не приметили того, что было хорошо видно натренированному глазу защитника? Они весело запускали транглов и не обращали внимания, как волнуется поверхность большого озера, как тревожно стонут могучие деревья в зачарованном лесу и как на равнине черные вихри ураганов поглощают движущиеся в направлении башен точки.
Негромкий вскрик ударил по нервам не хуже громкой мольбы о помощи. Маришка, стоявшая ближе всех к зубчатой стене, упустила свою игрушку, и та была подхвачена ветром. Привязанная к тонкому запястью, она не улетела, а совершила полный оборот по часовой стрелке, промчавшись под транглами сматывающих ленты подруг. Разноцветный треугольник мигом напитался таким количеством энергии, что засветился, точно яркое солнце, развернулся на ширину настоящего парашюта и под резким порывом круто взмыл вверх.
Все произошло столь быстро, что Олайош даже не успел окликнуть девушку. Маришку подхватило, словно быстрым течением. Ее вздернуло аккурат на высоту стенного проема и пронесло между зубцами, будто кто-то невидимый управлял ветром, точно рассчитав траекторию. Гимназистки закричали, кто стоял ближе, попытался схватить подругу, а пальцы самой Марионы лишь скользнули по камням в безуспешной попытке задержаться. Пролетело каких-то несколько секунд, пока ее протащило в зубчатый проем, несмотря на старания затормозить носками туфель, и лента, не выдержав человеческого веса, оборвалась, а девушка сорвалась вниз.
Аллар выбросил вперед ладони, но все плетения были совершенно бесполезны, они не смогли бы послужить материальной опорой и затормозить в воздухе падающее тело.
Краем глаза поседевший от страха Олайош приметил смазанное движение справа от себя. Так стремительно, что за ним не было возможности уследить, Эсташ вскочил на стенной проем и прыгнул вниз. Кто-то из девушек вновь закричал от ужаса, кто-то почти лишился чувств, а Аллар рванул к стене и перегнулся через нее, с отчаянием вглядываясь в прозрачную толщу воздуха, еще отделявшую молодых людей от земли. В его плечи вцепились чьи-то тонкие пальчики и несколько голосов заплакало сзади: «Не прыгайте, не прыгайте!» Но прыгать было совершенно бессмысленно, ведь у Олайоша не было крыльев.
Абсолютно неожиданно лента трангла вдруг стала настоящей ловушкой. Сообразить, что произошло, смогла уже на стене, когда меня неумолимо тащило к ее краю. До последнего не веря в происходящее, пыталась затормозить это передвижение, как вдруг перестала ощущать твердь под ногами. Нить оборвалась, и трангл веселым красочным пятном растворился в вышине, упорхнув по велению ветра, а из груди вышибло воздух, потому что я сорвалась с огромной высоты.
Я падала спиной вниз, а стены башни, к которым продолжали тянуться руки, удалялись стремительно. Ветер свистел по сторонам, не замедляя падения, сердце резкими болезненными толчками прогоняло кровь по телу, заставляя мышцы сжиматься и группироваться, словно это могло смягчить неотвратимый удар. А потом с еще большим ужасом увидела прыжок защитника. За мной, к земле.
Все мое существо, предчувствовавшее неотвратимый конец, во что бы то ни стало желало выжить. Пальцы в ужасе готовы были ухватиться за любую соломинку, обещавшую даже призрачное спасение. Но владей я собой и своим телом, оттолкнула бы Эсташа с такой силой, чтобы его отбросило обратно к стене, где был шанс зацепиться и удержаться.
Рефлекторно раскинутые в стороны руки замедляли мое падение, защитник же нарочно прижал ладони к бокам, ускоряя собственное. Когда мужские руки железной хваткой обвились вокруг моей талии, тесно прижав к его телу — так тесно, что никто не смог бы вырвать из этих объятий, и я судорожно вцепилась в его плечи, вокруг яростно взревело пламя. Оно замерцало полыхающим покровом на его коже, заполнило глаза и охватило волосы, а за спиной защитника развернулись два огненных крыла. Поток воздуха подхватил нас на расстоянии последнего башенного пролета от земли, а стремительный взмах крыльев заставил прогнуться назад от резкого рывка, и мы взлетели. Земля, секунду назад совсем близкая, теперь удалялась прочь, а мне довелось испытать невероятное ощущение настоящего полета, так отличного от падения в бездну.
Эсташ поднял меня на самый высокий край расколотой надвое скалы. Поставил на ноги и выпустил из своих объятий, быстро отступая прочь, ведь мне полагалось в ужасе отвернуться, узрев истинный облик защитника. Но если бы я только могла!
В жизни не видела никого прекраснее мужчины с пылающей кожей и пламенными крыльями. Смотрела и смотрела, как огненные всполохи пробегают красными искрами в окутавшем его тело жидком золоте, как изумительные крылья трепещут на ветру, а их перья, по контуру похожие на тонкие золотистые лучи с солнечными ворсинками, кажутся нежнее и трепетнее самого мягкого пуха.
Хотелось к ним прикоснуться и легонько провести ладонью по сияющей поверхности, но я забыла об этом желании, когда посмотрела Эсташу в глаза. Огненный, сверкающий и пугающий взгляд, который пронизывал насквозь, видел твою истинную суть, понимал желания и вмиг узнавал о всех дурных наклонностях и черных мыслях. Этот взгляд кого угодно заставил бы съежиться от ужаса, а я не смогла отвернуться. Смотрела, смотрела и думала: «Как невероятно красиво».
И первое слово, нарушившее это волшебное молчание, произнесла вовсе не я, а мой защитник. На одном долгом выдохе, чуть протяжно и вместе с тем коротко, емко, оглушительно громко для меня, хоть и звучало оно тише шепота:
— Жрица.
Руки, шею и пальцы щекотал огонь, выплетая на них причудливые рисунки. Я чувствовала его покалывание и тепло, как в тот раз, когда танцующие языки пламени рисовали на коже красивые крылья.
Ладони защитника бережно обхватили мое лицо, заставили запрокинуть голову.
— Моя жрица.
Я прежде не знала ничего об истинном облике воинов, об их тщательно оберегаемых от людей секретах, но эти слова, произнесенные тихо-тихо, на одном выдохе, когда весь воздух покидает легкие, когда сердце на миг перестает биться, пришли ко мне настоящим откровением. Новое знание обжигало яростным пламенем, вспыхнувшим в зрящих истинную суть глазах. Его жрица. Его, ведь меня принял и отметил его огонь. Это понимание пришло так естественно, словно он сам рассказал обо всем, только без слов. И маленькая тайна, которую я все время хранила, и причины, заставлявшие молчать о своем даре, перестали казаться важными. Сильнее моего страха превратиться в ценную редкость, о которой заботятся из чувства долга, сильнее опасений утратить свободу, потерять родных оказались восторг и боль, эхом звучавшие в последнем, протяжном звуке-крике: «Моя жрица!»
И тут нахлынуло разом все: осознание, что была на волосок от смерти и могла разбиться о камни ущелья, понимание, что он снова спас, а я вместо раздумий об отмене ужасного желания размышляла об исполнении новых. Стыд, страх и невероятные по силе и остроте эмоции, которые вызывал его истинный облик, заставили вновь закрыть лицо руками и мучительно тоскливо прошептать: «Прости. Эсташ, прости, это я пожелала, чтобы ты меня спасал. Я загадала, и это исполнилось. Только не прячь меня от всего света, пожалуйста. Не уноси далеко-далеко, где никто не сможет отыскать». Дальше следовало добавить: «Не закрывай за семью замками ради моей же собственной безопасности», — но уже сил не было продолжать. Сейчас, когда не смотрела на него, жгучий стыд затмил остальные чувства. И так стало холодно и тоскливо в этот миг, но ровно до ощущения, что меня обнимают. Сильные руки очень нежно обхватили за плечи, он прижал крепко, почти так же крепко, как во время полета, а от стылого ветра, дувшего из ущелья и трепавшего подол длинного платья, меня закрыли крылья.
Подобные чувства мира, покоя, светлого блаженства и всепоглощающего счастья я испытывала только в объятиях защитника. Оказавшись в коконе теплого и ласкового огня, ощутив нежное прикосновение мягчайших солнечных перышек, которые недавно мечтала погладить, я отпустила все страхи, горести, печали. С непередаваемым наслаждением закрыла глаза, прижавшись к его груди, позволяя баюкать себя на этом уютном островке безопасности и чистой силы, неспособной причинить вреда мне. Глупая, как могла подумать, что инстинкты защитника вынудят его сделать мне больно?
Я мечтала вечность стоять так рядом с ним, поэтому и протест оказался слишком острым, когда Эсташ отстранился. Крылья расправились за спиной своего хозяина, точно готовые нести его прочь, а защитник отпустил мои плечи и вскинул голову, словно прислушивался.
Я протянула руку, чтобы коснуться его щеки, спросить, что случилось, — и тут по ушам ударил громкий шелестящий и жуткий голос: «Цари-и-им!»
Вскрикнув от резкой боли в голове, словно там что-то взорвалось, я ощутила, как по губам бежит нечто липкое и горячее. Коснувшись пальцами, увидела кровь. Она пошла носом.
«Царим!» Голова готова была взорваться, когда огненные крылья снова сомкнулись, щитом закрывая. Эсташ склонился, прижался губами к моему лбу, и отпустило. Голос продолжал шелестеть: «Царим, где же ты? Я пришел. Я жду тебя, жду-у»… Но он больше не причинял мне боли.
Я вскинула голову, ничего не понимая, во все глаза глядя на Эсташа, а он коснулся пальцами моей щеки. Выражение его лица менялось, пряталась нежность, черты застывали, становясь жесткими, резкими, а в глазах разгоралась огненная ярость.
Ничего не говоря, не объясняя, он подхватил меня на руки, крылья расправились за спиной. Один широкий взмах — и мы вновь взлетели, поднявшись высоко-высоко, направляясь к башням.
Когда мы перелетали через ущелье, я увидела наконец с высоты горы. Земля у их подножия словно шевелилась, и эта чернота подходила все ближе, теряясь в зачарованном лесу, исчезая в темных вихрях на равнине, пропадая в водах бурного озера, а по эту сторону препятствий, которые я прежде и не думала считать защитными, выходили отдельные подвижные точки, объединялись друг с другом и перемещались дальше, к гимназии.
Мы с Эсташем как раз миновали центральную башню, направляясь к площадке у входа, и защитник что-то негромко прошептал. Я видела, как в воздухе разлилось слабое сияние, а потом у меня на глазах золотые воины, замершие на разных уровнях каменных сооружений, будто воспрянули. Их руки с оружием распрямились, золотые крылья стряхнули слой земли и пыли, и ожившие статуи покинули пьедесталы, устремляясь вниз, туда, где двигались черные точки.
Эсташ опустился на абсолютно пустой площадке, где не было никого, ни девушек, ни юношей, ни преподавателей, лишь виднелась одиноко застывшая фигура Олайоша.
— Поймал, — с трудом произнес Аллар, протягивая руки.
Но едва защитник сделал попытку передать меня наставнику, как я вцепилась в его шею, да так крепко обхватила, чтобы наверняка не оторвали.
— Мариша… — Даже мурашки пробежали по коже от ласкового обращения. В устах Эсташа оно звучало по-особому. Я приподняла голову и на этом попалась. Защитник поймал мои губы своими и поцеловал так, что руки мигом ослабли, как и все тело, и голова пошла кругом. И вот такую, совершенно дезориентированную и потерявшуюся в пространстве, он передал меня Олайошу.
Тот мигом прижал к себе не менее стальной хваткой, чем у тен Лорана, хотя в первое мгновение я не делала попытки к сопротивлению, все еще находясь под действием волшебного поцелуя. В себя привели слова защитника: «Береги мое сокровище, Олайош. Ее жизнь дороже всех наших, вместе взятых».
— Я понял, хранитель.
— Уноси и… прощайте.
Я забарахталась в руках Аллара, пытаясь вырваться. Мне совсем не понравился тон голоса Эсташа и его последняя фраза. Ведь это он должен беречь и защищать единственную жрицу, и никто другой. Отдайте меня обратно!
— Эсташ! — крикнула я с таким отчаянием, выворачиваясь из объятий развернувшегося к дверям наставника, что уже взмахнувший крыльями защитник замер. Посмотрел на меня, провожая взглядом, а я тянула к нему руки, изо всех сил вырываясь от Олайоша. Да пусть куда угодно прячет, только не уходит сейчас. Мне страшно, безумно страшно его отпускать.
— Эсташ! — Дверь хлопнула, скрывая от меня неподвижную пылающую фигуру, а Аллар помчался к лестнице, ведущей на нижние уровни.
— Поставьте же меня на ноги, отпустите, Олайош!
— Не могу, Маришка, прости. Нужно уходить, пока еще есть время.
— Куда вы меня несете?
— В общее убежище. Остальные уже там.
— Я хочу к Эсташу! — Эту мольбу наставник начисто проигнорировал, а попытки выскользнуть из его рук пришлось оставить, шансов вырваться не было никаких.
— Куда он ушел?
Мы спустились в подвал, Олайош ногой нащупал нужные плиты, нажимая и вводя новый шифр, после чего вход открылся, и наставник прыгнул в темноту со мной на руках.
— Пожалуйста, скажите.
Он молчал. Мрак кругом разгоняло слабое свечение, а мы так быстро бежали вперед, словно, несмотря на слова Олайоша о наличии времени, его на самом деле не осталось.
— Хочу к Эсташу, — упрямо повторила, вновь начав барахтаться.
— И не проси, маленькая жрица. Теперь ты самое ценное, что у нас есть.
Я не узнавала, просто не узнавала моего добродушного наставника. Его лицо и эти жесткие складки в уголках твердо стиснутых губ. Он походил сейчас не на человека, но на воина, охваченного единственным желанием — защитить.
— Объясните, хотя бы объясните, куда он ушел? Пожалуйста. Там был голос, Олайош, жуткий, и он звал почему-то «Царим».
Наставник споткнулся, и мы едва не упали.
— Уже? — побледнел он. — Значит, круг почти замкнулся и осталось совсем немного. Но слишком быстро… Только бы успеть донести тебя до места.
— Какой круг замкнулся?
— Круг времени. Этот цикл подходит к концу, осталось сразиться и победить.
— С кем сразиться? — Меня начинало трясти от нервного напряжения. — И почему Царим? Он ведь умер лет тысячу тому назад! При чем здесь Эсташ?
— Никому не дано победить древнюю тварь, кроме того, кто однажды сделал это. Прямой наследник крови Царима, девочка, его необычайной силы. В семье Эсташа неизмененная кровь проявляет себя в череде перерождений раз в несколько столетий, тогда на свет появляется защитник, чье основное предназначение в жизни сразиться с монстром.
— Сразиться? Как именно? Царим ведь погиб! Вы сами рассказывали, как обоих нашли бездыханными. Отпустите немедленно! Мне нужно к нему, я должна его защитить!
— Тебе не под силу, девочка, невозможно разорвать круг времени.
— Не совсем понимаю, о каком круге вы говорите, но если его однажды зациклили, значит, все возможно. Эсташ должен это сделать, я ему помогу! Только пустите меня к нему.
— Это был дар Царима, Мариона, замыкать некий отрезок времени, чтобы события повторялись с определенной цикличностью. Пойми, Царим не возрождается, он перерождается. Его наследникам передается память, силы, умения, но дар у каждого свой. Эсташ владеет силой энсгара, у него есть способность врачевать, но он не управляет временем.
— Зачем он это сделал?
— Обрек себя и свои перерождения на жуткий бой, который повторяется раз в несколько веков? Он защищал людей. В том противостоянии мы заплатили слишком высокую цену, лишились самого дорогого, а поймав чудовищ в ловушку, Царим раз и навсегда прекращал эти нападения. Так и вышло, что в день, когда мы потеряли своих любимых, он призвал дар и запустил цикл, начавшийся с обрушения башен жриц и подхода тварей к защитным сооружениям. После этого хранитель отыскал высшего, и тогда произошла их битва. Круг замкнулся, когда Царим победил и сам получил смертельную рану. Мелкие низшие твари упали бездыханными, лишившись подпитки от своего предводителя, более одаренные, умевшие забирать чужую жизненную энергию, утратили способность сопротивляться, и их добили защитники. Он спас воинов, кто еще оставался в живых, не дал тварям прорвать оборону башен и добраться до людских поселений. С тех пор чудовищ не стало, никто более не приходил из-за гор и не нападал на Кенигхэм. Но в западне времени оказались все: чистые души, не успевшие уйти за грань межмирья, заключенные в непроглядном тумане ущелья, твари, вынужденные возрождаться вместе со своим предводителем, и наследник неизмененной крови, судьба которого каждый раз приводит его в эти башни. И это невозможно изменить.
— Откуда вы знаете?
— Эсташ рассказывал, но до этого дня я не верил ему, девочка. А ведь доказательства всегда были вокруг, то же озеро, где вдруг возникает шторм, словно древнее море не высохло. И поверь мне, Маришка, я бы тоже желал сейчас оказаться рядом с ним, попытаться помочь, сказать, как был не прав, но долг важнее наших желаний.
Долг важнее. Я понимаю, наставник. Для защитников именно долг всегда на первом месте, иначе бы вы давно бросили людей и отреклись от древней клятвы не причинять нам вреда.
«Невозможно», — говорил Олайош. Невозможно спасти, потому что дар Царима стал его проклятием, а древнюю магию не разрушить. Олайош объяснял, но я не верила. Слушала его слова, а думала лишь о том, что Эсташ ушел один. Вырваться и убедить наставника отпустить меня не выходило. Он не понимал, что я должна быть рядом с защитником, что мне нужно к нему, за черту огненного круга. Что, если барьер из чистого огня не пропустит магию жрицы и не даст исполниться желанию? Я обязана оказаться внутри и помешать проклятию Царима осуществиться. Разве правильно отказаться от попытки помочь лишь потому, что «невозможно спасти»?
Мне пришлось успокоиться и заставить себя не вырываться. Аллар нес к убежищу, в то время как я пыталась внутренне сосредоточиться и при этом мыслить отстраненно. Едва достигнув особого состояния, которое позволяло призвать свои силы, я загадала пройти без помех к Эсташу, а открыв глаза, вгляделась в темноту перед нами, с замиранием сердца ожидая, как именно воплотится это желание.
Резкая остановка немного напугала и заставила крепче обнять Аллара за шею. На расстоянии в несколько шагов коридор разветвлялся на два, один вел к убежищу, и именно оттуда доносились крики и шум борьбы. Олайош вынужден был поставить меня на ноги, но, крепко держа мою ладонь и выставив вперед руку, пошел дальше. Последующая вспышка ослепила, и я зажмурилась.
— Риан! — раздалось громкое восклицание наставника. Я поморгала, смахивая набежавшие слезы, и увидела другого защитника, также замершего с вытянутой вперед ладонью. Позади мужчины, тщетно пытаясь вырвать из крепкого захвата руку, стоял Арто Орсель.
— Олайош! Я решил, что твари пробили защиту. — Не дожидаясь вопроса, незнакомый воин указал себе за спину. — Ловил этого храбреца, он собирался драться.
Насупленный Арто снова дернул руку в попытке освободиться.
— Остальные в убежище?
— Все, кроме этих двоих. Преподавателей погрузили в сон, чтобы не пытались выбраться и не сделали ненароком хуже. Чудовища уже совсем близко.
— Немедленно отпустите меня, — подал голос Орсель. — Недостойно мужчины прятаться от опасности!
— В другой раз проявите доблесть, теон, — твердо заявил ему Олайош. — Поверьте, сейчас не та опасность, с которой вам под силу совладать.
— Не позорьте имя моего рода, запирая со всеми в каменном мешке!
— Помогите нам, Арто, тем, что прекратите сопротивляться.
Более не тратя времени на препирательства, оба воина развернулись и потащили нас в сторону колодца. Мы же, точно беспомощные котята, схваченные за шкирку зубами мамы-кошки, плелись рядом, то убыстряя шаг, то замедляя, в зависимости от скорости защитников. А те уверенно продвигались вперед, не прекращая негромко переговариваться.
— Заклинание держится? — спрашивал Аллар.
— Держится. Вся вода растеклась по стенам и создает естественный защитный барьер, а по центру колодца пустота и воздух беспрепятственно поступает внутрь. План хранителя прост, но очень эффективен. Плетения мы контролируем.
— Все защитники собрались?
— Если не считать нас с тобой. Они построили оградительный круг, твари за него не пройдут.
Впереди уже замаячил темный проход, за которым пространство расширялось, превращаясь в круглый каменный зал с огромным отверстием в полу. Мы почти дошли до него, когда боковая стена впереди вдруг проломилась под чьим-то напором. В коридор, точно горох, посыпались жуткие существа с плоскими оскаленными мордами, восемью конечностями и шевелящейся длинной шерстью. Мы с Арто мгновенно оказались задвинуты за спины защитников, и я услышала гудение щитов. Олайош с Рианом схватились с чудищами. Били они точно, сразу на поражение, отчего гора неподвижных тел стремительно росла, однако из стены продолжали лезть новые. Я заметила, как Арто тоже вскинул вверх ладони, формируя боевое заклинание, и решила использовать этот шанс, чтобы резко развернуться и помчаться обратно по коридору.
Быстрее всех среагировал Орсель.
— Эста! — заорал он. — Куда? А ну, стой!
— Мариона! — донеслось вослед.
Я летела со всех ног, но меня настигали. Арто ухватил за руку как раз тогда, когда сзади снова посыпались камни пробитой стены, а между нами и бросившимися вдогонку защитниками оказался заслон из обломков и новых чудовищ с тонкими лапами, шипастыми телами и кроваво-красными глазами. Жуткие на вид, они издавали такое зловоние, что невозможно стало дышать. До слабых человечков, вроде нас с Орселем, им было не добраться из-за груды камней, тем более защитники уже вступили в бой, отвлекая внимание на себя. И только одна тварь очутилась в опасной близости по эту сторону завала. Ею мгновенно занялся Арто, загородив собой меня. Едва удостоверившись, что одаренный боевой магией гимназист точно совладает с чудовищем, я снова бросилась бежать.
Без приключений и новых проломленных стен вышло добраться до люка, через который я выбралась наружу. Затем последовал еще один забег к входной двери, и, выскочив на опустевшую площадку, я вынуждена была затормозить. В какую сторону ушел Эсташ, оставалось неведомо. Приходилось положиться на удачу и желание, уже приведшее меня сюда. Раз оно позволило ускользнуть от защитников, значит, должно было привести к Эсташу. Еще раз оглядевшись, побежала в том направлении, куда тянуло в этот момент сильнее всего.
От стремительного бега кололо в боку, воздуха не хватало, легкие горели. Я уже миновала купальни, следуя по тропинке в обход, когда шум крови в ушах перекрыл стремительно нарастающий топот. Едва меня ухватили за плечо, защитные рефлексы, выработанные на уроках Эсташа, сработали молниеносно. Я выстроила щит, и преследователя отбросило. Резко обернувшись, закрывшись ладонями, сквозь красную пелену перед глазами разглядела лежащего на земле Орселя.
— Чтоб тебя, Эста! — выругался парень, поднимаясь на ноги. Согнувшись и уперев руки в колени, он какое-то время, подобно мне, пытался отдышаться. — Несешься, точно чокнутая, куда глаза глядят. Немедленно вернись к защитникам!
— Не вернусь. — Слова давались с трудом. — Мне нужно к нему.
Я повторяла это про себя, несмотря на то, что с каждым шагом становилось все труднее бежать. Повторяла, чтобы не спасовать и не поддаться слабости повернуть назад. Эгоистичные желания приводят к дурным последствиям, но у меня было слишком мало времени научиться всему, исследовать свой дар методом проб и ошибок, работая с более простыми вещами. Я не желала никому вреда, но и сдаться не могла, как и смириться с мыслью, что, спасовав, потеряю Эсташа.
— К кому?.. — договорить парень не успел. Глаза его стали больше, чем чайные блюдца, и он переместился вперед, преодолев расстояние ко мне одним прыжком. Ухватил за талию и крепко прижал, закрывая щитом.
Из кустов выползало нечто. Оно, подобно давней знакомой осьминоге, было, похоже, растительного происхождения. Зеленое, точно трава, с гибким змеиным телом и пятнадцатью головами на длинных шеях. Стоило лишь задуматься, есть ли у этой твари ядовитые шипы, как я увидела их на кончиках раздвоенных языков, высунувшихся из раззявленных ртов.
— Что за дрянь? — прошипел Орсель.
Тварь ответила ему шипением пятнадцати жутких глоток.
— У нее шипы должны быть ядовитыми, ты их видишь?
— Еще как вижу, — сквозь зубы проговорил гимназист, начиная выплетать нечто очень сложное. — Отходи ко мне за спину, Эста, и не вздумай никуда нестись сломя голову.
Тварь зашипела яростнее и поползла к нам.
— Не прав был отец, это точно не выдумки. Я бы сейчас не отказался от присутствия рядом защитника.
— Арто! — вскрикнула я, когда несколько шипов со свистом рассекли воздух и ударились в наш щит.
