«Я родился зимой 1898 года в Белфасте, отец мой был юристом, мать — дочерью священника»[4]. 29 ноября 1898 года Клайв Стейплз Льюис явился в мир, кипевший политическими и социальными раздорами и требовавший перемен. До разделения Ирландии на Северные графства и независимую Республику оставалось еще два десятилетия, но конфликт, который приведет в итоге к искусственному политическому раздроблению острова, был уже всем очевиден. Льюис родился в средоточии протестантской Ирландии, так называемого «протестантского господства», в пору, когда каждый аспект этого института — политический, социальный, религиозный и культурный — оказался под угрозой.

Колонизация Ирландии, осуществленная в XVI–XVII веках английскими и шотландскими поселенцами, вызывала у обездоленных коренных жителей глубокое политическое и социальное негодование. Протестантские колонисты отличались от местных католиков-ирландцев и языком, и верой. В правление Кромвеля «протестантские плантации» умножились, с XVI века складываясь как англоязычные протестантские острова в ирландском католическом море. Собственная элита Ирландии была вскоре вытеснена новым протестантским истеблишментом. Акт об Унии (1800) превратил Ирландию в часть Соединенного королевства с прямым управлением из Лондона. Хотя численно протестанты составляли меньшинство и занимали преимущественно северные графства Даун и Антрим, включая промышленный Белфаст, в культурной, экономической и политической жизни Ирландии они главенствовали.

Но все это вскоре должно было измениться. В 1880-х годах Чарльз Стюарт Парнелл (1846–1891) и его товарищи развернули агитацию за самоуправление Ирландии (гомруль). В 1890-е ирландский национализм был на подъеме, вновь обретенным чувством ирландской культурной идентичности стимулировалось и желание обрести независимость. Движение было заметно окрашено католической идеологией и радикально противостояло всем формам английского влияния в Ирландии, включая и спортивные игры вроде регби и крикета. Что важнее, английский язык тоже начали рассматривать как орудие колониального угнетения. В 1893 году была основана Гэльская лига (Conradh na Gaeilge) для поощрения изучения и использования ирландского языка. Это опять-таки рассматривалось как отстаивание ирландской идентичности против английских культурных норм, все острее воспринимавшихся как чуждые.

По мере того как требования ирландского самоуправления звучали громче и убедительнее, многие протестанты стали ощущать угрозу, опасаясь утраты привилегий и даже гражданской войны. Протестантская община Белфаста в начале 1900-х годов была, что неудивительно, чрезвычайно изолированной, избегала каких-либо социальных или профессиональных контактов с соседями-католиками. (Старший брат Клайва Уоррен (Уорни) впоследствии вспоминал, что ему ни разу не довелось пообщаться с католиком из своей социальной страты вплоть до поступления в Королевский военный колледж Сэндхерста в 1914 году[5]). Католик был «Другим», странным, непостижимым, а главное — угрожающим. С молоком матери Льюис впитал враждебность и недоверие к католицизму. Когда маленького Клайва приучали к горшку, няня-протестантка имела обыкновение именовать его экскременты «папистами». Многие отказывались и отказываются до сих пор причислять Льюиса к подлинной и идентичной ирландской культуре на том основании, что он — ольстерских, протестантских корней.

Ирландская перепись 1901 года зафиксировала имена всех, кто «спал или пребывал» в доме Льюисов в восточной части Белфаста в ночь на воскресенье 31 марта 1901 года. Учитывалась масса личных сведений — родственные отношения, конфессия, уровень образования, возраст, пол, профессия и социальный статус, а также место рождения. Хотя большинство биографов помещают дом Льюисов по адресу «авеню Дандела, 47», в переписи указан «дом 21 по авеню Данделла [так!] (Виктория, Даун)»[6]. Перечень жителей этого дома вполне точно отражает обычный состав семейства в начале ХХ века:

Как указывает первая строка списка, отец Льюиса, Альберт Джеймс Льюис (1863–1929) родился в городе Корке того же графства, на юге Ирландии. Дед Клайва Льюиса, Ричард Льюис, котельщик, перебрался из Уэллса в Корк вместе со своей женой-ливерпулькой в начале 1850-х годов. Вскоре после рождения Альберта семья переехала на север, в промышленный город Белфаст, где Ричард в партнерстве с Джоном МакИвэном основал успешную компанию «МакИвэн, Льюис и К^о, инженеры-кораблестроители». Наверное, самым интересным проектом этой маленькой компании стало первое судно под названием «Титаник», маленький стальной пароход водоизмещением всего 1608 тонн, построенный в 1888 году[7].

Но в кораблестроительной отрасли Белфаста с 1880-х годов происходили существенные изменения, ключевые позиции захватывали крупные верфи «Харланд и Вольф» и «Воркман Кларк». Маленьким верфям экономическое выживание давалось все труднее. В 1894 году «Воркман Кларк» поглотила «МакИвэн, Льюис и К^о». Более знаменитая версия «Титаника», тоже белфастская, сошла со стапелей «Харланд и Вольф» в 1911 году, и ее водоизмещение уже превышало 26 000 тонн. Но если шедевр «Харланд и Вольф», как известно, затонул в 1912 году, как только впервые вышел в океан, то маленькое суденышко «МакИвэн и Льюис» продолжало под разными именами трудиться в южноамериканских водах вплоть до 1928 года.

Альберт не обнаружил интереса к кораблестроительству и дал родителям понять, что его привлекает профессия юриста. Ричард Льюис, наслышанный о прекрасной репутации колледжа Лурган во главе с директором Уильямом Томпсоном Кёркпатриком (1848–1921), записал сына пансионером[8]. Педагогический талант Кёркпатрика произвел на Альберта глубокое впечатление за годы учебы в этой школе. Он закончил ее в 1880 году и отправился в Дублин, столицу Ирландии. Там он проработал пять лет в фирме «Маклин, Бойл и Маклин». Приобретя необходимый опыт и лицензию солиситора, Альберт в 1884 году вернулся в Белфаст и открыл частную практику на престижной Ройял-авеню.

Акт Высшего суда Ирландии в 1877 году, следуя английской системе, жестко разграничил юридические обязанности солиситора и барристера, так что в начале своего пути каждый ирландский юрист должен был определиться, какой именно круг дел он предпочитает взять на себя. Альберт Льюис сделался солиситором, то есть он действовал непосредственно по поручению клиентов, в том числе представлял их в суде низшей инстанции. Барристеры выступали как адвокаты в уголовных делах, и солиситоры обращались к ним за помощью, когда клиенту требовалась защита в судах более высокого уровня[9].

Мать Льюиса, Флоренс (Флора) Августа Льюис (1862–1908), родилась в Куинстауне (ныне Ков), в графстве Корк. Дед Льюиса по матери, Томас Гамильтон (1826–1905), был священником Церкви Ирландии, классическим представителем «протестантского господства», которое начинало шататься по мере того, как в начале ХХ века росло культурное значение и политическое влияние ирландского национализма. Церковь Ирландии считалась главенствующей, хотя в 22 из 26 графств Ирландии к ней принадлежало меньшинство верующих. Когда Флоре исполнилось восемь лет, ее отец занял должность капеллана церкви Св. Троицы в Риме, и там семья жила с 1870 по 1874 год.

В 1874 году Томас Гамильтон возвратился в Ирландию в качестве настоятеля церкви Дандела в районе Баллихакамор восточного Белфаста. Одно и то же временное строение использовалось по воскресеньям в качестве храма и как школа в будни. Вскоре стало ясно, что требуется более основательное решение, и началось строительство новой церкви. Ее возводили по заказному проекту знаменитого английского церковного зодчего Уильяма Баттерфилда. В мае 1879 года Гамильтон был утвержден в должности настоятеля только что возведенной приходской церкви Св. Марка в Данделе.

Ныне ирландские историки постоянно ссылаются на пример Флоры Гамильтон как на доказательство усиливавшейся роли женщин в культурной и академической жизни Ирландии на исходе XIX века[10]. Она посещала методистский колледж Белфаста, это была школа для мальчиков, созданная в 1865 году, но уже в 1869-м, в ответ на растущую потребность в женском образовании, здесь открылись «дамские классы»[11]. Флора проучилась в школе один семестр 1881 года, а затем перешла в Ирландский королевский университет Белфаста (ныне университет Квинз) и в 1886 году закончила его с дипломом первой степени по логике и второй степени по математике[12] (со временем станет ясно, что математических способностей матери Льюис не унаследовал).

Когда Альберт Льюис сделался прихожанином церкви Св. Марка в Данделе, он сразу же заприметил дочь настоятеля. Постепенно и Флора прониклась к нему интересом, отчасти — благодаря изрядной начитанности Альберта. Он еще в 1881 году вступил в литературное общество Бельмонта и быстро завоевал репутацию лучшего оратора этого собрания. Репутацию человека с литературным талантом он сохранит до конца жизни. В 1921 году, на пике его карьеры солиситора, газета Ireland’s Saturday Night поместила карикатуру на Альберта Льюиса: он изображен в мантии, как полагалось солиситору в суде, но под мышкой у него университетская шапочка, а под другой — художественная книга. Позднее в некрологе Belfast Telegraph назвала Альберта «начитанным и эрудированным человеком», известным своим пристрастием вставлять цитаты в судебные речи: «отдохновение от битв закона он обретал в чтении»[13].

После подобающего продолжительного ухаживания Альберт и Флора обвенчались 29 августа 1894 года в церкви Св. Марка в Данделе. Первенец, Уоррен Гамильтон, родился 16 июня 1895 года в их собственном доме «Вилла Дандела» в восточном Белфасте. Клайв был их вторым и последним ребенком. Перепись 1901 года сообщает, что на тот момент у Льюисов было двое слуг и, что необычно для протестантских семей, одна из служанок, Сара Энн Конлон, принадлежала к католической конфессии. Возможно, устойчивое отвращение Льюиса к религиозным разделениям, проявившееся в концепции «просто христианства», проистекало из детских воспоминаний.

Чуть ли не с рождения Льюис был глубоко привязан к старшему брату, Уоррену, эта связь отражалась и в их прозвищах: Клайв был «поросячья попка», а Уоррен «архипопка». Эти ласковые имена были подсказаны частыми (и порой воплощавшимися на деле) угрозами няни отшлепать их «поросячьи попки», если мальчики не уймутся. Отца братья именовали «Pudaitabird» или «P’dayta» (так он произносил на белфастский манер слово potato, «картофель»). Эти детские прозвища вновь обретут глубину и смысл, когда братья в конце 1920-х воссоединятся и восстановят былую близость[14]. Уорни датирует отказ младшего брата именоваться Клайвом летом 1903 или 1904 года, когда тот внезапно объявил, что отныне он Джекси. Постепенно Джекси было сокращено до Джекса и, наконец, Джека[15]. Причины такой перемены остались неизвестными. Некоторые источники намекают, что это имя Клайв позаимствовал у принадлежавшего семье пса, который погиб в результате несчастного случая, но документальными свидетельствами эта гипотеза не подтверждается.

Льюис был ирландцем — при этом некоторые ирландцы об этом забывают, если и знают вообще. Когда я в 1960-е годы подрастал в тех же местах, в Северной Ирландии, о Льюисе — если его и упоминали — отзывались как об «английском писателе». Но сам он не порывал со своими ирландскими корнями. Пейзажи, звук, ароматы — хотя, пожалуй, не люди — его родной Ирландии пробуждали во взрослом Льюисе ностальгию и деликатно, однако весьма существенно влияли на его художественную прозу. В письме 1915 года Льюис с нежностью вспоминает Белфаст, «отдаленный гул верфи», широкий Белфастский залив, гору Кейв и горные лощины, долины и холмы вокруг города[16].

Но Ирландия была для Льюиса чем-то большим, чем «нежными холмами». Ее культура отличается страстной любовью к повествованию, которая порождает и мифологию, и исторические хроники, и бурное цветение языка. Правда, Льюис никогда не превращал свое ирландское происхождение в фетиш, оно составляло некую часть души, не определяя ее целиком. Даже в 1950-е годы Льюис продолжал называть Ирландию своим домом, своей родиной, и именно туда отправился на запоздалый медовый месяц с Джой Дэвидсон в 1958 году. Он вдоволь надышался в детстве мягким и сырым воздухом Ирландии и никогда не забывал ее природную красоту.

Те, кто бывал в графстве Даун, едва ли могли не узнать в ирландских пейзажах прототипы созданных Льюисом чудесных литературных ландшафтов. «Изумрудно-зеленый» рай «Расторжения брака» — точное подобие его малой родины. Дольмены Легананни в графстве Даун, гора Кейв Хилл под Белфастом, белфастская гора Кейв, «Мостовая гигантов» (Giant’s Causeway) — всему найдется соответствие в Нарнии, возможно, смягченное и приукрашенное, но все же достаточно близкое.

Льюис часто называет Ирландию источником поэтического вдохновения: ее пейзажи сильно стимулируют воображение. Ирландскую политику Льюис недолюбливал и склонен был представлять себе ирландскую идиллию сплошь из округлых холмов, лесов, туманов и заливов. Ольстер, записал он как-то раз в дневнике, «очень красив, если б только возможно было выселить ольстерцев и заполнить эти места населением по моему личному выбору, я бы не искал лучшего места для жизни»[17]. (Отчасти Нарнию можно рассматривать как воображаемый, идеализируемый Ольстер, населенный вместо ольстерцев существами, которых Льюис выдумал сам.)

Понятие «Ольстер» нуждается в пояснении. Подобно тому как английское графство Йоркшир было разделено на три части (они именовались древненорвежским термином thrithjungr, «треть», позднее это слово звучало как «Ridings»), так и Ирландия первоначально делилась на пять регионов (по-гэльски cúigí от cóiced, «пятая часть»). После английского завоевания XII века количество округов сократилось до четырех — Лейнстер, Мюнстер, Ольстер, Коннахт. С этого момента гэльский термин cuúigi вытесняется термином «провинция». Позднее именно в Ольстере, состоящем из девяти графств, сосредотачивается протестантское меньшинство. При разделении Ирландии в 1921 году шесть из девяти графств образовали новую политическую единицу — Северную Ирландию. Термин «Ольстер» ныне используется как синоним «Северной Ирландии», и «ольстерцами» чаще всего (правда, не всегда) называют живущих в Северной Ирландии протестантов. При этом не учитывается исторический факт: в cúigí Ольстер изначально входили еще три графства, Каван, Донегол и Монахан, которые теперь входят в Республику Ирландия.

Льюис всю жизнь проводил в Ирландии каникулы почти ежегодно, если только этому не препятствовала война или болезнь. Он всегда посещал графства Антрим, Дерри, Даун (свое любимое) и Донегол, то есть Ольстер в классическом смысле. Одно время он даже подумывал снять на постоянной основе коттедж в деревне Клоуфи (графство Даун)[18] в качестве базы для ежегодных каникул, зачастую включавших нелегкие пешие походы по горной гряде Морна (в итоге он решил, что такая роскошь ему не по карману). Хотя Льюис работал и жил в Англии, его сердце было навеки отдано северным графствам Ирландии, в особенности Дауну. Однажды он сказал своему студенту-ирландцу Дэвиду Блэкли: «Рай — это Оксфорд, перенесенный в графство Даун»[19].

Если многие ирландские писатели черпали вдохновение в политических и культурных бурях, сопутствовавших борьбе их народа за независимость от Великобритании, то Льюис вдохновлялся главным образом ирландскими пейзажами. По его словам, эти виды успели повлиять на поэзию и прозу его предшественников, главным среди которых для Льюиса был, видимо, Эдмунд Спенсер, автор «Королевы фей» — этот шедевр елизаветинской эпохи Льюис включал в курс своих лекций и в Оксфорде, и в Кембридже. И он был уверен, что классическая поэма «о странствиях, блужданиях и неутолимом поиске» впитала множество лет, прожитых Спенсером в Ирландии. Иначе откуда бы в ней этот «мягкий и влажный ветер, одиночество, приглушенные очертания гор» или «пронзающие сердце закаты»? С точки зрения Льюиса, который в данном случае позиционирует себя как «ирландца», последующий период жизни Спенсера в Англии ознаменовался убыванием творческой силы его воображения: «За величайшей поэзий Спенсера — долгие годы в Ирландии, за менее значительными стихотворениями — немногие английские годы»[20], пишет Льюис, и язык его эхом вторит источнику. В переписке Льюис регулярно прибегает к англо-ирландским оборотам и сленгу с гэльскими корнями. (Например, выражение «make a poor mouth»[21] происходит от гэльского an béal bocht, «жаловаться на бедность», а энергичное «whisht, now!», означающее «стихни, молчи» — калька гэльского bí i do thost.) Другие идиомы связаны скорее с местными особенностями, чем с влиянием гэльского, в том числе забавная фраза «длинный, как лопата из Лургана», то есть «мрачный, с вытянувшимся лицом»[22]. Хотя интонации Льюиса в радиопередачах 1940-х годов типичны для оксфордского профессора того времени, произношение некоторых употребительных слов — friend, hour, again — выдает скрытое влияние Белфаста.

Так почему же Льюиса не превозносят как величайшего ирландского писателя всех времен? Почему в считающемся каноническим Словаре ирландской литературы (Dictionary of Irish Literature, 1996) на 1472 страницах не нашлось места для статьи «Льюис К. С.»? Главная причина, конечно, в том, что Льюис не вписывается — надо сказать, отчасти он и сам предпочел не вписываться — в ту парадигму ирландской идентичности, которая господствовала на исходе ХХ века. В некоторых отношениях Льюис воплощал те самые силы и влияния, которые проповедники стереотипной ирландской литературной идентичности предпочитали отбросить. Если в начале ХХ века Дублин был штаб-квартирой движения за самоуправление и за утверждение собственной ирландской культуры, то родной город Льюиса Белфаст был центром сопротивления как раз подобным тенденциям.

Одна из причин, по которым Ирландия в целом забыла о Льюисе, заключается в том, что он был неправильным ирландцем. В 1917 году Льюис, разумеется, считал себя приверженцем «Школы Новой Ирландии» и подумывал отправить свои стихи в «Maunsel and Roberts»[23], дублинское издательство, имевшее явные связи с ирландским национализмом: в тот самый год оно опубликовало собрание сочинений великого национального поэта Патрика Пирса (Patrick Pearse, 1879–1916). Относя это издательство ко «второму ряду», Льюис выражал надежду, что оттого-то оно и обратит внимание на его творчество[24].

Однако уже год спустя позиция Льюиса заметно изменилась. В письме давнему другу Артуру Гривзу (Arthur Greeves, 1895–1966) Льюис делится опасениями, как бы Новая ирландская школа не превратилась в «своего рода проселок интеллектуального мира, вдали от главной дороги». Теперь Льюис понимал, как важно оставаться «на широком шоссе мысли», писать для широкой аудитории, а не той узкой, что определяется некими культурными и политическими конъюнктурами. Издаваться у Монселя означало бы, по словам Льюиса, ассоциировать себя с тем, что едва ли превосходило по размерам «секту». Его ирландская идентичность, вдохновляемая не столько политической историей Ирландии, сколько ее пейзажами, найдет выражение в литературном мейнстриме, а не на «окольном пути»[25]. Но хотя Льюис пожелал преодолеть в себе провинциализм ирландской литературы, он все же остался одним из самых великих и прославленных ее представителей.

Ландшафт Ирландии — несомненно, одно из тех физических влияний, что формировали изобильное воображение Льюиса. Но есть и другой источник, также сильно вдохновлявший его, особенно в юности, — сама литература. Чаще всего среди воспоминаний Льюиса о детстве и юности возникает образ дома, набитого книгами. Альберт Льюис зарабатывал на жизнь в должности полицейского юрисконсульта, но сердце его принадлежало чтению.

В апреле 1905 года семейство Льюисов переехало в новый, более просторный дом, только что выстроенный на окраине Белфаста, — дом Либороу на Окружной дороге Стрэндтауна, в разговорной речи «Маленький Ли» или же «Либоро». Братья Льюис рыскали по этому огромному дому, а их фантазия преображала его в дальние страны и сказочные королевства. Оба брата создавали собственные воображаемые миры и кое-что о них уже записывали. Льюис сочинял «Зверландию» с говорящими животными, а Уорни писал об «Индии» (вскоре объединенной со столь же фантастической страной Боксен).

Впоследствии Льюис вспоминал, что в новом доме, куда ни глянь, обнаруживались стопки, груды и полки книг[26]. Нередкие дождливые дни он проводил в обществе этих творений, находя в них утешение, вольно блуждая по ландшафтам, созданным писательским воображением. Среди книг, буквально рассыпанных по «Новому дому», имелись романтические и мифологические сочинения, которые пробудили юную фантазию Льюиса. Сам ландшафт графства Даун, увиденный сквозь литературные линзы, послужил воротами, что вели в дальние царства. Уоррен Льюис также потом размышлял о том стимуле для воображения, каким для него и для брата стала влажная погода и тоска по чему-то более соответствующему их желаниям[27]. Может быть, и в самом деле свободно странствующая фантазия его брата была пробуждена детством, когда он сквозь дымку дождя «глазел на недоступные горы» под серыми небесами?

Ирландия зовется «Изумрудным островом» именно из-за высокого уровня осадков, здесь часто идет дождь и висит туман, благодаря чему почва увлажняется и растет густая зеленая трава. Естественно было перенести эту ситуацию — жизнь «под арестом» во время дождя — на четверых детей, запертых в доме профессора, не имеющих возможности отправиться на вылазку исследовать окрестности: «Идет дождь, да такой частый, что из окна не было видно ни гор, ни леса, даже ручья в саду и того не было видно»[28]. Не вторит ли профессорский дом в сказке «Лев, колдунья и платяной шкаф» «Маленькому Ли»?

Из «Маленького Ли» маленький Льюис видел в отдалении горы Каслри, которые словно говорили с ним о какой-то сердечной тайне, дразня его своей близостью и недоступностью. Они стали для него символом границы, того этапа в жизни, когда человек стоит на пороге нового, более глубокого и соразмерного ему понимания или образа жизни. Невыразимое чувство глубокого томления пробуждалось в нем при виде этих гор. Он не мог в точности сказать, о чем томился, лишь ощущал в себе пустоту, и таинственные горы усугубляли, но не утоляли эту тоску. В «Кружном пути» (1933) эти горы появятся снова — символом неведомого сердечного желания. Но если Льюис тогда стоял на пороге чего-то чудесного, заманчивого, как он сумел бы войти в таинственное царство? Кто мог бы отворить ему дверь и впустить? Пожалуй, неудивительно, что в позднейших рассуждениях Льюиса о самых глубоких вопросах жизни образ двери приобретает все большую значимость.

Длинная зеленая линия холмов Каслри, на самом деле располагавшаяся близко к дому Льюисов, сделалась символом чего-то далекого и недостижимого. Для мальчика эти горы стали дальним объектом стремления, пределом известного мира, из-за которого доносился еле слышный зов «волшебного рога»: «Глядя на них, я испытывал тот порыв, то стремление вдаль, которое, к добру или худу, превратило меня в рыцаря Голубого Цветка прежде чем мне сравнялось шесть лет»[29].

Остановимся подробнее на этом высказывании. Что Льюис подразумевал под употребленным здесь словом Sehnsucht? Немецкое слово насыщено эмоциональными и интеллектуальными ассоциациями, которые поэт Мэтью Арнолд передал знаменитым «томящее, нежное, слезное желание». А что такое «Голубой цветок»? Вожди немецкого романтизма, Новалис (1772–1801) и Йозеф фон Эйхендорф (1788–1857), создали образ «Голубого цветка» — символ странствий и томлений человеческой души, особенно часто этот символ возникает, когда такого рода томление пробуждается (но не удовлетворяется) миром природы. Значит, даже в ту раннюю пору Льюис уже нащупывал и пытался раздвинуть пределы своего мира. Что дальше, за горизонтом? Но он не мог ответить на вопросы, которые это стремление и томление дразняще провоцировало в его юном уме. На что указывали эти чувства? Есть ли там дверь? И если дверь существует — где ее искать? И куда она ведет? Чтобы найти ответы на эти вопросы, Льюису понадобится еще четверть века.

Все, что нам известно о Льюисе 1905 примерно года, складывается в представление об одиноком, погруженном в себя мальчике, почти без друзей, главным занятием и смыслом жизни которого было чтение книг. Почему он был одинок? Приобретя для своей семьи новый дом, Альберт Льюис сосредоточился на следующей задаче: обеспечить сыновьям будущее. Будучи столпом протестантской общины Белфаста, он счел, что в интересах дальнейшей карьеры правильнее будет отослать мальчиков в английскую закрытую школу. Брат Альберта Уильям уже отправил сына в Англию, считая это единственным вариантом социального лифта. Альберт решил последовать его примеру и обратился за профессиональной консультацией в поисках наиболее подходящей школы. Лондонское агентство образования «Габбитас и Тринг» с 1873 года занимались подбором преподавателей для ведущих английских школ и помогало определиться с выбором родителям, которые желали, чтобы их дети получили по возможности наилучшее образование. Среди учителей, которым агентство помогло найти первое место работы, оказались такие будущие светила (другое дело, что прославились они главным образом не педагогической деятельностью), как У. Х. Оден, Джон Бетджемен, Эдвард Элгар, Ивлин Во и Герберт Уэллс. К 1923 году, когда фирма отмечала полувековой юбилей, на ее счету значилось 120 000 устроенных учителей и не менее 50 000 родителей успели получить здесь совет при выборе школы для своих детей. Среди этих родителей оказался и Альберт Льюис, которому нужно было понять, куда следует отправить старшего сына, Уоррена.

На его запрос в свой срок пришла рекомендация, вот только на этот раз совет оказался на удивление неудачным. А в мае 1905 года, не удосужившись провести более тщательный и критический анализ предложенного заведения, чего следовало бы ожидать от человека его профессии, Альберт Льюис снарядил девятилетнего Уоррена в Виньярд в Уотфорде, к северу от Лондона. Это была, по-видимому, первая крупная ошибка, потом Льюис-старший еще наделает их немало в воспитании сыновей.

Джек (так к тому времени предпочитал зваться Льюис) и его брат прожили в «Маленьком Ли» всего месяц, им служила прибежищем комната под названием Литтл-Энд на верхнем этаже хаотично обустроенного дома. После этого братья были разлучены. Льюис оставался дома, с ним занимались мать и гувернантка Анни Харпер. Но лучшими его учителями стали, должно быть, растущие холмы книг, ни одну из которых не считали нужным прятать от ребенка. Два года оставшийся в одиночестве младший брат бродил по длинным коридорам, где скрипели под ногами старые полы, забирался на просторный чердак, и единственными его спутниками были многочисленные книги.

Так начал формироваться внутренний мир Льюиса. Пока сверстники играли на улицах Белфаста или в окружающих город полях, Льюис строил, населял и исследовал собственные, только ему принадлежавшие миры. По необходимости он сделался одиночкой, и это, несомненно, ускорило развитие его фантазии. В отсутствие Уоррена у него не оставалось задушевного друга, с кем можно было бы делиться мечтами и тоской. Тем большее значение приобретали школьные каникулы: пора, когда Уорни возвращался домой.

В какой-то момент этих двух лет и без того богатое воображение Льюиса приобретает новый оттенок и смысл. Позднее Льюис ссылался на три ранних переживания, которые, как он полагал, сформировали одно из главных устремлений его жизни. Первое событие произошло, когда аромат цветущего смородинового куста в саду «Маленького Ли» пробудил воспоминание о жизни в «Старом доме», вилле «Дандела», который Альберт Льюис арендовал у родственника[30]. Льюис описывает это состояние как кратковременное и сладостное ощущение целиком его поглотившего желания. Прежде чем он успел понять, что с ним творится, впечатление рассеялось, осталась лишь «тоска по исчезнувшей тоске». Льюису это событие представлялось чрезвычайно важным: «Всё, что случилось со мной раньше, не имеет в сравнении с этим значения». Но что это было?

Второе переживание настигло его при чтении «Белки Наткина» Беатрикс Поттер (1903). Хотя в ту пору Льюис любил все книги Поттер, что-то именно в этом сочинении вызвало сильную тоску по чему-то, что ему с трудом удается описать как «Образ Осени»[31]. На него опять нахлынуло то же пьянящее чувство «острого желания». Третий случай — за чтением шведского поэта Эсайаса Тегнера (1782–1846) в переводе Генри Лонгфелло[32]:

Эти строки ошеломили мальчика. Словно открылась дверь, о существовании которой он не подозревал, и Льюис увидел за пределами собственного опыта новое царство, в которое стремился войти, которым стремился обладать. Все остальное словно утратило смысл. «Я ничего не знал о Бальдре, — вспоминает он, — но в тот же миг вознесся в бескрайнее пространство северных небес, я мучительно жаждал чего-то неведомого, неописуемого — беспредельной шири, сурового, бледного холода»[33]. И прежде чем он вполне осознал свое желание, оно рассеялось, оставив лишь тоску по себе, стремление вновь его испытать. Оглядываясь впоследствии на эти три переживания раннего детства, Льюис признал в них аспекты или проявления одного и того же феномена: «неудовлетворенное желание, которое само по себе желаннее любого удовлетворения. Я назвал это чувство радостью»[34]. Поиск этой «радости» станет центральной темой творчества Льюиса и его жизни.