Ну зачем Орсель только бросился за мной? Сама бы я дошла к Эсташу без помех.
Мы попятились, а тварь угрожающе приподнялась над землей, напоминая сейчас змею перед прыжком.
— Арто, позволь уйти. Со мной ничего не случится, поверь. Иначе ты из-за меня пострадаешь.
— Не случится? С тобой постоянно что-то случается, Эста, и даже понятно почему. Просто мозгов не хватает тихо сидеть со всеми в убежище. Пригнись!
Обхватив голову руками, я быстро наклонилась, и Арто швырнул в головастого змея заклинанием. Оно по форме оказалось похожим на диск, который, вращаясь вокруг собственной оси, помчался к твари и, пролетев по дуге, отсек ей разом пятнадцать голов. Ох, и правда силен Арто в боевых заклинаниях! Змеиное тело чудища забилось в конвульсиях, а Орсель опустил руки и сгорбился.
— Ты в порядке? — Я вгляделась в бледное лицо.
— Лучше не бывает, — прохрипел гимназист. — А теперь двигай обратно, к башне.
Мое «нет» оборвалось испуганным вскриком, когда Арто вдруг вздрогнул и крепко сжал меня, обхватывая руками, словно пытался закрыть со всех сторон. А потом стал медленно заваливаться вперед, уронив меня на землю и придавив своим телом.
— Арто! — Парень не двигался, хотя, кажется, еще дышал. Когда я выбралась из-под него, увидела воткнувшийся в спину Орселя кончик зеленого хвоста, весь усеянный шипами. Змеиное тело уже перестало содрогаться, но даже безголовая тварь умудрилась добить противника подлым ударом.
— Только не умирай, не умирай из-за меня, — прошептала, сжимая его холодеющую руку.
Входить в состояние молитвы в условиях, когда весь мир рушится буквально на глазах, было невероятно сложно. Чувства бурлили, не желая подчиняться внутреннему приказу, но я не могла не справиться. Каким бы ни было воспитание старшего Орселя, Астаил не сумел вытравить все светлое, что крылось в душе сына. Арто и правда был лучше, намного лучше своего отца.
Пожелав, чтобы его спасли, я аккуратно вытащила плетениями отраву из спины юноши и, с трудом сдерживая слезы, побежала вперед. На путь к Эсташу ушло слишком много времени, мне безумно страшно было, что я не успею.
Место на краю скалы, где прежде росли деревья, оказалось выжжено дотла. Черная земля, куда ступил защитник, уже была мертва.
— Я долго ждал тебя, Царим, — промолвил монстр, обнажив в жуткой ухмылке пасть. — Отчего не спешил на встречу? Раздумал умирать?
Не радуя умную тварь ответом, Эсташ опустился в круг, и по его периметру взревел огонь, отделяя непроходимой стеной от любой призванной на помощь хозяину сущности.
И снова битва. Еще одна. И каждую из них он помнил. А теперь опять наступил момент, ради которого и рождался наследник.
— Не пора ли разорвать этот круг, Царим, тебе не надоело?
Не надоело? Существовать ради одной лишь битвы, принимая невозможность жить подобно остальным. Желать, чтобы древнее проклятие не сбылось, а после вновь приходить на это место, окунаться в воспоминания, даже забывая порой, что теперь его зовут иначе, а Царима больше нет. Спустя века, отыскав и обретя единственную, которую отчаялся встретить, оказаться не вправе ее любить. Все, что дано ему, — это память, ощущения, испытанные от прикосновений к ее губам, коже, телу. Стук собственного сердца, боль, наслаждение, грустное счастье, — они останутся. Позабудутся черты нежного лица, цвет ее глаз, запах волос, любимый голос. Лишь самые яркие впечатления пройдут сквозь годы — ощущения, какие возможно испытать защитнику, сжимая в объятиях свою жрицу.
— Что тебе стоит прекратить все? — искушал его повелитель самых отвратительных и жутких существ. Монстр, надеявшийся выбраться из ловушки круга, желавший сразиться снова и, возможно, на сей раз победить. — Ты защитил людей, но что это дало вам, защитникам? Посмотри на меня. Я возродился. Пускай мне не под силу разорвать твой круг, но именно люди, которых оберегаешь, спустя века возродили меня. Не только тебе дано вновь появляться на свет и помнить. Скажи теперь, что успеваешь сделать за свою короткую земную жизнь? Опять спасти чьи-то жалкие душонки, исцелить слабые тела с гнилой сущностью? Завтра они отплатят тебе ненавистью и презрением. Спустя еще несколько веков, когда очнешься снова, о защитниках могут совсем позабыть. И на это я трачу годы своего существования, Царим. Вселяя в человеческие сердца страх, через своих сторонников внушая людям мысли, как вы опасны, их руками подписывая законы, которым вы, сильнейшие, одержавшие победу, вынуждены подчиняться, подводя вас к нищете, к жалкому существованию рабов собственного долга. Ты поймал меня в ловушку, но это не мешает мстить твоему роду. Разорви круг, и я оставлю все так, как оно есть сейчас, дам шанс изменить настоящее. Что же ты молчишь, Царим?
— Круг не разорвать.
Вопль взбешенной твари ударил по ушам, напомнив о том дне, когда они встретились в первый раз, и монстр понял, что загнан в ловушку.
Ужасающий грохот сотряс воздух. Скала раскололась, и рухнули три башни, а каждый защитник перестал ощущать, как бьется сердце его жрицы. И он сам, подобно остальным, едва не сошел с ума, осознав, что не смог ее уберечь. В невыразимом отчаянии призвал дар и активировал круг времени, а пока замыкался цикл, искал и искал своего врага.
Они сошлись тогда на этом самом месте, огонь отрезал предводителя от его верных слуг. И когда монстр пал от меча защитника, испустив дух, вся сила, питающая и направляющая чудовищ, иссякла. Люди оказались под надежной защитой цикла времени, им больше не страшны были твари, а нападение, принесшее такие колоссальные жертвы, более не могло повториться.
Но стоило ли оно того? Стоило ли?
Круг не разорвать, время не повернуть вспять. Эсташ не владеет даром Царима, но именно ему расплачиваться с древней магией. Рождаться вновь, вспоминать и смиряться с собственной участью, возвращаться в башни и ждать того дня, когда главный недруг опять призовет воскресшее войско. Понимая, что дальше башен они не пройдут, беснуясь от собственной беспомощности и участи пленника времени, чудовище в который раз позовет: «Царим!»
Монстр кинулся на него, стремясь излить в этой схватке собственную ярость, и был отброшен назад. Еще один бросок, и снова Эсташ его отразил. При следующем ударе когти чудовища прочертили глубокие борозды на лезвии древнего клинка, каждый раз возникавшего в руках наследника в час решающей битвы.
По силе они не уступали друг другу. Одинаково выносливые, ловкие, мощные, противники сражались на равных, и сторонний наблюдатель оказался бы не в состоянии предсказать исход этой битвы. И все было как всегда, за одним лишь исключением. Одним хрупким, взъерошенным исключением, умудрившимся проскочить сквозь огненный круг. Пламя защитника могло пропустить внутрь, не причинив вреда, лишь единственное существо на земле — свою признанную жрицу. И это чудо, сумевшее свести тен Лорана с ума за короткое время жизни в башнях, ворвалось в замкнутый круг.
Появление девушки оказалось столь невероятным и непостижимым, что воин и монстр на миг замерли, а Мариона, нашедшая наконец своего Эсташа, вдруг задрожала и полными ужаса глазами посмотрела на высшего. Точно беззащитный кролик перед удавом, она не имела сил пошевелиться, а его возглас «жрица!» заставил сердце девушки едва не выпрыгнуть из груди. Одно неуловимое движение, позволившее монстру очутиться рядом с ней, не смог бы отследить даже самый одаренный человеческий маг. Способностью видеть, противостоять и не поддаваться ужасу в присутствии высшего владели только истинные воины. Эсташ оказался быстрее. Как всегда. Именно то, что он на долю секунды опережал чудовище, и принесло спасение людям Кенигхэма.
Стена взревевшего огня отгородила девушку, и монстр взвыл, не сумев дотянуться до жертвы.
— Жрица!
Отскочив назад и сжимая когтистые лапы, он прошипел: «Отдай ее мне, защитник, отдай».
Огонь взревел сильнее, полностью скрывая замершую в центре тонкую фигурку, и ответ воина был едва слышен, но Мариона сумела разобрать два яростных слова: «Не получишь!»
Высший остановился. С трудом отведя от пламени взгляд, он обернулся к защитнику.
— Послушай меня, Царим. Послушай внимательно.
В когтистой лапе, вытянутой к Эсташу, возник темный сгусток наподобие сферы.
— Ради нее одной я убью их всех. Они в моей власти. Взгляни. Вот кланы, которые ведут свой род от убийц жриц, вот мои сторонники, которых я направляю, повелевая их разумом. Они погибнут, и вы начнете все с чистого листа. Я могу отдать им приказ уничтожить то, что уже было создано против защитников, а после убить себя. Мне это под силу, Царим. Одна жрица в обмен на спасение твоего рода и остальных. Вам опять начнут поклоняться, больше не придется терпеть боль человеческого предательства, подчиняться навязанным вам правилам. Отдай ее мне.
— Не получишь!
Сквозь защитную стену, целиком состоявшую из пламени, я плохо видела, что происходит, но даже имей возможность смотреть не через преграду, едва ли была способна уследить за молниеносными движениями. Они сражались вовсе не так, как принято изображать на картинках учебников или древних гравюрах, они напоминали лишь смазанные тени, одна светлая, ослепительно-яркая, до боли в глазах, а вторая черная, внушающая ужас. Когда меня не защищала магия Эсташа, при одном взгляде на того, с кем он бился, сердце останавливалось от страха. Только здесь, в теплом кругу огня, яростно ревущего при приближении пугающей тени, но безмерно ласкового со мной, ощущала себя в безопасности. Я понимала, что не имею права терять драгоценные минуты и обязана прямо сейчас, несмотря на панику и неуверенность в собственных силах, накатившую внезапно, почти поглотившую меня, защитить Эсташа.
Прикрыв глаза, старалась не отвлекаться и усилием воли снизить накал охвативших меня эмоций. Нельзя желать на пределе, а я безумно хотела, чтобы мой защитник остался в живых, но нельзя. Расслабиться, отпустить чувства, захотеть — сродни просто подумать, — и знать, что сбудется.
«Пусть Эсташ останется невредимым».
Все, ни в коем случае не молить об исполнении и не дрожать от испуга.
Крик заставил меня пробудиться. Я рванулась вперед, почти вплотную к горящему огню. Кто нанес решающий удар?
Мир отчетливо проявился перед глазами, стих рев пламени, исчезла защитная стена. Я оказалась стоящей в черном круге, поскольку и внешний огонь потух.
— Эсташ!
Он стоял, опираясь на меч, который таял в воздухе, точно мираж, и вдруг совсем исчез. Защитник покачнулся, упал на одно колено.
— Эсташ! — Я кинулась к нему, опустилась рядом, обхватила ладонями и глянула в лицо. Пламя потухло, воин снова обрел человеческий облик. Оттенок его невероятных глаз сейчас казался ярче, чем самый чистый аквамарин. Темные, влекущие, точно необъятная морская глубина. — Ответь, пожалуйста, ты ранен?
Он качнул головой.
— Как помочь? Ты ведь врач, подскажи, что сейчас нужно сделать?
Я отклонилась, пытаясь понять, что не так, но Эсташ притянул обратно. Поймал мою ладонь и поднес ее к губам. Поцелуй обжигал, как и его кожа, словно защитник горел сейчас в очищающем огне, точно после яда Архъаны.
«Мэйэлит», — услышала я.
— Что? Повтори, слишком тихо.
Светлые силы! Я не вижу, куда он ранен! Если это яд, он ведь сгорит? Вырвав из мужских пальцев руку, вскочила на ноги и опять попыталась отыскать следы удара, да хоть бы царапину, в которую проникла отрава. И в этот момент произошло непонятное: вся фигура защитника оказалась охвачена золотистым сиянием, а кожу точно покрыли чистым золотом, и Эсташ вдруг застыл неподвижно. Как был, преклонив колено и сжимая ладонь, словно по-прежнему держал в ней мою руку.
— Эсташ?
— Мариона!
Я вздрогнула, вглядываясь в его лицо, но ответил вовсе не защитник, еще одно горестное «Мариона» донеслось из-за спины.
Тяжело ступая по черной выжженной тверди, к нам приближался Олайош. Он подошел, остановился, а потом медленно опустился на землю и крепко обнял застывшую фигуру защитника.
— Олайош! Поднимитесь! Не видите, он под заклинанием. Что это за чары? Вы можете распутать их? Подскажите мне, как это сделать, я загадаю.
— Мариона…
— Он успел произнести что-то, наверное, подсказку. Звучало как «мэйэлит». Снимите заклятие.
— Мариша, послушай…
— Да не тяните же, расколдуйте его. Я вам все разъяснила, почему вы ничего не понимаете? Произнесите: «Мэйэлит». Мэйэлит! Почему не работает? Я неправильно произношу?
— Это не заклинание, девочка, — Аллар опустил голову и спрятал от меня глаза, — это обращение на древнем языке.
— Какое обращение! При чем здесь обращение? Да посмотрите уже на меня!
Он посмотрел, и я увидела в его глазах слезы.
— Невозможно найти точное слово в человеческом языке, Мариона, нет значений, способных в полной мере описать глубину заложенных в него чувств. Оно говорит о созвучии душ, когда одно существо словно рождено для другого…
— Вы все запутали! Перестаньте говорить загадками. Что значит «мэйэлит»?
— «Любимая» — так это можно перевести.
Олайош еще что-то говорил, а я впала в ступор и откровенно не понимала случившегося. Разум отказался его воспринимать, и эти бессмысленные объяснения не доходили до моего сознания. Я только после смогла сообразить, что на тот момент Аллару было намного тяжелее, ведь на него не напало спасительное отупение. И все же он пытался дать мне понять и как-то растолковать произошедшее. Немного прийти в себя позволили действия наставника, вновь обнявшего золотую статую и сказавшего:
— Прости, мой друг, прости всех нас. Я желал бы отдать свою жизнь взамен твоей, но ничем не смог помочь. Для нашего мира ты слишком хорош, Эсташ, и оттого никому не дано постичь и поверить, даже я оказался не в состоянии принять правду. Прости меня, последний из истинных. Если сможешь, прости.
— Бред, Олайош! — Никогда еще я не была так груба с любимым наставником. — Ваши слова звучат как бред.
Меня ужасно раздражало его бормотание и то, что он ничего не делает.
— Почему тратите понапрасну время?
— Мне больно, Маришка, поэтому не выходит подобрать правильные слова, а я пытаюсь проститься.
— Почему вы прощаетесь?
— Потому что Эсташ погиб.
— Нет!
— Разве ты не видишь?
Мы кричали друг на друга, словно разом сошли с ума.
— Он не мог погибнуть! Я загадала, чтобы Эсташ остался невредим. И на нем нет даже царапины! Он всего лишь…
— Обратился в золотую статую? Да? Как все статуи, что украшают башни Царима. А ведь я их даже ни разу не сосчитал, что там говорить, абсолютно не замечал.
— О чем вы, Олайош?
Из-за его кошмарных догадок стыла кровь в жилах.
— Именно так он погибает. Становится статуей. Даже утратив жизнь, умудряется стоять на страже и охранять, ведь в день нападения наследник способен призвать их на защиту и направить против чудовищ.
Олайош закрыл лицо руками. То, что он говорил дальше, звучало приглушенно и тихо, но оттого не менее ужасно: «Не важно, ранен он или нет. Яд высшего когда-то отравил Царима, а потому цикл завершается с гибелью обоих».
Я стремительно огляделась, вспомнив о чудовище, но кроме черной земли не осталось и намека на его присутствие. Словно он действительно обратился в прах, исчезнувший за давностью лет.
— Эта магия сильнее дара жрицы, что бы ты ни загадала, девочка.
— Олайош сказал, есть невыполнимые желания, он утверждал, что воскресить невозможно.
Прижавшись к спине коленопреклоненной статуи, прислонившись щекой к холодному гладкому металлу, обнимала неподвижное золотое изваяние. Его перенесли сюда защитники, на это самое место, которое ему прежде нравилось и которое я отыскала. От Аллара потребовала отпустить и не следовать за мной, иначе сбегу и пожелаю, чтобы они меня никогда не нашли. Знаю, так не следовало говорить и поступать, но я не могла сейчас находиться со всеми внизу, а потому, сидя на крыше, разговаривала сама с собой, ведь статуям не дано слышать.
— Еще Олайош упоминал, будто некоторые желания жрицы могли исполнить лишь вместе, а не поодиночке.
— Маришка!
Я вздрогнула от неожиданности и повернула голову.
В слуховом окошке показались головы Доминики и Селесты.
— Вот ты где, а мы обыскались! Ты так опасно сидишь, — заметила Сеша и тут же добавила: — Давай вернемся в комнату, в башнях уже навели порядок.
— Мы искали тебя с тех пор, — поддержала подругу Ника, — как нас выпустили из убежища. И учителя с ног сбились, и директор.
Я только крепче обняла статую и покачала головой.
— Маришка, там обрыв и ущелье, а крыша покатая и скользкая. Это о-очень большая высота, — ласково проговорила Сеша, — говорят даже, что глубину ущелья невозможно измерить. Зачем тут сидеть? Ты здесь пряталась все это время?
— Кто вас отправил за мной?
— Мы сами искали.
— В гимназии Цахарис знает что творится, — сказала Доминика, — все в растерянности. Срочно собрали попечительский совет, но учителя, которые остались здесь на каникулы, не могут толком ничего объяснить. Гимназисты говорят лишь, что их загнали в колодец, назвав его убежищем. Директор спешно вернулся из Сенаториума. Вероятно, ты что-то видела?
— Когда ты упала с башни, а арис Лоран прыгнул следом, — вставила Селеста, — мы видели, как он тебя подхватил и понес на край ущелья. А Олайош отогнал всех от стены и велел немедленно спускаться. Потом другие защитники провели нас подземными коридорами. Я даже не знаю, сколько времени мы просидели в их убежище. Когда нас выпустили, кругом была кровь.
— У некоторых защитников такие страшные раны! Их уже увезли в госпиталь. Те, кто чувствует себя лучше, — на совете. Инспектор Орсель спрашивает, что за аферу они организовали и провернули. Требует объяснений случившемуся с его сыном. Арто серьезно ранен, его даже не смогли отправить в госпиталь. Он в нашем лазарете.
— Арто? — Имя защитившего меня парня вызвало слабый интерес к этому долгому и на редкость бессодержательному рассказу. Какое имеет значение кто, кого и куда вызвал?
— Защитники говорили о нападении на школу, — пояснила Доминика. — Сенатор им не верит. Кроме разрушений и ран самих защитников, нет ни одного доказательства, что было нападение.
— Да, — Селеста горячо поддержала Нику, — еще арис Лоран пропал! Его сенатор Орсель требует найти и привести в каком угодно состоянии. Инспектор ужасно зол.
— Пусть ищет, — ответила я на ее тираду, — пускай хоть с ног собьется, разыскивая человека, который обратился в статую.
Из груди вырвался то ли всхлип, то ли смех, а девчонки переглянулись.
— Послушай, — Ника откашлялась и перешла на очень серьезный тон, — ты видела нападение? Расскажи сенатору, что не было никакой мистификации. Защитники не просто так пострадали. Он ведь заявляет, будто они это специально. Говорит, на какие только поступки не решатся одержимые своей силой и уникальностью, когда для них наступают трудные времена. Инспектор обвиняет их в том, что они опасны для общества, раз рискнули разыграть подобие битвы и нарочно ранить самих себя.
— Маришка, — принялась умолять Селеста, — защитники не могли сделать ничего подобного! Они сильные, но они ведь хорошие и всегда охраняли нас. Сенатор заявляет, будто арис Лоран подбил всех на авантюру, а после позорно сбежал.
— Сбежал? — Сердце кольнула резкая боль. — Он бы никогда не сбежал!
— И мы так думаем. Маришка, идем с нами. Что тебе здесь сидеть? Отпусти статую и пошли вниз.
— Статую?! Это Эсташ, он обратился в статую, а вовсе не сбежал! Я видела и тварей, и его сражение с главным монстром. Он победил, спас нас всех, а сам стал золотым изваянием.
Девчонки обменялись встревоженными взглядами.
— Давай расскажешь нам все подробно внизу? — тихонько проговорила Доминика.
— Я не спущусь, пока не придумаю, как его расколдовать. Ведь не должно быть так, понимаете? Нельзя, чтобы за благополучие всех платил только один, до бесконечности! Олайош заявил, будто круг разорвать под силу лишь Цариму, а того уже много веков как нет в живых. Тоже обратился в статую. Застыл на самой вершине и спускается раз в несколько столетий по призыву наследника. Вновь убивает чудовищ, нападающих на башни, а потом возвращается на свой пьедестал. И таких статуй становится все больше.
— У нее жар, наверное, — негромко сказала Доминике Сеша.
— Она что-то видела и перепугалась. От сильного испуга случаются временные помутнения рассудка, — вполголоса высказалась Ника.
Однако меня не интересовали их рассуждения, я напряженно думала, что хочу вернуться в прошлое и заставить Царима разорвать этот круг, тогда Эсташ остался бы жив. Ради этого желания я отдала бы все на свете, но не под силу одной жрице пройти сквозь завесу времени, так говорил Олайош.
— Маришка… — Наверное, Сеша вновь хотела приступить к уговорам, но ее перебили.
— Тэа Эста, вы здесь! — Директор живо оттеснил девчонок, и его пылающее гневом лицо показалось в слуховом окне. — Вас все ищут, немедленно идите сюда, только осторожно. Селеста, Доминика, обеих тоже касается. Марш вниз!
— Это теперь никого не касается, директор, — во мне проснулась злость, — это могло касаться вас в то время, когда Эсташ предупреждал о нападении, когда он вам рассказывал о тварях, что поселились вблизи школы и внутри самой гимназии. Что вы сделали тогда? Ничего! Слишком боялись гнева инспектора и попечительского совета.
— Тэа Эста, — угрожающе протянул мужчина, — вы так договоритесь…
— До чего? До исключения из школы? Мне уже все равно! А вас я даже слушать не желаю. Жалкий трус! Не рискнули пойти наперекор и всех-всех отправить по домам, чтобы Эсташу не пришлось сражаться в одиночку. Ведь остальные воины были заняты, они пытались не дать воскресшим тварям добраться до людей…
— Довольно! Пора это прекращать! — Директор полез в окно и оказался на крыше. Вставать в полный рост он не рискнул, а потому очень осторожно пополз вперед. — Какая-то девчонка будет читать мне мораль, обвинять во всех грехах, пока не договорится, что именно я вызвал к жизни высшего.
Меня разом прошиб холодный пот, а мгновенное озарение заставило взвиться на ноги. Девчонки вскрикнули, но я успела ухватиться за вытянутую руку защитника и устояла.
— Вы! Это ваших рук дело! Вы подселили тех тварей! Но как оживили их раньше времени? Как решились впустить врага в самое сердце гимназии? Неужели надеялись, что они погубят хранителя прежде, чем он вступит в сражение? Подлый, мерзкий… Вы ударили ему в спину!
— Несусветная чушь! Вы повредились рассудком, тэа!
Директору оставалось преодолеть еще некоторое расстояние, когда девчонка попятилась к краю крыши, и он вынужден был остановиться.
Злость распирала его изнутри. Она и стала причиной его оговорки. Сегодня хозяин погиб, не наградив верного слугу за долгую службу. Ведь он делал все, что ему приказывали. Нашел слабых новорожденных тварей, оживленных высшим, поселил их, где было приказано, и растил. Докладывал обо всем, что происходило в школе, никогда ни на шаг не отступал от инструкций.
Теперь же он утратил то, к чему стремился. Решившись заключить сделку с высшим, допустив того к своему разуму, он просил взамен не богатства, как прочие дурачки, он просил знаний. И сколько всего мог получить! Со знаниями не проблема достичь желаемого. Брат всю жизнь трясся над семейным делом, чтобы приумножить наследство, доставшееся от родителей, но эти ювелирные побрякушки ничего не стоили. А вот знания!.. Сегодня, в момент, которого ждал столько времени, перед самой гибелью хозяина он услышал лишь: «Ты упустил жрицу! Отыщи, поставь мою печать, иначе умрешь!» — а дальше пустота и молчание.
Она, эта девчонка, во всем виновата. И по ее вине не вышло в нужный момент выпустить прикормленных тварей, из-за нее защитник уничтожил всех. Гадина! Пусть же не надеется дожить до утра. Он поставит печать, исполнит последний приказ, чтобы узнать, есть ли еще в Кенигхэме подобные ей, а после устроит девчонке несчастный случай.
— Тэа Эста, — сложнее всего было не выдать обуревавшей его ярости, — не смейте подходить к краю. Вы же не хотите упасть в ущелье?
Перепуганные подруги смотрели на меня сквозь слуховое окно, а директор уговаривал не отходить к краю. Я все еще цеплялась за руку защитника и следила, как предатель приближается. Ползет, извивается, точно мерзкая пиявка. И ведь дойдет, и тогда стащит с крыши, потому что он сильнее, а противопоставить ему вряд ли что-то смогу. У меня и сил почти не осталось, они покинули еще там, в кругу выжженной земли. И я больше ничего не смогу. А дар мой совершенно бесполезен. Он не помог спасти защитника.
«Вы же не хотите упасть в ущелье!» — выкрикнул директор, и показалось, что сама крыша под моими ногами дрогнула от сверкнувшей в голове безумной мысли.
Директор притормозил, увидев мой новый шаг назад, а я изо всех сил крикнула: «Девочки, это он предатель! Из-за него Эсташ погиб. Помогите мне! Задержите!»
Всегда буду удивляться, как в трудную минуту, в ситуации, когда совершенно непонятно было, кому стоит верить, растерянные подруги вдруг заняли сторону не серьезного и разумного взрослого мужчины. Вопреки доводам рассудка, они сразу прислушались ко мне. И дело было вовсе не в доверии, а в силе самой дружбы, не позволившей им предать меня в трудный момент. Такая дружба способна зародиться лишь в душах, еще не испорченных, а потому способных откликнуться.
Доминика первая бросила необычное плетение, которое стянуло запястья директора, вынудив того упереться в крышу локтями, а Сеша уже карабкалась в окно, чтобы, подобравшись поближе, ухватить дядю за щиколотки.
Взбешенный мужчина попытался лягнуть девушку, и, вскрикнув, Селеста вцепилась в его ноги с удвоенной силой.
— Отпусти, глупая! Не видишь, твоя подруга не в себе? Ее нужно срочно снять с крыши, она может разбиться!
Да, могу, ведь теперь поймать меня будет некому. Но это уже не важно. Судя по лицу директора, ущелье было самым милосердным способом свести счеты с жизнью.
До края крыши оставалось шагов двадцать, и пришлось выпустить надежную ладонь защитника, на прощанье скользнув пальцами по холодному металлу. Разведя руки в стороны, я ступила вперед.
— Стой! — Директор взревел не хуже раненой Архъаны, когда понял, что я собралась сделать. — Стой, дрянь!
Он лягнул племянницу изо всех сил, и, взвизгнув, Сеша едва успела уцепиться за выступ, ноги ее заскользили по наклонной поверхности.
— Ника! — закричала она.
— Держись, я помогу!
Оглянувшись на подруг и увидев, что Доминика уже подбирается к Селесте, протягивая той руку, я заметила, как, отбросив предосторожности, директор тоже встает во весь рост.
Догонит!
Только бегом успевала уйти от него.
— Стой!
И я побежала.
Не менее двадцати шагов до края, и только одно мгновение, чтобы решиться.
— Девочки! — Как же страшно, как страшно мне сейчас… — Прощайте!
Скользкий конек крыши, стук каблуков школьных туфель, позади подруги и навсегда застывшая статуя защитника, а впереди ущелье, затянутое густым туманом. Двадцать шагов. Толчок, прыжок и полет. Одно желание в голове, но его не под силу исполнить одной.
Раскинув руки, закрыла глаза. Я летела.
Невероятное желание, которому не суждено сбыться, потому что для воплощения нужны силы всех сестер.
Сестры!
Мой голос вплелся в вой ветра, а тело скрыл туман. И все звуки вокруг стихли. Сколько оставалось до дна пропасти? Я не имела понятия, просто понимала, что есть несколько секунд, чтобы отпустить мою молитву, и если ее услышат те, чьи души и силы пойманы в ловушку времени, они помогут. Сестры не откажут, ведь я единственная из них, кто еще жива, кто еще может желать. Я больше не думала, не боялась и успела послать в вязкое туманное пространство, белоснежное, словно легкие струящиеся наряды, свою молитву: «Хочу пройти сквозь время к Цариму».
Возьмись я описывать ощущения, поглотившие в момент, когда туман вокруг превратился в настолько плотную пелену, что тело зависло в пространстве, ни один человек не поверил бы. Не видя ничего вокруг широко открытыми глазами, я угадывала происходящее лишь внутренним зрением.
Бестелесные фигурки, собравшиеся в круг, протянутые ко мне руки и голоса. Они что-то шептали. Не разбирая слов, я все же знала: вокруг звучала моя молитва.
Как перед грозой плотно напитывается напряжением воздух, так и все мое существо наполнилось до краев чужой энергией. Словно она вошла разом, забурлила в каждой клеточке. Ее становилось так много, слишком много для меня одной, и вдруг рывок столь сильный, что вышиб из груди весь воздух.
Бросок, когда тело рвануло в одну, в другую сторону, а потом я полетела стремительно, не чувствуя направления, не понимая, вверх лечу или вниз, и упала, больно ударившись о каменистое плато. Перед глазами было темно, но постепенно зрение возвращалось, как и слух, уловивший скрежет металла.
Под пальцами чувствовались комки выжженной земли, по кругу ревело пламя, а впереди, где-то в нескольких шагах от меня, шло сражение.
Приподнялась, вскинув голову.
Огненные крылья, охваченная пламенем кожа и руки, крепко державшие занесенный для удара меч. Я видела спину, а потому первым, кто приметил мое появление, стал высший. Этой секунды, когда его бездонные жуткие глаза расширились, а безгубый рот попытался что-то произнести, хватило защитнику, чтобы нанести удар.
Высший рухнул, его когти скрючились и прочертили борозды на черной земле, а защитник стремительно обернулся.
Я не успела еще подняться и только поэтому не упала снова.
Похож, как же похож! И в то же время, конечно, другой. Волосы, фигура, черты лица, а цвет глаз неразличим из-за яркого пламени.
Эсташ.
Стон стал комом в горле, мешал пролиться подступившим слезам, мешал произнести безумно дорогое имя.
Пламя погасло. Глаза знакомые и в то же время чужие, немного иного оттенка, смотрели, боясь поверить. Я видела, как меч опустился, коснувшись острием земли, и мужчина медленно встал на колени. Его губы шевелились, шептали какое-то слово, я больше угадала его, чем услышала: «Жрица».
Воздух вокруг меня вдруг подернулся дымкой, я ощутила дыхание ветра, услышала далекие голоса. Мое время здесь заканчивалось.
— Царим, — протянула в мольбе руку, — прошу, разорви круг времени! — А в следующий момент я дернулась вместе с ним, как от резкой боли.
Защитник не добил высшего. Мое появление отвлекло обоих. И позволило жуткой твари собрать последние силы и напасть со спины. Именно оно помогло Цариму ударить первым. Отравленный коготь, подобно шипу ядовитой Архъаны, отделился от скрюченного пальца и вонзился между лопаток принявшего человеческий облик воина. Я поздно заметила этот роковой замах. Отвлеклась на созерцание самых дорогих сердцу черт лица и не успела предупредить.
Чтоб ты никогда не смогло возродиться, чудовище! Жуткий монстр, погубивший самого дорогого мужчину на земле.
Все вокруг стремительно затягивала пелена тумана.
Пожалуйста, не умирай на моих глазах снова, Эсташ, я больше не смогу этого пережить!
Сквозь туман, сквозь свои слезы видела, как защитник с трудом, но поднялся на ноги, не отрывая взгляда от меня, шатаясь, едва удерживая равновесие, поднял над головой меч и резко разрубил им воздух. Сверкнула ярко-алая вспышка, и я нырнула в молочное марево.
Уже через секунду туман вокруг разорвали порывы ветра и унесли прочь, глазам предстали отвесные стены расщелины и дно пропасти. Стремительное падение возобновилось так резко и неожиданно, что, закричав, я закрылась руками.
Удар. Странно мягкий, пружинистый. Меня, точно мячик, подбросило вверх и снова повлекло вниз. Открыв глаза, увидела сферу. По моим пальцам струился свет, крылья сверкающего кольца расправились, и от них во все стороны расходились тонкие золотые нити. Сфера закрывала подобно упругому шару, который перевернулся и снова подпрыгнул на камнях пропасти. Медленно, медленно оболочка сужалась, пока не превратилась в тонкую золотистую пленку, закрывшую мое тело, точно защитный костюм. И после уже растаяла, а я оказалась лежащей на дне. Далеко-далеко вверху виднелось синее небо, на мгновение его озарил алый отблеск, а мое сознание накрыла тьма, и, прежде чем совсем лишиться чувств, я снова ощутила рывок.
— Это одна из лучших гимназий в стране. Как так вышло, что они не сумели проследить за безалаберными ученицами?
Мамин голос, звучавший непривычно сурово, выговаривал кому-то, кто стоял, склонившись надо мной. По волосам прошлась широкая ладонь, и я расслышала ответ отца:
— Руководство школы разрешило забрать Мариону до ее полного выздоровления, но в ответ на мои обвинения они напомнили, что наша дочь одна из этих безалаберных учениц.
— Для чего целая гвардия преподавателей приставлена к детям? Чтобы неопытные создания умудрялись тайком варить непроверенное приворотное зелье?
— Очень даже проверенное, как сказал директор, причем на Маришке и ее подругах. Оно и стало причиной отравления.
— Однако же дочь не приходит в себя, а остальных уже выписали из школьного лазарета. Я не верю этим объяснениям. Посмотри на нее, такая красавица, к чему ей готовить приворот? Ей даже никто особо не нравился, она не упоминала ни об одном теоне, если только в общих чертах.
— Директор говорит, это мог быть преподаватель.
— Что?
— Что тебя удивляет? Они пытаются себя обелить, мол, не в их недосмотре дело, сама виновата, если влила в себя сомнительное средство. Утверждают, будто участницы затеяли все на спор. У кого получится такое зелье, что с первого взгляда будет сражать всех встречных мужчин, та и выиграет.
— Ноги нашей девочки больше не будет в этой гимназии. Выдумают тоже! Преподаватель!
— Я уже написал письмо…
— Маришенька! Доченька! Очнулась!
Я ощутила на лице тонкие теплые пальцы, они пробежались по щекам, коснулись мокрых дорожек, вздрогнули.
— Доченька, что с тобой? Больно?
Больно оказалось открывать глаза, ресницы слиплись, веки не поднимались. А фокусировать взгляд на родных встревоженных лицах было еще сложнее.
— Эсташ… — Голос шелестел, как сухие листья, гонимые по земле ветром.
— Что говорит? — Отец склонился к губам.
— Доктора, немедленно зови доктора! Маришенька, я сейчас воды принесу.
Меня осмотрели, дали воды, каких-то лекарств, снова воды. Пощупали, послушали, пошептали заклятия и влили в тело такой заряд бодрости и чужой энергии, что я смогла самостоятельно сесть в постели.
— Она здорова, действительно здорова. Если это последствия зелья, то установить, какого именно, сейчас не представляется возможным. — Врач оттянул мне веки, посмотрел зрачки и снова задумался.
— Хорошее питание и полноценный отдых, — вот что могу посоветовать. Иногда неверно изготовленные магические препараты имеют отсроченный эффект, а порой способны поглощать внутреннюю энергию. Вашей дочери нужно время на восстановление.
Доктор заставил открыть рот и осмотрел горло.
— Отлично, не красное, связки тоже в порядке. Ей трудно разговаривать из-за слабости. Мариона, скажите «а-а-а».
Я послушно протянула низкое «а-а-а». В целом апатия, безраздельно владевшая мной сейчас, не предполагала сопротивления и непослушания. Мне ровным счетом было все равно, что происходит вокруг.
— Дня три-четыре, и девочка восстановится полностью. Сможет вернуться к занятиям.
— Отлично. Но вот насчет занятий мы подумаем. Сперва разберемся в этой ситуации. Иначе как может Кенигхэмская гимназия называть себя одной из лучших, если у них совершенно здоровые ученицы падают в обморок?
— Это весьма старая школа, а директор уважаемый человек. Вероятно, некое стечение обстоятельств… Вам лучше тщательно разобраться, прежде чем принимать решение.
— Разберемся, поверьте.
Отец пошел провожать доктора, а мама присела на край кровати и снова протянула мне стакан воды.
— Что такое Кенигхэмская гимназия? — тихо спросила, ощутив, что голос снова меня слушается.
Глаза мамы стали шире, в них мелькнуло удивление, недоумение и тревога.
— Твоя школа, доченька. Ты учишься в ней уже три года. Четвертый пошел. Как себя чувствуешь? Голова и правда не болит?
— Башни переименовали в Кенигхэмскую гимназию?
Я наморщила лоб, пытаясь выстроить логическую цепочку событий, но в голове было пусто, никакие мысли не приходили на ум.
— Какие башни? — Мама удивилась еще сильнее.
— Башни Царима. — И вновь при звуках этого имени дрогнуло и заныло сердце. Совершенно иные по звучанию буквы упорно складывались в тоскливый шепот: «Эсташ».
— Э-э-э… — Мама поднялась и прошлась по комнате, а когда повернулась к кровати, на лице ее снова была улыбка, ласковая, но чуточку встревоженная. — Башни — это башни, Мариша. Их никто не переименовывал. Да, собственно, разве кто-то рискнет вмешиваться в дела защитников? Башни их владения.
Пришел мой черед недоуменно смотреть на маму, и, по мере того как я пыталась осознать услышанное, в голове мелькали неясные картинки. Крыша, ущелье, туман, огонь, золотые крылья и горячие губы, прижавшиеся к моей руке. Праздник, танец, поклоны защитников, вновь огонь, окруживший меня, и прекрасная золотая статуя коленопреклоненного воина. Потом вдруг совершенно другие картинки: длинные светлые коридоры, зеленые лужайки за окнами и никаких гор, абсолютно иная школа, чужие лица. Или… не чужие? Яростно растерев ладонями лицо, попыталась встряхнуться, навести в мыслях порядок, но странный вихрь воспоминаний набирал силу. Сердце забилось точно сумасшедшее, я ощутила испарину на висках, и в этот момент дверь снова открылась и вошел отец.
— Он вернется вечером, осмотрит еще раз.
— Хорошо. — Я видела, как мама облегченно выдохнула и не нашла лучшего момента, чтобы спросить: — Защитники еще не уехали из башен?
— Из каких башен? — Отец повторил мамин вопрос и удивленно на меня посмотрел.
Не смогла вновь произнести это имя вслух, и объяснения взяла на себя мама. Слегка понизив голос, она чуточку растерянно произнесла:
— Мариша говорит о башнях Царима.
— Царима?
Каждый раз, когда они повторяли это имя, в голове звучало горестное эхо и хотелось изо всех сил стиснуть ее руками и унять нестерпимо болевшее сердце.
— Зачем защитникам покидать башни? По крайней мере, пока несут свою службу. Они подменяются с какой-то периодичностью, я точно не знаю, но вряд ли в башнях может совсем никого не остаться. Кто тогда будет охранять границу близ гор?
Что-то не сходилось, а если быть точной, ничего не сходилось. Мысли, воспоминания, слова родителей, само место, где находилась… Я впервые огляделась по сторонам. Почему я дома? О чем был весь разговор? Доктор? Зачем доктор? Что произошло?
Вновь потерла лицо, перед глазами стоял туман — молочной белизны, словно легкие наряды, тихий шепот голосов, произносящих желание. Единое желание на всех.
— Папа!
Не передать, как отчаянно я страшилась задать ему этот вопрос. Как дрожали мои губы, пытаясь произнести несколько слов.
— Папа, скажи мне, — голос осип, отец подался вперед, прислушиваясь, — ты знаешь род тен Лоранов? Хотя, конечно, ты же писал ему письмо. Эсташ, он… — Я выдохнула его имя, а сама вцепилась в одеяло. — Он жив?
Отец бросил взгляд на маму, она ответила ему такой же тревогой во взоре.
— О тен Лоранах даже самый дремучий житель Кенигхэма слышал. А Эсташ — это наследник, кажется?
— Один из двоих, — подсказала мама, напряженно вглядываясь в мое лицо.
— Точно, он и его брат. Но вроде не слышно, будто у них там что-то случилось. Род известный, вечно в новостных колонках о них пишут, уже бы все журналы трубили. А кому из них я писал и зачем?
— Дайте мне журнал!
Не передать, как я напугала родителей — даже не самой просьбой, а как, вытянув вперед трясущиеся руки, ждала, пока мне дадут журнал. Кажется, весь дом подняли на уши, чтобы за считаные минуты отыскать и принести красивое глянцевое издание о светской жизни, где на первой странице большими буквами выделялась новостная колонка, датированная вчерашним числом: «Глава рода тен Лоран объявил о грядущей помолвке».
Жив!
Смысл статьи так и не дошел до сознания, потому что важным было — жив!
Я закрыла лицо руками и расплакалась.
Старая лестница приятно пахла деревом, а гладкие, заново покрытые лаком ступеньки поскрипывали под ногами. На подпиравших витые перила столбиках были искусно вырезаны фигурки животных. На этой лестнице мне нравилось сидеть. Здесь ощущался особый уют, присущий древнему поместью. Я глядела в витражное окно, слушала барабанную дробь дождя и следила за стекавшими вниз разноцветными каплями. Папа с мамой присели у зажженного камина в большой гостиной, и до меня долетал их разговор.
— Что дочка? Спит уже? — послышался голос отца.
— Легла, — ответила мама и замолчала на несколько долгих минут. Тихо потрескивали горящие поленья, а дождь продолжал шелестеть за стеклом.
— Я сегодня от него письмо получил. Вот, посмотри. Сам ответил.
— Сам? — Послышался шорох бумаги. — Обычно у аристократов секретари послания составляют.
— Можно сказать, нам оказана большая честь. Видишь, вот оттиск внизу, похожий на отпечаток фамильного кольца, значит, письмо написано лично им, еще и подпись имеется: Эсташ тен Лоран.
— Печать на крылья похожа, а почерк у него красивый. Что про Маришку-то говорит?
— Вот эта строчка, глянь: «Не имею чести быть знакомым с вашей дочерью».
— О-о-о…
— Ну да.
— Думаешь, правда?
— Даже уверен. Сама посуди, какое положение у тен Лоранов и какое у нас. Мы даже в свете вряд ли могли с ним пересечься. А Маришка за время учебы тем более не была на таких мероприятиях. Это же элита, туда даже с очень большими деньгами вход закрыт.
— Ты абсолютно нрав. Но как объяснить Маришкино состояние? Дочка Эсташем тен Лоран бредит. Я несколько раз слышала, как во сне она его зовет.
— Я ради этого и летал в столицу, вопрос лично с директором школы обсуждал. Он даже пригласил на беседу преподавателя, специалиста по различным зельям, а после этого письма все и сошлось.
— Что в итоге?
— Думаю, придется согласиться, что приворотное средство, которое Маришка выпила, плохо на ее здоровье сказалось. Во-первых, директор с преподавателями разобрали состав по ингредиентам. Выяснили, что намудрили девчонки немного. Маришка вон одной травки больше, чем нужно, положила. Мне еще доктор говорил, что, если у дочки чувствительность повышенная к какой-то составляющей, это может к отравлению привести. Ну а во-вторых, касательно влюбленности ее, там тоже пояснения сделали. Ученицы ведь средство выпили, чтобы в споре выиграть, кто больше теонов покорит, но, как преподаватель объяснил, если с ингредиентами напутать, эффект на противоположный меняется. И Маришке достаточно было после зелья просто имя мужчины услышать, чтобы как будто влюбиться. Начудили они с варевом, я тебе скажу.
— А Эсташ тен Лоран, выходит, в школе не появлялся?
— Уверен, что нет. И письмо это совсем с другого конца Кенигхэма отправлено. Я конверт изучил досконально. Оно из зоны пустынь пришло. Туда еще гвардию Роберта послать собирались, новые территории исследовать. Помнишь?
— Как же не помнить? Напугали меня тогда, ведь опасно в пустынях, земли неизведанные совсем. Что наследник известного рода там позабыл?
— Кто его знает? Скучно на балах да приемах стало, вот и подался. Острых ощущений захотелось.
— А слабость Маришкина чем объясняется? Тоже все на зелье списали?
— Им теперь только этим и прикрываться, а иначе ведь не гимназистки глупые виноваты, а руководство школьное. Директор даже лично записку подписал, хотел меня успокоить.
— Какую записку?
— К светилу столичному. Говорят, очень известный врач, но просто так к нему не попасть, по знакомству только. А директор с ним чуть ли не дружбу водит. Вот рекомендовал Маришку показать, говорил, там и приворот, и последствия отравления, все снимут. Завтра дочку в дорогу собери, повезу ее в столицу.
Укутав меня, точно летели не в Сенаториум, а на север страны, мама дала с собой в дорогу еще горячих пирожков и любимый чай моего наставника.
— Передашь учителю, если там встретитесь, — улыбнулась она, — за эти дни уже несколько писем от него пришло, все спрашивает, как ты.
— Спасибо. — Я положила коробку рядом на сиденье и поцеловала маму, а после помахала ей на прощанье из окошка взлетевшего экипажа.
Судьба оказалась ко мне добрее, чем можно было надеяться. В этой новой жизни я была знакома с Олайошем. Он перевелся в элитную гимназию Кенигхэма два года тому назад и преподавал магические плетения. Интересно, а раньше ведь вел совершенно другой предмет, только я позабыла какой.
С каждым новым днем все больше подробностей стиралось из памяти, точно терялись воспоминания, которых и не было вовсе. В первый момент после пробуждения дома я ощущала панику, когда на меня накатывали разом прошлое и… я бы назвала его будущим, ведь оно случилось после, однако формулировка «другое прошлое» подходила больше. Сперва казалось, что разум серьезно пострадал и налицо явные признаки сумасшествия, выручали лишь три самых ярких картинки, оказавшиеся последними в той жизни: золотая статуя, туманное ущелье и алая вспышка от меча Царима.
Даже не верится, что он подчинился моему желанию. Насколько же велико было его изумление, когда незнакомая жрица выпала из пространства прямо в огненный круг, если даже высший пропустил роковой удар, увидев меня там. Какие чувства защитник испытал, только что потеряв, не сумев уберечь и вдруг снова встретив? Какой силы эмоции заставили его позабыть обо всем и опуститься предо мной на колени? Он успел разрубить кольцо времени в последний момент. Сумел ли понять, из какого далекого времени я пришла, и осознать, что есть надежда, что жрицы вернутся? Защитник сразу меня послушал, не усомнился ни на миг. Не понадобилось доказательств, уговоров, на которые попросту не хватило бы времени. Впрочем, Эсташ всегда был таким… или Царим.
В подобные моменты, когда начинала задумываться, стараясь припомнить детали, все ускользало, сменяясь другими воспоминаниями. Я хотела уловить подробности прошлой жизни, а память услужливо подбрасывала детали из этой. Безумно желала вспомнить дорогое лицо, но день за днем его облик тускнел, зато я отчетливо припомнила происшествие с зельем.
Глупый спор с моими одногруппницами. И дело было вовсе не в том, чтобы очаровать больше теонов и получить статус королевы гимназии. Разве может считаться приобретенный путем обмана статус настоящим? Все обстояло иначе. Я убеждала девчонок, что глупо использовать приворот, пытаясь вызвать чьи-то чувства, и некоторые подруги встали на мою сторону. Остальные поддержали вечную противницу по школе — Иреллу, она утверждала, будто чувства есть чувства, наведенные они или настоящие. Я предложила ей доказать все на практике.
Приворот предполагалось сварить кратковременный, на пару дней, не больше, а в итоге половина экспериментаторш отравилась. Следовало внимательнее отмерять ингредиенты, хотя не берусь утверждать, что здесь обошлось без вмешательства Иреллы, уж очень гаденькая была эта тэа. Вполне могла подсунуть нам что-нибудь в процессе варки.
Жаль, безумно жаль, что моя нынешняя гимназия называлась Кенигхэмской, а не Царимской и в этой жизни рядом не было Доминики, Селесты и остальных девчонок из нашей группы. Их лица я тоже постепенно забывала, как и совместные игры, проказы, споры. Кажется, прежде все было лучше и светлее. В школе на краю света сам воздух казался чище отравленного снобизмом и властью воздуха столицы. Однако я никогда не училась в гимназии Царима.
Башни вот уже многие века стояли непоколебимо и служили нам защитой от тварей. Защитники, едва достигнув совершеннолетия, отправлялись в древние сооружения на службу, и их количество там никогда не уменьшалось. Отношение к истинным воинам в этой реальности было совсем иным. На них практически молились, их почитали, не существовало несправедливых законов, лишавших их семьи содержания. Они были недосягаемой верхушкой, элитой, по-прежнему закрытой и обособленной, только теперь никто не думал упрекать их за это, ведь они берегли нас, людей.
Когда-то Царим исключил саму возможность возрождения чудовищ, а теперь они существовали. Ценой своей жизни защитник поймал их всех в ловушку, чтобы не допустить повторения страшного прорыва, чтобы не потерять вновь самое дорогое, а в итоге люди легко позабыли об этом подвиге.