Как же нам осмыслить этот опыт, сыгравший ключевую роль в развитии Льюиса и особенно в формировании его внутренней жизни? Возможно, нам придет на помощь классическое исследование «Многообразие религиозного опыта» (The Varieties of Religious Experience, 1902), в котором гарвардский психолог Уильям Джеймс (William James, 1842–1910) попытался разобраться с теми сложными и сильными переживаниями, что обнаруживаются в опыте многих религиозных мыслителей. Опираясь исключительно на широкий спектр опубликованных трудов и личных свидетельств, Джеймс определил четыре характерных свойства такого рода опыта[35]. Во-первых, этот опыт «невыразим», его нельзя адекватно передать словами. Во-вторых, Джеймс высказывает предположение, что люди, пережившие такой опыт, «проникают в глубины истины, закрытые для трезвого рассудка». Иными словами, этот опыт ощущается как «откровение, полное значимости и смысла». Он порождает «огромное чувство внутренней правоты и близости к истине», преображая понимание человека, переживающего такой опыт, и часто воспринимается как «откровение новой глубины истины». Подобные темы отчетливо слышны в ранних описаниях «радости» у Льюиса, особенно когда он утверждает, что по сравнению с этим все бывшее прежде утрачивает значение.

В-третьих, Джеймс подчеркивает преходящесть подобного опыта: «Его невозможно удержать на долгое время». Обычно он длится от нескольких секунд до нескольких минут, и качество этого опыта не удается в точности запомнить, хотя если подобное повторится, оно будет сразу опознано: «Когда переживание меркнет, его качество воспроизводится памятью несовершенно». Этот аспект типологии религиозного опыта по Джеймсу явно отражается в прозе Льюиса. И наконец, Джеймс высказывает предположение, что каждый, столкнувшийся с подобным опытом, чувствует себя «как бы захваченным высшей силой». Этот опыт не продуцируется активным субъектом, он «находит» на человека, зачастую с неотразимой силой.

Красноречивое описание этих моментов «радости» у Льюиса явно укладывается в классификацию Джеймса. Льюис считает свой опыт глубоко значимым, открывающим двери иного мира, которые почти сразу же вновь захлопываются, оставляя мальчика хотя и осчастливленным тем, что с ним случилось, но с почти безнадежной мечтой о повторении этого мига. Это мгновенное, преходящее откровение, в такие моменты все проступает отчетливо и резко, но свет быстро меркнет, и видение рассеивается, оставляя только воспоминание и тоску.

После таких переживаний Льюис ощущал утрату и даже порой чувствовал себя покинутым. Но даже если этот опыт разочаровывал и сбивал с толку, он ясно давал понять, что видимый мир — всего лишь завеса, скрывающая огромное неисследованное царство таинственных океанов и островов. Этот образ, однажды укоренившись в сознании мальчика, никогда не терял свой эмоциональной мощи и заманчивости для воображения. И все же, как мы увидим, вскоре Льюис придет к выводу, что это всего-навсего иллюзия, детские мечты, а укрепляющаяся взрослая рациональность разоблачит жестокий обман. Идея царства Божьего — «ложь, дышащая сквозь серебро»[36], — и тем не менее ложь.

После смерти королевы Виктории британский престол унаследовал в 1901 году Эдуард VII и правил до 1910-го. Эдвардианский век теперь часто описывается как золотое время длительных летних вечеров и элегантных чаепитий в саду, как идеал, разрушенный Первой мировой войной 1914–1918 годов. Хотя этот в высшей степени романтизированный образ эдвардианской эры в большей степени воплощает послевоенную ностальгию 1920-х, несомненно, многим та пора представлялась стабильной и безопасной. Кое-какие тревожные процессы уже начались, и в первую очередь рост военной и промышленной мощи Германии, а также экономического потенциала Соединенных Штатов, в чем некоторые распознавали ощутимую угрозу имперским интересам Британии. Однако в обществе господствовало представление о мощной и прочно стоящей на ногах империи, чьи торговые пути надежно оборонял величайший в мировой истории флот.

Ощущение стабильности явно присутствует и в раннем детстве Льюиса. В мае 1907 года Льюис писал Уорни: все уже почти решено, часть каникул им предстоит провести во Франции. Заграничная поездка — существенное новшество для семейства Льюисов, которое обычно выезжало летом на месяц-полтора на курорты Северной Ирландии, например, в Каслрок или Портраш. Отец, загруженный адвокатской практикой, обычно присоединялся к жене и детям на несколько дней, уезжал и вновь возвращался. Во Францию же он и вовсе не поехал.

Льюису выпали спокойные и счастливые каникулы с братом и матерью. 20 августа Флора Льюис доставила обоих сыновей в пансион Пти-Валлон, семейный отель в маленьком городе Берневал-Ле-Гран (Нормандия) поблизости от Дьеппа, и там они пробыли до 18 сентября. Открытка, дошедшая из первого десятилетия прошлого века, поможет нам понять сделанный Флорой выбор: успокоительная надпись «Здесь говорят по-английски» красуется над снимком эдвардианских семейств, безмятежно расположившихся на территории пансионата. Зато надежды, что мальчики усвоят сколько-то французских слов, испарились, как только выяснилось, что все постояльцы — англичане.

Идиллическое лето на закате эдвардианской эры и ни единого намека на грядущие ужасы. Попав во Франции в пору Великой войны в госпиталь всего в 18 милях (29 км) к востоку от Берневал-Ле-Гран, Льюис ностальгически вспоминал те драгоценные, навеки утраченные дни[37]. Политической возможности войны никто не предугадал, как не предугадал и масштабы причиненных ею разрушений и как никто в семье Льюисов не мог бы предсказать, что это последнее их лето в полном составе. Через год Флора Льюис умерла.

В начале 1908 года стало ясно, что Флора тяжело больна. У нее диагностировали рак желудка. Альберт попросил своего отца, который к тому времени уже несколько месяцев прожил в «Маленьком Ли», съехать: комната понадобилась для сиделки. Ричард Льюис очередного потрясения не перенес, в конце марта у него случился инсульт, и в апреле он умер.

Когда врачи признали, что спасти Флору невозможно, Уорни отозвали домой из английской школы, чтобы он провел с матерью последние недели ее жизни. Болезнь матери еще больше сблизила братьев. Одна из самых трогательных фотографий той поры: Уорни и Клайв стоят с велосипедами перед Гленмахан-хаусом, поблизости от «Маленького Ли». Начало августа 1908 года. Мир Льюиса вот-вот рухнет — в одночасье, непоправимо.

Флора скончалась в своей постели 23 августа 1908 года, как раз в день рождения Альберта (ему исполнилось сорок три). Календарь, висевший на стене ее спальни, открылся на скорбной цитате из «Короля Лира»: «Человек все должен претерпеть: как свой приход, так и уход отсюда»[38]. Много лет спустя Уорни убедился, что календарь оставался открытым на этой странице до самой смерти Альберта[39].

По обычаю того времени Льюису пришлось прощаться с матерью, лежавшей в открытом гробу, и воочию увидеть следы ее жестокого недуга. Мальчик был травмирован. «Со смертью мамы из нашей жизни ушло надежное счастье, исчезли покой и лад»[40].

В «Племяннике чародея» мама Дигори Кирка на смертном одре описывается так, что мы явственно ощущаем преследовавшие Льюиса воспоминания: «Среди подушек, как и много раз прежде, белело ее исхудавшее лицо, от одного взгляда на которое вы бы заплакали»[41]. Очевидно, эти строки передают страдания, причиненные автору смертью собственной матери, особенно врезавшимся в его память зрелищем изможденного тела в гробу. Позволяя Дигори спасти мать волшебным нарнийским яблоком, Льюис, кажется, исцеляет бальзамом воображения свои эмоциональные раны, пытается справиться с тем, что случилось на самом деле, представляя себе, как могло бы все выйти иначе.

Хотя Льюис глубоко переживал смерть матери, в воспоминаниях об этой мрачной поре он в большей степени сосредотачивается на последствиях этой утраты для всей семьи. Оплакивая жену, Альберт, кажется, не замечал горя своих сыновей и их потребности в родительском внимании. К. С. Льюис описывает это время как начало конца своей семьи, семена отчуждения были уже посеяны. Утратив жену, Альберт Льюис довел дело до того, что рисковал утратить и сыновей[42]. Через две недели после Флоры умер старший брат Альберта Джозеф. Еще одна катастрофа для семьи Льюисов: отец с двумя маленькими сыновьями остался один во всем мире. «Уцелели острова; великий материк ушел на дно, подобно Атлантиде»[43].

Эта беда могла бы их сблизить, если бы в отце пробудилась забота о детях, в сыновьях — преданность отцу. Но ничего подобного так и не произошло. В критический период Альберту изменил здравый смысл, и это особенно отчетливо проявилось в том, как он распорядился судьбой сыновей в самый болезненный момент их еще только начинавшейся жизни: всего через полмесяца после смерти матери оба брата очутились в порту Белфаста в ожидании парохода, который должен был за ночь доставить их в порт Флитвуд в Ланкашире. Эмоционально ущербный отец в неадекватной эмоциональной форме распрощался с эмоционально обделенными детьми. Все, в чем юный Льюис черпал и надежность, и осознание себя, мгновенно исчезло. Его отсылали прочь из Ирландии, прочь от родного дома и книг, в чужое место, где ему предстояло жить среди чужаков, единственный спутник — старший брат. Его отправляли в Виньярд (в «Настигнут радостью» эта школа будет называться Белсен).

В 1962 году Франсин Смитлайн, старшеклассница из Нью-Йорка, написала К. С. Льюису о том, как ей понравилась его «Нарния» и попросила писателя рассказать о его собственных школьных годах. В ответ Льюис сообщил, что учился в трех школах-интернатах, «две из которых были совершенно ужасны»[44]. Более того, продолжал Льюис, «ничто впредь не казалось ему столь отвратительным, даже окопы на передовой Первой мировой войны». Самый небрежный читатель автобиографии «Настигнут радостью» не может не заметить той ненависти, с какой Льюис пишет об английских школах — но мыслимо ли поверить, что они были хуже гибельных окопов Первой мировой?

Одним из главных источников напряжения между К. С. Льюисом и его братом под конец 1950-х годов стало убеждение Уорни, будто Льюис существенно исказил в «Настигнут радостью» (1955) впечатления от Малверна. Джордж Сэйер (George Sayer, 1914–2005), близкий друг, автор одной из самых вдумчивых и многое открывающих биографий Льюиса, припоминает, что ближе к концу жизни тот признавал многое в рассказе о Малверне «ложью», и эта ложь отражала сложные отношения между двумя сторонами его личности, боровшимися в ту пору между собой[45]. Свидетельство Сэйера оставляет читателей автобиографии в недоумении и насчет того, в какой мере Льюис переосмыслял свое прошлое, и насчет его мотивации.

Отношение Льюиса к школе вполне могло омрачаться его в целом негативными первыми впечатлениями об Англии, которые распространились и на его опыт пребывания в классе. Позднее он признавался: «Понадобилось немало лет, чтобы избавиться от вспыхнувшей в тот миг ненависти к Англии»[46]. Отвращение к английским школам, возможно, лишь один из аспектов свойственного Льюису в ту пору культурного неприятия Англии в целом, это заметно и в переписке. Так, в июне 1914 года он жаловался на то, что «заперт в душной и противной Англии» вместо того, чтобы блуждать по прохладным, поросшим травой холмам графства Даун[47].

И все же тут есть нечто более глубокое, почти физиологическое: Льюис попросту не вписывался в культуру закрытой школы эдвардианской эпохи. То, что многие рассматривали как необходимую, пусть порой жесткую, подготовку к тяготам жизни в реальном мире, Льюис отбрасывал и клеймил как «концентрационный лагерь». Образование, которое, по замыслу отца, должно было превратить младшего сына в успешного члена общества, едва его не сломило.

Вкратце траекторию образования Льюиса после смерти матери можно изложить в пяти пунктах:

Школа Виньярд в Уотфорде («Белсен»): сентябрь 1908 — июнь 1910

Кемпбел-колледж, Белфаст: сентябрь — декабрь 1910

Школа Шербур, Малверн («Шартр»): январь 1911 — июнь 1913

Колледж Малверн («Виверн»): сентябрь 1913 — июнь 1914

Частная подготовка к университету в Грейт Букхэме: сентябрь 1914 — июнь 1917

Три английские школы, о которых Льюис так сурово отзывается, очевидно, те, которые в автобиографии он обозначает псевдонимами: Виньярд, Шербур и колледж Малверн. Как мы увидим, воспоминания о времени, проведенном в Грейт Букхэме, гораздо позитивнее, и этой поре Льюис приписывал существенное влияние на формирование своей способности к мышлению.

Английское образование Льюиса началось со школы Виньярд, которая размещалась в двух обшарпанных зданиях желтого кирпича на улице Лэнгли (Уотфорд). Маленький частный пансион был основан в 1881 году Робертом «Стариком» Капроном и в первые годы своего существования имел, по-видимому, кое-какой успех. Однако к тому времени, как сюда попал Льюис, у школы настали трудные времена, оставалось всего восемь или девять пансионеров и примерно столько же приходящих учеников. Старший брат уже провел здесь два года, сравнительно легко приспособившись к брутальному режиму. Младший, не имевший никакого опыта жизни за пределами ласково обволакивавшего кокона «Маленького Ли», был напуган жестокостью Капрона и впоследствии именовал школу «Белсен» — как печально известный нацистский концлагерь.

Если поначалу мальчик верил, что постепенно все наладится, вскоре он уже всей душой ненавидел Виньярд и впоследствии считал пребывание здесь напрасной потерей времени. Уорни покинул Виньярд летом 1909 года, перейдя в колледж Малверн, а младший брат вынужден был один на один противостоять институту, который явно клонился к смертному своему часу. Все образование в Виньярде, по словам Льюиса, сводилось к насильственному скармливанию и задалбливанию наизусть ненужных сведений: «Даты, сражения, экспорт, импорт. Мы забывали это, едва успев выучить, да и от того, что запомнили, было мало проку»[48]. С этим соглашался и Уорни: «Я не сумею припомнить никакой информации, полученной в Виньярде»[49]. Не было там и библиотеки, где Льюис мог бы утолить потребность своего воображения. В итоге школа закрылась летом 1910 года, когда Капрон был, наконец, официально признан душевнобольным.

Пришлось Альберту Льюису искать другие варианты дать младшему сыну образование. Уорни продолжал учиться в колледже Малверн, а Льюиса отправили в колледж Кемпбел, пансионат, находившийся непосредственно в Белфасте, всего в миле от «Маленького Ли». Это учебное заведение для того и предназначалось, чтобы «предоставить жителям Ольстера хорошее образование без переезда в Англию», как сформулирует впоследствии Льюис[50]. Не совсем ясно, имел ли отец изначально в виду оставить там Льюиса до конца учебы, но через несколько месяцев у мальчика развилось тяжелое заболевание легких, и Альберт вынужден был его забрать. Пребывание в этом колледже показалось Льюису не таким скверным, и он бы, кажется, предпочел там и оставаться. Однако у отца появился уже новый план — к сожалению, опять не слишком удачный.

Проконсультировавшись вновь с «Габбитас и Тринг», Альберт отправил сына в школу Шербур («Шартр» в «Настигнут радостью»). Находилась она в курортном городке викторианской Англии, Грейт Малверне[51]. В XIX веке Малверн приобрел популярность благодаря целебным местным водам. К концу века поток лечащихся водами иссяк, и былые виллы и отели стали превращаться в небольшие пансионы вроде Шербура. Маленькая подготовительная школа (при Льюисе в ней насчитывалось около двадцати ребят в возрасте от восьми до двенадцати лет) располагалась рядом с колледжем Малверн, где уже числился полноправным учеником Уорни. Так братья по крайней мере получили возможность видеться в течение учебного года.

Главным результатом пребывания Льюиса в Шербуре стала заслуженная им стипендия для обучения в колледже Малверн. Впрочем, Льюис вспоминает множество событий своей внутренней жизни, для которых Шербур послужил лишь фоном, а не поводом или стимулом. Одним из наиболее важных переживаний стало открытие «Севера», «северности» — открытие, которое произошло ближе к началу пребывания в Шербуре. Льюис описывает это открытие как полное и славное преображение. «Словно вся Арктика, словно огромный ледовый материк, тысячелетний лед растаял в одно мгновение, и в то же мгновение проросла трава, распустился подснежник, расцвели сады, оглушенные пением птиц, взбудораженные током освобожденных вод»[52].

Это воспоминание столь же точно в смысле метафор, сколь расплывчато в плане хронологии. «Я могу совершенно точно рассказать, как это случилось, хотя не помню самой даты»[53]. Стимулом послужил литературный журнал, кем-то брошенный в классной комнате. Удалось установить, что это было рождественское издание The Bookman от декабря 1911 года. В журнале имелось иллюстрированное приложение, включавшее некоторые из тридцати иллюстраций Артура Рэкхема к английскому переводу либретто опер Рихарда Вагнера «Зигфрид» и «Сумерки богов». Этот перевод Маргарет Армур был опубликован в том же году чуть ранее[54].

Чрезвычайно выразительные иллюстрации Рэкхема послужили мощным стимулом для фантазии Льюиса. На него вновь нахлынуло сильное желание, его поглотило ощущение «северности», он «увидел огромное ясное пространство, дальние пределы Атлантики, сумрачное северное лето»[55].Его привела в восторг возможность заново пережить то, что казалось навеки потерянным. Это было не осуществление желаний, как более раннее чтение[56], а видение, которое перенесло его на границу иного мира и позволило заглянуть внутрь. В надежде воспроизвести это чудо Льюис, поддаваясь укреплявшемуся в нем пристрастию к Вагнеру, тратил карманные деньги на пластинки с записями «Кольца Нибелунгов» и даже ухитрился приобрести ту самую книгу с иллюстрациями Рэкхема.

Хотя письма Льюиса, относящиеся к малвернскому периоду, скрывают, должно быть, не меньше, чем сообщают, они все же содержат намек на некоторые темы, которые и в дальнейшем сыграют роль в жизни автора. К числу этих тем принадлежит растерянность ирландца, оказавшегося в изгнании, в чужой стране. Льюис не просто лишился детского рая — он был изгнан из Эдема. Сколько бы Льюис ни прожил в Англии, англичанином он себя не считал и как раз под конец пребывания в Шербуре все острее чувствовал, что «родился в племени, одаренном литературным чувством и высоким владением собственным языком»[57]. В 1930-х годах Льюис обнаружит, что природный ландшафт родной Ирландии стимулирует его собственное литературное воображение, да и других авторов, как, к примеру, поэта Эдмунда Спенсера. Семена этих будущих ростков видны уже в письмах домой от 1913 года.

Другим существенным интеллектуальным событием, которое Льюис также относит к этому периоду своей жизни, стала окончательная утрата остатков христианской веры. То, как Льюис описывает эрозию и исчезновение веры в «Настигнут радостью», не вполне удовлетворяет исследователей, особенно с учетом роли, которую религия сыграла в дальнейшей его жизни. Но хотя Льюис не может составить «точную хронологию» постепенного «отпадения от веры», он все же вычленяет ряд факторов, подталкивавших его именно в этом направлении.

Вероятно, самым важным фактором (он ощутимо присутствует и в более поздних текстах Льюиса) стало чтение Вергилия и других классических авторов. Мальчик заметил, что религиозные идеи этих поэтов воспринимаются учеными и преподавателями как «заведомо ложные». Но как в таком случае обстоит дело с современными религиозными идеями? Быть может, и они тоже — иллюзии, новый вариант давнего заблуждения? Юный Льюис пришел к выводу, что религия насквозь ложна и при этом естественна, она была «странным и ложным порождением человека, заразным заблуждением»[58]. Христианство — всего лишь одна из тысяч вер, каждая из которых претендует на истину. С какой стати верить в правдивость одной, отвергая все прочие?

К весне 1913 года Льюис определился, куда бы хотел отправиться после Шербура. В июне он писал отцу, что пребывание в Шербуре, хотя и начиналось как «прыжок во тьму», обернулось «успехом»[59]. Город Грейт Малверн ему понравился, и он бы хотел перейти в «Колл», то есть в колледж Малверн, где оказался бы вместе с Уорни. В конце мая того же года Уорни выбрал для себя военную карьеру, и осень 1913 года ему предстояло провести в Малверне, готовясь к вступительному экзамену в Королевский военный колледж Сэндхерст.

Однако все пошло не по плану. В июне младший Льюис благополучно сдал экзамен (хотя был болен и экзамен проводили в больничном отделении школы) на стипендию в колледже и с сентября должен был приступить к занятиям. Но Уорни уже не ждал его там. Директор колледжа настоял на том, чтобы ученика, пойманного с сигаретой на территории учебного заведения, забрали из школы (оба брата к тому времени приобрели на всю жизнь привычку к табаку). Теперь Альберт Льюис вынужден был придумать способ подготовить Уорни к вступительным экзаменам в Сэндхерст без участия преподавателей Малверна. Он нашел выход — чрезвычайно удачный выход, который год спустя окажет существенное и благое влияние на судьбу младшего сына.

С 1877 по 1879 год Альберт Льюис учился в колледже Лурган в североирландском графстве Арма и сохранил с тех пор величайшее уважение к директору этой школы Уильяму Томпсону Кёркпатрику[60]. Кёркпатрик начал работать в Лургане в 1876 году, в ту пору в колледже насчитывалось всего 16 учеников. Десять лет спустя Лурган вошел в список лучших школ Ирландии. В 1899 году Кёркпатрик уволился из школы и переехал вместе с женой в Шарстон Хауз в Нортендене (Чешир), поближе к сыну Джорджу, который в ту пору работал в компании «Browett, Lindley & C^o», делавшей моторы для «Patricroft» в Манчестере. Однако выяснилось, что индустриальный Северо-Запад Англии вовсе не по душе миссис Кёркпатрик, и пара вскоре перебралась в Грейт Букхэм в «маклерском поясе» — в южное графство Суррей, где Кёркпатрик снова стал преподавать, но уже частным образом.

Альберт Льюис издавна оказывал Кёркпатрику юридическую помощь, они переписывались, решая, как поступить с родителями, не внесшими плату за школу. В прошлом Альберт не раз советовался с Кёркпатриком насчет образования своих сыновей, а теперь задал более конкретный и личный вопрос: возьмется ли Кёркпатрик подготовить Уорни к экзамену в Сэндхерст? Они пришли к соглашению, и 10 сентября 1913 года Уорни явился в Грейт Букхэм. Через неделю его младший брат начал учебный год в колледже Малверн — Виверн в «Настигнут радостью» — без наставника и покровителя. Он опять оказался в одиночестве.

Колледж Малверн Льюис изображает как катастрофу. Три из пятнадцати глав «Настигнут радостью» наполнены инвективами против «Колла», все его изъяны разобраны пункт за пунктом. Такое нагромождение ярких и гневных воспоминаний до странности затрудняет восприятие основного сюжета — поиск радости. Зачем тратить столько времени на болезненные и субъективные воспоминания, тем более что другие воспитанники того же учебного заведения (включая Уорни) критиковали их именно как субъективные и даже искаженные? Возможно, для Льюиса работа над этим разделом «Настигнут радостью» стала катарсисом, он очистился от мучительных воспоминаний, изложив их подробнее, чем следовало. Но даже сочувствующий читатель не может не заметить, как в трех главах, посвященных Малверну, замедляется повествование и подробности заслоняют от нас основную мысль книги[61].

Льюис утверждает, что сделался жертвой системы «натаскивания»: новички использовались на посылках у старших учеников («элиты»). Чем хуже относились к мальчику одноклассники и префекты, тем чаще именно его выдергивали и нагружали поручениями. Для английской закрытой школы того времени это была нормальная практика. Большинство ребят принимали ее как традиционный обряд инициации во взрослую жизнь, но Льюис считал это формой эксплуатации. Он предполагает также, что в число услуг, которые младшие мальчики должны были оказывать старшим, входили (по слухам, доказательств никогда не появлялось) и некоторые виды сексуальных услуг — это вызывало у него ужас и отвращение.

Вероятно, столь же или даже более важно другое обстоятельство: Льюис был исключен из малвернской системы ценностей, сложившейся под влиянием господствовавшей в то время философии английской закрытой школы — «спорт превыше всего»[62]. На исходе эдвардианской эры «культ игры» занял практически незыблемую позицию в средоточии английского элитарного образования. Атлетизм превратился в своего рода философию, и в нем была своя темная сторона: мальчики, которые не проявляли таланта к спортивным играм, подвергались насмешкам и унижениям со стороны сверстников. Культ атлетизма отодвигал на второе место интеллектуальные и творческие достижения и превращал многие школы в тренировочные базы, где прославлялись исключительно телесные преимущества. Такой культ «мужества» считался неотъемлемым элементом становления «характера», а этой задаче были посвящены основные педагогические теории в Британии того периода[63]. Словом, Малверн был вполне типичным явлением эдвардианской эпохи, колледж предоставлял ученикам то, в чем они, как считалось, нуждались и чего родители безусловно желали для них.

Вот только Льюис хотел совсем другого. Его «врожденная неуклюжесть», отчасти объяснявшаяся наличием лишь одного сустава в больших пальцах, делала заведомо невозможной надежду отличиться в каком-либо виде спорта[64], но он особо и не старался вписаться в школьную культуру, и этот отказ соответствовать местным правилам выражался в замкнутости и интеллектуальном снобизме. В письме Льюис кисло замечал, что Малверн помог ему выяснить, кем он быть не хочет: «Если бы я никогда не видел ужасного зрелища, которое являют собой эти грубые и безмозглые английские школьники, я бы рисковал со временем и сам превратиться в нечто подобное»[65]. Многим такие замечания покажутся попросту самодовольными и высокомерными, однако Льюис ясно дает понять, что среди немногих позитивных итогов Малверна было в том числе и это: он осознал в себе высокомерие[66] и с этой стороной своего характера постарается в грядущие годы разобраться.

Он часто искал убежища в школьной библиотеке и обретал утешение в книгах. Также он подружился с преподавателем классических языков Гарри Уэйклином Смитом («Выбражалой»). Смит помог Льюису усовершенствоваться в латыни и приступить к серьезному изучению древнегреческого. Что, пожалуй, важнее: он показал ученику правильный метод анализа поэзии, с пониманием ритма и музыкального звучания. Впоследствии Льюис выразил ему благодарность в стихах, описав, как Смит — «старик с певучим и медовым голосом» — привил ему любовь к «средиземноморским ритмам» классической поэзии[67].

Но как ни важны эти позитивные впечатления для дальнейшего развития Льюиса-исследователя и Льюиса-критика, в ту пору это были всего лишь интеллектуальные забавы, помогавшие отвлечься от невыносимой школьной реальности. Уорни полагал, что брат попросту оказался «квадратной затычкой в круглой дыре». Задним числом он пришел к выводу, что младшего вовсе не следовало посылать в закрытую школу — отсутствие спортивных данных и избыточная страсть к знаниям сразу же превратили его в «отщепенца, еретика, подозрительное существо в коллективно-мыслящей стандартизированной системе закрытых школ»[68]. Но так Уорни рассуждал много лет спустя, твердо решив, что если какая-то проблема с колледжем и была, то виноват в этом сам Льюис, а никак не школа.

И все-таки непонятно, почему в «Настигнут радостью» Льюис так подробно разбирается с Малверном. Когда в 1929 году ему предложат должность директора колледжа, это приглашение немало его позабавит[69]. Тем не менее, несомненно, что учеба в Малверне повергала Льюиса в искреннее отчаяние, и он изо всех сил пытался убедить отца перевести его в более подходящее место. «Пожалуйста, забери меня отсюда как можно скорее», умолял он в письме от марта 1914 года, перед тем как вернуться в Белфаст на каникулы[70].