Зато сейчас даже в школе нам рассказывали о «приходивших извне», говорили, что у них существует строгое подчинение, например, как у Архъаны и ловцов. Управляют всегда более умные, направляя вперед более сильных. И если вам удалось сбежать от страшного монстра, это не значит, что с другой стороны не ждет кукловод, который дергал марионетку за ниточки. Нас учили предвидеть, рассчитывать собственные силы, чтобы уметь противостоять, но совершеннее защитников никто не мог совладать с чудовищами. И в этой реальности рождались наследники неизмененной крови, передавали потомкам свой дар и память, а самым легендарным было имя Царима и наследников его рода. Ведь с главной битвы, унесшей жизни многих, когда последний удар воина лишил чудовищ поддержки, твари больше не смогли собрать достаточно сил, чтобы прорвать оборону крепости.
Вероятно, в тот момент, когда монстр подло ударил Царима в спину, я пожелала, чтобы высший никогда не возродился вновь. Было ли это молитвой или причина крылась в переполнявшей меня силе жриц? Я тогда даже не стремилась загадать, поглощенная совсем другими эмоциями, но, кажется, желание исполнилось.
Что изменилось в моей семье, в моей жизни? В этой реальности о жрицах не знали, как и в той, но Олайош однажды поведал мне об одаренных девушках. Говоря о собственной службе в башнях, упомянул об ущелье, а после рассказал о хранительницах, попросив никогда ни словом не упоминать о них в разговоре с другими. На тот момент я, конечно, не знала о собственном даре, как и не знала об Эсташе тен Лоран. В новой жизни моя семья владела рудниками и благодаря добытому в них металлу считалась очень богатой, однако вращаться в кругах, куда допускались самые высокородные представители света или связанные родством с защитниками, мы не могли. Даже просто попасть на прием, устраиваемый старинными семьями, было большой проблемой. А потому все прочие мои переживания по силе перекрывала мучительная тоска по Эсташу.
Меня мало что интересовало, одно только имя крутилось в голове, один образ преследовал постоянно, и только о нем я могла думать. В доме собрали целую кипу журналов с любой информацией касательно рода тен Лоран, и их я перечитывала снова и снова, хотя сведения подавались в общем виде и без подробностей.
Пока еще были свежи воспоминания, раз за разом переживала его гибель, а после повторную смерть Царима. Просыпаясь ночами, глотала слезы, вспоминая, как он опустился на колени, как отвлекся, и задавалась вопросом: не я ли погубила его, не я ли запустила цепочку перерождений, заставляя наследников Царима погибать? Не передать, как мучилась от осознания этого, а потому снова и снова хваталась за журналы, упоминающие о жизни Эсташа. Мне безумно хотелось встретиться с ним, и однажды я попробовала загадать, но…
Не вышло.
Вновь и вновь повторяя разные формулировки, пыталась пожелать полнейшую мелочь, самый ничтожный пустячок, но нет. Наверное, тем желанием, невероятным по силе и энергии, которая требовалась для его исполнения, я выпила досуха собственный дар. Перевернув весь мир с ног на голову, расплатилась за это умением воплощать в реальность собственные мечты. А ведь так хотелось загадать случайную встречу с мужчиной, который стал совсем недосягаем.
— Хороший район, спокойный, презентабельный, — твердил специалист по поиску и съему жилья.
Папа подобрал лучшее агентство в столице, поскольку не собирался останавливаться в гостинице и жутко их не любил.
— Здесь по соседству живут самые уважаемые люди и первые лица Сенаториума. Вон тот роскошный особняк рядом с вашим принадлежит самому сенатору Орселю.
Кому?
У меня сердце екнуло и в груди похолодело.
— Я знаком с сенатором, — не без тайной гордости ввернул отец.
— О, это прекрасно!
— Приятные соседи — залог спокойной жизни.
— Вы, бесспорно, правы. — Мужчины посмеялись удачной шутке, а я зацепилась за папин рукав и вмешалась в их разговор:
— К чему нам такой огромный особняк? Когда я поправлюсь, то вернусь в школу, а ты поедешь домой. Может, стоит подобрать дом попроще?
— Ну, во-первых, дочь, я уже внес залог, во-вторых, дома попроще представляют собой однотипные коробки, и к ним не прилагается собственный сад, а тебе необходимо каждый день гулять на свежем воздухе. И в-третьих, мы с мамой подумываем переехать на летний сезон в Сенаториум, поближе к вам с Робертом. Твоего брата вскоре должны перевести в столицу.
Папа бросил взгляд на меня и встревожился:
— Ты опять бледна, Мариона. Это перелет так сказался?
Приступы слабости в последнее время посещали меня часто, хоть и накатывали необъяснимо и спонтанно. Вот и сейчас упадок сил наступил, когда я услышала имя Орселя, я даже ногу на ступеньку занести не могла, хотя отчетливо объяснить, чего испугалась, не выходило. Ведь соседство наших особняков вовсе не означало повторения той прежней истории. Однако паника нахлынула сама по себе, неожиданная и неконтролируемая.
— Ничего, ничего, доченька, сегодня уже врач приедет, осмотрит тебя. Он же светило, быстро на ноги поставит, а пока стоит прилечь. — И папа с агентом подхватили меня под руки и повели в дом.
Прославленный доктор много времени на осмотр не потратил, а резюмировал мое состояние следующими слова: «Ну, все понятно. Сильное отравление, интоксикация всего организма, налицо признаки магического приворота».
Папа скептически хмыкнул, поскольку заключения светила соотносились с позицией директора школы, однако расходились с мнением нашего семейного врача, утверждавшего, что я, по сути, здорова.
— Я выпишу капли, которые непременно помогут и уберут слабость, а приворот снимем прямо сейчас. Откиньтесь на спину, дорогая, прикройте глаза. Могут быть неприятные ощущения, покалывание в грудной клетке, не стоит обращать внимания.
Я послушно сделала как велели, и врач начал водить над моим телом руками и что-то шептать. Сперва было тепло, потом действительно появились покалывания, и ощущения нарастали так, что даже стало больно и грудь сдавило. — Потерпите, потерпите, совсем немного осталось. Вдохните.
В следующий момент терпеть стало совсем сложно, а потом будто что-то тренькнуло в груди, как отпущенная тетива, которая сперва больно бьет по пальцам, а затем отскакивает, оставляя бедные конечности гореть. Вот и в груди возникло похожее ощущение. Я бы описала это так, что бедное сердце не выдержало попыток вытравить из него Эсташа и горячо этому воспротивилось.
— Выдохните. Готово. Осталось только выпить вот это. Ну же, будьте послушной девочкой. Вещь хоть и горькая, но действенная.
Это было не просто горько, а отвратительно горько, но разве со светилом поспоришь? Особенно с таким, кому страшно слово поперек сказать. Этот точно обрубит раз и навсегда: «Не нравится, ищите другого врача».
— Полчасика подождем, эффект будет весьма и весьма ощутимым. Увидите сами. — И доктор вольготно развалился в кресле и даже задремал. Мы с папой сидели тихо, боясь его разбудить. Глаза врач открыл ровно тридцать минут спустя, словно внутри его сработал магический будильник.
— Отличненько, взглянем…
Он потер руки и склонился надо мной, проводя повторный осмотр.
— Ну вот, я же говорил. Видите? — Он махнул рукой, призывая отца выступить свидетелем и убедиться в безусловном врачебном таланте.
Папа с выводами не спешил, а в первую очередь уточнил у меня: «Как себя чувствуешь?»
— Как будто легче стало и слабость не такая сильная.
— Не как будто, дорогая, а значительно легче. Итак… — Врач достал из саквояжа и сунул папе в руки пузырек с приклеенной этикеткой. — Вот это принимать пять раз в день, строго по часам и не пропускать. Через неделю она полностью поправится.
Убедиться в правоте доктора мы смогли уже на следующий день, когда я проснулась сама, и папе даже не пришлось долго будить, как это бывало в последнее время. А самым приятным сюрпризом в тот день стал визит любимого наставника. Все такой же цветущий и довольный жизнью Олайош ворвался в наш дом ближе к вечеру, был радушно принят и допросил меня с пристрастием о нынешнем состоянии. Папа пригласил наставника к ужину, и тот с удовольствием согласился. Время мы провели просто чудесно, даже я, если не считать легкой грусти, возникавшей при взгляде на учителя.
До дверей провожали его вместе. Чтобы не пугать отца новым всплеском интереса к защитнику, я словно ненароком поинтересовалась о семействе тен Лоранов, придумав, что услышала в столице про их особняк, который и правда описывался в одном из журналов. Что в прошлой жизни, что в этой неизменной осталась моя любовь к старинным строениям, и о ней Аллар был хорошо осведомлен.
— Ты бы желала посмотреть на их особняк?
— Я не могу. Это закрытая часть города, где стоят только дома защитников, туда невозможно попасть и охрана очень серьезная.
— Я приглашен на торжество по случаю помолвки, если хочешь, попробую раздобыть еще одно приглашение. Вероятно, ты достаточно окрепнешь к тому моменту.
Приглашение на помолвку Эсташа? В этот миг такая резкая боль скрутила все тело, что я выпалила:
— Нет!
Вышло резче, чем хотелось бы, и, совершенно смутившись под удивленным взглядом Олайоша, попыталась оправдаться:
— Нет — в том смысле, что уверена, лучше станет. Мне уже намного легче. Однако буду чувствовать себя не в своей тарелке, словно навязалась. Благодарю за ваше щедрое предложение, арис.
— Как хочешь, девочка. — Он улыбнулся знакомо, по-доброму. — Ты, главное, не болей больше и не пугай старика. А то ведь места себе не находил, когда любимая ученица перестала на уроки приходить. Уж этот случай вас, неразумных, научит не пить на спор всякую гадость.
— Конечно. — Я нашла в себе силы улыбнуться в ответ, а арис немного задержался возле открытой двери и внимательно на меня посмотрел:
— Если вдруг что-то понадобится, Маришка, и смогу помочь, просто дай знать.
Я даже немного растерялась из-за резкого перехода от шутливости к серьезности и ответила:
— Обязательно, арис, спасибо.
Лекарство столичного доктора хорошо помогало. Я почти вернулась к нормальному ритму жизни и уже задумывалась над тем, что пора отправляться в гимназию. Из школы приходили послания каждый день с вопросами о моем самочувствии, а отец отошел от первой, самой гневной реакции, и уже не заводил разговоров о том, чтобы я сменила место учебы. И вот стоило мне только настроиться на возвращение, как произошло еще одно событие.
Спускаясь по ступенькам в холл, я оказалась внизу в ту минуту, когда слуга отворил входную дверь и впустил в дом высокого мужчину в плаще. Когда незнакомец снял его, я застыла на самой нижней ступеньке.
Сенатор!
Астаил вскинул голову и заметил меня. Первый взгляд, быстрый, оценивающий, прошелся по всей моей фигуре, замер на лице, но тут сенатор улыбнулся и склонил голову:
— Добрый вечер. Мариона, если не ошибаюсь?
Чувства, охватившие меня, можно было охарактеризовать как прокатившийся от самого горла и до кончиков пальцев ледяной внутренний озноб, лишивший на время способности вежливо приветствовать гостя. Это была наша первая встреча, и я вдруг вспомнила ощущения беспомощности, растерянности и страха, испытанные в иной жизни, когда, разговаривая о посторонних вещах, сенатор вдруг абсолютно спокойно предложил мне ужасную сделку.
— Сенатор Орсель! — Громкий голос искренне обрадовавшегося приходу гостя отца вывел меня из ступора. — Вы уже здесь! Я боялся, что и в этот раз дела не позволят присоединиться к нам за ужином. Где же ваша супруга и сын?
Орсель оторвал взгляд от меня и улыбнулся, пожал протянутую руку и притворно (он всегда притворялся, потому что был жестоким, расчетливым и умным змеем) вздохнул:
— Супруга нездорова.
— О, простите. Полагаю, временное недомогание.
— К большому сожалению, все гораздо серьезнее, но мы не теряем надежды.
— Конечно, конечно. Медицина сейчас достигла таких высот… — Папа попытался уйти от щекотливой темы. — А как ваш сын?
— Он в гимназии.
— Насколько помню, в Анрийской?
— Верно. На мой взгляд, она одна из лучших.
— Как и Кенигхэмская.
— Бесспорно. Требования в обеих достаточно строги, что, безусловно, радует. При этом Арто учится лучше всех на курсе и подает большие надежды. Преподаватели его хвалят.
Арто. Я вспомнила юношу, не дававшего мне прохода три года подряд. Каким он был сейчас? Наверное, для семьи Орселя мало что изменилось, как и для моей, ведь основные перемены коснулись жизни защитников. Но самое яркое, что вспоминалось об Арто, были не подначки и обиды с первого дня в школе Царима, а его руки, крепко обнявшие в последнем желании уберечь. Он оказался лучше и смелее, чем я могла представить, невольно сравнивая его с жестоким отцом.
— А это ваша очаровательная дочь, полагаю?
Воспоминания отступили так же резко, как и нахлынули.
— Да, познакомьтесь, — Мариона.
Весь вечер, пока мы сидели за общим столом, а сенатор очаровывал остроумной беседой, я холодела от страха. Решение завтра же вернуться в гимназию только окрепло. Подальше, подальше от этого мужчины, пока он не нашел способ сломать мою новую судьбу!
На середине беседы с отцом, когда Астаил коснулся в разговоре наших рудников, у меня вилка выпала, громко звякнув о край тарелки. Я быстро извинилась и спрятала дрожащие руки под стол, а мужчины продолжали обсуждать свои дела. Причем сенатор привел какие-то характеристики нашего металла, еще что-то, мне непонятное, производя впечатление человека, хорошо разбирающегося в конкретном вопросе. И не сказать чтобы он настойчиво выпытывал подробности, но меня его интерес просто оглушил. В прошлый раз я стала неким приятным дополнением к собственному приданому, потому что Орселю очень нужен был рудник.
— Он обладает такими уникальными свойствами, — говорил меж тем сенатор, — которые позволили бы создать почти совершенное оружие. Согласитесь, без защитников мы, люди, слишком уязвимы. Даже в приграничье невозможно поехать без их на то разрешения.
Что ответил папа, я не расслышала. В голове стучало набатом: «Совершенное оружие, совершенное оружие».
Каждый новый взгляд мужчины, брошенный в мою сторону, заставлял внутренне вздрагивать. До конца вечера я так и не высидела. Ушла, сославшись на усталость, но в комнату не поднялась.
Сенатор не просто так нашел время заглянуть к нам в гости. Этот змей уже что-то задумал. Он привык использовать людей для своей выгоды и пользы, ведь не зря и в новой реальности добился прежних успехов, заняв очень высокий пост. Мне необходимо было понять, каким образом он собирался добиться желаемого в этот раз, потому я и караулила, спрятавшись под лестницей, откуда видна была дверь в столовую. Папа с Орселем действительно вышли немного позже и направились к кабинету.
Точно вор я кралась за ними, а когда дверь в комнату захлопнулась, приникла к ней ухом, чтобы подслушать.
Сперва речь велась о каких-то векселях и вложениях. Из сказанного я уловила основную мысль, которую хотел донести до сенатора отец: все богатство семьи Эста в рудниках. В прямом смысле. Все было вложено в разработку того самого металла, а прибыль тратилась на нужды семьи.
— Пора задуматься о новых вложениях, — говорил сенатор, и мое сердце сжималось от дурного предчувствия. — Прекрасно понимаю, каковы траты в свете, и знаю, сколько уходит на содержание семьи, на гвардию и обучение в лучшей гимназии, только потеря рудников может грозить вам разорением.
Папа, не верь ему, пожалуйста. Что бы он ни говорил, к чему бы ни склонял, не иди на поводу. Не соглашайся на его предложения!
— Насколько велика вероятность принятия этого закона?
Закона?!
Сердце так екнуло, что показалось, будто его стук могут услышать за дверью.
— О нем даже не объявлено официально, а потому есть надежда, что удастся отложить рассмотрение и отсрочить на неопределенный срок. Все зависит от количества моих сторонников. Поверьте, я активно склоняю остальных сенаторов разделить мою позицию.
— Спасибо. Даже не знаю, что бы мы делали без вашей помощи, Астаил.
— Но задуматься о новых вложениях стоит.
— Да, безусловно. Только они в данный момент могут пошатнуть мое положение. Прежде чем что-то начнет приносить доход, придется потратить большую сумму. Это грозит нам огромными долгами в случае принятия закона. Необходимо обезопасить семью.
— Согласен, и у меня есть одно предложение…
А дальше то ли сенатор перешел на шепот, то ли позаботился магически обезопасить кабинет от прослушивания, но их голоса стихли. Что Астаил хотел предложить отцу, в тот вечер узнать не удалось.
К огромному сожалению, врач не позволил вернуться в школу на следующий день, более того, потребовал (если я так сильно желала как можно скорее приступить к учебе) провести последние дни дома и набраться сил. Даже поездки в магазин были отменены, а прогулки ограничены садом. Папа, убедившись, что доктор знает свое дело, настоял, чтобы я придерживалась рекомендаций. Возразить было нечего, но, мучимая неясной тревогой, я написала Олайошу, попросив его приехать перед выходными. А однажды, гуляя вечером в саду, услышала оклик «Мариона», заставивший замереть на месте от испуга. По ту сторону ограды, увитой густыми лианами, которые на моих глазах расползлись в стороны, стоял Астаил Орсель.
— Добрый вечер, — улыбнулся он мне. — Он сегодня чудесный, не правда ли?
С этой минуты он мне таким не казался. Я вся подобралась и замерла, как перед ударом.
— Действительно чудесный. Сенатор, извините, но мне нужно идти.
— Не стоит грустить из-за известий, Мариона, все еще может разрешиться к лучшему, — донеслось в спину.
Нехорошее предчувствие заставило замедлить шаг.
— Что?
— О, отец вам не сказал о последних новостях? Тогда извините.
— Новостях? — Я не смогла заставить себя проигнорировать его слова, тревога била в колокол.
Накануне как раз пыталась убедить отца не связываться с сенатором, а он только посмеялся. «Астаил не предлагает того, чего не предпринял бы сам. Утверждения, будто сенатор пытается втянуть меня в сомнительную аферу, когда он рискует не меньше и наравне с нами окажется в проигрыше, совсем нелогичны», — говорил отец. И убедить папу не выходило. Помимо ничем не обоснованных аргументов я располагала весьма скромными доказательствами — собственными предчувствиями. Досадно, что в этой реальности я никогда прежде не интересовалась денежными вопросами, и отец по праву считал только себя ответственным за благополучие семьи. Конечно же он не рассматривал различные страхи и подозрения как веский довод. «Просто Астаил тебе не нравится, — вынес вердикт отец, — и твое состояние еще не пришло в норму, поэтому эмоции бушуют. Ничего, дочь, все разрешится благополучно».
— О чем не сказал мне папа? — Я еще на шаг отошла от ограды и руки спрятала за спину, на всякий случай.
— Как наш совместный вклад оказался неудачным. Наверное, вы меня вините в случившемся? Простите, что поднял этот вопрос, я полагал, вас следует успокоить. Есть еще шанс получить выплаты…
Нет! Нет! Не хочу слушать сейчас. Не надо мне рассказывать. Не останусь и не попадусь снова. Не желаю оказаться перед выбором, в котором принять можно лишь один вариант развития событий. Сперва выясню все, но не у вас, Астаил.
— Простите, — перебила я мужчину, — мне что-то нехорошо, давайте перенесем на другой раз, сенатор.
— К чему эта официальность, Мариона? Зовите меня по имени, Астаил. — Он улыбнулся и слегка поклонился, а я помчалась по дорожке к дому.
Возможно, дело было в моем моральном состоянии в целом (непросто балансировать на грани, разрываясь между двумя реальностями, путаясь в воспоминаниях и то и дело норовя сорваться, потерять понимание, где я настоящая), иначе как объяснить, что не выходило совладать с волнами паники, успокоиться, прийти к некоему рациональному решению? В голове лишь стучало: «Почему Орсель снова на моем пути?» А хуже всего было то, что меня начали терзать сомнения: «Вдруг именно он и есть моя судьба? Возможно, она уготовила мне жизнь с мужчиной, вызывающим лишь дрожь отвращения, в то время как любимый человек всегда останется далеким и недосягаемым, и этого не изменить».
Нервный озноб и головокружение — вот до какого состояния я себя довела подобными размышлениями. И вечером, ожидая возвращения отца, весь день занимавшегося делами в городе, я не находила себе места. Однако добил меня неожиданный подарок.
Черный лебедь влетел в окно, покружил под потолком и уронил на пол длинную коробку. Я отшатнулась от нее, словно от ядовитой Архъаны. Черные блестки переливались и сверкали, а ленты развязались сами. Крышка отскочила в сторону, и воздух наполнил приятный аромат. Нежный цветочек покачивался на тонком стебле, поражая своей хрупкостью и красотой, а я снова начала трястись и закрылась руками, будто вот-вот ожидала услышать свист отравленных шипов.
Все повторяется! Высшие силы! Повторяется! Он найдет способ, как обмануть всех, как обмануть саму жизнь! И обыграет, вновь обыграет! Астаил уже начал свое представление.
Со всех ног я помчалась в кабинет отца и, ворвавшись туда, принялась рыться в документах. На столе их была целая кипа, но разобраться в чем суть я смогла, лишь пересмотрев не менее полусотни различных бумаг. Первым попался на глаза экземпляр уже знакомого мне закона, отпечатанного на бумаге, которую невозможно подделать. Она искрила под пальцами, а магический оттиск герба Кенигхэма переливался в уголке. Одно лишь отличие: его только собирались принять, и подписей внизу не было. Он пока находился на рассмотрении в Сенате. Закон о владении землей с полезными ископаемыми. А вот под ним обнаружился вексель. Трясущимися руками схватила его и принялась читать. Согласно бумаге, папа совместно с Орселем вложился в какие-то копи. Сумма вклада потрясала воображение и была одинаковой у обоих вкладчиков. Пытаясь дотянуться дрожащей рукой к графину с водой, я смахнула с края стола газету. Присела на корточки, попыталась поднять развернутый лист и выронила графин. Вся бумага мигом промокла, и на месте статьи, рассказывающей о банкротстве горнодобывающей компании, расползлось темное пятно.
О!
Я уронила голову на руки. Перед глазами рисовалась картина, как Орсель провел папу. Сперва убедил в необходимости вложиться куда-то кроме рудников, что было логичным и оправданным поступком в преддверии принятия подобного закона. Опять же, вращаясь в кругах власти, где обсуждались различные законопроекты, Астаил был настоящим кладезем информации. Естественно, и данные о различных компаниях ему было проще получить, а чтобы поймать отца на крючок, он пожертвовал огромной суммой. Сенатора даже не в чем было упрекнуть, разве только в том, что информаторы его провели и он оказался пострадавшей стороной. Только я понимала: Орсель нарочно пошел на подобный шаг, желая, проиграв одну битву, победить в войне.
Чего же теперь Астаил мог потребовать — в частности, от меня — ради спасения семьи? Того же, что и в прошлый раз. Прикрыв глаза, словно наяву услышала его голос: «Я могу гарантировать, что закон не примут, но вы должны согласиться на мое предложение».
Светлые силы! Что же мне придумать, как опередить его? Сбежать и спрятаться? В таком состоянии я далеко не уйду, да и папа все сыскные службы поднимет на ноги. Ведь пока мы еще не разорены, денег на поиски хватит.
Я пришла в такое дикое волнение, что почти уверовала во всемогущество сенатора и приписывала ему сверхъестественные магические способности. Пальцы тряслись, по щекам текли слезы.
— Маришка!
Дернулась всем телом от неожиданности и страха, хотя голос звал тихо и спокойно.
— Арис!
Олайош, неслышно вошедший в комнату, явно не ожидал, что я резко вскочу на ноги и кинусь ему на грудь.
— Арис! Арис!
— Девочка, что ты… Где-то болит? Плохо тебе?
Я ревела и ревела. Аллар пытался сперва объясниться: «Получил послание, приехал, слуга впустил в дом, тебя нет нигде, стали искать, а тут вдруг…» Он сам себя оборвал на полуслове, обнял крепко и держал до тех пор, пока всхлипы не стали реже и истерика не пошла на убыль. Усадив на диван и тихонько поглаживая мои руки, он заглянул в заплаканные глаза:
— Ну, что у тебя случилось? Рыдаешь, будто весь мир рухнул.
Рухнул, мой мир рухнул. Я Эсташа потеряла, а судьба взамен подкинула Астаила.
— Девочка, не молчи. Ну чем могу помочь? Скажи хоть что-то!
Я подняла голову, долго-долго смотрела на него, и когда в голове окончательно оформилась мысль, единственная показавшаяся правильной и по-настоящему спасительной для всех нас, я наконец решилась:
— Женитесь на мне, арис, — прошептала я.
— Что? — Полное недоумение высветилось в глазах Олайоша, морщинки прочертили высокий лоб.
А я вместо ответа, чувствуя, как снова начинают мелко дрожать руки, встала на колени и изо всех сил обняла ноги наставника:
— Помогите! Женитесь на мне, арис.
В тревоге Аллар смотрел на опущенную голову плачущей девушки, растерянно поглаживал растрепавшиеся волосы и слушал сумбурные объяснения. Сперва совсем ничего не мог понять, а после принялся выстраивать общую картину по обрывкам фраз.
Он сделал вывод, что Мариону шантажировал некто, обладающий немалой властью, кто-то, задумавший жениться на девочке из-за ее приданого. В этот момент на место встали некоторые детали головоломки, в которой он не мог разобраться с тех пор, как увидел любимую ученицу после болезни. Тогда его поразили необъяснимые перемены в Марионе, он явственно ощутил непохожесть этой Маришки на ту, другую, которую знал все два года. Из веселой и смешливой гимназистки она вдруг превратилась в задумчивую, молчаливую девушку со странной тоской в глазах. Чувство, будто в одночасье повзрослела на несколько лет.
Что произошло? Он не взялся выяснять у нее в тот свой приезд, поскольку она едва пришла в себя и выглядела слишком слабой, зато теперь сумел объяснить эту печаль сложной ситуацией, в которой Мариона оказалась. Предложенный выбор был настолько нежеланным, что сейчас спровоцировал совершенно несвойственную девочке истерику. Спасение для себя она видела в браке с Алларом и так горячо убеждала его согласиться, что он даже боялся начать спор. Не желал вновь увидеть ее слезы и всерьез опасался, как бы девушка вновь не свалилась из-за болезни теперь уже душевного характера.
— Тише, тише, милая. Неужели твой отец не может разобраться с тем самым человеком? Почему не расскажешь родителям, не снимешь этот груз со своих плеч?
— Папа уже в ловушке. — Приглушенные слова звучали неразборчиво, но имя Аллару разобрать удалось. — Сенатор Орсель нас не отпустит. Я могу помешать ему только сейчас, пока есть возможность. Нужно спешить, нужно. Я не достанусь змею, и рудник тоже, ничего он не получит. Не позволю снова навредить ему. Не позволю!
— Кому навредить, Маришка? — ласково спросил Олайош, но вместо ответа вновь услышал горький плач, сквозь который прорывались слова:
— Нужно спешить, нужно.
По всему выходило, что шантажировал Маришку сенатор Орсель? Этого аристократа Аллар не любил, хотя они совсем мало общались, да и встречались не более нескольких раз, случайно столкнувшись в свете. Олайош не признавал Орселя на некоем интуитивном уровне, хотя тот вел себя безупречно. Сейчас мужчина даже скривился при мысли, что подобный человек нацелился получить такую молоденькую и чистую девушку, а потом словно молнией пронзила мысль: «Но он же женат!»
— Ты не путаешь, Маришка? — нежно спросил он, ласково погладив темные прядки. — Ведь у сенатора уже есть сабен.
Плач стал тише, она вскинула голову, в глазах отразилось смятение, а надежда, горевшая в их глубине, начала угасать, точно маленький умирающий светлячок. Аллару вдруг стало нестерпимо больно при виде ее страдания.
— Вы не верите мне?
И такая обреченность прозвучала в ее голосе, что он испугался.
— Его жена сильно болеет и… впрочем, я понимала, никто не поверит, только надеялась, что именно вы…
Она не договорила, замолчала, спрятала лицо в ладонях и сидела у его ног тихо-тихо, а Олайош ощутил страх, потому что успел заметить безысходность в ее взоре. Молчаливая безнадежная покорность, которая жутко напугала. В голову закралась мысль: а что, если эта обреченность выльется в иное решение, которое и представить было страшно? Возможно, не зря девочка заболела столь серьезно, и дело вовсе не в последствиях отравления неумело сваренным зельем. Вдруг, если он сейчас уйдет, оставит ее в подобный момент, после помогать будет поздно? Ведь она уже даже не надеялась и больше ни о чем не просила.
— Маришка, — он снова ласково погладил ее волосы, — я тут, признаться, от счастья обомлел. Ведь уже раз двадцать предлагал тебе замуж за меня пойти, а ты все не соглашалась. Ну как я от такой сабен откажусь?
Он надеялся, что шутка немного разрядит обстановку, что Маришка сейчас улыбнется и хотя бы чуточку расслабится, а она подняла голову и совершенно серьезно ответила:
— Девятнадцать.
— Что? — не сразу сообразил Аллар.
— Вы предлагали девятнадцать раз, а на двадцатый я сама предложила.
Олайош помог Марионе подняться наверх и собрать необходимые вещи, беспрестанно обдумывая ее слова и все еще не до конца уверенный в правильности принятого решения. Но снова и снова глядя на бледную, пошатывающуюся от слабости девушку, он не находил в себе сил ее переубедить. Она видела в этом браке спасение для себя, так неужели он ее подведет и бросит одну? После непременно придумает что-то, а пока… В этот миг Мариона снова покачнулась и выронила из рук небольшой саквояж. Аллар придержал девочку, после сам добавил к уже уложенным вещам пузырек с лекарством и постоял рядом, пока она писала ослабевшей рукой послание отцу. Взял ее вещи, накинул на дрожащие плечи плащ и вывел Маришку к ожидавшему его экипажу.
Да, в этой ситуации он поступил точно не как учитель, несущий ответственность за свою ученицу. Он поступил даже не как взрослый человек, который вряд ли бы сразу и без тщательных разбирательств поверил на слово юной девушке. Он среагировал исключительно как защитник, и пробудившиеся инстинкты оказались сильнее доводов рассудка.
К утру следующего дня Аллар неожиданно для себя вдруг оказался снова женат и увез юную супругу в родовое поместье. Она об этом просила, боясь встречи с разгневанным отцом. Олайош пока и сам видел, что Маришка не в состоянии с кем-либо объясняться. Создавалось ощущение, будто внутреннее напряжение давало ей силы ровно до того момента, когда у нее на пальце оказалось фамильное кольцо, подтверждавшее, что теперь она свободна от чьих бы то ни было притязаний. Девушка облегченно выдохнула — так, как если бы сбросила тяжелейший груз со своих плеч, а после упала прямо на руки Олайоша.
Наспех вынутое из саквояжа лекарство, которое Аллар по каплям влил в рот Марионы, привело ее в чувство, но бодрости не добавилось, и она быстро уснула под ритмичное покачивание летящей кареты.
Легкий ветерок шевелил за окном шары гортензий, приносил в кабинет приятный цветочный аромат. Веселое щебетание птиц и чудесная солнечная погода, однако, никоим образом не помогали Олайошу отвлечься. Перечитывая послание от айна Эста, он то и дело качал головой и печально вздыхал. Стоило только представить, как тот вернулся домой и нашел записку, в которой дочь заявляла, что сбегает со своим учителем, выходит за него замуж и папе с мамой не стоит переживать за нее или мешать ее счастью, как перед глазами вставало красное от гнева лицо пораженного отца.
— Ну и натворили мы дел, Маришка, — качал Аллар головой, — ладно ты, но я, я-то чем думал?
Разгневанный айн прислал ему послание размером не менее трех листов, исписанных мелким почерком, суть которого сводилась к той мысли, что Аллар соблазнил ученицу, воспользовавшись ее молодостью и неопытностью. Между этих строчек читался укор самому себе, что не разглядел за восхищенными фразами дочери об Олайоше зарождающуюся влюбленность, не предотвратил опрометчивого шага. Отец сокрушался, что не смог помешать тайной женитьбе. А заканчивалось письмо фразой: «Вы для нее слишком стары, разве сможете сделать мою дочь счастливой? Это пока она не понимает очевидного, а что будет потом?»
— Да, — вздохнул Аллар, — заварили мы кашу… Ну что ж теперь, буду расхлебывать, раз поддался на уговоры. Вот только поправишься, Маришка, и все-все мне объяснишь подробно и без истерики. Теперь ты в безопасности и, надеюсь, больше не будешь реветь и дрожать от страха.
Снова вздохнув, Олайош положил письмо на столик и крепко задумался, как быть дальше, однако поток его мыслей прервал тихий стук. В кабинет заглянула служанка, которую Аллар нанял для присмотра за Маришей. Вернувшись в поместье, когда солнце еще не встало, он сперва сам отнес спящую девушку в ее новую спальню, отдал необходимые распоряжения и только после этого позволил себе поспать несколько часов.
— Что случилось, Габриэла?
Едва увидев встревоженное лицо женщины, он тотчас поднялся из кресла.
— Айн, — поклонилась она, — сабен Аллар не просыпается.
Мелодичный звон колокольчика, раздавшийся у входной двери, заставил Олайоша со всех ног помчаться в главный холл. Распахнув створки настежь, он с громким возгласом, больше подходившим безусому мальчишке, крепко обнял стоявшего на пороге друга.
— Не передать словами, — увлекая в дом высокого мужчину, одетого в традиционный светлый костюм пустынной окраины Кенигхэма, твердил Аллар, — просто не передать словами, как я рад тебя видеть! Так боялся, что ты не приедешь.
— Разве я мог?
Оказавшись в полумраке просторного холла, Эсташ тен Лоран прищурился с непривычки, отчего вокруг светлых глаз появились мелкие лучики морщин. За последний год он слишком привык видеть над головой палящее солнце, а кругом ярко-желтый пейзаж пустыни. Новые земли, новые условия и конечно же много людей, которых называли первопроходцами, нуждающихся в помощи врача.
На этом яростном солнце кожа его приобрела удивительный бронзовый оттенок, вступавший в контраст с выгоревшими под жаркими лучами волосами, а светлые глаза словно вобрали в себя бездонную синеву далекого неба, слегка разбавившую темный аквамариновый оттенок. Аэростат едва успел приземлиться, как Эсташ поймал первый попавшийся экипаж и приехал к дому друга.
— Вот уж не знал, что ты из тех, кто женится тайком.
Бросив на руки слуги пыльную верхнюю накидку, защитник улыбнулся.
— Сражен любовной стрелой в самое сердце? А говорил, что больше не женишься.
— Друг мой, — махнул рукой Аллар, быстро подхватив саквояж из светлой кожи и спешно направляясь к лестнице, — это долгая история, рассказывать которую пока нет времени. Все потом, потом. Сперва осмотри ее, скажи, что мне делать? На тебя вся надежда! За эти три дня в нашем доме перебывали все врачи округи, и вердикт один: «Физически она здорова». Даже капли больше не помогают.
Эсташ молча поднимался следом и внимательно слушал.
— А она, — тен Лоран услышал горестный вздох, — она не просыпается вот уже три дня.
Защитнику было непривычно видеть друга таким — нервным, издерганным и жутко взволнованным. Аллар всегда отличался завидным самообладанием и прекрасным чувством юмора, ему несвойственно было нагнетать ситуацию или просить о помощи там, где вполне мог обойтись своими силами. Потому, получив записку: «Приезжай. Ты мне нужен», Эсташ не стал терять времени и, переложив заботы о больных на своего помощника, первым аэростатом полетел в тот живописный городок у моря, где и находилось фамильное поместье Аллара. Теперь, увидев Олайоша, он убедился, что друг чрезвычайно обеспокоен здоровьем своей жены и, должно быть, безмерно любит ее.
Аллар уже распахнул дверь в спальню и спешил к кровати, так торопясь поскорее подвести Эсташа к своей сабен, что не заметил, как на полпути, увидев лицо спящей девушки, тен Лоран вдруг споткнулся и с трудом удержал равновесие.
— Вот, взгляни. Что скажешь? Можешь сделать заключение сразу или требуется осмотр?
— Осмотр, — медленно выговорил защитник, присев на край кровати и склонившись к девушке, чье лицо казалось фарфоровой маской.
— Говори, что подать. Это же твой медицинский саквояж? Какие инструменты?
— Пока обойдемся без них, Олайош, — негромко ответил защитник, беря в ладонь тонкое запястье.
Переминаясь с ноги на ногу, Аллар в тревоге следил, как, полуприкрыв веки, Эсташ сперва слушает пульс, затем проводит ладонью над грудью и лицом Марионы. Когда тен Лоран обернулся, Олайош едва не подпрыгнул от нетерпения и страха. Друг казался таким сосредоточенным, между бровями пролегла глубокая складка.
— Что там? — решился спросить Аллар.
— Повреждение ауры. — Всего два слова, а сердце Олайоша уже готово было выскочить из груди.
— Серьезное?
— Очень.
— Причины? Ты видишь?
— Нельзя диагностировать. Не в ее состоянии. Их бывает множество, Олайош, вплоть до смертельного проклятия. Вероятно, у твоей супруги есть могущественный враг?
В первую очередь Аллар подумал об Орселе, но выносить приговор без доказательства не стал.
— Всякое может быть. Но раз мы пока не в состоянии докопаться до причин, оставим этот вопрос на потом. Насколько положение серьезно, Эсташ?
Друг не спешил отвечать, расстегивая манжеты и повыше закатывая рукава рубашки.
— Эсташ! — От волнения даже голос задрожал.
— В ауре почти не осталось целых фрагментов. Вся ее энергия и сила уходит, как вода сквозь пальцы. Три дня она продержалась исключительно за счет того, что еще очень молода и действительно физически здорова.
— И сколько? Сколько времени у нас есть?
Вместо ответа тен Лоран прижал пальцы к вискам девушки. Ноги уже не держали Олайоша, и он упал в ближайшее кресло, запустив пальцы в волосы. Умоляюще глядя на защитника, ожидал его вердикта.
— Пара часов.
У Аллара отнялся дар речи, и единственное, что он сумел выдавить:
— Ты успеешь?
— Сделаю все возможное.
Ему требовалось достичь высшей концентрации. На той стадии, в которой сейчас пребывала девушка, затянуть черные провалы светлой, но разорванной ауры можно было лишь с помощью истинной силы защитника. Только времени требовалось много, и на секунду нельзя было отвлечься. Если исцеляющая энергия ринется в нее потоком, то подобно нахлынувшему прибою разрушит еще сохранявшие целостность фрагменты, а если потечет тонким ручейком, не успеет скрепить их до того, как последние крохи жизненной силы утекут вовне. И невероятно трудно было скрупулезно выплетать нити нужной толщины, вытягивая осторожно, но быстро, чтобы они сплетались с ее собственными, перекрещивались, создавая ячейки, из которых могли образоваться новые фрагменты. После все должно было раскрыться защитной оболочкой, которая и называлась аурой. О том, что непроизвольно отторгать его силу девушка не станет, он догадался, едва ее пальцы потеплели от прикосновения его ладони и передачи первой порции энергии. Она могла принять. Внутренняя суть и чистота позволяли сделать это, что являлось хорошим предзнаменованием и в то же время предупреждением лично для него.
Еще войдя в комнату, впервые увидев ее лицо, он ощутил то самое чувство, которое на языке защитников называлось впечатлением. Эсташ точно мог сказать, что не был знаком с миловидной сабен Аллар прежде, но взглянул — и словно электрическим разрядом ударило, резко и наотмашь. На него нахлынули чувства, будто испытанные когда-то: узнавание, ликование, восторг. Вот она, не мираж, настоящая и живая. Душу затопило счастье, что она есть на этом свете. Но именно в тот момент, настолько же необычный для защитников, насколько уникальна для людей любовь с первого взгляда, он должен был подавить все чувства, отринуть и отгородиться. Равнодушие давало возможность сосредоточиться, а иначе за отведенное время он мог не успеть создать те связи, что удержали бы девушку в мире живых. Требовалось срочно закрыть основную брешь, а позже можно было день за днем «чинить» остальное. Щит не откликался, не работал вовсе, и пришлось прибегнуть к поистине титаническому усилию воли. Пришла пора начинать.
Этот голос слышался мне откуда-то из заоблачных высот, слишком далекий, но самый родной. Он вернул бы меня даже из-за межмирной черты. Мягкое звучание, тихие, но решительные интонации, неторопливая манера речи. Он казался давно забытым, но отчего-то звучал знакомо.
Как же хорошо было его слышать!
— Просыпайтесь, — негромко велел голос. Ласково, но требовательно, и, повинуясь ему, я открыла глаза.
Сперва все кругом застилала пелена, и я моргнула несколько раз, ощутив, как по щекам побежали слезы. Зато картина прояснилась: передо мной предстала комната, незнакомая, но очень светлая. Видимо, это свет от окна так бил по глазам, что захотелось отвернуться. Шея затекла и поворачивалась с трудом, а когда я взглянула в другую сторону, то увидела Его.
Эсташ.
Узнала сразу, хотя давно уже не могла нарисовать в памяти его облик.
Эсташ.
Приятное тепло бежало по телу от моей руки, сжатой в его ладонях, а я боялась поверить тому, что вижу его.
Он сидел, прикрыв глаза и опустив голову, а я все смотрела и смотрела, не смея даже моргнуть, опасаясь, что он исчезнет, не рискуя взглянуть куда-либо еще, только на него. Видимо, жадный взгляд, которым изучала каждую черточку знакомого и забытого лица из другой жизни, мог ощущаться даже физически, потому что ресницы защитника дрогнули и медленно поднялись. С каждым днем, проведенным в этой реальности, древняя магия, осуществившая невыполнимое желание, крала мои воспоминания и стирала черты бесконечно дорогого образа. Он неотвратимо ускользал, хотя каждый день все мои мысли были только об Эсташе. Я просыпалась и засыпала, мечтая о нем, и вот он поднял голову и посмотрел на меня. Какой необычный редкий цвет глаз, как темный аквамарин, и серьезное выражение лица, и мудрость, кроющаяся в каждой черточке, а еще легкая улыбка, изогнувшая уголки губ.
— Доброе утро.
По-настоящему, это все происходит по-настоящему?
Пальцы дрогнули. Нестерпимо хотелось прикоснуться к его лицу, но рука не слушалась. Тело было нечувствительно ко всему, но зато я могла смотреть. Я видела его здесь, совсем рядом, а его руки держали мою ладонь.
Эсташ.
Я все-таки моргнула, вновь стряхивая капли с ресниц, но это были уже не слезы, вызванные ярким светом, а совсем-совсем другие. Слезы по самому любимому, самому дорогому мужчине на свете, которого я все же увидела.
— Где-нибудь болит? Что вы ощущаете?
«Счастье» — хотелось мне ответить.
— Тепло, — прошептала совсем тихо. Ему даже пришлось наклониться, прислушиваясь, и одна прядь карамельных волос слегка пощекотала щеку, отчего я невольно зажмурилась.
Наверное, они стали длиннее, его волосы, и оттенок казался светлее. А от близости Эсташа на меня повеяло жаром полуденного солнца, раскаленного песка, засушливого ветра и окутало едва уловимым ароматом свежего бриза, как на море, цвета которого были его глаза.
— Хорошо. — Он снова почти незаметно улыбнулся, отстраняясь.
Ох, пожалуйста, не уходи!
Если бы могла, я протянула бы руки, удерживая его.
— Вы ощущаете энергетический поток, значит, пошли на поправку, сабен Аллар.
Сабен Аллар? Он всегда называл меня Мариона, а еще тэа Эста. Сабен… Прикрыв глаза, попыталась сдержать горький вздох. Сабен, потому что я теперь жена Олайоша, а они, наверное, так же дружат, и именно Аллар позвал Эсташа на помощь. Только что именно случилось? Почему все мои воспоминания как будто затянул туман?
Я ощутила его движение, испугалась, что Эсташ собирается уйти, и вновь подняла голову, позволяя себе поддаться слабости и открыто смотреть на него, не опустив глаз, даже когда поймала его ответный взгляд. Вряд ли прилично было вот так откровенно, без стеснения любоваться мужчиной, с которым в этой жизни мы даже не встречались. Но для меня это оказалось глотком чистого счастья. Эсташ был рядом, совсем близко, настоящий, живой. Только бы остался, побыл со мной хоть еще совсем немного.
— Как она? — прозвучал голос Аллара, стоявшего у двери. — Есть изменения?
Защитник секунду помедлил, словно не сразу услышал, а после повернулся к Олайошу.
— Взгляни, — отозвался он, и действительно встал, уступая свое место, а для меня не было мучительнее момента, чем этот, когда он отдалился, пусть и не ушел насовсем.
— Маришка! — Встревоженный Аллар, такой чудесный и добрый, пришедший на помощь в самый сложный для меня момент, склонился над постелью, а я желала его отодвинуть, потому что не могла видеть Эсташа. И пришлось снова зажмуриться, взять себя в руки и улыбнуться моему замечательному наставнику.
— Все хорошо, правда?
Он спрашивал не у себя и не у меня, а у того, кому в данный момент верил больше, чем собственным глазам.
— Правда, — ответил Эсташ.
— Спасибо. — Иногда одно слово может выразить все чувства разом и в нем сокрыто гораздо больше, чем в целой благодарственной фразе. — Спасибо, мой друг.
Маришка шла на поправку. Все самые дорогие, редкие капли и прочие лекарства, назначенные докторами, включая и светило из самой столицы, не шли ни в какое сравнение с опытом энсгара и силой истинного защитника. Посылая Эсташу свое письмо несколько дней назад, Аллар уже понимал, что лишь один целитель способен помочь дорогой его сердцу девочке. И теперь Олайош радовался, видя, как расцветают румянцем прежде бледные щечки, а потускневший взгляд разгорается ярче, наполняясь солнечными искорками. Усаживаясь в кресло неподалеку от кровати и задумчиво потирая подбородок, Аллар наблюдал за процессом лечения или, попросту говоря, в открытую шпионил за молодыми людьми.
Мариона оживала, стоило Эсташу войти в комнату. Несмотря на слабость, пыталась подняться на подушках, когда он садился рядом, точно каждый раз стремилась оказаться еще чуточку ближе к нему. Начав вставать с постели, она большую часть времени проводила возле окна, забравшись с ногами в глубокое кресло. Олайош подозревал, что вовсе не свежим воздухом девочка хотела подышать, хоть и была вынуждена последние дни проводить в своей спальне. Она ждала. Каждый раз Маришка смотрела на улицу с тайной надеждой увидеть еще издали фигуру защитника.
О чувствах девушки не догадался бы лишь слепой, а пара весьма проницательных глаз имелась не только у Аллара. Серьезный взгляд Эсташа на юную сабен Олайош ловил не раз. Всегда спокойный и прямой, без тени намека и флирта, а у Маришки из-за него розовым цветом полыхали щеки и подрагивали пушистые ресницы. Иногда Аллар замечал, как девочка начинает кусать губы, пытаясь совладать со своими чувствами, впрочем, безуспешно. Зато эмоций защитника ему не удалось прочесть ни разу. И несмотря на давнее знакомство, понять, что ощущал при виде его юной жены тен Лоран, Олайош пока не мог.
Прежде во время лечения Мариона засыпала, а Эсташ молча держал ее за руку и, казалось, изучал ее облик. Это был не сосредоточенный напряженный взгляд, способный выдать внутреннее волнение, а что-то сродни внимательному, задумчивому познанию и чему-то еще, непонятному, скрытому. Возможно, тен Лоран на всех пациентов так смотрел, пытаясь определить суть болезни или отследить улучшения. Олайошу было сложно сказать. Когда слабость начала потихоньку уходить и девушка перестала погружаться в сон, Эсташ стал заводить беседы на отвлеченные темы, а Маришка просила его рассказать о пустынях.
В первый раз защитник удивился: «Почему о них?» «Я там никогда не была», — пояснила девушка. И стоило видеть, как она его слушала. Свернувшись клубочком под одеялом, подложив под щеку свободную ладошку, опустив взгляд на их сцепленные руки, очень внимательно слушала. Олайош бы сказал, что ловила каждое слово. Редко когда ему доводилось встречать людей, действительно умеющих слушать, а не стремящихся завязать разговор ради беседы о собственных интересах. Впрочем, Эсташу удавались такие рассказы, Олайоша и самого увлекало так, что хотелось попросить еще. Иногда Маришка вставляла довольно забавные комментарии.
Однажды тен Лоран завел речь о забавном пустынном зверьке лопусе. «Лиловый мохнатый шарик на ножках», — охарактеризовал он безобидное создание, которое при любой опасности прибегало к маскировке. «Он забрался в мой тент и притворился пушистой подушкой. Я его обнаружил быстро, поскольку лиловых подушек с собой не вожу, но уходить он отказался напрочь. Вцепился в ногу всеми четырьмя палочками и висел так не меньше часа».
— Могу его понять, — сказала на это Мариона, а когда защитник в удивлении поднял брови, явно смутилась и сбивчиво пояснила, что под тентом комфортнее, чем в пустыне. Эсташ на это впервые улыбнулся. Не то чтобы он прежде ни разу не улыбался, но в тот раз улыбка была иной, теплой, открытой и без капли сдержанности. Олайош затаил дыхание в своем кресле, боясь шелохнуться и нарушить этот момент, вторгнуться в волшебство улыбки и ответного взгляда. Именно тогда, когда увидел ее глаза в ту минуту, он начал понимать, что в сердце Марионы поселилась не простая влюбленность молоденькой девочки во взрослого и красивого мужчину. Подобные эмоции легко разгораются и быстро угасают. Однако чувства, замеченные Алларом в Маришке, оказались настолько глубоки, что походили на подводную часть айсберга. При этом ни разу за все время она не позволила себе ни единой вольности и заигрываний, только бесплодные попытки утаить свою любовь от окружающих.