Наконец Альберт Льюис осознал, что младшему сыну в колледже плохо. Он посоветовался с Уорни, который уже второй месяц проходил в Сэндхерсте военную подготовку, чтобы стать офицером британской армии. Уорни ответил, что младший брат в первую очередь сам и виноват в своем злосчастье. Он-то надеялся, поделился Уорни с отцом, что Малверн обеспечит брата, как его самого, «счастливыми годами, воспоминаниями и дружбами, которые пройдут с ним через всю жизнь до могилы». Но не сложилось. Младший превратил для себя Малверн в «раскаленную сковороду, на которой не мог удержаться»[71]. Необходимо было радикально пересматривать планы. Поскольку Уорни частное обучение у Кёркпатрика явно пошло на пользу, имеет смысл предложить тот же вариант младшему. Легко распознать недовольство Уорни братом в обращенной к отцу формулировке: «Пусть он [Льюис] попробует взорвать свой дешевый набор интеллектуальных петард под носом старого К.»[72].

Затем Альберт Льюис обратился за советом к самому Кёркпатрику. Сначала тот предложил вернуть мальчика в колледж Кемпбел. Но по мере того, как двое мужчин обсуждали возникшую проблему, проступило иное решение: Альберт упросил Кёркпатрика взять Льюиса частным учеником с сентября 1914 года. Кёркпатрик испытывал одновременно восторг — «Стать наставником отца, а следом обоих сыновей — опыт поистине уникальный» — и опасения. Уорни любил Малверн, а Льюис его отверг. Как младший воспримет учителя, благодаря которому так преуспел Уорни? Трудами Кёркпатрика Уорни занял 22-е место среди двухсот с лишним успешных кандидатов, прошедших чрезвычайно жесткий отбор с высокой конкуренцией. Послужной список Уорни удостоверяет, что 4 февраля 1914 года он поступил в Сэндхерст в качестве «джентльмена-кадета» и получил «повышенную кадетскую стипендию». Многообещающий старт военной карьеры.

Тем временем младший брат вернулся на каникулы в Белфаст. В середине апреля 1914 года, незадолго до возвращения в Малверн на последний семестр, он получил известие: Артур Гривз, оправлявшийся после тяжелой болезни, был все еще прикован к постели и хотел бы пригласить Льюиса в гости. Артур, сверстник Льюиса, был самым младшим из сыновей Джозефа Гривза, одного из богатейших производителей льна в Белфасте. Семейство жило в Берна, большом доме на одной улице с «Маленьким Ли».

В «Настигнут радостью» Льюис сообщает, что Гривз и раньше пытался познакомиться с ним, но до того случая они ни разу не встречались[73]. Существует, однако, свидетельство, указывающее на ошибку Льюиса. В одном из самых ранних сохранившихся писем брату (май 1907) Льюис отчитывается о том, что в «Маленьком Ли» только что был установлен телефон, и он воспользовался новой технологией для того, чтобы позвонить Артуру Гривзу, однако поговорить с ним не удалось[74]. Значит, в детстве мальчики были знакомы, но если тогда они дружили, то после того как Льюиса отправили из Белфаста в Англию, сначала в одну, затем в другую школу, эти отношения прервались.

В гости к Гривзу Льюис отправился не слишком охотно. Артура он застал сидящим в постели, под рукой книга: «Мифы Норвегии» Гюрбера (1908). Льюис, чья любовь к «северности» сделалась к тому времени безбрежной, изумленно уставился на книгу. «Ты это любишь?» — и в ответ услышал такой же взволнованный вопрос Гривза[75]. Наконец-то он обрел родственную душу. Они будут общаться всю жизнь, до смерти Льюиса спустя почти полстолетия.

Перед концом последнего семестра Льюис впервые написал Гривзу, планируя совместную прогулку. Хотя он был еще «заперт» в «ужасной душной Англии», скоро они увидят, как солнце восходит над Голливудскими горами и полюбуются заливом Белфаст-Лох и Пещерным холмом[76]. Но месяц спустя отношение Льюиса к Англии изменилось. «Выбражала» пригласил его и еще одного мальчика в поездку в глубь страны. Они оставили позади «плоские, ровные, уродливые холмы Малверна». Вместо них Льюис открыл для себя «волшебные пейзажи», состоявшие из «плавно переходящих друг в друга холмов и долин» с «таинственными лесами и хлебными полями»[77]. Так, может быть, Англия не столь ужасна? Может быть, ему все же согласиться остаться здесь?

19 сентября 1914 года Льюис прибыл в Грейт Букхэм, чтобы приступить к занятиям с Кёркпатриком, «Великим Придирой». Но с тех пор, как Льюис покинул Малверн, мир вокруг успел непоправимо измениться. 28 июня в Сараево был застрелен австрийский кронпринц Франц Фердинанд, и возникшее в результате международное напряжение стремительно нагнеталось, нарастала нестабильность. Формировались альянсы, и это означало: если одна из «великих наций» вступит в конфликт, за ней последуют все прочие. Месяц спустя, 28 июля, Австрия напала на Сербию, а Германия тут же атаковала Францию. Участие Англии в этом конфликте сделалось неизбежным. В итоге 4 августа Великобритания объявила войну Германской и Австро-Венгерской империям.

В первую очередь эти события отразились на Уорни. Его обучение сократилось с полутора лет до девяти месяцев: кадеты как можно скорее должны были перейти на действительную военную службу. 29 сентября 1914 года Уорни получил звание младшего лейтенанта тыловой службы Королевской армии и 4 ноября отправился во Францию с Британским экспедиционным корпусом. Тем временем военный министр лорд Китченер (1850–1916) организовал самый массовый набор добровольцев, какой дотоле знала страна. Знаменитый плакат «Твоя страна нуждается в тебе» сделался одним из самых известных образов той войны. И младший Льюис тоже, несомненно, ощущал этот общий порыв — идти на фронт.

Тем не менее, пока Англия втягивалась в войну, к которой не успела толком подготовиться, Льюис обустраивался в доме Кёркпатрика, Гастонсе, в Грейт Букхэме. Его отношения с Кёркпатриком приобретут тем большее значение, что и с отцом, и с братом отношения в то время сделались отчужденными и несколько напряженными. Льюис добрался на пароходе из Белфаста в Ливерпуль, а оттуда на поезде в Лондон. Далее он выехал с вокзала Ватерлоо в Грейт Букхэм, и там его встретил Кёркпатрик. По пути со станции к дому Льюис небрежно, в надежде сломать лед, заметил, что находит ландшафт Суррея более «естественным», чем он ожидал.

Он всего лишь хотел завести разговор, но Кёркпатрик тут же ухватился за возможность провести агрессивный, требующий от собеседника активного участия диалог, демонстрирующий преимущества сократического метода. Наставник велел Льюису немедленно остановиться и пояснить, что он подразумевает под «естественностью» и на каком основании он не ожидал встретить ее здесь. Изучал ли он карты местности? Читал ли книги о природе Суррея? Видел ли фотографии графства? Льюис признал, что ничего подобного он не делал. Его мнение было ни на чем не основано. И тогда Кёркпатрик уведомил его, что, стало быть, он не обладает и правом на «мнение» по этому вопросу.

Кому-то подобное обращение с новым учеником показалось бы запугиванием, другие сказали бы, что наставнику недостает хороших манер или же отеческой заботы. Но Льюис быстро сообразил, что его понуждают развивать критическое мышление на основании фактов и логики, а не личной интуиции. Этот подход был для него «лучше мяса и пива»[78]. Юноша расцвел на диете критического мышления.

Кёркпатрик был замечательный человек, и ему действительно принадлежит немалая заслуга в деле интеллектуального развития Льюиса, особенно он способствовал укреплению критического подхода к идеям и источникам[79]. Кёркпатрик имел за плечами достойную академическую карьеру в Квинз-колледже (Белфаст), он закончил его в июле 1868 года с отличием первой степени по английской литературе, истории и метафизике[80]. В последний год учебы он также выиграл конкурс английских эссе под псевдонимом «Тамерлан». Был он награжден и Двойной золотой медалью Королевского университета Ирландии (единственный на своем курсе удостоенный такой чести). В 1873 году, когда был открыт колледж Лурган, Кёркпатрик претендовал на должность директора. Всего было 22 кандидата, и школьный совет на финальном этапе выбирал между двумя лучшими, Кёркпатриком и Воэном Булгером из Дублина. В итоге предпочли Булгера.

Неустрашимый Кёркпатрик стал искать другие вакансии. Рассматривалась его кандидатура на должность главы кафедры английского языка и литературы в Университи-колледже (Корк). Однако та, первая, вакансия вновь открылась, когда в 1875 году Буглер перешел в тот же колледж Корка и возглавил кафедру греческого языка. Кёркпатрик вновь предложил свою кандидатуру на должность директора Лургана и с 1 января 1876 года занял эту должность. Его талант ободрять и вдохновлять учеников вошел в легенды. Альберт Льюис наделал немало ошибок, пытаясь организовать учебу младшего сына в Англии, но главное его решение, наконец-то проистекавшее из личного опыта, а не из малоудачных профессиональных советов «Габбитас и Тринг», оказалось наилучшим.

Одной фразой Льюис подытожил основные заслуги своих учителей: «Выбражала учил меня грамматике и риторике, а Кёрк — диалектике»[81]. Постепенно он учился правильно использовать слова и выстраивать аргументы. Но влияние Кёркпатрика не ограничивалось развитием диалектических талантов Льюиса. Старый школьный учитель заставлял ученика совершенствоваться в древних и современных языках самым простым методом — вынуждая ими пользоваться. Через два дня после того, как Льюис прибыл к нему, Кёркпатрик усадил его и раскрыл «Илиаду» Гомера в подлиннике, на древнегреческом. Он прочел примерно двадцать строк с белфастским акцентом (сумел бы его разобрать сам Гомер?), предложил свой вариант перевода и попросил Льюиса продолжить с этого места. Вскоре молодой человек достаточно уверенно читал классиков в оригинале. Кёркпатрик распространил тот же метод на латынь, а далее на живые языки, в том числе немецкий и итальянский.

Кому-то подобный метод обучения может показаться архаичным и даже нелепым. Для многих студентов столь сложная задача обернулась бы унизительным поражением и утратой уверенности в себе. Но для Льюиса это был вызов, побуждавший целиться выше и удваивать ставку. Именно такой метод преподавания как нельзя лучше соответствовал его способностям и потребностям. В одной из самых знаменитых проповедей «Бремя славы» (The Weight of Glory, 1941) Льюис предлагает нам вообразить себе школьника, зубрящего греческий, чтобы постичь блаженство чтения Софокла. Он и был тем школьником, а Кёркпатрик — его наставником. В феврале 1917 года Льюис в большом волнении сообщал отцу, что сумел прочесть первые двести строк «Ада» на родном языке Данте и «с большим успехом»[82].

Но другими последствиями рационализма Кёркпатрика Льюис уже не так охотно делился с отцом. Одно из них — укреплявшийся в юноше атеизм. Льюис ясно дает понять, что неверие его «полностью сформировалось» еще до Букхэма, но Кёркпатрик снабдил его дополнительными аргументами в пользу такой позиции. В декабре 1914 года Льюис прошел обряд конфирмации в церкви Св. Марка в Данделе, в той самой, где в январе 1899 года он был крещен. К тому времени отношения с отцом испортились настолько, что Льюис не сумел откровенно признаться: он утратил веру в Бога и не желает проходить через этот обряд. Много лет спустя Кёркпатрик послужил прототипом Макфи в «Мерзейшей мощи» — умного, красноречивого и чрезвычайно твердолобого в своих убеждениях ирландца шотландских корней, крайне скептически относящегося к вопросам религии.

Готов ли был Льюис полностью разделить позицию Кёркпатрика в этом вопросе? Единственный человек, кому Льюис, по-видимому, решился открыть свое сердце и признаться также в своем отношении к религии, был Артур Гривз, полностью вытеснивший Уорни в роли душевного и доверенного друга Льюиса. В октябре 1916 года Льюис обращает к Гривзу завершенный и окончательный символ веры, точнее, безверия: «Я не признаю никакой религии». Все религии, пишет он другу, всего лишь мифологии, выдуманные людьми, чаще всего в ответ на какие-то природные явления или эмоциональные потребности. Таков, по его словам, «общепризнанный научный взгляд на происхождение религии», а к моральным проблемам религия отношения не имеет[83].

С этого письма начинается интенсивный обмен аргументами с Гривзом, который в ту пору был верующим (и думающим) христианином. Всего за месяц друзья написали по меньше мере шесть писем на эту тему, после чего пришли к выводу, что диаметральная противоположность взглядов делает их дискуссию бесплодной. Потом Льюис вспоминал, как «бомбардировал [Гривза] всей изощренной артиллерией семнадцатилетнего резонера»[84] — но без заметного результата. Сам же Льюис не видел причины верить в Бога. Ни один разумный человек не захотел бы верить в «чудовище, желающее пытать меня вечно»[85]. С рациональной точки зрения религия в его глазах оказалась полным банкротом.

Но тут обнаружилось, что воображение и разум тянут в противоположные стороны. Льюис по-прежнему переживал то глубокое желание, которое называл «радостью». Одно из наиболее важных переживаний такого рода пришлось на март 1916 года, когда ему в руки попал волшебный роман Джорджа Макдональда «Фантастес»[86], и пока Льюис его читал, он, сам не заметив как, пересек границу страны воображения. Все изменилось — из-за одной лишь книги. Он обнаружил «новое качество», «ясную тень», его как будто «голос с края земли окликнул»: «В ту ночь христианским стало мое воображение»[87]. Так в жизни Льюиса пробилось новое измерение. «Я и не догадывался, на что иду, покупая „Фантастес“». Пройдет еще какое-то время, прежде чем Льюис осознает связь между христианством Макдональда и плодами его творчества, но семя было уже посеяно и нужно было только подождать, пока оно взойдет.

Тем временем жизнь Льюиса, как и жизнь множества других, покрыла более темная тень. Потери первого года войны вызвали острую нужду в пополнении армии — бо́льшую, чем возможно было удовлетворить призывом добровольцев. В мае 1915 года Льюис в письме отцу излагал свое видение ситуации. Оставалось лишь надеяться, что война закончится прежде, чем ему исполнится восемнадцать, или что у него будет возможность записаться добровольцем до того, как его призовут[88]. С каждым днем Льюис все отчетливее понимал, что с большой вероятностью ему предстоит отправиться на войну. Это был вопрос только времени. На скорую победу надежды не оставалось, а восемнадцатый день рождения уже приближался.

27 января 1916 года вступил в силу Акт о военной службе, положивший конец добровольному вступлению в армию. Со 2 марта 1916 года обязательной регистрации подлежали все мужчины в возрасте с 18 лет до 41 года, и по мере надобности их собирались призывать. Однако действие Акта не распространялось на Ирландию, и в нем содержалась существенная оговорка: все мужчины этого возраста, «находящиеся в Британии исключительно с целью получить образование», также освобождались от регистрации. Но Льюис понимал, что это временная поблажка. Судя по письмам, он уже пришел к выводу, что действительной службы ему не избежать.

В марте, вскоре после начала действия Акта, Льюис писал Гривзу, цитируя строку Шекспира из пролога к «Генриху V»: «В ноябре мне исполняется восемнадцать, возраст солдата, и меня ждут „обширные поля Франции“, которые мне вовсе бы не хотелось видеть»[89]. В июле Льюис получил письмо от Дональда Хардмана, соученика по Малверну: Хардман сообщал, что его призовут примерно в Рождество.

А как обстоят дела у Льюиса, интересовался он. Льюис ответил, что пока не знает, но в письме Кёркпатрику от мая 1916 года Альберт Льюис извещает, что сын уже принял решение добровольно вступить в армию, но сначала хочет сдать экзамены в Оксфорд[90].

Тем временем события в Ирландии открыли перед молодым человеком еще одну возможность. В апреле Ирландия содрогнулась от вести о Пасхальном восстании — мятеже в Дублине, который организовал Военный совет Ирландского республиканского братства с целью положить конец английскому владычеству в Ирландии и провозгласить независимую республику. Пасхальное восстание продолжалось с 24 по 30 апреля 1916 года. Оно было подавлено британской армией после недели боев, вожди мятежа предстали перед военным судом и выслушали смертный приговор. Стало ясно, что придется посылать в Ирландию дополнительные войска для поддержания порядка. Не удастся ли Льюису попасть вместо Франции в Ирландию, когда он поступит на военную службу?

Тем временем о будущем своего подопечного усиленно размышлял и Кёркпатрик. Свою роль наставника он принимал близко к сердцу и старался проанализировать все, что успел узнать о характере и способностях ученика. В письме Альберту Льюису он выражал уверенность, что его сын от природы одарен «литературным темпераментом» и в своих суждениях о книгах уже проявляет поразительную зрелость. Ему, несомненно, суждена значительная карьера. Тем не менее отсутствие сколько-нибудь серьезных знаний в области математики и точных наук не позволяет рассчитывать на поступление в Сэндхерст. Сам Кёркпатрик полагал, что Льюису следует выбрать карьеру юриста. Но Льюис не собирался следовать по стопам отца. Он уже нацелился на Оксфорд и хотел сдавать экзамены в Нью-колледж Оксфордского университета, на классическое отделение.

Не совсем понятно, почему Льюис выбрал именно Оксфорд, а в нем именно Нью-колледж. Ни Кёркпатрик, ни семья Льюиса не имели связей в этом колледже и в университете в целом. К этому времени Льюис перестал переживать из-за скорого призыва, эти заботы отступили на второй план. По совету Кёркпатрика Льюис обратился к юристу за консультацией по поводу тонкостей Акта о военной службе. Юрист предложил написать офицеру, ответственному за призыв в этом районе (штаб-квартира находилась в Гилдфорде). 1 декабря Льюис отчитался отцу: формально он изымается из-под действия Акта при условии немедленной регистрации. Льюис поспешил выполнить это требование.

4 декабря 1916 года, уладив дела с призывом, Льюис поехал в Оксфорд на вступительный экзамен. Он запутался в полученных объяснениях и вышел со станции не с того конца. В итоге он дошел до пригорода Оксфорда Ботли и лишь когда увидел простирающуюся впереди сельскую местность, повернул обратно и наконец «увидел вдали шпили и башни, поистине прекраснейшее из зрелищ»[91] (аллегория неверного поворота в жизни запомнится ему навсегда). Он вернулся на вокзал и нанял извозчика, чтобы доехать до пансиона миссис Этридж на Мэнсфилд-роуд, напротив Нью-колледжа. Там ему и еще одному абитуриенту предоставили общий кабинет для занятий.

Наутро шел снег. Экзамен сдавали в зале колледжа Ориэль. Даже в дневные часы там было так холодно, что Льюис и его сотоварищи писали ответы на экзаменационные вопросы, сидя в пальто и шарфах, иные даже не снимали с рук перчаток. Льюис так погрузился в подготовку к экзаменам, что упустил сообщить отцу, когда они состоятся. Между экзаменами он все же улучил момент написать отцу о том, в какой восторг его привел Оксфорд: «Он превзошел самые причудливые мои мечты, я никогда не видел ничего столь прекрасного, особенно в такие морозные залитые лунным светом ночи»[92]. Сдав последний экзамен, Льюис вернулся 11 декабря в Белфаст и сказал отцу, что, скорее всего, места в колледже он не получит.

Он оказался прав, но лишь отчасти. Нью-колледж действительно его не принял, но его эссе произвело впечатление на руководство другого колледжа. Два дня спустя пришло письмо от Реджинальда Макана (Reginald Macan, 1848–1941), главы Университи-колледжа, извещавшее Льюиса о том, что поскольку Нью-колледж не внес его в списки отобранных, ему предлагается взамен стипендия в Университи-колледже. Не будет ли он любезен подтвердить свое согласие? Льюис был счастлив.

Но одно облачко омрачало горизонт. Вскоре Макан написал ему снова и дал ясно понять, что в связи с изменившимися правилами призыва было бы «морально невозможно» здоровому юноше старше восемнадцати лет отсиживаться в Оксфорде. Ожидалось, что все молодые люди из этой категории поспешат добровольно вступить в армию. Альберт Льюис занервничал. Если младший сын не запишется в армию добровольно, его могут призвать — рядовым солдатом, а не офицером. Как же поступить?

В январе 1917 года Льюис снова приехал в Оксфорд обсудить ситуацию с Маканом. В письме он сообщил отцу, что решение вроде бы найдено. Самый надежный способ получить офицерское звание в Британской армии — вступить в университетское общество подготовки офицеров и уже на основании этой подготовки подавать заявление на чин[93]. Университетское общество подготовки офицеров функционировало в Оксфорде и других престижных британских университетах с 1908 года, его задачей было предоставить «стандартный уровень базовой военной подготовки с целью обеспечить офицерский резерв» британской армии. Если бы Льюис сразу по прибытии в Оксфорд вступил в это общество, перед ним бы открылась прямая и быстрая дорога к офицерскому званию.

Однако вступить в университетское общество подготовки офицеров могли только студенты и члены Оксфордского университета. В ту пору поступление в Оксфорд разделялось на две стадии. На первой кандидату следовало обеспечить себе место в одном из колледжей: Льюис, не поступив в Нью-колледж, получил стипендию в Университи, так что этот этап он благополучно прошел. Но приглашение от колледжа еще не означало, что кандидат будет автоматически одобрен университетом. Желая сохранить единые высокие требования к студентам всех колледжей, университетские власти настаивали на том, чтобы абитуриенты проходили дополнительное испытание («публичный экзамен»), дабы убедиться, что они соответствуют общеуниверситетскому стандарту[94]. К несчастью для Льюиса, в этот экзамен входил также лист по основам математики — предмету, к которому Льюис не имел ни малейших способностей.

Вновь Альберт Льюис прибег к опыту Кёркпатрика. Если «Старый Придира» сумел вбить в голову Льюиса древнегреческий, то уж конечно он обучит его элементарной математике. Итак, Льюис отправился доучиваться в Грейт Букхэм. 20 марта он поехал в Оксфорд сдавать дополнительное испытание и полагал, что вскоре вслед за тем начнется и его военная жизнь. И действительно, из колледжа пришло письмо с известием, что 26 апреля он может приступать к занятиям. Итак, дверь Оксфорда открылась перед Льюисом, но ненадолго.

Прежде чем всерьез учиться в университете, ему придется пройти войну.

Французский император Наполеон Бонапарт как-то заметил: лучший способ понять человека — выяснить, что творилось в мире, когда ему было двадцать лет. За несколько недель до 28 ноября 1918 года, двадцатого дня рождения Льюиса, закончилась Великая война. Многие уцелевшие чувствовали свою вину перед погибшими товарищами. Окопная война оставила на душах солдат вечные шрамы — пережитого насилия, разрушения, ужасов. Двадцатый год жизни Льюиса прошел под знаком этого близкого, в упор, знакомства с войной. Ровно в свой девятнадцатый день рождения он прибыл в окопы Северной Франции под Аррас, а когда ему исполнилось двадцать, еще оправлялся от полученных ран.

Если Наполеон был прав, то мировоззрение и жизненный опыт Льюиса должны быть неизбежно и непоправимо сформированы войной, травмой, утратами. В таком случае мы могли бы ожидать, что его внутренний мир до самых основ был сотрясен этим вооруженным противостоянием и частым соприкосновением со смертью. Но сам Льюис рассказывает другую историю. Его опыт войны был, по его словам, «в каком-то смысле не слишком важен». По-видимому, годы в английских закрытых школах показались ему более ужасными, чем время, проведенное в окопах Франции[95].

На полях сражений во Франции в 1917 и 1918 годах Льюис столкнулся со всеми ужасами современной войны, однако в «Настигнут радостью» эта тема почти не затрагивается. Льюис искренне верит, что детские горести в колледже Малверна значили для него больше, чем весь военный опыт, и даже описывая военный период, сосредотачивается главным образом на прочитанных книгах и новых знакомствах, оцеживая немыслимые страдания и разрушения. Об этом, говорит Льюис, более чем достаточно написано другими авторами, и ему к этому добавить нечего[96]. И во всем объеме поздних произведений почти не встречается упоминаний о той войне.

Некоторые читатели заподозрят здесь странный перекос, искажение пропорций. Почему три главы автобиографии потрачены на подробное описание сравнительно незначительных горестей Малверна и так мало внимания уделено гораздо более страшному насилию, травме и ужасам Великой войны? Ощущение диспропорции лишь усиливается при чтении всего корпуса текстов, в котором Великая война по большей части обходится молчанием, а если и упоминается, то так, словно все это случилось с кем-то другим. Льюис как будто стремится дистанцироваться от воспоминаний о том годе, отделить их от себя. Почему?

Самое простое объяснение кажется и наиболее правдоподобным: Льюис не мог вынести травму своего военного опыта, бессмысленность этих утрат и разрушений ставила под вопрос смысл вселенной в целом и смысл личного бытия Льюиса в частности. Литература о Великой войне и ее последствиях описывает психологические и душевные раны солдат, сказавшиеся как во время боев, так и уже дома. Многие студенты, вернувшиеся из окопов в Оксфорд, с большим трудом адаптировались к нормальной жизни, многие страдали нервными срывами. Льюис, по-видимому, сумел разделить свою жизнь на отсеки, «закапсулировал» свой опыт, и это помогло ему сохранить душевное равновесие. Разрушительные воспоминания о травматическом опыте оставались под строгим контролем и практически не сказывались на других областях его жизни. Литература, и в особенности поэзия, сделалась непроницаемой оградой, которую Льюис воздвиг между собой и хаотичным, бессмысленным внешним миром. Она уберегала его от экзистенциального уничтожения, которое грозило другим.

Мы видим этот процесс в «Настигнут радостью», где Льюис дистанцируется от «перспективы войны». Его мысли о вероятных ужасах будущих столкновений, по-видимому, отражают его отношение к уже состоявшей реальности:

Льюис готов был предоставить в распоряжение родной страны свое тело, но не свой разум. Эта граница была установлена в его внутреннем мире и строго охранялась, настойчивым и тревожным мыслям не позволялось ее пересекать. Это не было бегством от реальности: Льюис предпочел заключить «договор», согласно которому реальность приручалась, приспосабливалась и сдерживалась. Речь идет именно о «границе», о запрете на определенные мысли.

«Договор с реальностью» сыграет ключевую роль в душевном развитии Льюиса, и нам еще предстоит вернуться к нему в следующих главах. В ментальную картину реальности не так-то просто было вместить травму Великой войны. Как многие другие, Льюис столкнулся с ситуацией, когда устоявшиеся представления о мире, которые почти все в эдвардианскую эпоху принимали как должное, были разрушены самой жестокой и опустошительной на тот момент войной. В первые послевоенные годы главной заботой Льюиса стали поиски смысла — не только возможности личной реализации и стабильности, но и такого смысла для своего внутреннего и внешнего мира, который утолил бы его беспокойный и все подвергающий проверке ум.

Чтобы понять позицию Льюиса по отношению к Великой войне, нужно прежде всего разобраться, каким образом он оказался на полях сражений. Начало 1917 года он провел в Грейт Букхэме, стараясь (не слишком успешно, как выяснится) овладеть математикой. 29 апреля Льюис снова отправился в Оксфорд, в Университи-колледж. Оксфорд превратился в военный лагерь — впервые со времен гражданской войны в Англии, когда Карл I размещал в городе свой штаб (1643 год). Парки использовали как площадки для парадов и для обучения новобранцев. Многие из преподавателей помоложе, а также обслуга уже отправились на войну. Лекций было немного, слушателей — и того меньше. Университетская газета, The Oxford University Gazette, в обычное время печатавшая расписание лекций и сообщения об университетских мероприятиях, теперь публиковала бесконечные горестные списки павших. Эти обведенные траурной каймой страницы выразительно передавали ужасы бойни.

Оставшись к 1917 году практически без студентов, Оксфорд вынужден был выживать на существенно сократившиеся доходы. В Университи-колледже, обычно шумном и многолюдном, проживало совсем немного учащихся[98]. В 1914 году здесь числилось 148 молодых людей, а в 1917-м — всего семеро. На редкой групповой фотографии, снятой в Троицын семестр 1917 года, — лишь десять членов колледжа. После принятых в мае 1915 года законов о чрезвычайном положении Университи освободил от исполнения обязанностей семерых из девяти тьюторов: им просто нечем было заняться.

Столкнувшись с резким сокращением числа студентов, Университи-колледж срочно искал другие источники финансирования. Его собственные доходы упали с 8755 фунтов в 1913 году до 925 в 1918-м[99]. Как многие другие колледжи, в отношении финансов он теперь главным образом зависел от министерства обороны. Колледж сдавал помещения в аренду под казармы и госпитали. Другие колледжи принимали беженцев из раздираемой войной Европы, особенно из Бельгии и Сербии.