День ото дня Аллару все больше хотелось подробнее расспросить девушку о причинах, побудивших просить помощи и защиты, о самом Орселе, но пока лечение продолжалось, Олайош не рисковал приступать к разговору. Последний эмоциональный всплеск привел Маришку к затяжному сну, который едва не окончился трагически, поэтому Аллар выжидал, не забывая наблюдать.
Внизу хлопнула входная дверь, и сердце снова зашлось в груди как сумасшедшее. Я понимала, что это Он, даже не слыша шагов и традиционного приветствия, могла не знать наверняка, но чувствовала на интуитивном уровне. По мере моего выздоровления Эсташ все меньше времени проводил в особняке Аллара, однако сегодня супруг позвал его на обед, и защитник принял приглашение.
Как же я готовилась к этой встрече! Это был первый день, когда строгий энсгар позволил спуститься вниз. Ради такого события даже стол решили накрыть на террасе, с трех сторон окруженной красивым садом. Хотя особняк Олайоша не был слишком большим, его отличали изящество отделки и совершенно особый уют.
Огладив платье из шелка цвета темного аквамарина, я поправила волосы, отвела назад упавшие на щеки локоны, стиснула у груди ладони крепко-накрепко и несколько раз глубоко вдохнула.
Вниз сошла, когда мужчины уже сидели за столом. Имей я достаточно сил, птицей слетела бы на террасу, едва защитник перешагнул наш порог, однако слабость еще давала о себе знать. Все получалось слишком медленно, и пришлось уйму времени затратить на внешний вид, потому что очень хотелось выйти к ним красивой. Защитник все это время видел лишь бледную тень прежней Марионы, а теперь я немного окрепла. Разглядывая себя в зеркале, даже отметила, что к волосам вернулся блеск и у кожи пропал нездоровый синеватый оттенок.
Я вышла на террасу, как раз когда оба смеялись над какой-то шуткой и выглядели такими счастливо расслабленными в теплой дружеской атмосфере. Заметив меня, мужчины тут же поднялись, а Эсташ, оказавшийся ближе к двери, отодвинул для меня стул. С некоторых пор, когда перестала шататься точно пьяная, пытаясь преодолеть расстояние в несколько шагов, он без лишней необходимости даже не прикасался ко мне. Разве только во время лечения.
— Ай да Маришка, — с восторгом сказал Олайош. — Ты согласен, что моя сабен просто красавица, Эсташ?
— Я прежде не встречал более очаровательной девушки, — с улыбкой согласился защитник и убрал пальцы со спинки, стоило мне опуститься на мягкое сиденье. Только обнаженными плечами успела ощутить тепло от его близости, как оно мгновенно пропало.
Комплимент, вероятнее всего, был данью вежливости. Эсташ из нынешней жизни едва ли мог схватить на руки жену лучшего друга и целовать так, чтобы весь мир для нее поблек, став совершенно бесцветным, лишенным красок, но оттеняющим безликой серостью невыразимую сладость поцелуя. Однако несмотря ни на что его слова заставили смущенно покраснеть.
Для меня этот ужин прошел просто волшебно. Только к его концу сообразила, что Олайош с легкой улыбкой на губах молча попивает вино, а мы с Эсташем беседуем, причем на такие темы, которые я редко обсуждала даже с родителями. Например, о моей страсти ко всяким древним сооружениям. Я умудрялась заваливать защитника информацией об архитектуре, особенностях строений той или иной эпохи, а он, как ни странно, не скучал, делая вид, что ему интересно, но действительно слушал. В его спокойных ответах, пусть и не исполненных того восторга, что привносила в рассказ я, всегда крылось нечто большее, чем просто дань вежливости. Тен Лоран разбирался в этой теме в силу, я думаю, собственной эрудиции, но при этом демонстрировал явную заинтересованность.
И так на протяжении целого вечера. Мы находили общий язык, кажется, во всем, а в итоге Олайош перестал участвовать в диалоге, и заметила я это лишь тогда, когда Эсташ обратил внимание на молчание друга. Защитник неожиданно ответил совсем коротко и тоже взял со стола бокал, предпочитая пригубить вино, чем и дальше беседовать исключительно с чужой женой.
Я сразу сникла, а на ум пришли воспоминания о внутреннем щите, о нормах воспитания и прочих вещах, которые совершенно позабылись, когда «осталась с ним наедине», перестав замечать что-либо вокруг. Да, теперь я не в состоянии пожелать нам массу смертельных опасностей, которые бы привязали ко мне защитника. Но какое это имеет значение, если все равно не стала бы поступать так во второй раз. С ним мне будет мало любой привязанности, кроме любви той же силы, что горит в моем сердце. Я никогда не удовлетворюсь лишь заботой и нежностью, потому что хочу больше и знаю, насколько больше он может дать. И мне ничего не оставалось, кроме как, виновато взглянув на Олайоша, замолчать.
Аллар, наблюдая за беседующими молодыми людьми, подгадал момент и нарочно выдержал паузу, а они и не заметили. Причем оба. Теперь же, посматривая исподтишка, как защитник задумчиво прокатывает между пальцами гладкую ножку бокала, Олайош хитро щурился и притворялся, будто, отвлекшись на дегустацию вкусного напитка, совсем ничего не заметил. В голове он раз за разом прокручивал непривычное поведение Эсташа, который вместо обычного своего равнодушия проявлял чисто человеческие эмоции, как если бы его внутренний щит совершенно не действовал по отношению к Марионе. А учитывая, что в последние полчаса защитник ни разу не обратился к девушке «сабен Аллар», тут было над чем подумать.
Меня отправили наверх, когда ближе к концу вечера я ощутила сильную усталость. Эсташ мгновенно это заметил, просто бросив на меня мимолетный взгляд, и тут же поднялся:
— Вам нужно отдохнуть.
Аллар встал следом и подал знак слуге, который быстро подхватил меня под руку. Моего мнения не спросили, ведь еще не было случая, чтобы я оспорила рекомендации Эсташа. Сегодня впервые захотелось воспротивиться и не уходить. Мой внутренний протест в итоге вылился в ребяческую выходку, когда я якобы удалилась в комнату, а сама тихонько пробралась обратно, но вынуждена была остановиться на лестнице, услышав разговор мужчин. Тут же в итоге и присела, потому что усталость пересилила.
— Не стоит провожать меня до дверей, Олайош.
— Отчего же не проводить лучшего друга?
— Ты так уютно устроился в кресле с бокалом превосходного вина, что поднимать тебя — сущее преступление.
— Намекаешь, будто я вконец разленился и даже не оторву свой зад от кресла? Да у меня столько сил, что горы способен свернуть! С молодой женой не стоит терять форму.
После этой фразы в холле повисло молчание, а я впала в состояние, близкое к шоку. Что такое Аллар сказал?
— Твоей очаровательной жене, — наконец ответил защитник, проигнорировав последнее высказывание, — более не требуется переливание силы. Достаточно хорошего питания и прогулок на свежем воздухе, она теперь способна восстановиться самостоятельно.
У меня невыносимо закололо в груди. Он прощается? Он уходит? Эсташ больше не вернется сюда? Зажмурившись, прижалась горячим лбом к прохладному столбику. Зачем ему возвращаться, если жена друга выздоравливает? Его где-то там ждет собственная невеста, и официальное объявление о помолвке не за горами. В этой зыбкой реальности я точно знала одно: защитник не нарушит данное слово.
— Все благодаря тебе. И даже представить себе не можешь, насколько я благодарен за помощь. Ты не только Маришку спас, но и меня. Спасибо.
— Не стоит. — Ответ защитника прозвучал спокойно и как-то даже обыденно.
— Понял, понял. Ты никогда не любил слушать благодарностей в свой адрес. Да и время не стоит на месте, следует двигаться вперед и все такое. — Он негромко посмеялся, а мне подумалось, уж не перебрал ли Олайош вина за ужином. — Мы многим обязаны тебе, Эсташ, правда, даже не отрицай. Прекрасно понимаю, что в нашем городке энсгара более ничего не держит, но очень прошу прийти в гости в воскресенье. В последний раз. Это будет важный день. Понимаешь, из-за отношения родителей Маришки к нашему браку вся церемония была проведена тайно и до сих пор моя жена не представлена соседям и свету. Необходимо устроить в ее честь, раз здоровье позволяет, настоящий прием, чтобы девочка заняла достойное положение и чтобы не дай Цахарис не поползли слухи. Не обижай нас отказом.
Эсташ в ответ промолчал, но, наверное, кивнул, потому что Олайош сказал:
— Будем тебя ждать.
Для кого и зачем устраивался этот прием? Аллар объяснял — ради меня, чтобы в свете не ходили толки, а мое имя не мешали с грязью. И только когда наш дом уже начал заполняться гостями, а служанка заколола на голове последний локон, заглянувший в спальню супруг признался, что пригласил даже ж моих родителей.
— Как? Зачем?
— Вот удивляешь, Мариша, они ведь родители! Еще будет пара представителей известных в свете журналов, я также пригласил сенатора…
— Орселя?
Мне стало дурно.
— Да, но он отказался, причем весьма категорически. — Олайош довольно потер руки и разве что не похихикал. — По его ответу даже создалось впечатление, будто сенатор зол на меня. Однако это и хорошо, Маришка, теперь внимание одного конкретного поклонника тебе не грозит.
— Но вдруг Зме… Астаил от злости…
— Отомстит?
— Да.
— Поверь мне, девочка, портить отношения с твоим отцом ему пока невыгодно, ведь имя моего рода тоже имеет кое-какой вес. Он хотел неплохо устроиться, получив тебя и приданое, но сейчас с законом повременит, иначе ведь и сам лишится возможности получить рудник в личное пользование. Змей Астаил начнет продумывать другие варианты, а мы тоже не будем сидеть сложа руки.
— Спасибо, Олайош! Не представляете даже, что вы для меня сделали.
— Так ради тебя и стараюсь. Кхм, о чем еще забыл сказать? На сегодня запланированы развлечения, в поместье приглашены артисты. Они обещали захватывающий номер с дикими животными. Полагаю, гостям понравится.
— Полагаю.
Воодушевления Аллара я не разделяла, в конечном счете было все равно, что понравится гостям, половина которых была мне неизвестна. Старательно готовилась я к этому празднику только ради последней встречи с Эсташем.
— Олайош, — скомкала конец красивой ленты, завязанной на поясе в роскошный золотой бант, — мы же не забыли пригласить невесту Эсташа, а то…
Весь вечер набиралась сил, чтобы встретиться с этой девушкой, и сейчас кое-как смогла выдавить из себя вопрос.
— Чью невесту? У него нет невесты.
— Но вы говорили о помолвке, и в журнале я читала про главу рода…
— Так вот что ты решила! — Олайош смотрел на меня и улыбался. — У защитников, Маришка, титул наследуется от старшего в роду. Когда отец братьев тен Лоран постарел, ответственность за семью перешла к Эсташу. При обычном положении дел так бы и осталось, но мой добрый друг — энсгар, а этот дар один из самых редких. Когда было принято решение начать исследование пустынь и расширить территорию Кенигхэма, Эсташ вызвался поехать, и в этом случае появилась очень веская причина передать главенство над родом. В общем, помолвка у младшего брата, а не у старшего.
Не у старшего?!
Аллар внезапно вытащил из моих рук скомканную ленту и принялся сам перевязывать бант, рассуждая так, словно не замечал моего состояния.
— Не будь род тен Лоранов богат, Эсташ не смог бы свободно распоряжаться собой, и уж точно не переложил бы обязанности на брата, но, к счастью, он волен выбирать и предпочел светской жизни спасение жизней первооткрывателей. Там, знаешь ли, суровые условия в этих пустынях. Ну вот, готово, Маришка, пора нам спускаться. Позволь заметить, что своей красотой ты сегодня всех затмишь.
Столы были накрыты в саду, между ними прогуливались наряженные гости, день клонился к вечеру и полуденный зной сменился приятной прохладой. Впрочем, лето потихоньку подходило к концу, хотя казалось, что оно бесконечно. Мне довелось прожить за это время две жизни, полюбить и испытать невероятную боль потери, почти погибнуть самой и снова спастись, вырвать у судьбы жизнь любимого человека и расплатиться за нее правом быть рядом с ним. Он полюбил меня в той жизни, я любила его в обеих.
Сколько же всего случилось за одно короткое лето…
— Дорогие друзья, рад, что вы смогли посетить нас сегодня!
Я обнаружила, что уже сижу во главе стола рядом с Олайошем, и сейчас супруг поднялся, держа в руке бокал со свадебным вином.
Аллар нарочно привел меня перед самым началом, чтобы не пришлось общаться с гостями отдельно. На другом конце стола я заметила родителей, сидевших с непроницаемыми лицами, Роберта и еще нескольких знакомых. По организации весь прием очень походил на те, которые следуют сразу за официальным бракосочетанием.
— Позвольте представить всему свету в вашем лице мою супругу, сабен Аллар, самую очаровательную девушку в Кенигхэме, которая сделала меня счастливейшим из смертных. Предлагаю поднять бокалы за здоровье моей жены.
С этого начался ужин, в конце которого даже родители заметно расслабились, отведав винных запасов Олайоша. Разговоры становились все громче, то и дело долетали шутки насчет молодоженов, в конце концов, гости развеселились настолько, что принялись желать продления замечательному роду Алларов.
Я сидела молча, заученно улыбалась, чтобы не ставить супруга в неловкое положение отсутствующим или печальным видом, и старалась реже смотреть туда, где находился приглашенный на прием защитник.
— Дорогие друзья! — Раскрасневшийся оживленный Олайош взмахнул рукой, привлекая внимание присутствующих. — Сегодня вместо традиционного бала, который я отменил по причине нездоровья моей сабен, запланировано потрясающее представление.
В ответ на заявление довольного Аллара послышался громкий рык. Гости привстали с мест, выглядывая за нашими спинами что-то явно интересное, даже мне стало любопытно, и я обернулась.
На специально расчищенной площадке была сооружена высокая сцена, и теперь на нее артисты выкатывали клетки со зверями. Хотя я бы назвала их чудовищами, настолько страшными показались мне представители дикой природы. Помню, что о некоторых читала в книгах еще в детстве. Они чаще описывались в сказках, а вот наяву подобные экземпляры не встречались даже в зоологических парках. Слишком опасны они были и почти не поддавались дрессировке. Оставалось только удивляться, как артисты умудрились отловить хищников, и задаваться вопросом, какие номера они с ними подготовили. Судя по всему, выступление каждого из зверей обошлось Аллару в баснословную сумму.
Когда клетки установили, заиграла веселая музыка, а на середину сцены вышел ведущий и, скорее всего, руководитель труппы. Он кратко рассказал о каждом из запертых за магической решеткой животных, напугал нас жуткими подробностями о ядовитых клыках, смертоносных когтях и даже убийственной силе взгляда хищников, после чего поклонился и позвал на сцену… меня.
Я в шоке посмотрела на Олайоша.
— Давай, Маришка. Этот праздник в твою честь. Не бойся, они профессионалы, и мне даны безусловные гарантии, но я позаботился о дополнительной защите.
— Так вы это нарочно? — негромко спросила, когда Аллар брал меня за руку и подводил к сцене. Он выглядел совершенно расслабленным, в то время как я ощутимо напряглась.
— Конечно. Необходимо поразить всех присутствующих, пускай они потом разносят слухи, превознося смелость юной сабен и захлебываясь восторгом. В тебя влюбится весь свет, Маришка.
Ох, Олайош! Не нужна мне любовь всего света. И ничего не нужно. Теперь, когда родители в безопасности, мне не грозит замужество с ненавистным Змеем, а сердце Эсташа недосягаемо и надежно закрыто щитом, пришло чувство опустошенности и безразличия. Может, затем мудрый наставник задумал это представление, чтобы меня встряхнуть, заставить хоть чуточку ощутить вкус к жизни? Когда еще, как не вблизи от пусть и эфемерной, но опасности, почувствовать его?
— Поднимайтесь, сабен Аллар, — подал мне руку улыбчивый организатор, — садитесь на этот стул.
Я устроилась на круглом сиденье, крепко вцепившись в него пальцами и ровно держа спину. Наверное, не настаивай на моем участии супруг, точно бы отказалась, но Олайошу я доверяла безоговорочно. На сцену вышло еще несколько артистов, каждый из которых подходил к клетке со своим зверем, а ведущий взмахнул руками, сотворяя сложный пасс, после чего мой стул медленно воспарил вверх и завис на расстоянии чуть выше человеческого роста. Ахнув, я крепче впилась пальцами в сиденье и поджала ноги, скрытые длинным подолом праздничного наряда.
— Смертельный номер, друзья! — объявил устроитель леденящего кровь представления. — Юная девушка в объятиях хищников!
Что?! В каких объятиях?
Зрители взволнованно загудели. Я видела, как они покинули места за столом и подобрались ближе к сцене, а после объявления ведущего резко отступили все, кроме моих родных, Олайоша и хмурого защитника.
Я бы на месте Эсташа тоже хмурилась. Едва энсгар меня вылечил, как отчаянный Аллар тут же подсунул под нос хищникам.
— Не волнуйтесь, — поднял руки ведущий, — это абсолютно безопасно. Сцена окружена сильнейшей защитой, а девушка под надежной охраной.
Он указал на своих помощников, которые — Цахарис! — принялись отпирать клетки с чудовищами.
Едва щелкнули засовы и дверцы отворились, как артисты, включая и ведущего, отступили за некую черту, внезапно ставшую зримой. Она отсвечивала бледно-зеленым и по форме напоминала круг со мной в центре, а внутрь его как раз и были открыты дверцы клеток. Хищники беспрепятственно выходили наружу, и я еще сильнее поджала ноги, раздумывая, могут ли они допрыгнуть на такую высоту и стащить меня со стула.
Совершенно бессознательно отыскала среди лиц, застывших по ту сторону мерцающей защиты, Эсташа. Он по-прежнему стоял неподалеку от сцены. Поза расслаблена, брови больше не хмурились. Совершенное внешнее спокойствие и полный контроль. Недавнее напряжение тут же отпустило.
Однако к чему Аллару подобные выдумки? Нельзя было показать представление без моего участия?
Чудовища, вышедшие из клеток, оказались прямо подо мной. Артисты выстроились по ту сторону защиты, попеременно поднимая правую руку. По взмаху каждой новой ладони (отсюда мне было хорошо видно, а вот зрителям все закрывала защита и казалось, будто хищники повинуются исключительно воле дрессировщиков) в животное ударяли зеленоватые искры, и боль от магического удара заставляла совершать то кувырок, то подниматься на задние лапы, то вдруг оглушительно рычать так, что закладывало уши.
Нужно заметить, что уловка Аллара все же здорово меня встряхнула, по крайней мере, от апатии следа не осталось. Наблюдение с высоты за номерами, исполняемыми опасными хищниками, здорово щекотало нервы, причем не только мне. Стоило очередному «артисту» подпрыгнуть на определенную высоту, оказавшись таким образом ближе к стулу, как зрители ахали. И наконец по периметру круга загорелись пять огненных колец, почти на том же расстоянии от помоста, на котором зависла и я.
Пальцы, цеплявшиеся за стул, уже затекли, и было страшно свалиться в самый ответственный момент, я только надеялась, что даже на этот случай у артистов все предусмотрено. Ведь выполняли же их команды такие ужасные чудовища.
— Оп! — Пять рук резко взметнулись вверх, более яркие искры заклинаний ударили по зверям, и те, почти синхронно издав громкий рык, распластались в прыжке, вытянув передние лапы и послав гибкие тела сквозь кольца. Они прошли через огонь так ловко, что даже не опалили своей шерсти.
Я выдохнула, а зрители радостно зааплодировали. Вот теперь меня уже должны были снять отсюда.
— Большое спасибо, большое спасибо, — раскланивались артисты и ведущий. Все были ужасно довольны, что представление прошло гладко. Я же абсолютно не ожидала увидеть, как одно из по-прежнему горевших колец вдруг сорвется вниз.
Громко взвизгнула, когда оно упало на голову одного из чудовищ, припалив мохнатые уши, а тот, взвыв от боли, вцепился когтями в своего соседа. Клубок рычащих монстров покатился по сцене, натолкнувшись на зеленую стену, посыпались искры, попавшие на шкуру остальных трех хищников, и внизу все смешалось. В этот самый момент невидимые плетения, что держали мой стул, лопнули.
Помню, как, летя к помосту, успела подумать: «Ведь не могло желание из прошлой жизни переместиться в эту?» Я не ударилась всем телом о доски только потому, что меня подхватило у самого настила, но человеческий крик привлек внимание разъяренных хищников. Оторвавшись друг от друга, они направили ярость против представителя поработившего их рода и разом повернулись ко мне. Одновременно с их броском послышался звон разбитой защитной стены, вокруг вспыхнул огненный контур, а зверей расшвыряло в разные стороны.
Не успев ничего сообразить, я только ощутила, как меня подхватили и крепко сжали до боли знакомые руки, а за объятием последовал головокружительный полет.
Паника и смятение, воцарившиеся в рядах гостей, совершенно не заботили в данный момент Олайоша. Подав знак артистам, которые до этого с нарочитой беспомощностью следили за беснующимися зверями, а теперь вдруг очень слаженно накинули на них магические арканы, он запрокинул голову, наблюдая, как принявший истинный облик защитник уносит в ночное небо его Маришку.
— Сработало, — чуть слышно прошептал Аллар.
Он спрятал улыбку, прикрыв рукой рот, в то время как зверей запирали в клетки, а гости медленно приходили в себя. Да, из присутствующих на помощь девушке бросились только родные и опередивший всех в молниеносном прыжке тен Лоран, остальные в ужасе отшатнулись. Но ведь именно на это и рассчитывал Олайош. Более того, не зря приглашенные артисты оказались поистине сильными магами, ту защитную стену, что взмахом руки расколол Эсташ, не под силу было преодолеть даже Аллару.
Рисковая была комбинация. Не в том смысле, конечно, что Маришка могла пострадать. С ее очаровательной головки и волосок бы не упал, но ведь не напрасно Олайош все это время беспощадно играл чувствами защитника, скрыв от друга истинные причины женитьбы. Не впустую он тщательно анализировал каждый жест и каждую фразу Эсташа. Не просто так выводил друга из себя грубыми намеками и дурацким бахвальством, приравняв обладание женщиной владению ценной вещью. А потом, в самый ответственный момент, вдруг оказался неспособен защитить свое сокровище. Да, не зря он разыграл сложнейшую партию, уповая лишь на то, что инстинкты победят, а слабость пересилит все.
Бесспорно, это была сумасшедшая затея. Ради нее Олайош притворялся пылким влюбленным весь вечер и предусмотрел даже присутствие представителей известных журналов, которые завтра должны были растрезвонить о вопиющем событии. Но разве мог он поступить иначе? Ведь этот брак оформили по закону, а расторжение его, согласно суровым правилам их общества, влекло несмываемое клеймо на репутации женщины. И только обыграв будущий развод подобным образом, он сохранял честь Маришки неприкосновенной. Теперь никто не удивится расторжению брака, ведь сердце Аллара разбито. А как иначе? Лучший друг украл и унес красавицу-сабен в самый разгар свадебного приема на глазах у представителей высшего света, у всей элиты, собравшейся в этот вечер в особняке. Никто и сообразить ничего не успел.
Маришка молодец, не подвела. Он знал, что она выдержит нелегкую роль счастливой невесты до конца и ради него не покажет виду, сколь мучителен для нее этот прием. Она отважная, его маленькая тэа, и как никто другой подходит Эсташу. Впервые увидев их вместе, он сразу это понял.
«Надеюсь, вы меня простите за тяжелые минуты, — про себя попросил Олайош. — Нелегко было играть вашими чувствами, но как иначе я мог устроить это к счастью для всех?»
Тен Лоран не поддержал бы авантюрного плана и не позволил Аллару подставить едва поправившуюся Маришку под удар. Зато теперь девочка ни в чем не виновата, да и защитнику все простят месяца так через два. Мужчинам в их мире проще жилось, тем более истинному воину и представителю старейшего рода. Вот тогда Мариона с Эсташем смогут вернуться.
Аллар пристально вгляделся в темное небо, в котором теперь и светящейся точки не было видно. Пожалуй, Эсташ уже разгадал его задумку.
— Не вернет, — хмыкнул про себя Олайош, а опуская голову, поймал гневный взгляд сабен Эста, у которой на лице был написан вопрос: «Что здесь, Цахарис вас дери, происходит?!»
Кажется, наступил момент платить по счетам.
Опустившись на каменную ровную террасу, защитник поставил на ноги свою хрупкую добычу. В его руках Мариона успокоилась совершенно, и более он не ощущал волн паники и страха. Однако именно сейчас, как никогда прежде, Эсташ хотел придушить старого друга. Как мог Аллар закрыть ее, беззащитную и бесконечно доверчивую, в центре страшной западни, как посмел напугать так сильно!
Посмел…
Это слово крутилось в голове Эсташа, заставляя его усомниться в собственном здравомыслии. Супруг смеет принимать решения, в его руках забота о жене, однако же — посмел.
Едва отпустив девушку, защитник отвернулся, пусть и не нашел в себе сил отступить от нее хоть на шаг. Желал утихомирить собственные чувства, усмирить огонь, а заодно понять, как в один миг перешагнул через незримую черту. Эта грань отгораживала все, что люди называли принципами или нормами. Для защитника это было сродни части его самого. Он просто жил правилами, как живут порой собственными желаниями и стремлениями. Его воля всегда оказывалась крепче любых испытаний, и следовать тому, что верно, было так же необходимо, как свободно дышать. А потом вдруг эту опору смело в один миг чем-то гораздо более сильным, чем-то неподдающимся определению и особенно контролю.
С первого момента, как увидел, в нем возникло это иррациональное, непонятное чувство. Мариона изначально воспринималась им совершенно невероятным образом. Он знал ее и чувствовал, понимал на истинно глубоком уровне и принимал, как мог принять только самое необходимое и близкое существо на свете. Какие бы объяснения защитник ни искал, они не помогали разгадать загадку собственного сердца. Воспринимать чужую жену, жену лучшего друга, как свою и только свою женщину, казалось сумасшествием. Он ведь запретил себе даже думать, но был неспособен запретить чувствовать. Готов был уйти… А потом был ее крик, его бросок и первый миг безумства и полной потери контроля над собой, когда он похитил девушку на глазах у всех. И затем полет. Долгий полет в бархатной ночной тишине, с редчайшей в мире драгоценностью в руках, возможность подумать над тем, что произошло, проанализировать и разложить на детали.
И все же, если бы он увидел сейчас Олайоша…
Эсташ выхватил меня из-под носа рассвирепевших зверей и поднял за пределы разбитого оградительного круга, но вместо того, чтобы опустить подальше от сцены, взлетал все выше и выше в темное небо. Когда я совсем перестала различать внизу очертания земли, наконец осознала — защитник и не думал возвращаться. Он прижимал меня крепко к себе, а огненные крылья несли нас прочь, куда, я и сама не понимала.
Время перестало существовать, и не скажу точно, сколько прошло с момента, как покинули особняк Олайоша, и до минуты, когда внизу показалась темная гладь воды и пенные шапки, серебрящиеся под светом луны. Отдаленный гул бьющихся о камни волн сообщил, что где-то впереди находится остров или, возможно, риф, однако это оказалась выросшая посреди моря скала с замком-башней на вершине.
Эсташ опустил меня на террасу, окруженную высокой балюстрадой, и отвернулся. Я видела, как его пальцы крепко сжали каменные перила, но не могла понять, о чем он сейчас думал. И неожиданно меня охватило волнение — а вдруг это сон? Один из тех, что видела на протяжении бесконечных ночей, после того как очнулась в новой реальности. Мне захотелось прикоснуться, но было страшно, я желала спросить: «Ты настоящий? Не исчезнешь, едва открою глаза?», — но звук голоса мог заставить меня пробудиться. Эсташ, Эсташ! Ты действительно украл меня на глазах стольких гостей из дома лучшего друга? А может, я очнусь сейчас, а кругом снова тишина и пустота, в которой тебя нет, жизнь без смысла и искры самой жизни? Ответь мне, пожалуйста, ты настоящий?
Он слышал, как она тихо вскрикнула, и мгновенно развернулся, но тут же замер, опасаясь спугнуть странное наваждение.
На нежной коже танцевал огонь, выводя затейливые красивые линии на руках, открытых плечах, вдоль тонкой шеи. Одна за другой пламенеющие черты складывались в схематичное изображение крыльев. Ярко полыхнули невидимые прежде брачные рисунки, стираясь, растворяясь контур за контуром. Вспыхивая под танцующим пламенем, они исчезали без следа.
«Метки пропали», — глухо прошептала она, подняв голову, глядя прямо на него с каким-то отчаянием, с недоверчивой радостью и робким пугливым ожиданием чуда в глазах. Она смотрела…
Я смотрела на него и любовалась. Пускай дар жрицы был утрачен, но принимать его истинный облик оказалось ни капельки не страшно. Сложно было осознать столь совершенную красоту огненного воина, которая подернулась плотной пеленой забытья, как и все драгоценные воспоминания в этой жизни, как память о поцелуях и облике самого Эсташа. Я его не знала, не помнила и не умела забыть.
Между нами повисла тишина. Мы стояли в шаге друг от друга. И танцующие огоньки, которые, казалось, были повсюду на моем теле, покалывая и грея щекотным теплом, стирали все метки, проявившиеся после принесения брачной клятвы. Даже фамильное кольцо под действием лизнувшего его пламени потускнело, утратив свою силу. Когда-то похожим образом и подарок Орселя — символ нежеланной помолвки — тоже лишился охранительной магии. Признавая, отмечая свою жрицу, огонь защитника не допускал над ней чужой власти. И возникло чувство, словно очистилась и теперь имею право написать эту жизнь с нового листа. Но я ждала слов Эсташа. Мне необходимо было услышать ту фразу, которую он желал сказать первой.
Все знаки сошлись воедино, а он уже перестал верить, будто эта встреча возможна. Поврежденная аура, способность наблюдать за защитником в истинном облике и огонь, отметивший свою единственную. Его жрицу! И не было сил для слов, и молчание повисло в воздухе, окутав незримым палантином. Сердце снова сжимала давняя обреченность — проснуться и понять, что этого нет, а есть одиночество, всегда, из века в век, в бессмысленном поиске. И ему необходимо было прикоснуться и почувствовать, что она настоящая.
Я задрожала от огненного прикосновения. Он протянул руку, кончиками пальцев провел по щеке, очертил, исследуя, контур губ. Мне невозможно было удержаться, безумно хотелось подняться на носочки, обхватить его за шею…
Я качнулась вперед, потому что за спиной сомкнулись невероятные сверкающие крылья, и расстояние между нашими телами сократилось до короткого вдоха, когда грудь наполняется воздухом и вдруг касается его груди. Я ощущала его тепло, а подрагивающие пальцы неподконтрольно мне пробежались по золотистым полупрозрачным перышкам. Чистейшая, оттого пугающая энергия, такая теплая, мягкая со мной и неспособная обжечь. Скрестив ладони на твердой груди, слушала его сердце, чувствовала его губы пускай на расстоянии, но совсем близко. Трепет и слабость в каждой клеточке отдавались в теле дрожью предвкушения, а мурашки щекотали кожу там, где ее касалось его дыхание.
И так мы стояли, не шевелясь, в волшебной сверкающей тишине, нарушаемой лишь шепотом волн.
— Я помню тебя, — вплелся в этот шепот его тихий голос. — Не знаю откуда. Словно жизнь за жизнью видел во сне.
Первые слова, которые ждала. Слова, покачнувшие мир, ставший совсем зыбким и неустойчивым, из-за них задрожала и зазвенела моя маленькая вселенная, центром которой был Он. Я за его жизнь отдала все, что имела, и не искала в ответ награды, благодарности или даже любви, а Эсташ… Эсташ меня не забыл. Века спустя…
Сердце колотилось и колотилось в груди так сильно. Ему стало в ней совсем тесно.
— Мэйэлит.
Я вздрогнула, чувства стеснились внутри. Нахлынула волна горького счастья. Волшебное обращение, в котором заключалось столь много, кольнуло давним воспоминанием, болью далекой потери и счастьем нового обретения.
Этот миг, с которого следовало начать свой рассказ, наступил. Я должна была поведать об утраченном даре и цене, заплаченной за новую жизнь, но запрокинула голову и увидела его невероятные глаза. Я позабыла слова. Он смотрел, он так смотрел…
Эсташу не нужны были объяснения, не требовались лишние фразы, он сам произнес главное:
— Стань моей. Скажи «да».
Я и на миг не задумалась.
— Да.
Ладони резко закололо и тут же схлынуло, оставив после себя покалывающее тепло. Четкие контуры крыльев проявились, засветившись под кожей.
— Они словно брачные мет…
Эсташ прервал мою речь. Губы опалило, раскрыло и смяло в самом чувственном, самом яростном поцелуе, и я едва удержалась на ногах, крепко обхватив мужчину за шею.
Никогда даже представить не могла, будто может быть что-то, способное затмить чистую магию его поцелуев. Я оказалась не права. Это была лишь малая толика удовольствия, которое возможно испытать, отдавшись любимому мужчине не только телом, но и всем сердцем и душой.
Я узнала, как ласки, предваряющие физическое единение, способны распалить огонь, более яростный, чем тот, которым горишь, лишь предвкушая удовольствие. Поняла, что, испытав нечто подобное, начиная с первого прикосновения к обнаженному телу, как к отражению твоей полностью обнаженной перед ним души, заканчивая мучительно-сладким выдохом в момент удивительного наслаждения, никогда-никогда больше не сможешь принадлежать только себе. Когда ты — существо из двух половинок, одной себя становится слишком мало.
Спокойная блаженная расслабленность пришла на смену огненному вихрю чувств. Глядя прямо перед собой, я ничего не могла различить. Перед затуманенным взором проносились картины, от которых тело снова покрывалось мурашками, а я не переставала повторять про себя: «Неужели так бывает?» Чувствуя руки Эсташа, его ласковые объятия, тем не менее вдруг перепугалась, что это все сон, и резко повернулась на бок. Прикоснулась к нему, наблюдая, как снова взлетают, чуть дрожа, усталые ресницы, погладила черты любимого лица.
Реальность. И он настоящий!
Продолжая изучать безумно дорогой облик, словно мне не хватило для этого прошедших секунд, минут или часов, а может, вечности настоящего волшебства, я дотронулась до татуировки на его груди, и она полыхнула жаром, когда провела пальцем вдоль плавных линий. Потянувшись, коснулась ее губами даже без толики смущения и ощутила, как Эсташ вздрогнул.
— Ой! — Я мгновенно очутилась на спине, пальцы переплелись с его пальцами, ладони оказались прижаты к постели, а карамельные волосы щекотали лицо. Замерев под взглядом искрящихся глаз, в которых снова бушевал аквамариновый шторм, шепотом спросила: «Нельзя трогать?»
— Можно, — ответил он и вернул поцелуи, от которых вздрагивать пришлось уже мне.
Сколько бы это ни длилось, я желала повторения. Зациклить время и круг за кругом быть с ним здесь, сейчас, всегда. Мне не довелось прежде узнать, что чувствуешь, когда страсть в отношениях на пределе, но интуиция говорила: «С любимым человеком только так». Словно магический фейерверк в голове, искорки по венам и коже, наслаждение, от которого внутри тепло, и оно разбегается по всему телу, и так волшебно и хорошо. Можно ощутить каждую клеточку, изведать чудесное чувство обладания, но не описать словами того, что дано испытать. Не просто прикосновения, но все вместе: запах, звук голоса, пьянящие стоны, касания рук, ощущения доверия и желанности, твоей необходимости для него и восторг, когда устремляешься вперед, чтобы познать миг полного единения. А после него наступает эйфория, настоящее наваждение приятных эмоций, в висках пульсирует кровь, дыхание учащается, пульс стучит в голове и звенит в ушах, и вдруг миг, когда напряжение отпускает…
Раз за разом, снова и снова, как бесконечный, неразрывный круг времени. Пока усталость не шепнет ласково, что этот цикл не разорвать, а проникшая в самое сердце уверенность, подсказанная его словами, убедит больше не бояться. Можно, теперь можно отпустить все тревоги и печали, позволить себе тихо и уютно уснуть в самых нежных в мире объятиях.
Любуясь умиротворенным личиком заснувшей на его груди Мариши, Эсташ очень осторожно привстал, боясь побеспокоить. Узкая ладошка соскользнула вниз, а девушка шевельнулась, но не пробудилась. На розовеющих припухших губах расцвела теплая, как солнечный лучик, улыбка.
Еще немного приподнявшись, дав крыльям пространство, чтобы расправиться, он меняющимся зрением любовался спящим сокровищем. Истинный взгляд открывал в ней ту же суть, что видели глаза человека.
По телу защитника огненными мазками разливалось жидкое золото, сияние разгоняло полумрак комнаты, а крылья, раскрывшись, подняли теплый ветерок, смахнувший с бледного виска приставший к нему локон. Она была еще слаба, но так отчаянно не желала засыпать, не догадываясь, что его внутреннее пламя разгорается лишь сильнее от каждого прикосновения, слова и жеста. И все же усталость взяла свое, забрав ее сознание в царство сна, оставив защитнику время тихого единения с древней, словно сам мир, клятвой.
Крылья скользнули по чувствительной, тут же покрывшейся мурашками коже, по согнутой в колене ноге, белоснежному бедру и гладкой спине. Укрыли полностью, пряча от всего света обнаженное тело той единственной, кому он мог принести клятву. И слова на древнем языке зазвучали тихо-тихо, чтобы не нарушить ее покой. Постичь их смысл было дано только тем, кто понимал речь истинных, а передать или перевести на человеческий язык главную суть оказалось бы очень сложно. Однако для умеющих слушать, умеющих видеть не глазами, но сердцем они прозвучали бы так:
Мэйэлит. Его любимая, единственная.
Стихли слова, погас огонь, а Мариша крепко спала, не зная о свершившемся древнем таинстве.
— Пора возвращаться, — сказал супруг, присев за спиной и обняв меня за плечи.
Супруг! Какое волшебное слово.
— Уже? Но ведь так мало времени прошло.
По моим ощущениям, дня три, не больше, минуло с момента, как Эсташ принес меня в замок.
Раскрыв ладонь, защитник показал мне маленький фиолетовый цветочек, проросший из круглой луковицы.
— Ему, — указав на нежные раскрытые лепестки, произнес Эсташ, — требуется три месяца, чтобы зацвести. Я нашел один в саду на второй день. Знал, что перестану замечать время.
— Три месяца? — Это оказалось неожиданно. Бесспорно, я не считала дни, но внутреннее ощущение должно было подсказать, наверное. Мое чувство времени не подало даже намека. Мы в замке были только вдвоем целых три месяца, и все же этого не хватило.
Я поболтала ногами в теплой воде, подняв фонтан соленых брызг, и вздохнула. Возвращаться и правда пора, а не хотелось. Каждый день проводить только с Эсташем было сказочно. Мы гуляли в саду, вместе готовили. В погребах замка магически сохранялись долгое время любые продукты. Мой муж умел делать вкусные блюда, которые он называл походными, а я под его контролем только раз пересолила обед (просто Эсташ в тот момент мне улыбался). Еще купались в гроте, вода в котором оставалась неизменно теплой. Защитник окружил естественный бассейн, вымытый морем, особенной магической преградой, чтобы хищные рыбы не заплыли или я ненароком не простудилась. Как энсгар он был очень строг. Не разрешал бегать босыми ногами по холодному каменному полу, сидеть на террасе, продуваемой морскими ветрами, в одном легком платье и купаться в холодной воде. Он считал, мне легко простудиться, поскольку организм находился в процессе восстановления. Я вела себя, конечно, послушно, но иногда нарочно дразнила, чтобы он меня поймал и согрел.
День за днем я все больше узнавала любимого мужчину, понимала, какой он не только в подвигах, в скитаниях или сложных ситуациях, но и в быту, в повседневной жизни. А был он замечательным во всем. И разговоров наших мне всегда было мало (как и поцелуев), и хотелось узнать (получить) еще больше. И помимо того что оказалась до звездочек в глазах влюблена в супруга, я безмерно обожала его крылья. Как Эсташ терпел все мои изъявления симпатии к ним без единого слова жалобы? Я и гладила, и перебирала перышки, и обнимала. Садясь рядом, расправляла кончик крыла на коленях, принимаясь водить по светящимся пушинкам ладонью. Тискала, дергала, целовала. И хоть бы раз он пожаловался и попросил оставить такие нужные ему крылья для наших потрясающих полетов. Защитник никогда не возражал против любой моей исследовательской деятельности, а если уж дергала слишком сильно, молча подгребал меня ближе, усаживал на колени и закрывал со всех сторон светящимся теплым щитом, чтобы я чуть-чуть посидела спокойно. Но тихонько сидеть так близко к нему не выходило. Набравшись сил после болезни, я с удовольствием тратила их на мужа. И хотя открыто не провоцировала, но он сам в итоге не сдерживался. То, что начиналось как попытки отвлечь меня, заканчивалось поцелуями и другими чудесными способами узнать друг друга.
За дни, проведенные в ставшем для меня волшебном замке, я поняла, что время и пространство имеют ценность, лишь когда человек способен их замечать, а в моменты наивысшего восторга и полного счастья люди утрачивают подобный дар.
Оживленно гудел ярко украшенный зал, наполненный множеством гостей. Здесь сегодня проводился ежегодный столичный бал — лучший светский прием в Сенаториуме, и в этот вечер тут собрались сливки общества.
— Что сегодня в программе интересного, мои дорогие? — Женщина в коралловом платье с высокой, искусно сооруженной прической и таким рубиновым колье на груди, ради которого половина присутствующих могла убить друг друга, с нарочитой ленцой во взгляде оглядела гостей.
— Редкие деликатесы, которые невозможно достать даже в столице, опасное представление, запрещенное к демонстрации во всех соседних странах, музыканты и певцы с Севера. Они практически никогда не выступают на публике, но исполнят здесь свои произведения. Говорят, их творчество настолько удивительно…
— Ох, да я ведь не о программе вечера, дорогая, — отмахнулась от подруги собеседница, — я о гостях!
— Болтают, — третья участница беседы перешла на шепот, чтобы окружающие ни в коем случае не узнали тайны раньше, чем она поведает ее подругам, — будто этот вечер посетят представители древних родов.
— Они каждый год присутствуют, — заявила оснэ в коралловом платье, — нас этим не удивишь.
И она словно невзначай поправила манжеты, кружевные вставки на которых напоминали по форме крылья, что намекало на близкое родство с представителями элиты.
— Я об истинных.
Несколько заинтересованных взглядов обратилось в сторону ораторши.
— Истинные тоже посещают это мероприятие, на то оно и лучшее в свете.
— Из тех, кто вообще редко принимает приглашения.
— О! — Теперь заинтересованными выглядели абсолютно все, а голоса соседей вдруг стали на полтона ниже. Они словно бы продолжали разговор, вот только прислушивались уж очень внимательно.
— Какой род? — Женщины принялись строить догадки. — Здесь есть представители почти каждого, кроме разве что самых-самых.
Возле дверей в этот момент случился переполох.
— Не могут же это быть… — Голоса подруг перекрыло восклицание коралловой оснэ: — Провалиться мне на этом месте!
Она быстро прикрыла ладонью рот, заглушая чересчур эмоциональное высказывание.
— Тен Лораны!
— Они!
В зал входили старшие представители одного из самых известных в стране родов, а следом за ними шли их рослые сыновья.
— Такие красавцы, — шепотом сказала одна гостья другой, — глаз не оторвать.
— Согласна, — ответила ее подруга. — Отчего мы столь редко видим их в свете?
— А это кто? — Ревнивые взоры мигом нацелились на невысокую темноволосую девушку, которая держала под руку старшего брата. Хотя миловидное личико выглядело непроницаемым, но, на придирчивый взгляд некоторых из присутствующих, казалось излишне бледным.
— Неужели слухи оказались правдой?
— Быть такого не может!
— Об этом писали в журналах.
— В изданиях любят приукрасить действительность.
— А я из надежных источников узнала, что он действительно ее украл прямо со свадьбы.
— Не мог он ее украсть! Скорее уж она сама убежала за ним следом.
— Нет же, Эсташ тен Лоран у всех на глазах унес ее из дома лучшего друга, а тот пытался остановить, но не смог. Говорят, он их простил.
— Кто кого простил? — К группе оживленно шушукающихся собеседниц подошла высокая статная женщина в строгом, но явно дорогом наряде, каждая складочка которого свидетельствовала о безупречном вкусе.
— Олайош де Аллар простил своего друга и ту сомнительную девицу.
— Да, да. Именно эта девушка, ее имя Мариона Эста, вышла за него замуж, а после сочеталась браком с тен Лораном, по древней традиции защитников. Говорят, такую магию невозможно разрушить.
Подошедшая гостья вынула из кармана лорнет в оправе с бриллиантами и придирчиво осмотрела изящную темноволосую особу в сногсшибательном платье.
— На мой взгляд, она совершенно неприлично цепляется за мужа, — высказалась одна из собеседниц.
— Говорят, она из простой семьи, а ее отец рудокоп.
— Поговаривают, из-за нее сенатор Орсель лишился своего места.
— Каким образом?
— Вы же знаете, что сабен Орсель была тяжело больна, а эта Мариона попросила не кого-нибудь, а самого энсгара ее осмотреть.
— Энсгар ее муж, — насмешливо заломила брови статная гостья.
— Дело не в этом, Элиза, а в том, что ей пришло в голову вмешаться. Ходили слухи, будто Астаил продвигал некий невыгодный ее семейству закон, настаивал на полном изъятии владений без выплаты компенсаций и даже давил на кого-то в Сенате. Вот она и отомстила.
— А вариант, что девочка искренне желала помочь, не рассматривается? — покачав лорнетом, спросила Элиза.
— Помочь? Сенатор аргументировал свой отказ и не желал постороннего вмешательства, а с тен Лораном они никогда не ладили. Осмотр состоялся лишь благодаря сыну сабен Орсель — Арто, кажется. Он и пригласил энсгара в дом, а после выяснилось, что причина болезни крылась в фамильном кольце. Его камни выделяли какое-то вещество, оказавшееся губительным для здоровья.
— Но мать Арто Орселя пошла на поправку.
— Да, зато сенатор в опале. Сейчас разбираются, знал ли он о происходящем или нет.
— Это был такой милый мужчина, обходительный. А теперь он совершенно потерян для света.
— Даже чересчур обходительный, слишком неестественный.
— Как я погляжу, дорогие мои, это милое создание просто роковая женщина, — стараясь не рассмеяться, проговорила Элиза. — И она выглядит до неприличного счастливой, поэтому мы все завидуем.
— Именно! Кхм-кхм… Элиза, что ты такое говоришь?
— А я считаю, в самом похищении сокрыта какая-то тайна.
— Согласна с тобой. И так крепко прижиматься к супругу попросту вульгарно.
— Даже не желаю подходить и здороваться…
— Дорогие, приберегите ваши жалящие язычки для кого-то другого, — прервала светских сорок Элиза.
— Элиза!
— Вы как хотите, а я пойду с ней знакомиться. Если она умудрилась захомутать двух лучших мужчин Кенигхэма, мне есть чему у нее поучиться.
— Ты просто без ума от Олайоша, это нам давно известно. И теперь надеешься найти повод познакомиться с ним поближе.
Вместо ответа Элиза подмигнула соседкам и решительно направилась в ту сторону, где остановились представители древнего рода, привлекавшие гостей, точный теплый свет ярких мотыльков.
— В чем-то она права, — задумчиво произнесла коралловая гостья. — Если мы проигнорируем, тен Лораны даже не заметят, а если подойдем, точно обратят внимание.
Подруги молчаливо согласились и, переглянувшись, дружно устремились к дверям зала.
Попытки сосредоточиться на формулах оканчивались бесславно, значение символов упорно ускользало от моего сознания, и еще никогда заклинания по магической защите не казались такими сложными. А все потому, что дико отвлекало блаженное и громкое мурчание.
Я в очередной раз скосила глаза, наблюдая, как худая полосатая кошка довольно жмурится, пока широкая ладонь защитника проходится по лоснящейся шкурке.
Вот ведь одомашнилась, а не более как пять дней тому назад брат Эсташа подобрал ее, мокрую и облезлую, на улице. Она совсем вымокла под дождем, шипела и не давалась в руки. С тех пор кошка заметно освоилась. Кто бы мне поверил, заяви я во всеуслышание, что эта наглая полосатая морда имеет виды на моего защитника. Она нахальным образом оккупировала святое место на коленях мужа — мое законное место! — и требовала внимания Эсташа постоянно. То потрется бочком об его ноги, то обовьет щиколотку хвостом и прогнет спинку, когда он наклонится погладить, а то — вот бестия! — незаметно от мужа вцепится когтями в мою ногу, напав из-за угла. При случае даже куснет. За два выходных дома я выбросила уже пять пар тончайших дорогих чулок, потому что эта несчастненькая, «брошенная на произвол судьбы» кошечка (именно так описывал бедственное положение наглой морды Арриен) вела себя, точно ревнивая соперница.
Пока я искоса поглядывала на нее, хитрые зеленые глазищи блеснули ярче, а мурчание стало еще громче. Она словно хотела сказать: «Готовься, готовься. Зубри хорошенько. Я же с полным правом буду наслаждаться за нас двоих. По-хорошему, тебя и вовсе из гимназии привозить не стоило».
Кстати, примерно так и руководство школы считало. Никого из учениц не отпускали каждые выходные домой, но одного слова моего мужа оказалось достаточно, чтобы для Марионы тен Лоран сделали исключение. Целая вереница муторных суток, сливающихся в бесконечную учебную неделю вдали от защитника, и всего два дня и две быстротечные ночи рядом с ним. Однако даже в это драгоценное для нас обоих время приходилось тратить несколько часов на подготовку к занятиям.