В тот момент значительная часть принадлежавших колледжу помещений использовалась как госпиталь. Льюис разместился в комнате 5 в подъезде 12 во дворе Рэдклифа. Хотя физически он пребывал теперь в Оксфорде, нельзя сказать, чтобы в тот момент началось его университетское образование. Тьюторов не было, лекций во всем университете читалось очень мало. Первым впечатлением Льюиса от колледжа стало его «огромное одиночество»[100]. Однажды вечером в июле 1917 года он бродил по затихшим лестницам и пустым коридорам, дивясь их «странной поэзии»[101].

Главной целью переезда в Оксфорд на летний семестр 1917 года для Льюиса было поступление в Оксфордский университетский корпус подготовки офицеров[102]. Он подал заявку 25 апреля, еще перед тем, как лично прибыл в Оксфорд[103]. Заявка была без проволочек одобрена пять дней спустя, отчасти благодаря тому, что Льюис успел в свое время отслужить в кадетском отряде при школе Малверн[104]. Декан колледжа отказался предоставлять новому студенту какую-либо академическую помощь на том основании, что все его время поглотит военная подготовка. Тем не менее Льюис в частном порядке договорился о занятиях алгеброй с Джоном Эдвардом Кэмпбеллом (1862–1924) из Хетфорд-колледжа, который наотрез отказался от платы за свои услуги[105].

Откуда вдруг такая решимость усовершенствоваться в математике, ведь обычно этот предмет не считался необходимым для погружения в историю и образ мыслей античности? Отчасти причиной тому желание Льюиса пройти дополнительное испытание, но главным образом сказалось совершенно разумное желание Альберта Льюиса пристроить сына в артиллерию — он был уверен, что тем самым шансы Льюиса-младшего на выживание повысятся[106]. Пусть лучше обстреливает немцев из-за линии фронта, а не ввязывается в губительное окопное противостояние, уже унесшее столько жизней. Увы, королевская артиллерия предъявляла к офицерам такие требования по части математики, особенно тригонометрии, каким Льюис в ту пору никак не мог соответствовать. Вскоре он с очевидностью понял, что с этой задачей ему не совладать, и мрачно уведомил отца о том, что его «шансы попасть в пушкари» крайне малы, поскольку в офицеры принимают лишь «тех, кто докажет наличие у него специальных познаний по математике»[107].

Хотя в тот раз Льюис провел в Университи-колледже не так уж много времени, впечатления у него остались очень глубокие. Этими чувствами и переживаниями он делился с Артуром Гривзом и не столь щедро — с отцом и братом. Гривзу он писал о наслаждении принимать ванну «без утомительного ритуала купальных принадлежностей» и о замечательной сказочной атмосфере в библиотеке Оксфордского союза (Oxford Union Society): «Никогда в жизни не был столь счастлив»[108]. Для отца он подбирает другие темы, отчасти стараясь скрыть свой пускающий корни атеизм. Он пишет Альберту о Церкви и конкретных церквях, хотя на самом деле их не посещает.

Не оставалось сомнений в том, что ему предназначена окопная война. Под конец обучения в корпусе в письмах к отцу он обсуждает подготовку к войне во Франции, описывает разные варианты окопов, в том числе «укрытия, воронки от снарядов и — могилы»[109]. Рассмотрев досье Льюиса, лейтенант Клейпол, адъютант корпуса подготовки офицеров Оксфордского университета, доложил, что он «по всей вероятности смог бы стать полезным офицером, но не успеет до конца июня получить достаточную подготовку для зачисления в Офицерский корпус. ПЕХОТА». Участь Льюиса была решена. Его направляли в пехоту — и почти наверняка в окопы Франции.

Великая война губила жизни и разрушала мечты, вынуждая многих отказаться от планов на будущее, чтобы послужить своей стране. Льюис — классический пример недобровольного солдата, молодой человек с академическими, литературными интересами и идеями, чья жизнь оказалась направлена в иное русло силами, ему неподконтрольными, которым он не имел возможности сопротивляться. Из Университи-колледжа на Великую войну ушло 770 студентов, 175 из них пало в боях. Даже за то короткое время, что Льюис провел в Университи-колледже летом 1917 года, он должен был понять, как много старшекурсников отправилось на фронт и уже не вернется. Их судьба запечатлена в торжественных строках стихотворения 1916 года «Шпили Оксфорда» Уинифред Мэри Леттс (1882–1972)[110]:

Льюис проходил военную подготовку бок о бок с другими молодыми людьми, тоже полными идей и надежд. Многие из них рассматривали вынужденную службу как необходимость «выплатить свой долг» стране и надеялись после войны вернуться к прежней жизни. Всех не перечислить, приведем лишь один пример — того адъютанта из корпуса подготовки офицеров при Оксфордском университете, который рекомендовал направить Льюиса в пехоту.

Джеральд Генри Клейпол (1894–1961) служил лейтенантом в Пятом королевском стрелковом полку[111]. Он подал в отставку 8 февраля 1919 года, сославшись на плохое здоровье. Джерри Клейпол питал любовь к английской литературе и к 1941 году стал завучем по английскому языку и литературе в школе имени короля Эдуарда VII в Шеффилде. В 1958 году он вышел на пенсию и умер в январе 1961 года. Некролог в школьном журнале упоминает его твердую веру в то, «что литературу нужно переживать и наслаждаться ею, а не превращать ее в объект рассуждений и теории» — точно такие взгляды будет развивать и отстаивать Льюис[112]. Весьма вероятно, что Клейпол читал некоторые произведения Льюиса, в том числе введение к «Потерянному раю». Сообразил ли Клейпол, что он сыграл существенную роль в судьбе Льюиса, ее причудливых поворотах? Этого нам никогда не узнать.

Зато мы знаем, что 7 мая 1917 года Льюис начал подготовку к будущей должности пехотного офицера британской армии. Отныне действительная военная служба стала неизбежностью. Ему повезло в том, что для подготовки не пришлось покидать Оксфорд и оправляться в один из многочисленных тренировочных лагерей, рассеянных по всей Британии. Из оксфордского корпуса подготовки офицеров Льюиса перевели в роту Е Четвертого кадетского батальона, расквартированного в оксфордском же колледже Кибл[113].

«Школа инструктажа» оксфордских студентов — потенциальных офицеров — была организована в январе 1915 года. Через нее прошло около трех тысяч кадетов[114]. В феврале 1916 года, учитывая растущие военные нужды, британская армия изменила правила для кадетов. Будущих офицеров отныне готовили в офицерском кадетском батальоне. Принимали в него только молодых людей в возрасте от восемнадцати с половиной лет, уже отслуживших рядовыми или же прошедших корпус подготовки офицеров. И хотя в корпусе подготовки офицеров Льюис числился всего несколько недель, этого оказалось достаточно, чтобы его приняли в один из кадетских батальонов и начали готовить к офицерскому званию.

Два таких батальона базировались в Оксфорде: Четвертый и Шестой. В каждый набрали 750 человек и расквартировали их по опустевшим оксфордским колледжам. В Четвертом кадетском батальоне имелось пять рот, пронумерованных буквами от А до Е. Льюис был распределен в роту Е и размещен в колледже Кибл. Его обрадовала возможность остаться в Оксфорде. Другое дело переезд в Кибл — это радости не вызывало.

Кибл был одним из новых приращений Оксфорда[115]. Колледж приобрел мрачную репутацию из-за приверженности к Высокой церкви и спартанских условий проживания. Основатели Кибла в 1870 году стремились создать такое место, где оксфордское образование станет доступно «джентльменам, желающим жить бережливо». В результате и в мирные времена условия тут были скромные и даже суровые, а теперь, когда начались еще и лишения, вызванные войной, злосчастные обитатели Кибла не могли рассчитывать даже на самые элементарные удобства.

Льюису пришлось променять довольно комфортабельные комнаты в Университи-колледже на «маленькую келью без ковра и с двумя кроватями (также без простыни и подушки) в Кибле»[116]. Соседом Льюиса по этой жалкой комнатенке оказался Эдвард Фрэнсис Куртенэ («Пэдди») Мур, его ровесник[117], тоже зачисленный в роту Е Четвертого батальона, причем в тот же день, что и Льюис — 7 мая 1917 года. Обучавшиеся в ту пору в Оксфорде кадеты в большинстве своем не были студентами или членами университета. Некоторые попали сюда из Оксфорда, другие, как Мур, не получали высшего образования. Хотя в Оксфорд Мур прибыл из Бристоля, родился он в Кингстауне (ныне Dún Laoghaire) в графстве Дублин. Так рано сказалась склонность Льюиса сближаться в Англии с людьми ирландского происхождения — потом это будут Теобольд Батлер и Невилл Когхилл.

Льюис сдружился еще с четырьмя молодыми людьми из роты Е — Томасом Керрисоном Доуи, Денисом Говардом де Пасс, Мартином Ашвортом Сомервиллем и Александром Гордоном Саттоном. Тогда он не мог предвидеть, что через полтора года будет оплакивать их всех. «Нас было пятеро в Кибле, а выжил только я»[118].

Из переписки того времени явствует, что поначалу Льюиса больше привлекал Сомервилль, чем сосед по комнате Мур. Сомервилль, сообщил он отцу в письме через несколько дней после зачисления в батальон, его «главный друг», хотя он молчалив, но «очень начитан и интересен», а Мур «немного слишком ребячлив для настоящего общения»[119]. Однако на чтение времени почти не оставалось, ежедневное рытье окопов и марш-броски положили ему конец. Кадетам предоставляли выходные, и тогда Льюис возвращался в комнаты Университи и наверстывал переписку.

Но постепенно Льюис, по-видимому, все более сближался с Муром. Вся эта маленькая группа друзей часто бывала у жившей по соседству матери Пэдди, миссис Джейн Кинг Мур. Миссис Мур, родом из ирландского графства Лаут, разошлась со своим мужем, дублинским инженером, и в ту пору перебралась вместе с двенадцатилетней дочерью Морин из Бристоля в Оксфорд, чтобы быть поближе к Пэдди. Она снимала жилье на Веллингтон-сквер, недалеко от колледжа Кибл. Ей было 45 лет, когда Льюис познакомился с ней — почти столько же было его матери Флоре в 1908 году, когда она умерла.

Переписка подтверждает: Льюис и миссис Мур показались друг другу интересными и привлекательными. Впервые Льюис упоминает «ирландскую леди» в письме отцу от 8 июня[120]. Миссис Мур написала Альберту Льюису в октябре того же года, восхваляя юношу, с которым повезло вместе жить ее сыну: он-де «очарователен и очень приятен в общении, и все, с кем он встречается, отзываются о нем самым лучшим образом»[121].

Документы военного времени по Четвертому кадетскому батальону под командованием подполковника Дж. Г. Стеннинга сохранились в виде пожелтевшей пачки бумаг большого формата[122]. Из документов 1916–1918 годов уцелели далеко не все, и полного представления о составе и деятельности этого тренировочного соединения они не дают. Не все кадеты перечислены поименно, некоторые имела искажены. Например, Пэдди Мур первоначально был внесен в списки как «Э. М. К. Мур», и лишь неделю спустя его инициалы были исправлены — «Э. Ф. К. Мур»[123]. Тем не менее, при всей неполноте и неточности эти списки и рапорты дают нам достаточное представление о полученной Льюисом подготовке: он обучался стрелять из «льюиса» (народное название ручного пулемета Льюиса), ему объясняли, как выжить в газовой атаке, кроме того, по воскресеньям кадетов строем водили в церковь, предупреждали насчет запрета обсуждать военные дела с гражданскими, организовывали крикетные матчи между колледжами и укрепляли их здоровье физическими упражнениями. Из других отчетов складывается достаточно наглядная картина того, как Льюиса должны были учить обращаться с оружием, особенно с винтовками[124].

Из документов следует также поразительный факт: летом в колледже Кибл проходили подготовку двое К. С. Льюисов. Наш К. С. Льюис был зачислен в роту Е 7 мая 1917 года[125]. 5 июля 1917 года другой К. С. Льюис, приписанный к полку легкой пехоты Оксфорда и Букингема, был зачислен в роту С[126]. Три месяца спустя он был «направлен переводом» в Шестой полк Миддлсекса[127].

Из переписки за июль 1917 года ясно следует, что Льюис знал о присутствии в Кибле полного тезки. Он постоянно подчеркивает, что письма ему следует адресовать в роту Е, иначе их могут доставить другому Льюису, из роты С[128]. Кто же был этот второй К. С. Льюис? К счастью, сохранившихся документов достаточно, чтобы ответить на этот вопрос.

Вскоре после конца войны полный список всех кадетов, проходивших подготовку в роте С Четвертого кадетского батальона, был составлен их командиром капитаном Ф. У. Мейтсоном и сверен с официальными списками британской армии в декабре 1918 года. Затем Мейтсон написал всем своим кадетам и, получив ответ, опубликовал их адреса. Этот ценный документ, опубликованный частным порядком колледжем Кибл в 1920 году, содержит между прочим и такую строку[129]:

Льюис К. С., младший лейтенант, Шестой Мидлсексский полк, Бринвел, Пентала, Аберавон.

Это однозначно подтверждает, что Мейтсон имел возможность установить после войны контакт с Льюисом из роты С и уточнить его адрес — в Южном Уэльсе. Кстати, возможно, именно из-за путаницы с двумя Льюисами нашему К. С. военное министерство так и не выплатило часть жалования, которое причиталось ему к концу войны[130].

24 октября 1922 Льюис встречался в Университи-колледже со «Стрижами», литературным обществом колледжа, которое он помогал возродить после Великой войны. Оказалось, что в этот раз студенты собрались в тех самых комнатах, которые он сам занимал в 1917 году. Запись в его дневнике под этой датой 1922 года представляет интерес, так как передает три важных для Льюиса воспоминания пятилетней давности.

Каждое из этих воспоминаний открывает перед нами один из ключевых аспектов личного развития Льюиса в то оксфордское лето 1917 года. И только одно из них затрагивает литературу.

Первое воспоминание относится к вечеринке в июне 1917 года, где Льюис «напился по-королевски». Льюису кажется, что этот ужин состоялся в Эксетер-колледже, но сохранившиеся свидетельства указывают скорее на находящийся поблизости колледж Брасенос (что само по себе подтверждает, насколько весело Льюис провел тот вечер). Изрядные порции спиртного развязали ему язык, и Льюис неблагоразумно проболтался о растущем интересе к садомазохизму, в чем он уже слегка пристыженно признавался Артуру Гривзу[132]. Льюис запомнил, как бродил среди собутыльников и просил каждого позволить ему «выпороть его по ш. за удар»[133]. Других воспоминаний о том дебоше у Льюиса не сохранилось, за исключением того, что наутро он проснулся на полу собственной комнаты в Университи-колледже.

Эта не совсем обычная склонность проявилась у юного Льюиса чуть ранее в том же году и побудила к изучению эротических сочинения маркиза де Сада (1740–1814). В эту пору Льюису также доставляло удовольствие чтение тех разделов «Исповеди» Жан-Жака Руссо (1770), где речь шла о радостях порки, и он сравнивал себя с Уильямом Моррисом (1834–1896) как с «особым любителем розги». Однажды он извинился перед Гривзом за то, что письмо пишет «на коленке» и это выражение тут же пробудило в его мозгу отвлекающие от темы эротические ассоциации:

Хотя флагеллянтские фантазии Льюиса чаще всего направлялись на красивых женщин (вероятно, в том числе на сестру Гривза Лили)[135], письма из Оксфорда указывают, что он готов был включить в число объектов своей мечты и юношей.

В трех письмах Артуру Гривзу, датированных началом 1917 года, стоит подпись «Филомастикс» (греческое слово, означающее «любитель кнута»)[136]. Льюис пытался объяснить растущее увлечение «чувственной жестокостью», зная, что Гривз не разделяет этот интерес и нисколько ему не сочувствует. «Очень, очень немногие, — признает Льюис, — питают столь странную склонность»[137]. Гривз явно не принадлежал к числу этих немногих. Более того, с весны 1915 до лета 1918 года Льюис именует Гривза прозвищем «Галахад», намекая на целомудрие своего доверенного друга и стойкость, с какой тот противостоял искушениям, слишком сильным для самого Льюиса.

И это дружеское поддразнивание вполне обосновано. Личный дневник Гривза за те же годы и впрямь обнаруживает сильную озабоченность сохранением душевной и телесной чистоты, особенно после конфирмации в церкви Ирландии 10 июня 1917 года. Церковный обряд означал для Гривза религиозное «совершеннолетие», что он воспринимал как определенную веху духовного пути. Гривз переживал в ту пору кризис, хотя, возможно, и не делился своими терзаниями с Льюисом. В дневнике молитвы о «сохранении чистоты разума»[138] перемежаются с мрачными размышлениями о бессмысленности жизни. «Какая ужасная жизнь! И к чему все это? Доверься Ему»[139]. В дневнике перед нами предстает одинокий юноша, для которого дружба с Льюисом и вера в Бога были двумя путеводными звездами на темном и переменчивом небосводе.

Второе воспоминание связано с возникшей у Льюиса надеждой состояться в качестве поэта. К тому времени уже получили признание «окопные поэты», в том числе Зигфрид Сэссун (1886–1967), Роберт Грейвс (1895–1985) и Руперт Брук (1887–1915), в особенности прославившийся тремя строками из стихотворения «Солдат»:

Брук умер от сепсиса, развившегося из-за инфицированного укуса москита — это случилось 23 апреля 1915 года на пути в Галлиполи, где ему предстояло принять участие в боях. Его «уголком на чужбине» стала оливковая роща на греческом острове Скирос.

Вдохновленный такими примерами, Льюис начал писать стихи о войне еще в Оксфорде, пока готовился к сражениям. Эти стихи, опубликованные в марте 1919 года под псевдонимом «Клайв Гамильтон» (Гамильтон — девичья фамилия его матери), не дождались теплого приема и редко переиздавались. Сначала Льюис назвал свое сочинение «Духи в темнице: цикл лирических стихотворений» (Spirits in Prison: A Cycle of Lyrical Poems), но Альберт Льюис, чью начитанность многие недооценивали, напомнил, что под таким названием выходил в 1908 году роман Роберта Хитченса. Льюис прислушался к мнению отца и изменил название на «Плененные духи»[141].

Остается открытым вопрос, можно ли причислить это сочинение к военной поэзии. По моим подсчетам, более половины стихотворений этого сборника написаны до того, как Льюис отправился во Францию и увидел войну воочию. Эти ранние стихотворения — скорее интеллектуальные размышления о войне с безопасной дистанции, здесь еще не дышит страсть, отчаяние, жестокость смертоносных полей Франции. Интеллектуальный интерес они безусловно представляют, но до поэтической зоркости Сэссуна и Брука им далеко.

Что же эти стихотворения говорят нам о Льюисе? Ведь это как-никак первая значительная его публикация[142]. Стилистически они, вероятно, подсказывают, что Льюису требовалось еще время, прежде чем его голос обретет зрелость и авторитет. Но на том этапе его жизни стихотворения особенно ценны как свидетельство укоренившегося атеизма. Самые интересные разделы цикла — протесты против немых и равнодушных небес. «Ода на Новый год», написанная под огнем в январе 1918 года поблизости от французского города Арраса, возвещает окончательную смерть Бога, который изначально был плодом человеческого вымысла. Все упования на то, что «красный Бог» может «склонить ухо» к воплям человеческого отчаяния, лежат, отвергнутые и безнадежные, в грязи, обезображенные «Могуществом, что убивает и уничтожает былую красу»[143].

Эти строки важны, поскольку передают две темы, глубоко засевшие в ту пору в уме Льюиса: презрение к Богу, в чье существование он не верил, но тем не менее возлагал на него вину за повсеместную резню и разрушения, и глубокую тоску по безопасности и надежности прошлого, того прошлого, которое, как это явствует из стихов, Льюис считал погибшим навеки. Эта нота тоски о невозвратимом любимом прошлом сохранится и в более поздних книгах Льюиса.

А самое главное, наверное, что сообщают нам «Плененные духи» о своем авторе — это его амбиции, то есть желание остаться в памяти людей поэтом и уверенность, что у него хватит таланта для такого призвания. И хотя в итоге мы помним Льюиса как историка литературы, апологета и прозаика, это вовсе не совпадает с его собственными юношескими мечтами и мыслями о будущем. Льюис — несостоявшийся поэт, достигший величия в других областях литературы. Но кое-кто мог бы сказать, что, не сумев стать поэтом, Льюис зато преуспел как автор прозы, причем прозы, насыщенной мощными ритмами и музыкальными фразами истинного поэта.

Но что же третье воспоминание? Кто такая Д.[144]? И почему Льюис придает такое значение ее визиту к нему в комнату в 1917 году? Следующие записи в дневнике дают ответ на этот вопрос: это миссис Мур, в доме которой Льюис поселился к тому времени. Их сложные отношения, о которых мы дальше поговорим подробнее, начались в ту пору, когда Льюис еще числился в кадетском батальоне в колледже Кибл. Первоначальным поводом для их знакомства и сближения был сын миссис Мур, но отношения быстро стали развиваться уже автономно от самого Пэдди.

Близость Льюиса с Пэдди Муром не подлежит сомнению. Возможно, эти отношения были даже более близкими, нежели видится биографам. Их союз сложился, по-видимому, в ту пору, когда Льюис и Мур жили в одной комнате колледжа Кибл. Чтобы вникнуть в этот вопрос, нужно принять во внимание также и то, в каком полку британской армии Льюис будет далее служить. 26 сентября 1917 года Льюис получил временное назначение младшим лейтенантом в Третий Сомерсетский полк легкой пехоты, и ему предоставили месячный отпуск перед дальнейшим обучением в Южном Девоне[145]. Пэдди Мур угодил в стрелковую бригаду и уже отправился на Сомму.

Но почему Льюис выбрал службу в Сомерсете, ведь у него не было никаких семейных связей с этим графством? Большинство биографов не замечают важности этого вопроса. Ведь несомненно имелись и другие возможности. Один из наиболее очевидных вариантов — Оксфордский и Букингемский полк легкой пехоты, он был расквартирован в Оксфорде, и многие кадеты Четвертого батальона получили назначение именно в него. А поскольку Льюис был родом из Белфаста, он мог также вступить в какой-нибудь ирландский полк. Так почему же в итоге он попал в Сомерсетский пехотный?

Возможно, в приказах по Четвертому кадетскому батальону мы найдем ключ для ответа на этот вопрос. Когда в этих документах упоминается какой-либо кадет, указывается и тот полк, к которому он был предварительно приписан на момент зачисления в учебный батальон — в этом полку ему предстояло служить, если только он не добьется иного назначения, например, обнаружив во время подготовки особые технические навыки. Эти батальонные списки свидетельствуют, например, что «другой» К. С. Льюис изначально был приписан к Оксфордскому и Букингемскому полку легкой пехоты, но в конце концов был направлен в Шестой Мидлсексский полк. В тех же списках зафиксирована дата прибытия Пэдди Мура в батальон 7 мая 1917 — следующим образом[146]:

Вот он, ответ на вопрос, почему Льюис выбрал этот полк: Мур был приписан к Сомерсетскому полку легкой пехоты. Это вполне понятно, учитывая, что Пэдди вырос в Редленде, пригороде Бристоля, который при наборе рекрутов относили к графству Сомерсет. Аналогичная запись в архивах батальона о Льюисе свидетельствует, что он первоначально был приписан к Королевскому шотландскому пограничному полку.

Мы вынуждены всерьез отнестись к вероятности того, что Льюис попросился в Сомерсетский полк легкой пехоты в надежде, что будет служить вместе со своим другом. Возможно, эти двое даже заключили что-то вроде торжественного договора присматривать друг за другом на войне? На такую мысль наводит письмо Джейн Мур Альберту Льюису от 17 октября 1917 года, в котором она сообщает о глубоком огорчении Пэдди в связи с тем, что им с Льюисом не суждено служить вместе в Сомерсетском[147]. Тон этого письма становится вполне понятен, если оба молодых человека надеялись вместе оказаться в Сомерсетском полку и бок о бок встретить все тяготы и опасности войны.

Но вышло иначе: спустя несколько дней после того, как Льюис отправился в Сомерсет, Мур получил временное назначение в стрелковую бригаду. Если наши предположения верны, Льюис, должно быть, был близок к отчаянию, узнав, что служить ему предстоит без новообретенного друга. Он отправится на войну один, и рядом не будет никого из близких ему людей.

В тот визит Льюиса и Пэдди в Бристоль Морин Мур подслушала, как ее брат заключил с другом договор: если один из них погибнет, другой позаботится о его матери или, соответственно, отце. Неясно, пришли ли они к такому соглашению до того, как Мур узнал о назначении в стрелковую бригаду, или после того, но в любом случае мы вправе считать его воплощением того крепкого союза, что сложился между двумя юношами в Оксфорде.

Отношения Льюиса с кровными родственниками в ту пору быстро ухудшались. Альберт Льюис рассчитывал заполучить сына на время его отпуска в «Маленький Ли» в Белфасте, а Льюис отправился на три недели к Мурам в Бристоль, к отцу же наведался нехотя и ненадолго (12–18 октября), перед тем как прибыть в свой полк в Кроунхилле, «деревне из деревянных домишек»[148]. Несколько уклончивое письмо из Бристоля открывало Альберту Льюису только часть правды[149]: Льюис-де «простудился» и миссис Мур велела ему соблюдать постельный режим.

На самом деле их отношения к тому времени зашли намного дальше. Вернувшись в Кроунхилл, Льюис второпях написал Артуру Гривзу, прося забыть некоторые вещи, которые он опрометчиво говорил о «некой особе»[150]. Хотя косвенные доказательства намекают, что речь шла о его сближении с миссис Мур, безусловной уверенности в этом нет и не будет. Тем не менее такое предположение укладывается в общую картину обмана и хитростей, с помощью которых Льюис старался скрыть эти сложные, но важные для него отношения от отца. Он прекрасно понимал: стоит Альберту Льюису узнать правду, и отношения с отцом, и без того напряженные, рухнут. Что если бы отец мог заглянуть в письмо Льюиса Гривзу от 14 декабря 1917 года, в котором он откровенно именует самого Гривза и миссис Мур «двумя людьми, которые значат… больше всего в мире»[151]?

Пэдди Мур отправился во Францию со стрелковой бригадой уже в октябре. Льюис и его отец опасались, что Льюиса скоро тоже отправят сражаться во Францию, но внезапно все переменилось. «В большом волнении» Льюис писал отцу 5 ноября: он только что узнал, что его батальон направляют в Ирландию[152]! В Ирландии усилилось политическое напряжение, отчасти из-за все еще тлевших искр Пасхального восстания. Хотя и это назначение было небезопасным, Альберт Льюис не мог не видеть, что риску здесь гораздо меньше, чем на фронте. В ноябре 1917 года Третий Сомерсетский полк отправился в ирландский город Лондондерри, а оттуда в апреле 1918 года в Белфаст.

Но Льюис в итоге не попал в Ирландию. Его перевели в Первый Сомерсетский полк[153], боевое подразделение, сражавшееся во Франции с августа 1914 года[154]. Считалось, что новобранцев будут еще интенсивно обучать в резерве, прежде чем бросят в огонь, но и тут события развивались слишком быстро. Вечером в четверг 15 ноября Льюис спешно телеграфировал отцу: ему предоставили 48 часов увольнительной перед тем, как он должен будет явиться в Саутгемптон и сесть на судно, отбывающее во Францию. Телеграфировал он из Бристоля, где остановился у миссис Мур. Не может ли отец навестить его[155]? Альберт Льюис телеграфировал в ответ: он не понимает, что происходит. Пусть Льюис напишет и объяснится.

Утром в пятницу 16 ноября Льюис послал отцу еще одну отчаянную телеграмму. Его отправляют во Францию, он отплывает уже завтра днем. Он хотел понять, успеет ли отец повидаться с ним до отъезда. Но Альберт Льюис не давал ответа, словно те небеса, о молчании которых вопияли стихи Льюиса. В итоге Льюис отбыл во Францию, так и не попрощавшись с отцом. Уровень потерь среди неопытных младших офицеров был чудовищный, Льюис вполне мог не вернуться. И то, что Льюис-старший не осознал важности этого критического момента, нисколько не улучшило без того далеких от спокойствия отношений между отцом и сыном. Некоторые даже считают, что это и был окончательный разрыв.

17 ноября Льюис отплыл из Саутгемптона в Гавр (Нормандия), в свой полк. Как раз в свой день рождения (ему исполнилось 19 лет) Льюис оказался один, без друзей, в окопах под Монши-ле-Пре, к востоку от французского города Арраса, поблизости от бельгийской границы. Альберт Льюис тем временем вновь пытался перевести сына в артиллерию, но ему объяснили, что хлопотать о переводе вправе только сам военнослужащий, и для этого ему понадобится письменное разрешение командира[156]. В письме из того, что Льюис называет «довольно сильно разрушенный город где-то за линией фронта», молодой человек отказался следовать этой инструкции[157]. Лучше уж остаться в своем пехотном полку.