Подняв выше глаза, невольно вздохнула. Эсташ сосредоточенно читал, рассеянно проводя ладонью по полосатой спине. Я знала, подобные пачки желтоватых хрустящих листов, обвязанных тонким шнурком, приходили из зоны пустынь. Защитнику писали с завидной регулярностью. Как супруг теперь разбирался с обязанностями энсгара, не имела понятия и отчего-то боялась спросить. Наверное, страшилась поднять эту тему, чтобы не услышать в ответ: «Мне нужно вернуться». Кажется, соберись он в путь, и я бы со страха вцепилась в его ногу не хуже лопуса. О пустынях столько всего рассказывали… Пожалуй, даже на границе у защитных башен Царима было теперь безопаснее.
Негромкий стук в дверь отвлек от очередной закорючки, выведенной в ученической книжке моей рукой. Брат Эсташа заглянул в комнату и приветливо нам улыбнулся.
Арриен перебрался в столицу пару недель назад, приехал из поместья решить какие-то дела. А поскольку городской особняк был весьма большим, позволять ему жить в гостинице было бы верхом эгоизма. Втроем делить два этажа и массу просторных комнат лишь пару дней в неделю не представляло сложности. Воспитанного в лучших аристократических традициях деверя, стучавшего в дверь гостиной, прежде чем войти, даже упрекнуть было не в чем. Он в этом плане очень походил на Эсташа. Просто идеальные манеры! И я бы и дальше считала его эталоном совершенства, не принеси сердобольный Арриен в наш особняк зеленоглазую бестию.
Снова вздохнув, подперла щеку ладонью, постукивая по приколотой к кружевному воротничку брошке, которую позабыла снять. Этот красивый амулет мы использовали в гимназии во время уроков, проводившихся для нескольких групп одновременно. Небольшая вещица позволяла хорошо слышать слова преподавателя даже в дальнем углу классной комнаты. Воротничок я перестегнула, а брошь так и осталась на своем месте, и теперь, бездумно пощелкивая по гладкому боку магической вещицы, я активировала амулет как раз тогда, когда Риен подошел к брату и завел с ним негромкий разговор. Хотела тут же выключить, чтобы не подслушивать беседу защитников, но пальцы дрогнули и замерли на полпути.
— Снова пишут? — тихо спросил Риен. — Второй день ты здесь, и уже столько листов написали.
Эсташ негромко хмыкнул в ответ.
— Маришка еще не догадалась? — облокотившись о спинку кресла и бросив быстрый взгляд в сторону сосредоточенно изучающей ученическую книжку девушки, спросил Арриен.
— У нее взгляд становится больным, когда она видит эти письма.
— Она бы поняла, Аш. А будучи женщиной, еще и оценила, как ради нее ты бросаешь все и летишь в Сенаториум, чтобы успеть ровно к часу открытия ворот гимназии.
— Пока она не спрашивает, я не говорю. А пока готовлю преемника, чтобы передать ему все дела, — ответил защитник, тоже посмотрев в сторону хмурой супруги. Она забавно морщила нос и потирала пальцами виски, что всегда свидетельствовало об усиленной работе мысли.
Риен наблюдал, как взгляд брата меняется, а сосредоточенную задумчивость из него вытесняет безграничная нежность и еще что-то скрытое, не поддающееся описанию, слишком глубокое, слишком сильное, недоступное для понимания. Некоторые чувства возможно ощутить, лишь пережив самому, а Арриен никогда в жизни похожего не испытывал.
— Как ты с этим справляешься? — спросил он у брата.
— С чем? — с трудом оторвав взгляд от Маришки, уточнил Эсташ.
— С этим чувством. Даже у меня, когда вижу ее, все внутри переворачивается. Совершенно иррациональное ощущение, будто я должен немедленно спрятать ее куда подальше, укрыть так, чтобы никто не нашел. Прежде с подобной тревогой не приходилось сталкиваться, а теперь она накатывает каждый раз, как на глаза попадается единственная в этом мире жрица.
— Возможно, она не одна.
— Но других мы еще не встречали. Отец тоже признавался, что ему непросто в обществе Марионы. А ты позволяешь ей находиться вдали.
— Будь она тем сокровищем, которое можно спрятать в шкатулку и сохранить в потайной комнате, я бы, не задумываясь, так и поступил. Но нельзя закрыть любимую женщину от всего света, запретить ей жить лишь потому, что меня передергивает каждый раз, когда кто-то незнакомый приближается к ней на расстояние менее десяти шагов.
— И как ты справляешься?
— А какой у меня выбор?
— Отправить ее в наше родовое поместье.
— Она хочет учиться. Полагает, что еще освоила недостаточно, чтобы во всем соответствовать ее собственным представлениям о моей жене.
— Ты мог бы ее переубедить. Она ловит каждое твое слово. Не спорит.
Эсташ хмыкнул:
— Тебе так кажется. Мариша прекрасно умеет не соглашаться в глубине души.
— Откуда ты знаешь, если она не выражает протеста?
Эсташ улыбнулся, слегка пожав плечами. Брату, которому не довелось испытать по отношению к женщине всей полноты одуряющих эмоций, сложно было описать, как можно чувствовать свою Мэйэлит. Как по опустившимся ресницам и слегка подрагивающим уголкам губ понять степень ее огорчения или несогласия, как узнать по слегка изломленным дугам бровей о беспокойстве, снедающем любимую изнутри. Описать это кратко было сложно, а пространно изъясняться защитник никогда не любил.
— Иногда я вам завидую, — без слов понял его брат. — Изредка хочется вот так, а впрочем… — Он передернул плечами. — Напрасно я все же перенес дату помолвки.
Да, что-то переменилось в нем с момента, как увидел Эсташа и Мариону вместе. Казалось теперь все не то и не так. Вздрагивала глубоко внутри чужая память, и воспоминания, подернувшиеся пеленой веков, накатывали снова. Смутно бродило в глубине души желание в один прекрасный день увидеть Ее и услышать, как в груди сердце ускоряет свой бег.
Мужчины перестали приглушенно переговариваться, а я поймала себя на том, что все равно прислушиваюсь, хотя амулет деактивировался уже давно. Едва узнав о пустынях, слишком сильно стиснула от волнения воротничок. В итоге большую часть беседы я пропустила, а в подготовке заданного урока не продвинулась ни на шаг. Из груди вырвался новый печальный вздох.
— Сложно? — вдруг спросил Эсташ.
Я потерла виски, заставляя себя отвлечься от прочих мыслей. Ведь прав был Арриен, на самом деле догадаться можно было уже давно, только я самой себе боялась признаться.
— Не то чтобы очень сложно… — Перед мужем меньше всего хотелось выглядеть полной неумехой, особенно в магической защите. Истинных воинов ведь обучали ей едва ли не с пеленок, а как Эсташ умел объяснять основы этого предмета, я знала лучше всех. — Просто с заклинаниями небольшая проблема. Учитель изъясняется пространно, порой столько наговорит, что сложно ухватить суть. Вот когда ты у нас преподавал, все было четко и понятно.
Смешок мужа лучше прочих слов подсказал, что я вновь забылась и припомнила события несуществовавшей давности. Иногда вот так оговаривалась, и хотя давно уже рассказала Эсташу обо всем, о чем не успела забыть, воспоминания накатывали порой неожиданно.
После первого разговора, состоявшегося еще в нашем замке, когда поведала ему о другой жизни, защитник долго молчал. Усадив к себе на колени, крепко обнимал, а потом вдруг сказал вполголоса: «Твоего прыжка я не достоин».
У меня все в груди перевернулось от этой фразы.
«Достоин! Достоин даже большего!» — возразила ему со всей горячностью, и прозвучало, пожалуй, излишне решительно, а он на это только еще крепче стиснул меня, укрыв в кольце крепких рук.
А немного позже, пару месяцев спустя, на одном из приемов я вдруг столкнулась в зале с Селестой и Доминикой, впервые познакомившись со старыми подругами в этой жизни.
Примерно в то же время я выведала у Эсташа про жриц и нашу необычную реакцию на защитников, и муж объяснил, что мы, особенные девушки, принимаем в истинных воинах абсолютно все. Поэтому и крылья влекли столь сильно, а татуировка словно манила прикоснуться. Он говорил, если человек нравится, в нем, конечно, тоже все привлекает, поэтому самым верным способом определить жрицу являлся истинный облик защитника.
— Иди сюда, — позвал в это время Эсташ, напоминая о моем уроке, — покажи, в чем вопрос.
Сложно передать, с какой радостью я подхватила книжку и приблизилась к мужу, а потом с огромным наслаждением, ощущая себя в своем праве, столкнула с его колен разомлевшую кошку. Возмущенный мяв стал ответом на мои действия, однако я уже прочно оккупировала колени супруга и притворилась, будто разобиженную вредину вовсе не замечаю. Знаю, что, не будь рядом Эсташа, зеленоглазая бестия зашипела бы и вцепилась мне в ногу. Сейчас же она предпочла принять самый несчастный вид и так жалобно мяукнула, что я всерьез решила — сердце защитника не выдержит и растает. Исподтишка наблюдая за мужем, заметила лишь, как дрогнули уголки его губ.
— Пора найти ей семью, как считаешь? — кивнул он на кошку Арриену.
— Это не проблема, — отозвался тот, посмотрев на меня с гораздо более откровенной улыбкой, а после подхватил полосатую вредину на руки и, бросив нам «до вечера», покинул гостиную.
— Что именно непонятно? — легонько коснувшись губами моей зардевшейся щеки, спросил муж.
Раскаленный воздух обжигал легкие. Стоило выйти из аэростата, как накатила дурнота. Здесь было так душно и жарко, как не под силу описать ни одной брошюре о пустынных землях Кенигхэма.
Я мигом укутала тонким шарфом голову, оставив открытыми только глаза, и вгляделась внимательней в путеводитель, в котором были отмечены основные пункты, где в пустынях проживали люди. Случайно услышанный разговор между мужем и его братом все для меня решил. Я задумала перебраться сюда, чтобы Эсташу не пришлось из-за меня бросать любимое дело и всех людей, кто от него зависел. Сейчас мне требовалось преодолеть последний отрезок пути и доехать до небольшого оазиса под названием Альберга. Желание благополучно добраться до Эсташа было загадано, а значит, ничто не могло помешать.
— То есть ты закончила курсы медсестер и решила направиться не куда-нибудь, а в пустыни? И это после Кенигхэмской гимназии, которую, судя по этим записям, ты не окончила?
— У нас возможна заочная форма обучения, главное вовремя сдавать экзамены, — отчитывалась я перед строгой женщиной в форме старшей медсестры. Она выглядела такой суровой и была столь требовательной, что возникло чувство, будто меня вот-вот отправят обратно, откуда приехала. Это притом, что в пустыни брали всех, способных справиться с волонтерской работой, а мой сертификат об окончании курсов и вовсе ценился на вес золота.
С первого дня, как вернулась к учебе, я отправилась в наш лазарет и долго умоляла дону врача взять меня в ученицы, но никому о том не говорить. Жрицы не имели возможности влиять на чувства людей, я в этом давно убедилась, однако мы могли создавать определенные ситуации, вызывающие те или иные реакции. Просчитывать наперед последствия желания всегда оказывалось нелегко, поэтому я прибегала к своему дару в крайних случаях. В этот раз достало одного упорства, чтобы через три дня уговоров все-таки сломить сопротивление почтенной доны. Она взяла меня в ученицы, и очень непросто было совмещать дежурства в лазарете (дона решила, что все лучше и быстрее усваивается на практике) и учебу, но я знала, ради чего это делаю. Точнее, ради кого.
Недостаточно просто быть женой Эсташа, усвоив правила, принятые в высшем обществе, ведь воспитание являлось частью его натуры, а призвание — частью души. Я хотела разделить с ним именно призвание и не просто ждать дома, когда муж вернется с очередного вызова, а помогать по мере сил.
— Послушай, много я вас перевидала с момента, как в Альбергу приехал энсгар тен Лоран. Только долго здесь ни одна изнеженная фифа не выдерживает, хоть есть у вас сертификат об окончании курсов, хоть вы волонтерками называетесь. Энсгар наш женат, заруби себе на носу, и никто из шибко активных прелестниц здесь в охмурении не преуспел и не преуспеет. Это такой человек, что… а толку тебе объяснять! Всем вам говоришь, а доходить не доходит. Но раз уж приехала, отлынивать не дам. Пускай одна польза от вас — лишние руки в Альберге, в отличие от прочих мест, никогда не лишние. Вещи где?
Я указала на небольшую сумку.
— Бери и отправляйся в общую палатку, номер твоей койки будет…
— Бене[13] Алиста! — В просторный шатер, выполнявший роль приемного покоя, вбежал человек в белой просторной рубахе и таких же штанах. Одежда всех жителей пустынь была очень похожа, мне тоже вручили шаровары и рубашку из ткани, напоминавшей сложенную в несколько слоев марлю.
— Привезли пострадавших. Две операции одновременно. Проводят энсгар тен Лоран и энит[14] Бариор. Нужно ассистировать.
— Отлично! — Строгая женщина кинула на меня сурово-удовлетворенный взгляд. — Вот у нас новая ассистентка с сертификатом.
С доной врачом мне приходилось наблюдать за фантомными операциями, выглядевшими очень натуралистично. Вот только в процессе не сражала наповал удушливая жара, приправленная запахом пота и гноящихся ран. На операционных столах в белоснежном шатре лежали два человека с жуткими ранами, один бледный и молчаливый, второй громко стонал. Я быстро закрыла рот специальной повязкой, борясь с дурнотой и по-новому оценив прощальный взгляд бене Алисты. Вот уж кто точно был уверен, что я и минуты в этом шатре не продержусь, мигом выскочу наружу, когда начнет выворачивать наизнанку. Но сглотнув и крепко затянув на затылке завязки, я активировала голубой полупрозрачный шар, в котором засветились хирургические инструменты.
Полог шатра откинулся, и внутрь стремительно вошли два человека, а мне пришлось отвернуться. Схватив со стола тонкие перчатки, принялась быстро их натягивать, хотя в мою сторону вошедшие даже не посмотрели. Мужчины сразу направились к пострадавшим.
— Заключение? — спросил человек пониже ростом, а мужчина, приведший меня в шатер, протянул ему тонкую белую дощечку.
Эсташ вопросов не задавал, ни одного, просто положил на лоб молчавшего раненого ладонь. Кажется, он безошибочно определил того из двоих, кто с каждым мигом дышал все слабее.
— Эй, не мешкай! — окликнул меня прежний сопровождающий, видимо выполнявший во время операции обязанности помощника или такого же ассистента, как я. — Халаты!
Я мигом бросилась надевать на второго врача белоснежный халат с завязками позади, старательно держась подальше от Эсташа. Энсгар же по-прежнему меня не замечал, слишком озабоченный состоянием больного. Ему облачиться помог второй ассистент.
Всю эту ситуацию я представляла себе несколько иначе. Думала, приеду тихонько, обустроюсь сперва, а после поймаю момент, чтобы поговорить с мужем. Или еще лучше, подкину ему в шатер записку, а когда первая волна гнева схлынет, сможем все обсудить. Не думала, что придется бросаться с места в карьер.
— Сними, — указал на простыню, закрывавшую второго больного, мужчина-помощник, и я бросилась выполнять указание, а стащив с обнаженного тела простыню, сдавленно охнула и испуганно посмотрела на энсгара.
Лицо Эсташа уже закрывала белая повязка, и на руки энсгар натягивал хирургические перчатки, но он мгновенно вскинул голову и наши взгляды встретились. Меня словно опалило от самых кончиков пальцев, и волна огня хлынула в голову. На миг задохнулась и даже отступила на шаг, а пальцы мелко задрожали. Я бы тоже сразу узнала его, хоть все лицо закрой повязкой, а на глаза натяни укрывшую волосы косынку. Да о чем говорить, если он догадался по моему дыханию, отреагировав даже не на стон, на его подобие.
Защитник промолчал, отвернулся и сделал непонятный для меня знак помощнику, а тот кинулся к стерилизационному шару, попутно бросив мне: «Инструменты!»
И операция началась.
Из шатра я буквально выползла, жадно хватая ртом воздух и утирая сдернутой со рта повязкой лоб. Все прошло удачно и удачно закончилось, а у меня к концу иссякли почти все силы. Как только Эсташ, держа руки на отлете, направился к умывальнику, а помощник помчался избавляться от использованных материалов, я вывалилась за порог шатра, твердя себе, что справилась и что дальше тоже буду справляться. Главное, оба пациента были живы и теперь им оставалось только выздороветь.
Я перевела взгляд с песчаной почвы под ногами вдаль и увидела, как неподалеку только что приземлилась летучая ладья, намного меньше аэростата. Из нее уже выходили люди. В городке вдруг стало удивительно многолюдно, и я догадалась, что прилетели те самые первооткрыватели, жители Альберги.
От созерцания выходивших из ладьи мужчин и женщин отвлекла крепкая хватка длинных пальцев, взявших меня за локоть. Повернуться к вышедшему из шатра Эсташу я так и не рискнула.
— Прошу в приемный шатер, — необычайно вежливо пригласил защитник. Выпустил мой локоть и сам зашагал впереди, не оборачиваясь.
Я поспешила за ним, то и дело спотыкаясь на ровной в общем-то дорожке.
Удивительно, но даже на самом роскошном светском приеме, когда все кругом буквально преклонялись перед моим мужем и его родными, я не ощущала того отношения, что почувствовала сейчас. Встречные люди не просто отступали с дороги, пропуская решительно направляющегося в знакомый шатер защитника, они демонстрировали неприкрытое восхищение и глубокое уважение. Подобные чувства невозможно сыграть. Они проявляют себя во взглядах, приветствиях, в каждом движении, они искренни и без тени притворства. Преклонение перед энсгаром здесь было совершенно иного рода.
Мы вошли в шатер, также забитый людьми. Одни переговаривались, другие заполняли какие-то бумаги. И снова звуки стали тише, когда все обернулись к дверям и дружно приветствовали Эсташа. Он рассеянно кивал, целенаправленно продвигаясь к той стойке, за которой замерла растерявшая всю строгость бене Алиста.
— Доброго вечера.
«А ведь уже и правда вечер», — дошло до меня.
— Документы на новую ассистентку, пожалуйста.
Бросив на меня быстрый взгляд, в котором почудилось осуждение (видимо, нечасто энсгар лично приходил уточнять насчет новых помощниц), бене протянула документы. Думаю, она задавалась вопросом, как же я должна была напортачить во время операции, чтобы случилось подобное чудо.
— Энсгар! — За стойку проскочила, потеснив Алисту, высокая и стройная молодая женщина. Одежда на ней была традиционная, а вот взгляд на Эсташа мне совсем не понравился. Какой-то едва ли не собственнический. Острый и внимательный. На ум вдруг пришло сравнение с арканом, с помощью которого хотят поймать сильного и красивого зверя. — Как прошла операция?
— Хорошо, благодарю, оснэ Тьена, — отозвался Эсташ, даже не оторвавшись от бумаг.
Женщина недовольно поджала губы, а обращение защитника подсказало, что это, видимо, одна из представительниц высшего общества. На меня светская хищница, непонятно каким ветром занесенная в пустыни, даже не взглянула.
— Курсы медицинской сестры? — поднял брови Эсташ.
— Других на должность ассистентки вы не велели принимать, — немного растерянно отозвалась бене.
— Не велел, — медленно проговорил супруг, а я не знала, куда глаза девать.
Может, напрасно не рассказала ему о своей задумке? А с другой стороны, пустил бы он меня в пустыни в таком случае? Скорее, устроил где-то в столичном госпитале, в котором побезопаснее. Но ведь я рвалась помогать именно ему.
— В бумагах ошибка, бене Алиста.
— Где? — Женщина извлекла из нагрудного кармана очки и водрузила на нос, внимательно вчитываясь в мою характеристику. Я вовсю кусала губы и мечтала исчезнуть из шатра. Все, кто находился внутри, уже невольно прислушивались к разговору. Им явно было интересно, чем новенькая вызвала недовольство хладнокровного и невозмутимого энсгара. Каким Эсташ проявлял себя с другими людьми, я знала лучше прочих.
— Мариона Эста… — буквально по слогам прочла бене.
— Именно здесь.
— Буквой, что ли, ошиблась?
Я сцепила пальцы за спиной и покаянно опустила голову. Еще одна маленькая хитрость, чтобы меня не завернули на полдороге. То, что в оазисе Альберга все слушались воли энсгара, стало кристально ясно и мне. Вон как напряглись окружающие, стоило ему недовольно нахмурить брови, даже заговорить громче шепота боялись.
— В фамилии, бене.
— Что, не Эста? Оста, Эсна?
— Мариона тен Лоран, будьте добры исправить.
— А!.. — Бене потеряла дар речи, а кругом стало так тихо, что слышно было, как за стеной шатра прожужжала муха.
— Где ее вещи? — Самым невозмутимым из всех по-прежнему оставался Эсташ. Люди пораженно молчали, у меня полыхало лицо.
Женщина растерянно повела глазами в тот угол, где так и осталась лежать моя сумка. Ни слова не говоря, энсгар подошел туда, вскинул сумку на плечо и, откинув полог шатра, обернулся ко мне.
Клянусь, под этим спокойным и невозмутимым взглядом мне очень хотелось попятиться и жалобно прошептать: «Я нечаянно, я больше так не буду».
— Прошу прощения, энсгар, — отмерла в этот миг бене, — как правильно оформить? Мне нужно указать степень родства и изменить отведенное место. Кхм, кузина, я так понимаю? И как лучше, отдельная зона в общем шатре или отдельный шатер…
— Жена, — отрезал Эсташ, отчего кто-то рядом со мной, кажется, поперхнулся, а позади — закашлялся. — Место в моем шатре, бене.
Меня вдруг неудержимо толкнуло к двери, сильные пальцы сомкнулись на запястье и вытащили наружу.
Я смотрела на белый потолок, на такие же белые стены, на покрытый ковром земляной пол, простую деревянную лежанку с войлочной накидкой, в общем, пыталась сосредоточить внимание на всем, кроме Эсташа. Однако, несмотря на все усилия, непокорный взгляд то и дело соскальзывал к мужчине. Закатав рукава светлой рубашки, супруг сперва тщательно вымыл руки, а затем плеснул прямо на голову воды из кувшина и тряхнул мокрыми волосами. Когда защитник потянулся к полотенцу, я поняла, что отсрочка закончилась. Ноги подкосились, я плюхнулась на лежанку, а когда Эсташ обернулся, судорожно прижала к груди подушку.
В следующий миг подушка пискнула, я взвизгнула и отшвырнула прочь зашевелившийся пушистый комок. У лилового шарика вдруг выросли палочки-ножки, и он с обиженным писком, размахивая палочками-ручками, помчался в сторону моего мужа и всеми четырьмя конечностями вцепился в его ногу.
— Это лопус? — У меня от удивления даже голос прорезался. — Ты все-таки его не выгнал?
Чего было больше в моем голосе, изумления или затаенной надежды, что меня тоже не погонят прочь, раз лиловый шарик умудрился прочно обосноваться в шатре защитника?
Эсташ демонстративно скрестил на груди руки и очень выразительно изогнул бровь. Лопус, видимо обладавший отличным чутьем на эмоции хозяина шатра, оттого и продержавшийся рядом с ним столь долгое время, вдруг расцепил палочки и быстро засеменил в сторону выхода. Буквально за минуту он скрылся с моих глаз, только колыхнулся вослед белый полог. Может, и мне удрать, пока не поздно?
Взглянула на двинувшегося в мою сторону Эсташа и уяснила, что поздно.
Он понимал, сейчас именно тот момент, когда вернее всего будет объяснить своей отчаянной жене, что такое жизнь и работа в пустынях. Какие люди выживают в подобных условиях, какие монстры прячутся за песчаными барханами, выползая в ночи. Смотрел на повинно опустившуюся темноволосую головку, ощущал, что тревога вновь скручивается внутри в тугую спираль, и как всегда чувствовал свою Мэйэлит. Он как никто другой понимал, что заставило ее приехать, оставив позади спокойную, богатую и комфортную жизнь.
Узнала все-таки и промолчала. Не просто приехала, но умудрилась прежде хорошо подготовиться.
Да, сейчас ему следовало начать с совершенно иных слов, но огонь, вновь ощутивший совсем близко свою жрицу, уже плясал на кончиках пальцев. Неподконтрольный доводам рассудка, в своей бешеной страсти сжигавший все разумные аргументы и слова, он прокатывался от подушечек к ладоням. Даже когда умывался ледяной водой, всегда сохранявшей в кувшине нужную температуру, Эсташ лишь усилием воли мог побороть невероятное желание поймать и укрыть ее в своих объятиях, зацеловать до головокружения, до потери разума. И уже когда пальцы сомкнулись на хрупких плечах, а Мариша вскинула голову, готовясь принять наказание за свой поступок, он смог сказать лишь: «Я скучал».
Она ужасно удивилась, не до конца поверив тому, что не ослышалась, а он обхватил ладонями нежные скулы, ласково погладив большими пальцами бархатистую кожу, и наконец дал выход чувствам, накрыв дрогнувшие губы своими и сам потерявшись в горячем, выжигающем дотла поцелуе.