Хотя письмо от 13 декабря представляет дело так, словно Льюис пребывает в безопасности за линией фронта, в реальности все было иначе. Он уже находился в окопах, хотя в переписке с отцом умалчивал об этом обстоятельстве вплоть до 4 января 1918 года — вероятно, чтобы не причинять отцу лишнего беспокойства. И даже потом он старался, как мог, преуменьшить угрозу. Опасности он-де подвергался только однажды — снаряд упал рядом, и то когда он был в туалете[158].

Немногочисленные упоминания об ужасах окопной войны у Льюиса подтверждают и объективную реальность этого кошмара («распластанные снарядом люди, обрубки, все еще шевелившиеся, словно раздавленный червяк, сидящие и стоящие трупы, грязная голая земля»), и его способность дистанцироваться от этих картин: война «словно померкла в моей памяти… Это слишком чуждо всему жизненному опыту»[159]. Возможно, это самая характерная особенность того «договора с реальностью», что заключил Льюис: формирование границы, барьера, защищавшего Льюиса от таких жутких образов, как «распластанные снарядом люди», и позволявшего жить дальше, словно все эти ужасы были испытаны кем-то другим. Льюис свивал вокруг себя кокон, изолируя свои мысли от гниющих трупов и технологий разрушения. Мир можно было удержать на расстоянии — лучше всего это удавалось с помощью книг, предоставив словам и мыслям других людей встать щитом между читателем и тем, что творилось вокруг.

Личный опыт участника самой технологической и обезличенной войны был отфильтрован и пропущен через призму литературы. Для Льюиса книги были и связью с тем, что запомнилось (пусть и сентиментально преувеличенно) как блаженство утраченного прошлого, и целебным бальзамом от травм и безнадежности настоящего. Несколько месяцев спустя он писал Артуру Гривзу: он с тоской оглядывается на те счастливые дни, когда сидел посреди своей «маленькой библиотеки и перебирал книгу за книгой»[160]. Эти дни, с нескрываемой печалью пишет он, канули в Лету.

Клемент Эттли, студент Университи-колледжа, впоследствии премьер-министр, унимал разгулявшиеся под бомбежкой нервы, представляя себе прогулку по Оксфорду[161]. Льюис с той же целью погружался в книги. И на военной службе во Франции он не только читал — хотя читал он с жадностью: он также продолжал писать стихи. В цикл «Плененные духи» входит ряд стихотворений, которые отражают переживаемые воочию реалии войны, например, «Французский ноктюрн (Монши-ле-Пре)». Льюис обнаружил, что успокоиться и адаптироваться к реальности помогает не только чтение, но и попытка выразить свои чувства собственными словами. Как будто ментальный процесс составления фраз и строк унимал и смирял те самые переживания, которые служили источником вдохновения. Однажды он доверительно посоветовал Артуру Гривзу: «Когда сыт жизнью по горло, берись за перо: чернила, как я давно установил, — лучшее лекарство от всех человеческих бед»[162].

Большую часть февраля 1918 года Льюис провел в военном госпитале № 10 в Ле-Трепоре, недалеко от Дьеппа, на французском берегу Ла-Манша. Как и многие сотоварищи, он пал жертвой «окопной лихорадки», P. O. U., как ее часто обозначали, то есть «лихорадка неизвестного происхождения» — разносчиками ее считались вши. В письмах отцу Льюис вспоминал то счастливое время, когда с матерью и братом отдыхал в Берневаль-ле-Гран под Дьеппом, всего в 29 километрах от этого госпиталя, — это было в 1907 году[163]. Письма Гривзу того же времени полны сообщений о книгах, которые он читал или собирался прочесть, — например, биографию Бенвенуто Челлини. Если боги будут к нему добры, мечтал Льюис, то ниспошлют рецидив и он задержится в больнице. Впрочем, мрачно замечает он, боги ему враждебны — и трудно их за это упрекать, учитывая, как он сам к ним относится[164]. Неделю спустя Льюиса выписали из госпиталя. Его батальон тем временем отвели с линии огня для переобучения в Ванкетен, где новобранцы отрабатывали тактику передвижения «групповыми перебежками», готовясь к запланированному большому наступлению. 19 марта батальон возвратился на передовую под Фампу возле Арраса.

В дневниках Артура Гривза в марте — апреле 1918 года часто заходит речь о его одиночестве и тревоге за Льюиса. «Я молю Бога сохранить моего друга. Не знаю, как я буду без него»[165]. 11 апреля Гривз приводит содержание письма, только что полученного от миссис Мур: ее «дорогой сын» был «убит»[166]. Гривз вне себя от скорби по Пэдди Муру и усиливающегося страха за жизнь своего ближайшего друга. Два дня спустя он поверяет дневнику свои надежды: «Если б только Джека ранили. Он в руках Божьих, и я полагаюсь на Него: пусть сохранит его живым»[167]. В отчаянии Гривз смеет уповать лишь на то, что Льюис получит достаточно тяжелую рану, чтобы его эвакуировали с передовой, а то и вернули бы домой, в Англию. В итоге именно так все и произошло.

Сомерсетский полк легкой пехоты в 18.30 14 апреля начал наступление на маленькую деревню Риес дю Винаж, находившуюся в руках немцев[168]. Артиллерийский обстрел оказался недостаточно интенсивным для того, чтобы подавить сопротивление немцев, и наступавшая пехота попала под сильный пулеметный огонь. Среди раненых был младший лейтенант Лоренс Джонсон, на следующее утро он скончался. Джонсон, член оксфордского Квинз-колледжа, явился в полк 17 апреля 1917 года и стал одним из немногих армейских друзей Льюиса[169].

Но сам Льюис вместе со своим батальоном добрался до Риес дю Винаж благополучно. «Я „взял в плен“ шестьдесят человек, то есть, к величайшему своему облегчению, увидел, что внезапно появившаяся передо мной толпа одетых в серую форму мужчин поднимает вверх руки»[170]. К 19.15 наступление завершилось, Риес дю Винаж перешел в руки Сомерсетского полка легкой пехоты.

Немцы немедленно перешли в контратаку, обстреляв деревню из пушек, а затем бросив в бой пехоту, которую удалось отбросить. Рядом с Льюисом разорвался немецкий снаряд, ранив его и убив стоявшего рядом сержанта Гарри Эйрса[171]. Льюиса доставили в британский военный госпиталь № 6 под Этаплем. Альберту Льюису было немедленно отправлено письмо (вероятно, составленное сиделкой), извещавшее о «легком ранении» сына. Затем последовала телеграмма из военного министерства примерно такого же содержания: «Младший лейтенант К. С. Льюис Сомерсетский легкой пехоты ранен 15 апреля»[172].

Альберт Льюис, однако, убедил себя в том, что сын ранен тяжело, и в письме Уорни, который как раз был произведен в чин капитана[173], излил свою тревогу. Уорни, испугавшись, что тяжело раненный брат недолго протянет, решил немедленно его посетить. Но как добраться? До госпиталя 80 километров.

Послужной список Уорни помогает разобраться в том, что произошло дальше. Офицер, оценивавший Уорни при присвоении ему очередного звания, отметил, что он «НЕ умеет ездить верхом», но зато «отличный мотоциклист». Выходка Уорни была и вполне предсказуемой, и достаточно фантастической: он взял взаймы мотоцикл и проехал 80 километров по бездорожью, чтобы повидать брата. В награду он смог убедиться, что брат вне опасности[174].

Льюис получил шрапнельное ранение, достаточно серьезное, чтобы в конечном счете его отправили домой, но не угрожавшее жизни. Такие раны на военном жаргоне той поры именовались «блайти», или «отпуск вчистую». По сравнению со многими ровесниками Льюис легко отделался. Вскоре он узнал, что Пэдди Мур пропал без вести, скорее всего — убит.

Именно в этот момент Гривз написал Льюису признание: он осознал, что, скорее всего, он гомосексуален — вероятно, Льюис и раньше об этом догадывался[175]. Ответ Льюиса на эту исповедь поражает внезапной терпимостью в сочетании с недоверием к традиционным моральным ценностям: «Поздравляю, старина. Я счастлив, что тебе хватило моральной отваги сформулировать свою точку зрения вопреки старым табу»[176]. Вероятно, Гривз почувствовал облегчение, убедившись, что дружба с Льюисом вынесла такую откровенность, и все же дневнику он сообщает, что «скорее опечален» ответом Льюиса[177]. Можно предположить, что, внимательно перечитав письмо, Гривз убедился: Льюис мягко дает понять, что не разделяет его ориентацию.

Надеялся ли Гривз на то, что Льюис окажется по одну с ним сторону? Важно понимать, что дневник Гривза в это время свидетельствует о глубокой эмоциональной привязанности к Льюису, равной которой в жизни Гривза ничего не было. Судя по этим записям, никакой другой человек, ни мужчина, ни женщина, не играл в его жизни подобной роли, хотя почти все это время физически Льюис находится далеко. Если от него долго нет письма, Гривз впадает в отчаяние: «Так несчастен из-за Джека. Я ему надоел? Нет ни слова от него»[178]. Особенно откровенна последняя запись 1918 года: «Что же мне делать без Дж.[179]?» Эти записи явно намекают — хотя и не доказывают исчерпывающе — что главным объектом любовного желания Гривза был сам Льюис.

Это могло бы перерасти в серьезную проблему для их отношений, но в итоге Гривз, видимо, смирился с реальностью. Всякая неловкость между друзьями рассеялась и не привела к напряжению или ссоре[180]. Льюис продолжал считать Гривза своим самым близким и доверенным другом и поддерживал связь с ним до самой своей смерти в 1963 году. Но сложные отношения с Гривзом явно сказались на размышлениях Льюиса о сути и пределах дружбы. Читателям трактата «Четыре любви» (1960)[181] следует понимать, что Льюис здесь исследует, в том числе, границы близости, привязанности и уважения в мужских отношениях.

Тем временем Льюис вернулся в Англию и 25 мая 1918 года сделался пациентом офицерского госпиталя Эндсли. Первоначально в этом здании располагался лондонский отель, но военное министерство реквизировало его, не справляясь с хлынувшим из Франции потоком раненых. Льюис уже настолько оправился, что посещал оперу (он сообщает Артуру Гривзу о наслаждении, с каким слушал «Валькирию» Вагнера) и даже доехал до Грейт Букхэма к «Старому Придире». Он также написал длинное проникновенное письмо отцу в надежде, что тот навестит его в Лондоне[182]. Альберт Льюис, однако, так и не приехал к сыну, пока Льюис оправлялся от ранения[183]. Зато приехала миссис Мур — более того, она переселилась из Бристоля, чтобы оказаться рядом с Льюисом.

Так что же происходило между Льюисом и миссис Мур? Чтобы хоть отчасти понять ситуацию, нужно принять во внимание ряд факторов. Во-первых, мы не располагаем документами, будь то официальные бумаги или личные свидетельства, которые позволили бы нам с уверенностью делать какие-либо выводы. Под конец жизни миссис Мур уничтожила письма от Льюиса. Единственный человек, с кем Льюис мог откровенно говорить об этих отношениях, был Артур Гривз, но опять же, из этого источника мы тоже не получаем свидетельств, проливающих ясный свет на эту ситуацию.

Зато мы достаточно много знаем о контексте, в котором развивались эти отношения. Мы знаем, что Льюис рано лишился матери и нуждался в материнской любви и понимании в трудное время, когда оказался вдали от дома и друзей. Кроме того, он собирался на войну, смотрел в лицо смерти. Исследования Великой войны подчеркивают ее разрушительное влияние на социальные и моральные устои Британии того времени. Молодые люди, отправлявшиеся на фронт, становились объектом симпатии для молодых девушек и женщин постарше, и это часто перерождалось в страстные, хотя по большей части краткосрочные, романы. Как показывают письма Льюиса к Артуру Гривзу, в ту пору он готов был к сексуальным экспериментам. Мы вполне вправе любопытствовать, зачем же миссис Мур явилась в комнаты Льюиса в Университи-колледже и почему, судя по дневниковой записи 1922 года, это событие 1917 года осталось столь дорого Льюису?

Вероятно, миссис Мур подпитывала идеализированные представления Льюиса о женщине как о заботливой, сострадающей и поддерживающей матери, с одной стороны, и возбуждающей любовнице — с другой. Я часто возвращаюсь мыслью к тому стихотворению, которое многие считают самым таинственным в поэзии Льюиса — сонету «Разум», написанному, скорее всего, в начале 1920-х. В нем Льюис противопоставляет ясность и силу разума (символизируемого Афиной, «девой» в этом сонете) и теплую тьму творческого воображения (Деметра, мать-земля). Главный вопрос для Льюиса: сможет ли кто-нибудь стать для него «и матерью, и девой»[184]?

Кто бы мог достичь такого слияния, примирить крайние — с точки зрения большинства людей — противоположности? На интеллектуальном уровне Льюис стремился к истинному браку разума и воображения, к тому, что в юности полностью от него ускользало. «Море и многие острова поэзии, с одной стороны; поверхностный, холодный разум, с другой»[185]. Позднее открытие христианской веры предложило ему тот синтез разума и воображения, который до конца жизни остался для Льюиса убедительным и подлинным.

Скрывалось ли за словами и образами Льюиса более глубокое значение, даже если Льюис не имел этого в виду? Может ли быть здесь намек на желание обрести женщину, которая питала бы и его дух, и тело? Была ли миссис Мур и «матерью», которую Льюис утратил, и «девой», по которой он томился?

С некоторой уверенностью можно сказать одно: судя по косвенным доказательствам, к лету 1917 года между Льюисом и миссис Мур складываются сложные отношения. Джордж Сэйер, близкий друг Льюиса, считающийся одним из самых проницательных его биографов, изначально считал эти отношения непростыми, но все же платоническими. Другие симпатизирующие Льюису исследования, в том числе важная и сравнительно недавняя биография того же Сэйера «Джек» (Jack, 1988), рассматривают и отбрасывают вероятность того, что Льюис и миссис Мур были любовниками. Но с тех пор общая точка зрения поменялась, и сам Сэйер — пример такой перемены. В отредактированном введении к переизданию того же труда, написанном в 1996 году, Сэйер заявляет, что теперь он «вполне уверен» — Льюис и миссис Мур были любовниками, и более того, такое развитие событий вовсе «не удивительно», принимая во внимание глубокие и не находившие удовлетворения эмоциональные потребности и внутренние конфликты молодого Льюиса[186]. Однако их отношения нельзя описывать как в чистом виде «сексуальные», то есть определять таким образом их суть и границы. Здесь одинаково сильно участвуют и «романтический», и «материнский» мотив.

Труднее понять другое: не как могли такие отношения возникнуть непосредственно перед тем, как Льюис отправился на фронт, откуда имел не так много шансов возвратиться, сколько почему эти отношения так долго сохранялись после войны. Большая часть романов военного времени была кратковременной (зачастую ее обрывала гибель отбывшего на фронт солдата) и проистекала больше из сочувствия и удобного момента, чем из глубокой личной привязанности и взаимного доверия. Кажется правдоподобным, что на эти отношения повлиял заключенный между Льюисом и Пэдди Муром «договор»: он задал контекст, в котором подобные отношения могли быть объяснены другим людям, и обеспечил некоторого рода моральное оправдание самому Льюису. В ту пору Льюис полностью избавился от христианской веры и явно считал себя вправе следовать тем ценностям и тем формам поведения, какие сам предпочтет. К этому вопросу мы вернемся в следующей главе.

25 июня 1918 года Льюиса перевели в Эштон Корт, госпиталь для выздоравливающих в Клифтоне (Бристоль), рядом с домом миссис Мур. Льюис написал отцу, что пытался подобрать себе госпиталь в Ирландии, но ничего подходящего не нашлось[187]. Там и тогда он узнал сначала, что его «Духи в темнице» (как первоначально назывался цикл стихотворений) отвергнуты издательством Macmillan, а потом — что их приняло издательство Heinemann. В тот момент он еще собирался публиковаться под псевдонимом «Клайв Стейплз», но 18 ноября переменил псевдоним на «Клайв Гамильтон», укрывшись за девичьей фамилией матери[188]. Книга должна была выйти в марте 1919 года.

4 октября Льюиса перевели в лагерь Перхэм Даунс на Солсбери-плейн. Миссис Мур преданно последовала за ним и арендовала комнаты в коттедже поблизости от полигона. У Льюиса появилась забытая роскошь — собственная комната. 11 ноября наконец-то завершилась Великая война. Льюиса снова перевели — на этот раз в офицерский госпиталь в Истбурне (Сассекс). И снова миссис Мур последовала за ним. Льюис известил отца об этом — совместную жизнь с миссис Мур он более не считал тайной — и предупредил, что получит отпуск с 10 по 22 января и тогда наведается в Белфаст. Уорни, тоже получивший отпуск после долгой службы во Франции, прибыл в Белфаст уже 23 декабря 1918 года и успел встретить Рождество вместе с отцом.

Затем все пришло в движение. 24 декабря Льюиса выписали из госпиталя и демобилизовали. Он уже не успел предупредить родных о такой перемене своей участи и явился в Белфаст нежданным. Запись в дневнике Уорни от 27 декабря подытоживает исход событий[189]:

13 января 1919 года Льюис вернулся в Оксфорд и возобновил учебу, столь беспощадно прерванную войной. В этом университете он проведет следующие тридцать пять лет.

С окончанием Великой войны в Оксфорд хлынули новые студенты. Более 1800 демобилизованных солдат и офицеров возобновили или начали учебу в первый послевоенный год. Среди них был и К. С. Льюис, вернувшийся в Университи-колледж 13 января 1919 года. К его удивлению, привратник колледжа — очевидно, это был легендарный Фред Бикертон[190] — сразу же узнал его и провел в те старые комнаты во дворе Рэдклиф, которые Льюис занимал летом 1917 года. Оксфорд существенно смягчил условия приема для послевоенного потока студентов, прошедших армию или флот. Как демобилизованный офицер британской армии, Льюис был освобожден от вступительного экзамена, который не сумел сдать перед войной[191]. Неспособность овладеть базовыми математическими знаниями больше не препятствовала ему получить диплом Оксфорда.

Льюис уже был влюблен в Оксфорд — и в его потрясающую архитектуру, и в богатое интеллектуальное наследие. Это был город культуры и образования, непричастный к имперской эксплуатации колоний или к индустриальному осквернению ландшафтов. Как писал Льюис в «Духах в темнице», Оксфорд — один из немногих великих городов, который

Льюису-студенту, как и потом Льюису-преподавателю, Оксфорд казался прекрасным городом, питающим и растящим иные империи — царства духа. Он видел

Эти видения и мечты, как был уверен Льюис, наилучшим образом питаются и растут, припадая к первоистокам западной цивилизации, к культуре Древней Греции и Рима. Желая «расширить свой ум», Льюис погрузился в языки и литературу классической эпохи.

Льюис давно уже принял судьбоносное решение — делать академическую карьеру в Оксфорде[193]. Запасного плана не имелось. Льюис знал, кем хочет стать и что для этого надо делать. Он выбрал классические языки и литературу, курс, который в Оксфорде именовался Literae Humaniores. То был бриллиант в короне Оксфорда викторианской поры, и «классика» все еще служила ориентиром для желающих получить диплом бакалавра в начале 1920-х годов.

В 1912 году Уильям Арчибальд Спунер (1844–1930), знаменитый филолог-классик и декан Нью-колледжа — возможно, именно его слава привлекла Льюиса и побудила подавать заявление в Нью-колледж — сформулировал суть Literae Humaniores как «погружение в цивилизацию и мысль античного мира». Этот латинский термин, часто сокращаемый до Lit. Hum., не так-то легко перевести на современные языки. Буквально он означает «более человеческие писания», перекликаясь с гуманистическим идеалом Ренессанса, верившего в цивилизующее и расширяющее горизонты образование, которое позволяет студенту непосредственно соприкоснуться с богатствами интеллектуального и культурного прошлого.

Хотя Literae Humaniores в Оксфорде окончательно утверждаются в 1800-е годы, социальные корни этого курса уходят глубоко в XVIII век. Англия вышла сильно потрепанной, однако отнюдь не уничтоженной, из революции и гражданской войны XVII века и не жалела усилий для того, чтобы восстановить стабильный социальный уклад, всячески подчеркивая добродетели разума, сообразности природе и порядку. Классическая эпоха казалась богатейшим источником мудрости, черпая из которого, англичане сумеют укрепить политическую и социальную стабильность и начнут развивать общие для всей нации культурные стандарты и нормы.

Оксфордским студентам, выбравшим Literae Humaniores, предписывалось изучать классические сокровища литературы, философии и истории в подлинниках, видя в этих текстах не просто предмет академического интереса, но залог выживания и процветания Англии. Lit. Hum. считались вратами мудрости, а не просто суммой заученных знаний. Это была моральная и культурная подготовка к жизни, а не усвоение фактической информации. Если другие курсы стремились всего лишь наполнить умы студентов, этот курс желал формировать умы.

Из-за высоких требований к владению языками курс Lit. Hum. растягивался на четыре года (12 семестров), в то время как всем остальным программам хватало и трех лет. Курс делился на две части: после пятого семестра студенты сдавали экзамен Honours Moderations (на студенческом жаргоне «Mods»), и если проходили это испытание успешно, то получали право завершить курс (эта вторая половина программы именовалась «Greats», то есть «Большой») и семь семестров спустя держать окончательный экзамен. Оба экзамена были с оценкой, студенты распределялись на первый, второй, третий и четвертый класс[194]. О выдающихся учениках говорили, что те получили «Двойной первый в Literae Humaniores», то есть сдали на отлично оба экзамена. Это не означает, что они приобрели два диплома, просто достигли высшего из возможных уровней на обоих испытаниях по этому курсу, предполагавшему единый диплом.

Академический год в Оксфорде уже давно шел, когда Льюис прибыл в университет. Первый семестр 1918–1919 года он пропустил. Академический год в Оксфорде делился на три семестра по восемь недель в каждом: Михайлов (с октября по начало декабря), Хилари (январь — март) и Троицын (апрель-июнь). Но поскольку Льюис успел зарегистрироваться в Университи-колледже на Троицын семестр 1919 года, теперь он считался обычным студентом второго семестра. Он несколько отстал в чтении Гомера, но вскоре нагнал соучеников.

Второй семестр официально начинался в воскресенье 19 января 1919 года[195], со следующего дня читались лекции. Льюис с нескрываемым энтузиазмом засел за учебу. Неделю спустя он описывал распорядок своего дня в письме Гривзу:

Льюису приходилось жить в колледже в соответствии с требованиями университета: отсутствие на завтраке вызвало бы подозрение и могло бы повлечь расследование с весьма неловкими для Льюиса результатами.

Но кто будил Льюиса в 7.30? Пора упомянуть «скаутов» Оксфордского университета. Льюис в письмах называет их «слугами», вероятно, чтобы не трудиться разъяснять оксфордский жаргон отцу и Артуру Гривзу. В Университи-колледже скауты, исключительно мужского пола, хлопотали с утра до вечера[197]. Каждый отвечал за «лестницу» или несколько «лестниц» и заботился как о чистоте комнат, так и о нуждах их обитателей. Обычно скауты приступали к работе в 6 утра, начиная с 6.45 будили студентов (которые неизменно именовались «джентльменами»), подавали им завтрак в столовой или индивидуально в комнаты, убирали комнаты и, наконец, накрывали в столовой ужин. В пору университетских каникул скауты по большей части устраивались в курортные гостиницы. Льюис редко упоминает скаутов в переписке и дневнике, но были и такие студенты, которые дружили со своими скаутами и долго еще поддерживали с ними связь.

Итак, дни Льюиса, пока он был студентом в Оксфорде, были посвящены занятиям и — не столь откровенно — миссис Мур. После утренних лекций или чтения он катил на велосипеде через Магдалинов мост и дальше вверх на Хидингтон-хилл и в деревню Хидингтон[198]. Миссис Мур нашла себе жилье в доме 28 по Варнефорд-роуд, в доме, принадлежавшем мисс Алме Физерстоун. День и вечер Льюис проводил в обществе миссис Мур, а на ночь возвращался в колледж. Такой распорядок дня был не слишком-то обычен для оксфордского студента, и Льюис, по-видимому, никому о нем не сообщал, кроме верного Артура Гривза (говоря о «семье» в письмах Гривзу, Льюис подразумевает миссис Мур и Морин)[199]. С июля 1919 года Льюис в переписке с Гривзом обозначает миссис Мур прозвищем «the Minto» (обратите внимание на определенный артикль), но нигде нет объяснения этого своеобразного прозвища[200]. Возможно, это вариация ласкового обращения Морин к матери — «Минни», — но слышится и связь с «the Minto», твердой карамелью, изобретенной в 1913 году донкастерским кондитером Уильямом Натоллом и весьма в ту пору популярной[201].

Льюис старался скрыть от отца свою двойную жизнь, сложными способами отводя ему глаза. Например, во время редких визитов Льюиса к отцу миссис Мур писала ему ежедневно. Эти письма были адресованы Артуру Гривзу, жившему поблизости, и заодно у Льюиса, когда он ездил в Белфаст, появлялась дополнительная причина часто навещать друга.

Пока Льюис вел двойную жизнь в Оксфорде, отец сражался за его интересы с военным министерством. Его сыну, настаивал он, причитается компенсация за фронтовые ранения. Изнуренное упорством Альберта Льюиса и силой его аргументов — скорее всего, первый фактор подействовал сильнее второго, — министерство в конце концов сдалось. Нехотя Льюису выдали «вознаграждение за ранение» в размере 145 фунтов 16 шиллингов 8 пенсов. Обрадованный и ободренный победой отец продолжал давить на военное министерство, и в конечном еще оно еще менее охотно выплатило «дополнительное вознаграждение за ранение» — 104 фунта 3 шиллинга и 4 пенса.

Тем не менее отношения между отцом и сыном не были близкими и становились все хуже. Альберт переживал из-за культурного отчуждения сына от родной Ирландии, из-за атеизма, приметы которого он обнаружил в «Плененных духах», и главным образом из-за явного отсутствия сыновней привязанности. Льюис сравнительно редко писал отцу, уклонялся от обязанности проводить с ним каникулы и не проявлял практически никакого интереса к его здоровью и благополучию. По правде говоря, одно из писем Гривзу в июне 1919 года Льюис закончил признанием, что «давненько ничего не слышал от почтенного родителя» и подумывает, уж «не совершил ли он самоубийство»[202].

Но помимо этих тревог очевидно, что главным образом беспокойство Альберта Льюиса насчет младшего сына вызывали его непонятные отношения с миссис Мур. Поначалу он готов был приписать зарождавшиеся подозрения своей избыточной фантазии, но постепенно и против собственного желания Альберт Льюис начал прозревать: тут происходит нечто серьезное. Каковы были финансовые последствия «этого дела Джека»[203]? На тот момент Альберт поддерживал Льюиса материально, однако он начал догадываться, что его деньги идут не только сыну. Отсутствующий супруг миссис Мур («Животное», как она его именовала) алименты платил от случая к случаю. Не составляло труда вычислить основной источник ее дохода. Напрямую она получала деньги, разумеется, от Льюиса-младшего, но косвенно — от самого Альберта Льюиса.

Разоблачение было неминуемо. Льюис в очередной раз приехал в Белфаст 28 июля 1919 года, проведя перед этим неделю каникул в Англии с братом Уорни. Альберт Льюис встретил его сурово и потребовал полного финансового отчета. Льюис ответил, что у него на счету имеется около 15 фунтов. Как многие отставники, он держал деньги в банке Cox & Co на Чаринг-кросс роуд, в Лондоне. Этот банк был создан в пору Наполеоновских войн для выплаты солдатского жалования. Альберт Льюис предъявил сыну вскрытое письмо из банка с сообщением, что клиент задолжал 12 фунтов. Льюису пришлось признать, что относительно своей финансовой ситуации он лгал.

Затем последовала бурная и очень неприятная сцена. Льюис заявил отцу, что не питает к нему ни любви, ни уважения. Своему дневнику Льюис-старший жаловался: Льюис-младший его «обманул и наговорил ужасных, омерзительных и оскорбительных вещей». Для него это был «один из самых злосчастных периодов в жизни»[204]. Хорошо еще, что Альберт не видел письма сына к Артуру Гривзу, в котором Льюис называл себя «привычным лжецом» и ласково подтрунивал над Гривзом за то, что тот столь наивен и «глотает» его «выдумки с жадностью»[205].

Но сколько бы Льюис ни восставал против отца, средств для самостоятельного существования у него пока что не было, и не было никакой возможности обеспечить себе финансовую независимость. К облегчению Льюиса, отец не отказал ему в содержании. Несмотря на полное личное отчуждение, Альберт Льюис продолжал оказывать сыну финансовую поддержку, прекрасно понимая при этом, куда пойдет большая часть этих денег. Письма Льюиса отцу в эту пору становятся очень вежливыми, но понадобится еще немало времени, чтобы их отношения сделались более-менее прежними.

Академический год 1919/20 Льюис жил уже за пределами кампуса, в Хидингтоне на Уиндмил-роуд, куда переехала миссис Мур. После первого курса считалось нормальным, если студент обзаводился собственной «норой», и можно было поддерживать фикцию, будто миссис Мур — домохозяйка Льюиса. Второй год в Оксфорде прошел под знаком надвигающихся экзаменов — Honours Moderations — они были назначены на март и должны были стать первым испытанием академических успехов Льюиса. В итоге Льюис единственным из тридцати одного испытуемого добился отличия первого класса. Он написал отцу, сообщил эту радостную весть и мимоходом упомянул, что каникулы проведет «с одним человеком», который давно уже просит его «явиться и прогуляться с ним»[206]. Иными словами, Льюис продолжал обманывать отца: каникулы он проводил с миссис Мур и Морин.

В Троицын семестр 1920 года Льюис приступил к подготовке к основному экзамену. Древнюю историю ему преподавал Джордж Стивенсон (1880–1952), а философию — Эдгар Кэррит (1876–1964). В письмах домой полно брюзжания по поводу высоких цен на книги. Однако вскоре его мысли обращаются на новый проект. Его «рекомендовали на конкурс эссе на приз канцлера» — этот конкурс должен был состояться в апреле 1921 года. Награда присуждалась лучшему студенческому сочинению на заданную тему, в данном случае — «Оптимизм». Победа послужила бы для него «наилучшей рекламой», писал Льюис отцу, признавая при этом, что конкурс будет «очень напряженным»[207].

В итоге Льюис произвел рукопись объемом около одиннадцати тысячи слов и горько жаловался отцу и на то, как дорого взяла машинистка, чтобы перепечатать этот текст, и сколько опечаток она при этом насажала. Объявление результата затягивалось, и нервы Льюиса были уже на пределе. Наконец 24 мая пришло известие о победе. Его пригласили прочесть выбранный профессорами поэзии и ораторского мастерства отрывок на ежегодной Encaenia — церемонии присвоения почетных степеней Оксфордского университета, которая проводилась в Шелдонском театре. Среди почетных гостей на церемонии присутствовал Жорж Клемансо, бывший с 1917 по 1920 год премьер-министром Франции. Льюис выступал целых две минуты и писал брату о том, в какой восторг он пришел, когда понял, что его голос разносится по всему огромному зданию[208].

Оксфордский издатель и книготорговец Бэзил Блэкуэлл немедленно связался с Льюисом, желая обсудить возможную публикацию эссе, однако это сочинение так и не было издано, а потом и рукопись пропала. По-видимому, Льюис не видел в этом произведении особых литературных достоинств. «Его скоро забудут», — писал он отцу. По-настоящему его интересовал не сам текст, а выигранный конкурс[209]. Будем надеяться, что Льюис прав. Ни одного экземпляра эссе не уцелело ни в семейных бумагах Льюисов, ни в архивах Оксфордского университета[210]. Мы так и не узнаем, что Льюис думал про «оптимизм» и в какие выражения облек свои мысли. Мы знаем одно: ему удалось произвести впечатление на жюри и упрочить свою репутацию восходящей звезды на университетском небосклоне.

Перспективы академической карьеры теперь несколько обнадеживали, но отношения с отцом оставались отчужденными и непростыми. Загнанная вглубь проблема связи Льюиса с миссис Мур вновь вышла на передний план и сделалась угрожающей в июле 1921 года, когда Альберт Льюис письменно известил сына о намерении приехать в Англию, наведаться в Оксфорд, повидать сына, а также осмотреть его комнаты в колледже. Встревоженный вероятными последствиями встречи отца с миссис Мур, Льюис поспешно изобрел «друга», из-за которого такой визит делался неудобным. Он утверждал, что «съехал из колледжа» и делит теперь комнаты с человеком, который «по горло занят», нельзя отрывать его от занятий сторонними визитами[211].

В искусстве обмана Льюис зашел так далеко, что создал нечто вроде театральных декораций, поспешно преобразив задние комнаты в доме миссис Мур в подобие «студенческой норы», и ухитрился уговорить другого студента, Ронди Пэсли, погостить у него во время докучливого родительского визита, изображая перетрудившегося и необщительного соседа. Но в итоге отец удовольствовался сытным обедом в отеле «Кларендон» на Корнмаркет и не проявил ни малейшего желания видеть жилье сына или его колледж[212].

Последний академический год (1921/22) Льюис готовился в Университи-колледже к финальному экзамену, сосредоточившись на двух целях: отличиться на выпускном испытании в июне, а затем найти работу. Дневник этой поры отражает поразительное количество прочитанных книг, выполненных домашних обязанностей, вовлеченных в разговор друзей и родственников миссис Мур, испробованных вариантов устроиться на работу и безуспешных попыток справиться с нарастающей тревогой и мыслями о том, удастся ли найти место в университете.

Сомнения переросли в мрачную уверенность к маю 1922 года, когда до финального экзамена оставалось меньше месяца. Эдгар Кэррит, тьютор Льюиса по философии, ясно дал понять, что в ближайшее время вакансий в университете не предвидится. По его словам, у Льюиса имелся только один реальный шанс, если уж он твердо выбрал для себя академическую карьеру: провести в Оксфорде еще год и «пройти дополнительный курс»[213]. То есть Льюису следовало повысить свои шансы на трудоустройство, подготовившись к сдаче еще одного финального экзамена — расширить перечень своих компетенций, добавив к ним помимо Greats английскую литературу.

Реджинальд Макан, глава Университи-колледжа, на встрече со своим студентом чуть позже в том же месяце дал ему аналогичный совет. Американский коллега только что попросил Макана рекомендовать многообещающего молодого ученого на годичную стажировку в университете Корнелл (Нью-Йорк). Первым, кого назвал Макан, был Льюис. Однако невысокая стипендия не покрыла бы даже расходов на дорогу, к тому же переезд был бы губителен для личной жизни Льюиса. Разумеется, свой отказ Льюис предпочел обосновать первой из этих причин, а второй с деканом не поделился.

Макан спросил, что же в таком случае Льюис намерен делать. Услышав, что вершина его стремлений — членство в Оксфордском университете, старый профессор попытался объяснить молодому человеку, как переменились времена. Та славная довоенная пора, когда блестящий студент мог рассчитывать на место в колледже сразу после выпускного экзамена, давно миновала. Учрежденная в ноябре 1919 года Королевская комиссия по Оксфорду и Кембриджу, она же «комиссия Асквита», выдала Оксфордскому университету ряд рекомендаций, чтобы тот сумел перестроиться и адаптироваться к нуждам послевоенной эпохи. Университи-колледж вынужден был проводить эти реформы, в том числе сокращать часть ставок[214]. Льюису придется приспосабливаться к новой ситуации в жизни университета. Ему надо продемонстрировать свою уникальность, получив еще один диплом, а хорошо бы и победить еще в каком-нибудь конкурсе. Макан намекнул, что если Льюис решится пойти этим путем, колледж продлит ему стипендию и платить за обучение не придется.

Льюис написал отцу, изложил полученные советы и объяснил, что из них следует. В этом трезвом письме Льюис пытался обрисовать перемены в послевоенном мире, где может и не найтись места специалисту по таким становящимся «экзотическими» предметам, как классические языки и литература, тем более философия. Если он не сумеет зацепиться за Оксфорд, единственная возможная для него профессия — «учительство», отчаянный выход на крайний случай; ни малейшего призвания к школьной работе Льюис не чувствовал. Да и не слишком-то ценным приобретением он был с точки зрения элитных английских школ. «Неспособность играть в игры», отравившая Льюису пребывание в Малверне, стала бы очевидным минусом и тут. Итак, единственный разумный вариант — сделаться оксфордским доном. Вот от кого спортивных талантов не требуется. Но вместе с тем становилось все очевиднее, что ради этой цели придется добавить к фундаментальному образованию и блистательно сданным Greats специальные знания в конкретной области. Каков будет этот дополнительный предмет, Льюис тоже прекрасно понимал: в Оксфорде был только один новый и «перспективный» предмет — английская литература[215].

Дальнейшие размышления на этот счет пришлось отложить, поскольку все оставшееся время Льюис должен был потратить на подготовку к окончательным экзаменам, назначенным на 8–14 июня. Проверялись знания по римской истории, по логике, он должен был перевести незнакомый отрывок с греческого (из Филострата) и с латыни (из Цицерона). Льюис был не вполне уверен, хорошо ли он сдал, но, по крайней мере, знал, что не провалился.

Покончив с экзаменами, Льюис для успокоения написал в ожидании результатов несколько песен своей поэмы «Даймер». Поэма замышлялась как эпос в духе Гомера, Мильтона и Теннисона. Хотя набрасывать ее Льюис начал еще в Грейт Букхэме, созревание замысла относится к 1922 году. Дневник Льюиса с 1922 по 1924 год содержит многочисленные записи примерно такого содержания: «работал над Д сегодня днем». Мы еще вернемся к этому произведению, опубликованному в 1926 году.

А еще, дожидаясь оценки за экзамен, Льюис пытался как-то исправить свою не слишком благополучную финансовую ситуацию. Чтобы добыть денег, он дал объявление в местной газете The Oxford Times, предлагая за август — сентябрь подтянуть школьников или студентов по классическим языкам. Также Льюис откликнулся на вакансию преподавателя классических дисциплин в Ридинге, в получасе езды на поезде от Оксфорда, однако на собеседовании выяснилось, что если он получит это место, ему придется переехать в Ридинг. Переезд же не рассматривался из-за домашней ситуации Льюиса: Морин очень нравилась школа Хидингтона, и Льюис не желал лишать ее хорошего образования и сложившихся дружб. Он отозвал уже поданную заявку на вакансию. Как и следовало ожидать, отцу он преподнес другую версию: он, мол, не такой «чистый» филолог-классик, какой требовался Ридингу[216].

Затем поманила еще одна возможность: вакансия преподавателя классических дисциплин в Магдален-колледже. Льюис подал заявку и сюда, больше из чувства долга, чем действительно надеясь получить место: его заранее предупредили, что скорее всего у него ничего не выйдет. Успешный соискатель должен был определиться в сентябре после конкурсного экзамена. До тех пор Льюис ничего не мог сделать, чтобы повысить свои шансы.

Да и других забот у него хватало. 28 июля он явился на Хай-стрит в Экзаменационную школу Оксфорда на устный экзамен. По воспоминаниям Льюиса, вся процедура длилась не более пяти минут. Его попросили привести доводы в защиту некоторых сделанных в экзаменационных листах высказываний, включая не слишком удачное выражение «бедный старина Платон». Спустя несколько дней миссис Мур в очередной раз переехала, найдя себе на лето новый дом («Хиллсборо») — номер 2 по Вестерн-роуд, в том же Хидингтоне[217], где можно было прожить несколько месяцев бесплатно. Миссис Мур беспокоилась о финансах ничуть не меньше, чем Льюис, и уступила дом на Варнефорд-роуд в субаренду Родни Пейсли и его жене, а на Вестерн-роуд приняла платного жильца. Им нужно было беречь каждый шиллинг. Миссис Мур также взялась подрабатывать шитьем. В ноябре того же года Льюис поведает дневнику, что миссис Мур несет непосильный груз[218]. Их обоих все более угнетало надвигающееся банкротство.

4 августа Льюис поехал на автобусе в Оксфорд, в Экзаменационную школу, чтобы выяснить, когда появятся результаты финального экзамена. К его удивлению, результаты уже были объявлены. С облегчением Льюис узнал, что оказался в числе девятнадцати студентов, получивших диплом первого класса. Но что делать дальше?

В конце концов все надежды и усилия сосредоточились на том, чтобы получить место преподавателя классических языков в Магдален-колледже[219]. Это была одна из трех вакансий, предлагавшихся в тот год колледжем, и судьба ее решалась в открытом конкурсе — нужно было выдержать серьезный письменный экзамен. 29 сентября Льюис явился на испытание вместе с еще десятью соискателями[220]. Уровень конкурентов его смутил, среди них оказались такие будущие светила, как А. С. Юинг (1899–1973) и Э. Р. Доддс (1893–1979). (Доддс в итоге станет в 1936 году Королевским профессором греческого языка в Оксфордском университете.) Понимая, сколь ничтожны его шансы, Льюис сообщил своему дневнику, что будет действовать «так, словно не получил это место» и будет готовиться к курсу английской литературы[221]. Ждать ответа пришлось до 12 октября, только тогда Льюис узнал, что Магдален-колледж предпочел ему другого кандидата[222]. К тому времени Льюис уже, в полном соответствии с советом своих наставников, с головой погрузился в изучение английской литературы.

Сэр Герберт Уоррен (1853–1930), глава Магдален-колледжа, лично написал Льюису в ноябре, уведомляя его о том, что колледж не предоставил ему места преподавателя классических дисциплин, и в свою очередь дал ему кое-какие объяснения. В тот год Магдален-колледж принял трех новых членов, и, по словам Уоррена, Льюису немного не хватило для того, чтобы попасть в их число — но факт остается фактом, колледж взял на должность преподавателя классических языков другого кандидата:

В письме Уоррена критика и ободрение сочетаются почти в равных долях, но проницательный читатель сразу увидит здесь утешительный намек: талант у Льюиса есть, только момент оказался неудачным. Вполне вероятно, что ему представится еще одна возможность.

Дневники Льюиса и переписка 1920–1922 года свидетельствуют о личных переживаниях и планах на будущее, в том числе тревогах насчет работы. Если он не сумеет получить место преподавателя классических дисциплин, может быть, выручит философия? Он довольно основательно успел вникнуть в этот предмет за студенческие годы. Озабоченность своим будущим заслоняла от Льюиса другие проблемы, в том числе и серьезные перемены в родной Ирландии. Он до странности редко упоминает грандиозные события 1920–1923 годов, когда Ирландию сотрясали политические конвульсии. Борьба за независимость Ирландии, приобретя за годы Великой войны новую энергию, переросла в 1919 году в открытое насилие. Британцы теряли одну сельскую область Ирландии за другой, контроль над ними переходил к Ирландской республиканской армии (IRA). В «Кровавое воскресенье» (21 ноября 1920 года) члены ИРА застрелили в Дублине четырнадцать британских оперативников и информаторов. В тот же день британские власти ответили «симметричными мерами», убив четырнадцать человек в парке Крок. Насилие распространилось вплоть до городов на севере, Лондодерри и Белфаста. Протестантская община чувствовала себя под угрозой со стороны республиканских боевиков.

В 1920 году британские власти предложили Ирландии ограниченное самоуправление. Этого оказалось недостаточно. Ирландия требовала не делегированных прав, а полной национальной и политической независимости. Насилие продолжалось. 21 июля 1921 года было заключено перемирие, но и оно не положило конец насилию в Белфасте. В конце концов 6 декабря 1922 года правительство Британии дало согласие на создание Ирландского Свободного государства. Шесть северных графств, населенные преимущественно протестантами, получили месяц на раздумье, хотят ли они войти в состав Ирландского Свободного государства или же остаться в Соединенном Королевстве. Днем позже парламент Северной Ирландии принял решение просить позволения вновь стать частью Соединенного Королевства. Ирландский остров оказался политически разделен.

Льюис до странности равнодушен к этим событиям и не проявляет к ним интереса, хотя они явно отражались на судьбах его родных, а также ирландских друзей. Судя по записи в дневнике, в ту роковую дату 6 декабря 1922 года главным вопросом, который занимал его ум, была не суверенность Ирландии, не политическое будущее Белфаста, не безопасность отца, но следует ли понимать слово «завтрак» как «чашка чая в восемь утра или же как жаркое в одиннадцать утра»[224]. Чем объясняется бросающееся в глаза равнодушие к величайшим на его веку политическим и социальным пертурбациям в Ирландии? Самый очевидный ответ, пожалуй, наиболее близок к истине: Льюис перестал ощущать связь с этой страной. Его дом, его настоящая семья и его сердце были в Оксфорде. Центром его семьи вместо Альберта Льюиса сделалась миссис Мур.

Настала пора более подробно исследовать отношения Льюиса с миссис Мур. Необычная домашняя ситуация Льюиса оставалась неизвестной в Оксфорде. Даже в 1930-е годы большинство знакомых думали, что Льюис — типичный дон-холостяк, живущий со своей «престарелой матушкой» в Хидингтоне. Мало кто знал, что родной матери Льюис лишился еще в детстве и так называемая «матушка» играла в его жизни не столь однозначную роль.

Многие сообщения о личной жизни Льюиса опираются на мнение Уорни, часто выражавшего неприязнь к миссис Мур, а потому и характеризуют эти отношения в сугубо негативных тонах. Миссис Мур предстает эгоистичной, требовательной, склонной командовать женщиной, которая подчас обращалась с Льюисом словно со слугой или мальчиком на побегушках и не могла обеспечить ему интеллектуального общения.

Есть основания хотя бы отчасти согласиться с такой оценкой ситуации применительно ко второй половине 1940-х годов, когда здоровье миссис Мур ослабло и вместе с развивающейся деменцией усилилась и ее сварливость. Но в ту позднюю пору алкоголизм Уорни, пожалуй, доставлял Льюису не меньше хлопот, чем капризы хворой старухи: не следует переносить позднюю ситуацию на ту, что сложилась двадцатью годами ранее. Иная, сравнительно молодая миссис Мур, была рядом, когда Льюису требовалась эмоциональная поддержка и утешение, которых никто из близких не умел или не желал ему предоставить, она была рядом, когда он отбывал на войну во Франции (отказ отца приехать попрощаться больно задел юношу), она была рядом, когда он оправлялся от ран и когда он пытался найти себе работу в Оксфорде. Вполне вероятно, что после того, как Льюис возвратился с фронта, миссис Мур сумела создать для него стабильную, упорядоченную обстановку, облегчив таким образом переход к студенческой и академической жизни.

Не следует забывать: Льюис был разлучен с матерью смертью, а с отцом и братом — неудачным (пусть отец и поступил так из лучших побуждений) решением отправить его в закрытую английскую школу. В 1951 году британский психолог Джон Боулби (1907–1990) представил Всемирной организации здравоохранения исследование, рассматривающее проблемы с душевным здоровьем у детей, чьи семьи разорила война. Главный вывод: детский опыт отношений играет ключевую роль в психологическом развитии личности[225]. Боулби создал термин «надежная база» — имея в детстве такую базу, ребенок учится справляться с вызовами жизни, развивает самостоятельность и достигает эмоциональной зрелости. Но это исследование появилось слишком поздно, чтобы исправить принятые Альбертом Льюисом решения. В раннем детстве у Льюиса такая «надежная база» очевидно была, но смерть матери и вынужденное пребывание в интернате ее разрушили.

Слова, которыми Льюис описывает в «Настигнут радостью» последствия утраты, заслуживают пристального внимания: «Уцелели острова; великий материк ушел на дно, подобно Атлантиде»[226]. Льюис прибегает к этим географическим образам, передавая свое эмоциональное состояние — утрату стабильности и безопасности и неизбежные следствия такой утраты: тоску по утраченному и мечту вновь обрести его в будущем. Он был подобен моряку, обреченному бороздить под парусом океан, нигде не находя надежного, постоянного пристанища. Тексты, написанные Льюисом в 1920-х, убедительно доказывают, что созданная миссис Мур необычная семья стала для него надежной базой. Миссис Мур обеспечила молодому человеку эмоциональную поддержку и ободряла его, когда он искал работу и должен был как-то пережить первые неудачи на этом пути. Но что правда, то правда — интеллектуалкой она не была и не могла разделить его академические интересы. Этим, вероятно, объясняется то притяжение, которое Льюис впоследствии будет испытывать к умным женщинам, способным писать серьезные книги. Но, по-видимому, миссис Мур обеспечила Льюиса тем, в чем он нуждался в пору становления своей академической карьеры.

Что еще более очевидно — она предоставила ему готовую семью. Дневники Льюиса в период с 1922 по 1925 год показывают, как складывается устойчивое и надежное семейное окружение, то, что Льюис утратил со смертью матери и отъездом из «Маленького Ли». Морин стала его сестрой, и он чувствовал себя ее братом. О Морин часто забывают, рассуждая о развитии Льюиса в студенческие годы и после, но в его дневниках ей воздается больше, чем многие догадываются.

Правда и то, что Льюису приходилось исполнять всякого рода домашние поручения, бегать в магазин за маргарином, забирать сумочку миссис Мур, забытую на автобусной остановке, или без промедления чинить карниз, обвалившийся в ее спальне. Но он был единственным мужчиной в доме и, как кажется, охотно нес свою долю общих забот, не менее других заинтересованный в том, чтобы общая жизнь шла гладко. Эти поручения кто-то должен был исполнять — вот Льюис и делал это. К тому же со временем он стал понимать их как часть традиции «рыцарской любви», благородного кодекса чести, который обязывал молодого человека «покорно удовлетворять малейшие прихоти дамы» и пройти сквозь жар и холод по повелению своей госпожи[227]. Таким образом домашние дела наполнялись смыслом и достоинством, как благородные примеры «куртуазного ухаживания».

Благодаря миссис Мур расширился и круг общения Льюиса. Она была чуть ли не слишком гостеприимна, регулярно приглашала к ужину родных и друзей. Льюис начал приобретать те навыки отношений и тот эмоциональный интеллект, которые у него вряд ли появились бы, останься он взаперти в стенах Университи-колледжа. Он сам первый признавал, что его круг друзей был слишком узок. «Я склонен считать свой собственный круг, состоящий в основном из интересующихся литературой джентльменов, центральным, нормальным и представительным», — сообщал он отцу[228]. Пока Льюис готовился к финальному экзамену по классическим предметам, друзей у него особо не прибавилось; более того, он стяжал прозвище «тяжелый Льюис»[229], потому что студенты считали, что он неуклюж в попытках сблизиться с товарищами. (Нелестное прозвище, возможно, обыгрывает название легкого пулемета Льюиса, использовавшегося в Великой войне.) Способность выстраивать отношения с людьми появилась у Льюиса сравнительно поздно, и ею он более обязан кругу миссис Мур, чем своему собственному.

В дом Муров регулярно заглядывали и подруги Морин из школы Хидингтон. Одна из них, Мэри Уиблин, особенно часто фигурирует в дневниках Льюиса в начале 1920-х. Уиблин, ласковое прозвище «Смадж», преподавала Морин музыку, а Льюис расплачивался за это уроками латыни. Существуют намеки на зарождавшийся между ними романтический интерес, но из этого ничего не вышло — возможно, причина опять же в сложных отношениях Льюиса с миссис Мур.

Оксфорд запоздал с признанием английской литературы как предмета, достойного серьезного изучения на академическом уровне. В Лондоне уже с 1830-х годов и Университи-колледж, и Кингз-колледж предлагали дипломы по этому предмету. Растущий интерес к родной литературе обуславливался целым рядом факторов. Длительное правление королевы Виктории способствовало формированию сильного национального чувства. Что не менее важно, многие проницательные политики осознали необходимость знать и любить богатую литературную традицию отечества. Вехой на этом пути стало создание кафедры английского языка и литературы в Оксфорде в 1882 году. Однако дипломной специальности по английской литературе не существовало вплоть до 1894 года, вопреки растущему спросу[230].

Дело попросту в том, что Оксфорд противился подобным нововведениям. Создание Школы английской литературы в 1894 году сопровождалось ожесточенными раздорами. Многие насмехались: нашли, наконец, что изучать слабым студентам — легкий и никому не нужный предмет. Других волновало появление нового диплома, который неизбежно будет считаться второсортным. Экзамены по классическим языкам — серьезные, требуют конкретных знаний, а по английской литературе что спрашивать сверх произвольных рассуждений о романах и стихах? Как можно приравнять к академической работе «пустую болтовню о Шелли»[231]? Это что-то поверхностное, субъективное, такие вещи в Оксфордском университете не поощряются.

Тем не менее давление сторонников университетского курса английской литературы все возрастало[232]. Многие традиционалисты в Оксфорде по-прежнему рассматривали этот курс как облегченный, предназначенный для не слишком талантливых юношей, которые пополнят ряды преподавателей частных школ, и, разумеется, для женщин. Многие девушки, недопущенные к изучению точных наук и классических языков, выбирали английскую литературу как одну из немногих открывавшихся перед ними дверей к высшему образованию. С 1892 года Ассоциация поощрения высшего образования для женщин в Оксфорде организовывала лекции и семинары для своих членов, и английская литература играла там главную роль.

Вторая группа студентов, потянувшихся к изучению английской литературы под конец викторианской эпохи, — будущие колониальные чиновники. Индийская гражданская служба, желая обеспечить себя лучшими кадрами, ввела с 1855 года обязательные экзамены по английскому языку. Те студенты Оксфорда, которые планировали делать карьеру в Индии, учуяли, куда ветер дует, и взялись изучать английскую литературу. При этом в Оксфорде упор делался больше на эпитет английская, чем на существительное литература: по мере того, как британский империализм под конец викторианской эпохи и затем в эдвардианский период распространялся все шире, английская литература превращалась в доказательство культурного превосходства метрополии над выскочками-американцами и мятежными колониями.

Победа над Германией в Великой войне также способствовала некоторому подъему национализма и добавила к изучению английской литературы патриотическую мотивацию. Однако в изучении английской литературы в Оксфорде сильнее сказались иные факторы, помимо возрожденного национализма.

Для очень многих вдумчивых умов литература открывала возможность преодолеть травмы и разрушения, причиненные войной, позволяла по-новому сформулировать терзавшие их вопросы и найти более глубокие духовные ответы, не ограничиваясь ура-патриотизмом истеблишмента.

Одним из важнейших факторов такого рода стало, наверное, появление «военных поэтов». Многим их творчество приносило утешение, позволяя увидеть ужасы войны в ином и более осмысленном свете. Другие присматривались к тому, как эти поэты выражают вполне естественный гнев на жестокость и бессмысленность войны, и искали способы придать этому гневу политически и социально конструктивные формы. Иными словами, мотивация для изучения английской литературы в первое послевоенное десятилетие была сложной, но вполне реальной, и она пробудила интерес к той области знаний, что прежде считалась культурно и интеллектуально ущербной по сравнению с изучением классики.

К началу 1920-х годов Оксфордская школа английского языка и литературы существенно расширилась, воспользовавшись послевоенным приливом интереса к своим предметам. По перечисленным выше историческим причинам большинство здесь поначалу все еще составляли девушки-студентки и молодежь, собиравшаяся служить в Индии. По мере того как школа разрасталась, колледжи стали обращать внимание на эту тенденцию, начали создавать вакансии тьюторов по английскому языку и литературе. Едва ли этого мог не заметить Льюис, и раз уж ему не удавалось получить должность преподавателя классических языков или философии, то вот альтернативная возможность.

Он приступил к занятиям английским языком и литературой 13 октября 1922 года, встретившись с А. С. Л. Фаркухарсоном в Университи-колледже и обсудив с ним программу своих занятий. Фаркухарсон посоветовал Льюису поехать в Германию изучать немецкий: будущее, как он полагал, за европейскими литературами, и в этой области должны появиться вакансии. По очевидным причинам Льюис отказался следовать этому совету. Ни миссис Мур, ни Морин не обрадовались бы ни поездке Льюиса в стан недавнего врага, ни его продолжительному отсутствию, когда по дому всегда найдется немало мужских дел.

Учеба показалась Льюису изматывающей. Потребовалось не только полное погружение в весьма обширную литературу, но и приобретение лингвистических навыков, чтобы разобраться в наиболее древних текстах. Но главная проблема заключалась в том, что Льюис решил менее чем за девять месяцев справиться с курсом, рассчитанным на три года. Обычно первокурсник год занимался основной литературой, а следующие два года отводил более подробному изучению, но Льюис был освобожден от базового курса, как человек, уже имеющий оксфордскую степень, и тем не менее нужно было уместить в один год программу двух старших курсов, иначе он бы не мог претендовать на диплом «с отличием», а получил бы только свидетельство об окончании курса. Льюису непременно требовался диплом первого класса, чтобы подтвердить свой потенциал и обеспечить себе наконец работу в университете.

В ту пору между двумя старинными университетами наметился серьезный разрыв в подходе к английской литературе. Оксфорд в 1920-е — 1930-е годы сосредоточился на исторических, текстологических и филологических вопросах, а Кембриджская школа, во главе с наставниками вроде Ричардса (1893–1979) и Ф. Р. Ливиса (1895–1978), выбрала более теоретический подход, рассматривая литературные произведения как «тексты» или «объекты», которые можно подвергнуть научному литературному критицизму. Льюис чувствовал себя как дома в оксфордской школе. Он предпочитал именно авторов и их тексты, а литературная теория вызывала у него отвращение, что ощущается во всех академических работах Льюиса до конца его жизни.

Изучение английской литературы поглощало все силы. За академический год 1922/23 он написал сравнительно мало писем, и в них часто упоминается растущий интерес к древнеанглийскому (англосаксонскому) языку и проблемы, с которыми он сталкивался при его изучении. Он также обнаружил заметную социальную разницу между своими прежними однокурсниками и теми, с кем учился теперь: в основном это «женщины, индийцы и американцы», сообщает он своему дневнику, отличающиеся «некоторым дилетантизмом» по сравнению с будущими специалистами по античности[233]. Дневник за Михайлов семестр 1922 года ощутимо выдает интеллектуальное одиночество, изредка облегчаемое интересными лекциями и вдохновляющими беседами. Но по большей части умственные радости Льюис черпал из книг, засиживаясь часто до полуночи, чтобы разделаться со своим списком для чтения.

Однако стали возникать отношения, дополнявшие (заменить они никогда не смогут) его давнюю дружбу с Артуром Гривзом. Два человека оказались для него особенно важны. С Оуэном Барфилдом (1898–1997) Льюис познакомился еще в 1919 году. Барфилд тогда изучал английский в колледже Уэдхем. Льюис сразу распознал в нем человека и умного, и хорошо начитанного, хотя расходился с ним в мнениях практически обо всем. «Барфилд, наверное, забыл больше, чем я когда-либо знал», сокрушался он в дневнике[234].

Льюис называл Барфилда «лучшим и мудрейшим из неофициальных моих учителей»[235] и охотно поправлял свои ошибки, следуя его советам. В качестве примера Льюис приводит случай, когда он назвал философию «предметом». «Для Платона она не была предметом, — заметил Барфилд, — она была путем»[236]. Интерес Барфилда к философии Рудольфа Штайнера, «антропософии», зародился, когда Оуэн прослушал в 1924 году лекцию Штайнера, пытавшегося распространить научный метод на духовный опыт человека, и с этого начался их длительный спор с Льюисом, который в ту пору был атеистом. Позднее Льюис шутливо пишет о «великой распре», происходившей между ними и по этому вопросу, и по многим другим. «Все то, от чего я так старательно избавлялся в самом себе, вновь ожило и ярко вспыхнуло в ближайших моих друзьях»[237]. Постепенно он почувствовал себя словно в осажденной крепости под градом вопросов, которые задавал ему Барфилд и на которые Льюис не мог дать удовлетворительного (прежде всего для самого себя) ответа[238].

Но, несмотря на разногласия с Барфилдом, Льюис приписывал ему две важные перемены в собственном образе мыслей. Прежде всего Льюис избавился от «хронологического снобизма»: «Я уже не мог просто принимать распространенные в наш век идеи и предвзято думать, что все устаревшее заведомо можно отвергнуть»[239]. Вторая перемена связана с отношением к реальности. Льюис, как большинство его современников, склонен был предполагать, что «вселенная, открываемая нам в чувствах», и есть «неколебимая реальность». По его мнению, то был наиболее здравый и экономный подход к тем вещам, которые он считал сугубо научными. «Мне хотелось, чтобы Природа совершенно не зависела от нашего внимания, чтобы она была чем-то другим, безразличным и самодостаточным»[240]. Но как насчет моральных суждений? Или чувства радости? Или переживания красоты? Как эти субъективные мысли и чувства вписываются в такую картину вселенной?

То был не праздный вопрос. Студентом в Оксфорде Льюис оказался под влиянием того, что он окрестил «новым взглядом» — рационалистического мышления, которое привело его к убеждению, что следует отказаться от надежды, будто мимолетные феномены Радости могут открыть ему подлинный смысл жизни[241]. Льюис отдался этому потоку, погрузился в модный на тот момент образ мыслей. Он поверил, будто его детские желания, стремления и переживания доказано лишены смысла. Он решил, что «с этим покончено». Он «разоблачил» Радость. Больше он «не попадется на эту приманку»[242].

Но Барфилд убедил его в непоследовательности самого этого рассуждения: Льюис положился как раз на те логические схемы, которые отвергал, когда утверждался в знании якобы «объективного» мира. Последовательный вывод из веры во «вселенную, познаваемую чувствами», — «пойти дальше и разделить взгляды бихевиористов на логику, этику и эстетику». Но в их взгляды Льюис никак не мог поверить. Оставалась альтернатива, полностью признающая важность моральной и эстетической интуиции человека и не сбрасывающая ее со счетов. Для Льюиса оставался возможным лишь один вывод: «Наше мышление причастно космическому Логосу»[243]. И куда вел этот ход рассуждений?

Эту тему он исследовал в рассказе под названием «Человек, рожденный слепым»[244]. Этот рассказ особенно значим, поскольку это, по-видимому, первый дошедший до нас образчик взрослой прозы Льюиса. Текст не слишком хорош и имеет мало общего со зрелым стилем Льюиса и его мощной, доходящей до видений фантазией. Эта притча уложилась менее чем в две тысячи слов, и относится она к эпохе до обращения Льюиса в христианство. Основной сюжет — к человеку, родившемуся слепым, возвращается зрение. Он ожидал увидеть свет, но он не понимает, что свет не есть нечто видимое — это то, благодаря чему мы видим все остальное.

Льюис полагал, что человеческая мысль зависит от «космического Логоса», который сам по себе невидим и непостижим и даже не способен стать видимым или постижимым, но тем не менее он — необходимое условие для нашего зрения и понимания. Можно истолковать эту идею в духе Платона, однако раннехристианские авторы, выросшие на Платоне (такие, как блаж. Августин, 354–430), умели показать, как легко адаптировать Платона к христианскому мировоззрению, где Бог — тот, кто освещает реальность и позволяет людям различать ее черты.

Второй важной дружбой, сложившейся во время изучения английской литературы, стали отношения с Невиллом Когхиллом (1899–1980), ирландским студентом, который тоже участвовал в Великой войне. Он получил диплом первой степени в Эксетер-колледже и решил заняться английским. Как и Льюис, он пытался уместить весь курс в один год. Молодые люди познакомились на дискуссии, организованной профессором Джорджем Гордоном, и каждый оценил те открытия, которые делал другой при чтении общих текстов. Это чтение, вспоминал Когхилл, было «постоянным опьянением открытиями»[245], которые приводили к спорам, и обсуждение продолжалось на затяжных прогулках по сельской местности близ Оксфорда. Когхилл сыграл важную роль в формировании зрелых идей Льюиса.

Трудный год интенсивных занятий завершился в июне 1923 года, когда Льюис сдал последние экзамены. Дневник за эти дни отражает его разочарование: Льюису казалось, что он не сумел показать наилучший результат. Для успокоения он пока что косил лужайку перед домом. Устные экзамены были назначены на 10 июля. Выпускник, как полагается, оделся в sub fusc — черная мантия, темный костюм, белый галстук-бабочка — и вместе с другими кандидатами предстал перед комиссией. Экзаменаторы отпустили всех, кроме шестерых, чьи ответы они желали разобрать подробнее. Льюис оказался одним из тех, кого ожидала пытка устного собеседования.

Через два с лишним часа очередь дошла до него. У экзаменаторов имелись некоторые сомнения по поводу его письменной работы. В ответе на один вопрос он использовал эпитет little-est. Чем он объяснит столь странное словоупотребление? Не моргнув глазом, Льюис дал ответ: это слово можно найти в переписке Сэмюэля Тэйлора Кольриджа с Томасом Пулем[246]. А не слишком ли сурово он отзывается о Драйдене? Льюис полагал, что не слишком, и опять-таки сумел обосновать свое мнение. Разговор длился всего несколько минут — и Льюиса отпустили с миром. На том устный экзамен и закончился. Льюис вышел из корпуса, где проходило собеседование, и поспешил домой. Ему хватало других забот — например, о том, как заработать немного денег. Он взялся в то лето участвовать в экзаменах на школьный аттестат, читать сотни по большей части занудных сочинений. А миссис Мур, чтобы покрыть расходы, брала платных жильцов.

16 июля были опубликованы результаты экзамена. Только шестеро из 90 кандидатов получили диплом первого класса, в их числе — Н. Дж. А. Когхилл (Эксетер) и К. С. Льюис (Университи).

Итак, Льюис получил «тройной первый», не такой уж частый случай в Оксфорде. И все же он оставался не у дел. Высококвалифицированный и высокообразованный, но, как сказал он позже отцу, «безработный и непристроенный»[247] — в ту пору, когда экономический упадок охватил большую часть западного мира. Перспективы тоже выглядели мрачно. Льюис пытался заработать, как мог, искал учеников, нуждающихся в репетиторе, брался писать статьи для газет и журналов. Деньги нужны были отчаянно.

Почему же к тому времени Университи-колледж не создал собственную ставку преподавателя английского языка и литературы? Ведь уже в 1896 году колледж пригласил Эрнеста де Селинкура читать лекции по английской литературе, опередив в этом все прочие колледжи[248].Однако членом колледжа Селинкур так и не стал и в 1908 году перешел в Бирмингемский университет, возглавив только что сформированную там английскую кафедру. После Великой войны все больше появлялось желающих изучать этот предмет. И, что самое важное, в лице Льюиса колледж располагал выдающимся талантом: вот, казалось бы, кто может справиться с подобной задачей.

Ответ на загадку — в завещании, сделанном в пользу колледжа одним из былых его членов Робертом Майнорсом (1817–1895)[249]. Майнорс, успешный юрист, оставил колледжу средства на ставку члена колледжа «для изучения и преподавания социальных наук». Эти деньги колледж получил в 1920 году, и в 1924 году принял решение создать новую ставку по экономике и политике. И такая скромная прибавка к имеющемуся составу колледжа — все, на что в тот момент был готов Университи. Ставка по английскому языку и литературе появится лишь в 1949 году и достанется Питеру Бейли.

Надежды Льюиса получить работу где-нибудь в Оксфорде за пределами родного колледжа пережили множество подъемов и спадов. Колледж Сент-Джонс искал тьютора по философии. Льюис попытал счастья — снова впустую. К маю 1924 года он все еще оставался без работы, кое-как перебиваясь случайными заработками. В письмах отцу речь идет о жизни впроголодь; только самое необходимое. Потом поманила надежда на вакансию в Тринити-колледже, но и это могло оказаться такой же пустой мечтой, как и все прежние.

Затем вмешалась судьба. В апреле 1923 года Реджинальд Макан покинул пост главы колледжа, и его преемником в Университи стал сэр Майкл Сэдлер[250]. Сэдлер с одобрением прочел летом 1923 года работу Льюиса и рекомендовал его коллегам, работающим в издательстве, как рецензента. 11 мая 1924 года Льюис взволнованно пишет отцу: Эдгар Кэррит, его наставник по философии в Университи-колледже, отправляется на год преподавать в Анн Арбор (Мичиган). Колледжу требуется временная замена. Сэдлер предложил Льюису эту работу со ставкой двести фунтов в год. Не слишком много, но лучше, чем ничего. Работать предстояло под руководством другого прежнего учителя — Фаркухарсона. И постепенно из этого может родиться что-то получше. Кстати, если в Тринити-колледже его все-таки возьмут, ему будет позволено отказаться от предложения Университи[251].

Тринити-колледжу Льюис пришелся по душе. Его пригласили на обед — традиционный для Оксфорда способ познакомиться с серьезным кандидатом на вакансию. Но в итоге члены колледжа решили, что другой соискатель нравится им еще больше. Льюис снова проиграл. Но на этот раз у него по крайней мере был запасной вариант.

У Льюиса была теперь работа, пусть и не такая, о какой он в глубине души мечтал. Он преподавал философию, а хотел-то он стать поэтом. Истинной любовью его жизни в ту пору оставался «Даймер», и на него делалась основная ставка в будущем. Но вышло так — разочарованный поэт преподавал философию, чтобы не умереть с голоду. Не первый поэт в подобной ситуации. Томас Стернс Элиот (1888–1965), чьи стихи Льюис, правда, презирал, творил, работая в Колониальном и зарубежном отделе лондонского банка Ллойдс.

Неприязнь к Элиоту побудила Льюиса покуситься на розыгрыш. В июне 1926 года он вздумал послать в журнал New Criterion, который выпускал Элиот, цикл пародийных стихотворений, подражающих его стилю. Льюис надеялся, что Элиот купится и опубликует пародию как подлинную поэзию. Генри Йорк, участвовавший в этом заговоре, сочинил великолепную первую строку: «Моя душа — безоконный фасад»[252]. Увы, в качестве рифмы Льюис не мог подобрать ничего, кроме разоблачительного «маркиз де Сад», и в итоге от озорного замысла пришлось отказаться.

Творчество помогало Льюису избавиться от внутреннего напряжения, пусть и не способствовало обретению работы. Опубликованная в 1926 году поэма «Даймер» представляла собой стихотворное переложение более ранней прозаической версии. Ни коммерческого успеха, ни славы она не принесла, и можно обоснованно предположить, что провал этого творения знаменует конец мечтаний Льюиса сделаться признанным поэтом — английским ли, ирландским ли. Ведь первоначально открывалась и такая возможность — прозвучать ирландским голосом в поэзии, однако в Оксфорде Льюис быстро понял, насколько узок интерес к ирландской литературе. Почему, спрашивается, Йейтса не ценили в оксфордских литературных кругах? «Вероятно, — замечает Льюис, — его обаяние — чисто ирландское»[253]. Вместе с тем Льюис понимал теперь, что его собственный голос никак не может считаться «ирландским». Он был атеистом — точнее, атеистом из ольстерских протестантов, что никак не соответствовало уравнению «ирландец — значит, католик». Да и в любом случае он еще ребенком уехал из Ирландии в Англию, продав первородство, как сказали бы его критики, за английское образование. И наконец, Льюис не писал на сугубо ирландские темы, он явно склонялся к классическим универсальным сюжетам, а не к тем, которые традиционно выбирали поэты, позиционировавшие себя как «ирландские». Ирландский ландшафт повлиял на формирование его голоса, но этот голос не заговорил явно о своих корнях.

При чтении «Даймера» я порой восхищался элегантным выбором слов и философской проницательностью той или иной строки, но подобные моменты интеллектуального удовольствия случались нечасто. Целое оказалось хуже своих частей. Проблески гения не удалось развить, их подавляет обилие плоских и незвучных строк. «Даймер» как поэма попросту не состоялся. Один из друзей Оуэна Барфилда замечал: «Хорошее владение метрикой, изрядный словарь, но Поэзии — ни строчки»[254].

Трудно в точности установить, в какой именно момент Льюис окончательно смирился с мыслью, что на поэтическом поприще он никогда не добьется признания. Он и впредь будет писать стихи для собственного удовольствия, для прояснения мыслей. Провал опубликованного в 1926 году «Даймера» не привел ни к утрате уверенности в себе, ни к необходимости пересмотреть жизненные ориентиры. Со временем Льюис обретет свое истинное призвание в литературе — прозу. «Даймер» парадоксальным образом уже указывает, почему Льюис заслужил такое признание и славу — в его прозе ощущается поэтическая фантазия, искусно отточенные фразы сохраняются в памяти благодаря тому, что успевают поразить воображение. Эти качества мы склонны приписывать хорошей поэзии — такое умение слышать звучание слов, находить богатые и стимулирующие мысль аналогии и образы, живые описания, лирическое чувство, — и все это мы обретаем в прозе Льюиса.

В 1924/25 учебном году Льюис преподавал философию в Университи-колледже и читал лекции на различные философские темы. Он был занят по горло, в дневнике нет ни одной записи с 3 августа 1924 года по 5 февраля 1925 года. Льюис прочел 16 лекций на тему: «Благо и его место среди ценностей». На первой его лекции присутствовало всего четверо слушателей (сильную конкуренцию Льюису составил Г. А. Притчард, и к тому же университетское расписание ошибочно уведомило доверчивых читателей, будто лекция Льюиса состоится совершенно в другом месте — в колледже Пемброк)[255].

Параллельно Льюис наставлял в философии студентов колледжа и ради увеличения дохода брался также за другую работу, по большей части проверял школьные сочинения. Однако вся эта бурная деятельность не могла укрыть его от реальности — вновь надвигающейся безработицы. Место в Университи-колледже было временным, и с концом академического года, летом 1925 года, он опять окажется за бортом. А потом пришла новость, которая наконец-то решила его судьбу.

В апреле 1925 года Магдален-колледж объявил о намерении выбрать члена-преподавателя английского. Объявление об «Официальном членстве и английском тьюторстве» уточняло, что успешный соискатель будет обязан:

Льюиса в Магдален-колледже уже знали и явно считали, что он соответствует предъявляемым требованиям. Не теряя ни минуты, он подал заявление. Однако, будучи в несколько угнетенном состоянии, уведомил отца, что особых надежд не питает[257]. Ходили слухи, что среди кандидатов окажется и наставник Льюиса по английскому языку Фрэнк Уилсон, ведь Магдален-колледж богаче почти всех оксфордских собратьев. Против Уилсона с его немалым опытом Льюису конкуренцию не выдержать. Но и в этой туче мерцала серебряная изнанка: если Уилсон получит место в Магдален, ему придется отказаться от студентов Университи и Эксетера. Кому-то придется учить их — и почему бы не Льюису?

Внезапный поворот событий вернул ему надежду: Уилсон не подавал заявку. Ободрившись, Льюис написал Уилсону и Джорджу Гордону, профессору английской литературы, прося у них рекомендаций для Магдален-колледжа. Оба отказали: они уже согласились поддержать Невилла Когхилла. Ни один из них, как сообщили они Льюису, не был осведомлен о том, что Льюис интересуется возможностью преподавать английскую литературу, полагая, что он ищет вакансию тьютора по философии. Оба очень сожалели, но от обязательств по отношению к Когхилу отречься не могли.

Льюис был сокрушен. Рекомендации Уилсона и Гордона казались ему необходимыми, чтобы Магдален-колледж всерьез воспринял его кандидатуру. Без их поддержки у него не оставалось ни малейшего шанса. От такого «кто угодно придет в отчаяние», жаловался он отцу. И вдруг — еще один внезапный поворот судьбы: Невиллу Когхиллу предоставил ставку его родной колледж, Эксетер. Когхилл немедленно вышел из борьбы за место в Магдален-колледже, предоставив Уилсону и Гордону возможность полностью поддержать Льюиса. Гордон как профессор английской литературы консультировал Магдален-колледж по списку соискателей и однозначно дал понять, что считает Льюиса лучшим.

Следуя давней традиции, колледж пригласил отобранных кандидатов на обед, чтобы члены колледжа все вместе смогли бы к ним присмотреться. Льюис спросил своего коллегу Фаркухарсона, каков в Магдален дресс-код. Фаркухарсон уверенно и ошибочно информировал его, что в Магдален-колледже по таким случаям строго соблюдаются все формальности: надо явиться во фраке с белым галстуком.

Льюис послушно облачился в этот церемониальный наряд. К его смущению все прочие оказались одеты в гораздо менее официальный обеденный пиджак с черным галстуком. Но, несмотря на столь необычный вид, Льюис произвел вполне благоприятное впечатление. Пронесся слух, что в гонке участвуют только два серьезных соискателя: один из них Льюис, а второй — тоже уроженец Ирландии Джон Брайсон.

В субботу Льюису посчастливилось встретить на улице главу Магдален-колледжа сэра Герберта Уоррена и обменяться с ним несколькими словами. В понедельник Уоррен написал Льюису и просил его зайти на следующее утро. Это, по словам Уоррена, было «чрезвычайно важно». Льюис обеспокоился: что-то пошло не так? О нем что-то узнали, из-за чего его шансы рухнули?

Так, насторожившись, и явился он в принадлежавшие главе колледжа покои. Уоррен предупредил Льюиса о том, что выборы кандидата пройдут назавтра. Льюис — фаворит, и он желает удостовериться, что соискатель полностью представляет себе обязанности члена колледжа. Самое главное: Уоррен хотел договориться о том, чтобы Льюис взял на себя преподавание философии, а не только английского языка и литературы. С огромным облегчением Льюис заверил его, что совершенно на это согласен. Итак, все было решено. Завершая встречу, Уоррен просил Льюиса находиться на следующий день неподалеку от телефона в Университи-колледже, чтобы с ним можно было связаться.

И вот — звонок. Льюис прошел из Университи в Магдален, путь близкий, и Уоррен уведомил его о том, что он избран членом колледжа. Он будет получать 500 фунтов в год, ему предоставят собственное помещение, пансион и право участвовать в совместных обедах. Первоначальный контракт на пять лет, и если они пройдут успешно, членство в колледже будет закреплено за ним[258]. Льюис ринулся на почту и отбил отцу телеграмму: «Избран членом Магдален. Джек». Более развернутое объявление появилось 22 мая в лондонской Times:

Отныне Льюису не требовалась финансовая поддержка отца. Его жизнь внезапно приобрела устойчивость и стабильность. Он поблагодарил отца за «щедрую помощь» на протяжении шести долгих лет — без упреков, всегда с желанием ободрить. Льюис достиг своей цели. Наконец-то он — оксфордский дон.

Оксфордский Магдален-колледж был основан в 1458 году Уильямом Уэйнфлитом (ок. 1398–1486), епископом Винчестера и лордом-канцлером Англии. Будучи главой богатого диоцеза и не имея близких родственников, Уэйнфлит сделал колледж своим личным проектом. Двадцать лет он осыпал колледж богатствами и строил ему новые корпуса. Когда в 1480 году Уэйфлит составлял первое уложение, колледж располагал достаточными средствами, чтобы содержать сорок членов, тридцать ученых и церковный хор. Среди оксфордских и кембриджских колледжей немногие могли равняться с ним благосостоянием. И во времена Льюиса Магдален-колледж все еще считался — наряду с колледжем Сент-Джонс — богатейшим в Оксфорде.

Официально Льюис был посвящен в члены Магдален-колледжа на торжественной церемонии в августе 1925 года. По древней традиции на церемонию собрались все члены университета. Льюису велели опуститься на колени перед президентом и стоять, пока читалась длинная латинская формула посвящения. Затем президент поднял Льюиса на ноги и произнес: «Желаю радости». Благолепие обряда было несколько нарушено неуклюжестью Льюиса, который наступил на подол собственной мантии. К счастью, он быстро оправился от такой катастрофы и пошел в обход комнаты, чтобы каждый из присутствующих мог лично пожелать ему «радости», пусть Льюис и мечтал втайне оказаться где-нибудь подальше от всего этого[260]. Читатель, возможно, задумается над этими повторами слова «радость», которое так много значило для Льюиса.

К работе Льюис приступил 1 октября. Проведя две с лишним недели в Белфасте с отцом, он вернулся в Оксфорд и переехал в отведенные ему комнаты в Новом корпусе Магдален-колледжа (1733) — это роскошное палладианское здание XVIII века первоначально задумывалось как северная сторона очередного квадратного двора, но в итоге осталось стоять в великолепном одиночестве. Льюис получил номер 3 на лестнице III, помещение, состоявшее из спальни и двух гостиных. Большая гостиная выходила окнами на север, на рощу Магдалины, где паслись олени, также принадлежавшие колледжу. Спальня и меньшая гостиная смотрели на юг, перед Льюисом открывался чудесный вид на лужайку перед главными зданиями колледжа и на знаменитую башню. Не будет преувеличением сказать, что Льюису достался один из самых красивых видов в Оксфорде.

Дух Магдален-колледжа в ту пору определял сэр Герберт Уоррен, которого члены колледжа ласково именовали «Самбо». Он сделался президентом колледжа в возрасте 32 лет, в 1885 году, и продержался до 1928 года. За 43 года правления он сформировал колледж в соответствии со своими вкусами. Одной из самых поразительных черт насаждаемой Уорреном университетской культуры было «почти избыточное товарищество и совместное проживание»[261]. Членам колледжа настоятельно рекомендовалось обедать и ужинать вместе. Проживавшие в колледже холостяки, вроде Льюиса, должны были также и завтракать вместе[262]. Льюис сделался частью общины ученых мужей.

В то время как некоторые колледжи разрешали членам обедать или ужинать приватно у себя, Уоррен требовал, чтобы все сходились за трапезой, видя в этом способ укрепить корпоративный дух и подчеркнуть социальную иерархию. К общему ужину члены колледжа выходили из главной гостиной в зал в мантиях, следуя друг за другом по старшинству. Также по старшинству распределялись они и за главным столом, где не приветствовалось фамильярное обращение по имени. Члены колледжа должны были обращаться друг к другу по фамилии или же по должности: «мистер вице-президент», «тьютор по физике» и т. д.[263]

В ту пору колесики сложного социального и интеллектуального механизма Оксфордского университета обильно смачивались алкоголем. Магдален-колледж был, пожалуй, одним из самых пьющих в Оксфорде, в особенности склонны к излишествам были постоянно проживавшие здесь холостяки. В 1924 и 1925 годах колледжу удалось выплатить накопившийся долг, продав 24 тысячи бутылок портвейна на общую сумму 4000 фунтов[264]. Когда члены колледжа бились об заклад, сумма выигрыша определялась не в наличных, а в ящиках кларета или портвейна. Дворецкого при главной гостиной как-то раз заметили в 11 часов утра — он нес через двор колледжа серебряный поднос с бренди и сигарами. На вопрос, куда он направляется, дворецкий ответствовал, что несет завтрак одному из господ. Льюис держал у себя в комнатах бочку пива и угощал коллег и студентов, но в целом избегал злоупотребления спиртным, какое случалось с ним в довоенные годы.

Требования президента Уоррена определили еженедельное расписание Льюиса. К январю 1927 года оно установилось окончательно. Между семестрами он жил в Хиллсборо и приезжал на автобусе в колледж, где проводил рабочие часы и там же обедал. Во время семестра он ночевал в колледже и приезжал на автобусе к «семье» после обеда, если во второй половине дня не имел преподавательских или административных дел. Вечером он возвращался в колледж на ужин.

Жалование члена-преподавателя составляло 500 фунтов в год. Вполне щедрая сумма, максимум того, что получали члены колледжа: если бы Льюис занял вакансию по конкурсу, то получал бы вдвое меньше[265]. Однако вскоре выяснилось, что жизнь в колледже обходится намного дороже, чем Льюис рассчитывал. Во-первых, в его комнатах отсутствовала мебель и ковры. Льюис обнаружил там всего два элемента обстановки: умывальник в спальне и линолеум в меньшей гостиной. В итоге ему пришлось потратить 90 фунтов — существенная сумма по тем временам — на покупку ковров, столов, стульев, кровати, штор, ящика для угля и кочерги. Большой и непредвиденный расход, пусть Льюис и экономил на чем только мог, приобретая подержанные вещи[266].

Затем регулярно поступали требования от казначея колледжа оплатить «Battels» — так в Оксфорде именовали суммы на общественные расходы, включая еду и питье. Своему дневнику Льюис поверяет, что миссис Мур была не очень-то довольна, когда обнаружилось, что его заработок будет существенно меньше того, на который он рассчитывал. После не слишком приятного разговора с Джеймсом Томпсоном, казначеем колледжа, Льюис выяснил, что все эти вычеты оставляют ему примерно 360 фунтов в год[267], и это не учитывая подоходного налога.

Льюис бросил вести дневник после длинной записи 5 сентября 1925 года и не возвращался к нему до 27 апреля 1926 года. Понять причины нетрудно: Льюис осваивался в новой жизни, знакомился с новыми коллегами и институциями, чьи принципы необходимо было понять. Он готовился к лекциям и индивидуальным занятиям. Тьюторство по философии казалось ему простым и неинтересным. Гарри Уэлдон, который вел курс философии в Магдален-колледже, передавал Льюису наименее способных и любознательных студентов, оставляя лучших себе. Но главной нагрузкой Льюиса были лекции и семинары по английской литературе, а также он обучал методам разбора текстов студентов, готовившихся к научной деятельности. Студентов, выбравших курс английской литературы как основной предмет и потому нуждавшихся в тьюторе, в ту пору в Магдален-колледже было немного, однако от Льюиса требовали подготовить новый курс лекций по английской литературе для студентов разных колледжей, что ему показалось делом довольно трудным.

Льюис занимался с младшекурсниками Магдален-колледжа (а по договоренности и других колледжей). Этот метод преподавания, характерный для обоих «пра-университетов» Англии, то есть Оксфорда и Кембриджа, заключался в том, что студент один на один читал наставнику свое эссе, а затем они вместе его разбирали. Льюис быстро приобрел репутацию жесткого и требовательного тьютора, правда, со временем он смягчился. Золотым веком Льюиса в Оксфорде обычно считаются тридцатые годы: к тому времени он усовершенствовался и как лектор, и как тьютор[268].

Но первые годы преподавания полны жалоб на лень и недостаточную глубину мысли студентов, среди которых был и Джон Бетджемен (1906–1984). Многие молодые люди, по-видимому, считали Оксфорд продолжением бездельных и беспорядочных школьных дней — да еще и выпивки вволю. Не случайно Вудхауз (1881–1975) поместил своего очень симпатичного (но столь же ленивого и туповатого) Берти Вустера (его перу принадлежала статья «Что носят хорошо одетые джентльмены» в «Будуаре леди») именно в Магдален-колледж в годы, предшествовавшие появлению там Льюиса.

Смерть матери в 1908 году оказалась для Льюиса переломным моментом в жизни. Он обожал мать, якорь и прочное основание своего детства. Как мы видели, отца он в итоге стал презирать и обманывать. 26 июля 1929 года врачей обеспокоил рентгеновский снимок Альберта Льюиса, и пациент занес в свою записную книжку: «Результаты довольно тревожные»[269]. В начале сентября 1929 года Альберт Льюис лег в белфастскую больницу на улице Аппер Кресент, дом 7. Диагностическая операция обнаружила опухоль, однако, по мнению врачей, рак не достиг еще такой стадии, чтобы внушать серьезные опасения.

Льюис приехал в Белфаст к отцу 11 августа. Ему там показалось скучно и муторно. Близкому другу, Оуэну Барфилду, он с пугающей откровенностью признавался в дурных чувствах по отношению к отцу: «Я присутствую у одра почти безболезненного недуга человека, к которому не питаю любви и в чьем обществе уже много лет ощущаю лишь неудобство и никакого удовольствия»[270]. Но хотя он и не питал привязанности к отцу, смотреть, как ухудшается его состояние, было невыносимо. Каково же, спрашивал он себя, было бы присутствовать у смертного ложа того, кого по-настоящему любишь?

Льюис счел состояние отца достаточно стабильным, чтобы сам он мог 21 сентября вернуться в Оксфорд[271]. Он не испытывал желания оставаться с отцом и смысла в этом вроде бы тоже не было. В Оксфорде ждала работа, подготовка к новому учебному году. Это вполне понятное решение оказалось ошибочным. Два дня спустя Альберт Льюис потерял сознание и вскоре скончался от кровоизлияния в мозг; вероятно, причиной были осложнения после операции, а не сама болезнь. Льюис, получив известие, что отцу стало хуже, поспешил обратно из Оксфорда в Белфаст, но не поспел вовремя. Альберт Льюис умер в среду 25 сентября 1929 года, один в больнице, оба его сына отсутствовали[272].

Две главные городские газеты — The Belfast Telegraph и Belfast Newsletter — опубликовали длинные некрологи, восхваляя выдающуюся профессиональную репутацию усопшего и его глубокую любовь к литературе. Нетрудно понять, почему у смертного одра Альберта Льюиса не оказалось Уорни: он служил в полку, расквартированном далеко от Белфаста, в Шанхае, и никак не мог так быстро вернуться с Востока домой.

Что касается младшего сына, одни считали, что, хотя его отношения с отцом и были отчужденными, сыновий долг он исполнил, другие же полагали, что этот сын подвел почтенного солиситора, увенчав прискорбное решение покинуть Ирландию еще и отсутствием в последние дни, когда отец умирал.

Шесть долгих лет Альберт Льюис содержал младшего сына в университете, и кое-кто из белфастцев поговаривал, что отец заслуживал лучшей награды от сына за такую заботу. Каноник Джон Барри (1915–2006), бывший викарий церкви Св. Марка в Данделе, где 27 сентября 1929 года проходила заупокойная служба, припоминает, как в определенных кругах Белфаста в следующие годы «пробегал холодок» при упоминании имени К. С. Льюиса — очевидно, ему еще долго не прощали такой небрежности по отношению к отцу[273]. У белфастцев хорошая память.

Несомненно, Льюис до конца собственной жизни мучился и болью, и виной, думая о смерти отца. Множество строк в его письмах свидетельствуют об этом, особенно трагический зачин одного письма в марте 1954 года: «Я отвратительно обращался с отцом и во всю свою жизнь не знаю греха, равного этому»[274]. Одни биографы соглашаются с такой самокритикой, другие считают ее преувеличенной.

Весь этот эпизод нужно соотнести с социальной ситуацией того времени в Белфасте, особенно с тревогами местных жителей за сыновей, которые покинули родителей, чтобы искать счастья в Англии. Но ведь английское образование не было добровольным выбором Льюиса, это решение принял за него отец и так заложил основание дальнейшей карьеры младшего сына в Оксфорде. Сочувственное чтение корреспонденции Льюиса за те годы подтвердит, что чувство долга всегда брало в нем верх над недостатком любви. Летом 1929 года он провел с отцом долгие полтора месяца вдали от «семьи», лишив себя возможности подготовиться к новому учебному году в Оксфорде. Ему необходимо было вернуться в университет, и у него были основания верить, что отец уже вне опасности. Как только Льюис узнал, что отцу стало хуже, он тут же примчался снова в Ирландию.

За несколько дней в Белфасте до и после похорон Льюис принял несколько важных решений. Хотя по завещанию душеприказчиками и наследниками были назначены оба сына, вынужденное пребывание Уорни в Китае означало, что Льюису придется действовать за двоих и совершать значимые юридические шаги. Самое главное — предстояло продать «Маленький Ли», хотя Льюис с этим и медлил. Он уволил садовника и служанку, но оставил вплоть до продажи дома на посту экономки Мэри Каллен, которую с нежностью именовал «Эндорской волшебницей». Откладывать продажу было экономически невыгодно, в том числе и потому, что зимняя погода плохо сказывалась на состоянии дома, снижая его рыночную цену. И все же Льюис считал необходимым дождаться возвращения брата, чтобы вместе разобрать вещи и распорядиться ими[275].

Уорни, получив, наконец, отпуск, вернулся из Шанхая 16 апреля 1930 года и остановился в Оксфорде у брата и миссис Мур. Покупатель на «Маленький Ли» пока не отыскался. Льюис и Уорни съездили в Белфаст на могилу отца и нанесли последний визит в дом, полный детских воспоминаний. Для обоих братьев посещение их былого дома оказалось печальным опытом, отчасти потому, что дом разваливался, отчасти же из-за витавшего в нем невозвратного прошлого. Удрученные «глубокой тишиной» и «полной безжизненностью» внутренних помещений[276], братья торжественно похоронили в огороде свои игрушки. Так горестно они простились со своим детством, с воображаемыми мирами, которые некогда создавали и населяли. В итоге «Маленький Ли» удалось в январе 1931 года продать за 2300 фунтов, намного дешевле, чем ожидалось. Конец эпохи.

В юридическом и финансовом смысле Льюис обрел независимость от отца, но есть основания думать, что в более поздние годы он осудил свое отношение к нему и искал эмоционального освобождения от этой тяготы типичным для себя способом — то есть написав книгу. Хотя «Настигнут радостью» можно читать как духовную автобиографию Льюиса, насыщенную воспоминаниями о собственном прошлом и формировании своего внутреннего мира, эта книга явно призвана играть и другую роль: помочь Льюису примириться со своими былыми поступками.

В письме отцу Беде Гриффитсу в 1956 году, вскоре после публикации «Настигнут радостью», Льюис рассуждает о том, как важно различать в личной жизни повторяющиеся схемы. «Постепенное чтение собственной жизни, когда мы видим, как проступает схема — для нашего возраста очень поучительно»[277]. Трудно читать автобиографические рассуждения Льюиса, не держа в уме эту его мысль. Для него рассказывать свою историю значило искать такие паттерны смысла. Это позволяло ему разглядеть «общую картину» и выявить «большую историю» всего, так что сюжеты и картины собственной жизни обретали более глубокий смысл.

Но следующая фраза из письма Гриффитсу обнаруживает более глубокую потребность, которой Льюис явно придавал особое значение: «Освободиться от прошлого как от прошлого, осознав его структуру». Внимательный читатель «Настигнут радостью», несомненно, заметит отсутствие или вытеснение трех серьезных проблем, которые не могли не причинять Льюису эмоционального дискомфорта на протяжении значительной части его жизни.

Во-первых — это, вероятно, сразу бросается в глаза, — он дает понять, что честью обязан не упоминать миссис Мур, несмотря на огромную роль, которую она сыграла в его жизни. «Даже если бы я был вправе поведать все подробности, сомневаюсь, чтобы они имели отношение к теме этой книги», — пишет он[278].

Во-вторых, в книге сравнительно мало упоминаний о страданиях и разрушениях, причиненных Великой войной, о том интеллектуальном хаосе, который поглотил столь многие умы и души. Мы уже обращали выше внимание на эту особенность и считаем ее важной для понимания развития Льюиса и как ученого, и как апологета христианства. Хотя некоторые исследователи и утверждают, что возрождение религиозной веры Льюиса следовало бы поместить в широкий психоаналитический контекст, который-де придал бы единство истории развития нашего героя, но фактов в доказательство такого вывода маловато. Реальная проблема заключается в разрушении надежных представлений, ценностей и надежд поколения мучительными воспоминаниями об ужасах массовой бойни современной войны — эта тема пронизывает английскую литературу 1920-х годов.

Третье умалчивание затрагивает как раз смерть Альберта Льюиса в 1929 году. Как утверждает Льюис, «к истории, которую я рассказываю, не имеет отношения смерть моего отца»[279]. Возможно, он и правда считал, что эта история не входит в центральный сюжет. Возможно также, что это был бы слишком болезненный для него разговор. Вправе ли мы «вчитывать» дополнительные смыслы в тот раздел позднего эссе Льюиса «О прощении» (1941), где он подчеркивает необходимость принять, что мы прощены, даже если нам кажется, что прощения быть не может? Приглашая читателей поразмыслить над необходимостью признавать человеческую слабость и провалы, Льюис приводит некоторые примеры дурных привычек, повторяющихся поступков, которые нуждаются в постоянном прощении. И один из примеров бросается в глаза каждому, кто знает личную историю Льюиса: «лицемерный сын». «Быть христианином — значит прощать непростительное, потому что Бог простил непростительное в тебе»[280].

Одна из главных тем романа «Пока мы лиц не обрели» (1956) — есть основания считать этот роман самым глубоким из художественных произведений Льюиса — как трудно познать себя, увидеть себя такими, каковы мы на самом деле, и какую боль причиняет это открытие. Возможно, следует помнить эту тему и читая «Настигнут радостью». Вытеснение некоторых тем в рассказе Льюиса о собственном пути — симптом не лицемерия, но той боли, что причиняли воспоминания.

Один момент в особенности озадачивает при чтении переписки Льюиса за период, близкий к смерти его отца. В «Настигнут радостью» Льюис сообщает, что активно поверил в Бога в некий момент в «Троицын триместр 1929 года»[281], то есть по меньшей мере за три, а то и за пять месяцев до смерти отца. Однако нигде в переписке в пору смерти отца — и еще шесть месяцев после того — Льюис не упоминает о своей вере и не черпает в ней ни малейшего утешения.

Пусть он относился к отцу без особой любви и вроде бы даже воспринимал эту утрату как облегчение, а не травму — полное отсутствие упоминаний о Боге в такое время бросается в глаза и вызывает вопросы. Оно противоречит той хронологии собственного обращения, которую выстраивает Льюис. Возможно, как раз смерть отца побудила Льюиса задаться более глубокими — и остававшимися пока без ответа — вопросами о сути жизни, искать более удовлетворительных смыслов? Мы вернемся к этой теме в следующей главе и попытаемся выявить некоторые проблемы в традиционном представлении о пути Льюиса от атеизма к христианству.

В 1930 году личная жизнь Льюиса претерпела существенные изменения. Как мы видели, после смерти отца (в сентябре 1929 года) братья остались единственными наследниками «Маленького Ли». В январе 1930 года Льюис и служивший в Шанхае Уорни в переписке обсуждали непростой, болезненный вопрос: необходимость выставить на продажу дом, где прошло их детство. Уорни хотел в последний раз наведаться в родной дом прежде, чем тот будет продан, Льюис же хотел продать его поскорее, хотя и понимал, что поспешная продажа лишит брата возможности сделать желанный сентиментальный визит[282].

Очевидно, что в эту же пору у Льюиса появилась новая идея: возродить общее с братом детство, «Литтл-Энд» «Маленького Ли» — в Оксфорде. Уорни мог бы после отставки осесть в Оксфорде, например, занять одну из принадлежавших Льюису комнат в колледже. Или же он мог бы тоже поселиться у миссис Мур — тогда они бы подыскали новый дом, побольше, чем Хиллборо. Миссис Мур, надо сказать, активно высказывалась в пользу второго, более амбициозного проекта — естественное проявление присущего ей инстинкта гостеприимства. Уорни должен был сделаться не постояльцем, но неотъемлемым элементом их общей жизни — их семьи.

Обсуждая с братом этот вариант, Льюис не забывал подчеркивать вероятные проблемы. Устроит ли Уорни их не слишком интересная «кухня»? Не будут утомлять часто случающиеся «настроения» Морин? И «склонность Минто к иллюзиям»? При этом Льюис не скрывал, как рад был бы включить в свою семейную жизнь Уорни. «Я точно решил и не сожалею о моем решении. И я надеюсь — очень сильно надеюсь — на то, что и ты, все обдумав, сделаешь такой же выбор и никогда об этом не пожалеешь»[283].

В мае 1930 года Уорни принял два решения. Во-первых, он займется разбором семейного архива, чтобы воздать должное памяти родителей, а во-вторых, он как можно скорее переберется к брату в Хиллсборо. Пока Уорни обдумывал свое решение, наметилась еще одна возможность — приобрести новый, более просторный дом. До того момента Льюис и миссис Мур вскладчину снимали жилье. Но после первых пяти лет колледж продлил контракт с Льюисом, его финансовая ситуация была теперь вполне надежной, он мог рассчитывать на регулярный доход до конца своей трудоспособной жизни. Кое-какой начальный капитал они вместе с Уорни должны были получить от продажи «Маленького Ли». У старшего брата имелись сбережения. А миссис Мур унаследовала трастовый фонд после смерти своего брата, доктора Джона Аскинса. Вскладчину они получали возможность купить дом, где каждому было бы достаточно места.

6 июля 1930 года Льюис, Уорни и «семья» впервые осмотрели Килнс — не слишком впечатляющее приземистое строение в Хидингтон-кварри, близ подножья холма Шотовер, где Льюис любил гулять. Чтобы с удобством расположить четверых человек, к этому дому, разместившемуся на восьми акрах земли, понадобилось бы сделать пристройку. Тем не менее трое партнеров, вкладывавших свои средства в покупку, остались довольны этим вариантом, даже с учетом необходимых работ. Первоначальную цену — 3500 фунтов — удалось снизить до 3300. Уорни внес аванс в триста фунтов и еще пятьсот на выплату ипотеки. Трастовый фонд миссис Мур выдал ей авансом 1500 фунтов, Льюис добавил тысячу[284]. Вскоре пристроили еще две комнаты для Уорни, который вот-вот должен был выйти в отставку.

Дом купили на имя миссис Мур, оба брата получили пожизненное право проживания. Строго говоря, Килнс никогда не был собственностью Льюиса — он жил там, но не владел этим домом. Но ему только это и было нужно — «право пожизненного проживания», обеспечившее ему и Уорни крышу над головой. После смерти миссис Мур в 1951 году право собственности перешло к ее дочери Морин, а братья по-прежнему сохраняли право проживания[285]. (В конце концов Морин получила дом в полную, без обременений, собственность после смерти Уорни в 1973 году.)

Килнс сыграет существенную роль в той окончательной форме, которую приобрела жизнь Льюиса, в том числе и потому, что сделается постоянным домом для его брата. Уорни отплыл из Шанхая 22 октября 1932 года на судне «Автомедон». 15 декабря он прибыл в порт Ливерпуль и отправился дальше на юг, в Оксфорд. «С трудом верится, это слишком прекрасно, — писал ему Льюис. — Едва могу себе представить, как примерно через неделю, если будет на то воля Божья, ты разуешься и скажешь: „Вот я и пришел — навсегда“»[286]. 20 декабря Уорни оформил отставку, хотя и оставался в резерве[287] Обновленные отношения с братом, к добру или к худу (чаще к добру) будут играть ключевую роль во всей дальнейшей жизни Льюиса[288].

Но пора упомянуть другие отношения, сложившиеся примерно в то же время и тоже имевшие огромное значение для Льюиса: укрепившуюся дружбу с Джоном Рональдом Толкином (1892–1973).

В обязанности Льюиса входило не только преподавание в Магдален-колледже. Он состоял членом Оксфордской школы английского языка и литературы и читал общеуниверситетские лекции по некоторым аспектам английской литературы, например, «Некоторые предвестия романтического движения в XVIII веке». Он также посещал собрания школы, где в основном обсуждались педагогические и административные вопросы. Собрания проходили в 16.00 после дневного чая в Мертон-колледже, где обитали в ту пору двое Мертоновских профессоров английского языка. Эти собрания обычно именовались «Английским чаем»[289].

За «английским чаем» 11 мая 1926 года Льюис впервые встретил Толкина — «бледного, прилизанного, разговорчивого человечка»[290], который годом ранее присоединился к кафедре английского языка и литературы в качестве профессора англо-саксонского языка (кафедра Роулисона и Босворта). Почти сразу новые знакомцы вступили в спор о том, как должна выглядеть оксфордская программа по английской литературе. Толкин требовал полной сосредоточенности на древних и средневековых текстах, что предполагало изучение соответственно древнеанглийского и средневекового английского, Льюис же считал, что главным образом следует заниматься английской литературой после Чосера (ок. 1343–1400).

Толкин готов был отстаивать свою точку зрения и не жалел усилий, продвигая изучение забытых языков. В том числе он основал учебную группу под названием Kolbítar, задачей которой было пробуждение интереса к древненорвежскому языку и написанной на этом и близких языках литературе. Льюис вошел в эту группу[291]. Экзотический термин «Колбитар» позаимствовали из исландского, буквально Kolbítar означает «кусающие уголь», это насмешливое прозвище тех северян, кто отказывался участвовать в охотничьих или воинских походах, предпочитая сидеть дома, у надежного тепла своего очага. По свидетельству Льюиса, это слово (он настаивал, что оно произносится «коул-биит-аар»[292]) обозначает «старых товарищей, которые так тесно обсели очаг, что кажется, будто они кусают угли». Этот «маленький исландский клуб» послужил мощным стимулом для воображения Льюиса, вернув ему «неистовую мечту о северных небесах и музыке Валькирий»[293].

Дружба с Толкином — одно из важнейших явлений в личной и профессиональной жизни Льюиса. У них было много общего и в сфере литературных интересов, и в недавнем прошлом, в том числе опыт участия в Великой войне. Тем не менее вплоть до 1929 года Толкин редко упоминается в дневнике Льюиса. Затем появляются свидетельства укрепляющейся дружбы. «На той неделе я просидел в понедельник до 2.30, болтая с профессором англо-саксонского Толкином, — писал он Артуру Гривзу, — который проводил меня домой из колледжа, чтобы пообщаться, а в итоге просидел три часа, рассуждая о богах, великанах и Асгарде»[294].

Что-то, сказанное Льюисом в тот вечер, побудило Толкина довериться младшему коллеге. Он попросил Льюиса прочесть длинную эпическую поэму, которую он сочинял с тех пор, как обосновался в Оксфорде, — «Песнь о Лейтиан»[295]. Толкин был признанным оксфордским ученым, уже известным филологом, но втайне он питал глубокую страсть к мифологии. Он отдернул завесу и допустил Льюиса в святилище своей внутренней жизни. Для старшего из друзей это был рискованный — и с личной, и с профессиональной точки зрения — поступок.

Льюис мог этого не знать, но дело в том, что к той поре Толкину понадобился «дружественный разум», человек, готовый поощрять его и критиковать, одобрять и требовать исправлений, а главное — добиться, чтобы Толкин завершил этот труд. В прошлом у него были такие «друзья-критики», школьные товарищи — Джеффри Смит (1894–1916) и Кристофер Люк Вайсман (1893–1987)[296]. Но Смит вступил в полк Ланкаширских стрелков и умер от ран после битвы на Сомме, а Вайсман отдалился от Толкина после того, как в 1926 году возглавил Квинз-колледж в Тонтоне, на юго-западе Англии. Толкин был зануда-перфекционист и сам о себе это знал. Его поздний рассказ «Лист кисти Ниггля», герой которого, художник, никак не может дорисовать дерево из-за мучительной потребности все время что-то улучшать или добавлять, вполне можно рассматривать как самокритику или самопародию, высмеивающую писательские трудности Толкина. Ему был нужен человек, который помог бы преодолевать этот парализующий перфекционизм. И такого человека Толкин обрел в Льюисе.

Можно себе представить, с каким облечением вздохнул Толкин, когда Льюис с энтузиазмом откликнулся на его поэму. «Могу совершенно искренне сказать, — писал он Толкину, — что давным-давно не проводил вечер в таком блаженстве»[297]. Подробный рассказ об этом придется отложить, поскольку сейчас нам нужно заняться другими сюжетами, но не будет преувеличением сказать, что Льюису предстояло сделаться главной повивальной бабкой одного из величайших литературных творений ХХ века — «Властелина колец».

Но и Толкин послужит повивальной бабкой для Льюиса. Можно предположить, что именно Толкин убрал последнее препятствие, отделявшее Льюиса от возвращения к христианской вере — однако этот сложный и важный сюжет требует отдельной главы.

Ныне Льюис воспринимается как прежде всего христианский писатель. Но его тексты начала 1920-х годов — явно атеистические, к религии в ту пору он относится глубоко критически или же просто отвергает и все веры оптом, и христианство в особенности. Когда и почему изменилось его мировоззрение? В этой главе мы проследим медленный путь обращения, от раннего атеизма Льюиса до прочной интеллектуальной убежденности в бытии Божьем к лету 1930 года и, наконец, до открытого и осознанного принятия христианства летом 1932 года. Это сложная история, и она заслуживает подробного рассказа и потому, что она сама по себе интересна, и потому, что это поможет нам понять, как Льюис сумел достичь славы христианского апологета в двух очень разных мирах — академического литературоведения и популярной культуры.

В 1930 году знаменитый писатель Ивлин Во (1903–1966) — его роман «Мерзкая плоть» был в том самом году прославлен как «наисовременнейшая книга» — взорвал в литературных кругах гранату: объявил о своем переходе в католичество. Это событие оказалось столь неожиданным и столь значимым, что немедленно попало на первые страницы одной из главных британских газет — Daily Express. Как, недоумевал главный редактор, как мог автор, более всего известный своей «страстной приверженностью современности и сверхсовременности», принять католичество? Всю следующую неделю колонки газеты заполнялись комментариями и размышлениями по поводу этой внезапной, изумляющей новости.

Но обращение Ивлина Во пробудило такой интерес не только из-за его знаменитости и статуса модного молодого автора сатирических бестселлеров. Он оказался замыкающим в длинном ряду писателей, обратившихся в католичество, — после Честертона (1874–1936), который сделался католиком в 1922 году, и Грэма Грина (1904–1991), который последовал этому примеру в 1926 году[298]. Кое-кто уже задавался вопросом, не происходит ли в среде английских литераторов религиозное возрождение.

Далеко не все известные писатели, обратившиеся в христианство в тот краткий, но весьма интенсивный период христианского ренессанса, приняли именно католичество. В 1927 году Т. С. Элиот, в ту пору главным образом известный благодаря поэме «Полая земля» (1922), которую до сих пор признают одной из самых отточенных и сложных поэм ХХ века, принял англиканство. Хотя его обращение не вызвало такого ажиотажа, как переход Ивлина Во в католичество, но благодаря огромной известности Элиота как поэта и литературного критика это событие тоже широко обсуждалось и дискутировалось. Элиот обрел в христианстве принцип порядка и стабильности за пределами человеческого «я», надежный наблюдательный пункт, с которого он готов был иметь дело с миром. Следует понимать, что в 1931 году Льюис не был известен за пределами своего колледжа. Он опубликовал два стихотворных цикла под псевдонимом Клайв Гамильтон, оба они не принесли ни коммерческого успеха, ни славы. Популярность Льюиса отсчитывается с 1940 года, с публикации «Страдания». Задним числом очевидно, что этот текст привел в движение ряд других событий, в результате которых Льюис прославился в качестве христианского апологета военного времени. Если вера Ивлина Во привлекала внимание из-за его писательской славы, то вера Льюиса, напротив, сама станет источником тех книг, которые в итоге принесут ему популярность как писателю.

Так что Льюис попадает в более широкий контекст того времени: многие литературоведы и писатели находили веру благодаря своим литературным интересам и через посредство книг. Любовь Льюиса к литературе не так далека от его веры, она помогла ему открыть и рациональный, и творческий аспекты христианства. Множество указаний на это рассыпано в автобиографии «Настигнут радостью». «Надо было выбирать себе чтение поосторожнее. Атеист должен держать ухо востро»[299]. Чтение классической английской литературы понуждало Льюиса сталкиваться с тем мировоззрением и с теми идеями, которые были в эти книги заложены. И, к своему огорчению, Льюис стал отчетливо понимать: люди, приверженные христианским взглядам, могли предложить наиболее убедительный и устойчивый «договор с реальностью».

Многие известные авторы пришли в ту пору к вере, размышляя над вопросами литературы. Например, Грэм Грин критиковал модернистских писателей, таких, как Вирджиния Вулф (1882–1941) и Эдвард М. Форстер (1879–1970), за то, что их персонажи «словно картонные символы движутся в мире толщиной с бумажный лист». В их творчестве, по мнению Грина, отсутствовало чувство реальности. Полностью утратить «религиозное чувство», как утратили его эти авторы, можно лишь вместе с «пониманием важности человеческого поступка»[300]. Великая литература возникает из страстной приверженности реальному миру, а такая приверженность, с точки зрения Грина, обретает опору на более глубоком уровне, там, где действует природа и Божья воля.

Очень близки и высказывания Ивлина Во. Без Бога невозможно придать персонажам реальность и глубину. «Выводя за скобки Бога, вы превращаете персонажей в пустые абстракции»[301]. Хороший роман нуждается в правдоподобном изображении человеческой природы, для чего, по мнению Во, требуется замечательная, присущая именно христианской вере способность находить смысл в мире в целом и в человеческой природе в частности. Религия снабжает линзами, сквозь которые разрозненный мир вновь обретает резкость, и его впервые удается правильно осмыслить. О том, как счастлив он был, обретя этот новый способ вникать в реальность, Во рассказывал в письме 1949 года:

Эти же соображения, по-видимому, сыграли роль катализатора, подогревшего интерес Льюиса к христианской вере. В «Настигнут радостью» Льюис рассказывает о сделанном в 1920-е годы ошеломительном открытии: литература, проистекавшая из христианской веры, оказалось неожиданно глубокой. Модернистские авторы, такие, как Джордж Бернард Шоу (1856–1950) и Герберт Уэллс (1866–1946), были «жидковаты», были «простоваты», «в них не хватало плотности», «грубость и напор бытия не проступали в их творениях»[303].

Христианский поэт Джордж Герберт (1593–1633), напротив, «умел передать самую сущность жизни, которой мы живем из мгновения в мгновение», но почему-то делал это не напрямую, а через то, что Льюис по-прежнему именовал «христианской мифологией»[304]. К началу 1920-х годов Льюису оставалось пройти еще немалый путь до признания правоты христианства, но скрытые в нем возможности постижения мира и самого себяон уже начал ощущать. Но в ту пору он еще не замечал «нелепейшего противоречия» между своей философией и «непосредственным опытом читателя»[305] и тем более не понимал, какие из этого напрашиваются выводы.

Не имеем ли мы тут дело с классическим принципом обретения божества, столь достопамятно описанным Блезом Паскалем в XVII веке? Паскаль утверждал, что нет смысла и пытаться убедить кого-либо в истине религиозной веры. Важно иное: помочь человеку захотеть, чтобы это было истиной — для этого неверующему нужно узреть богатства и полноту реальности, которую открывает вера. Стоит такому желанию укорениться в сердце, и разум постепенно пустится вслед за этой глубинной интуицией. Поэты Джордж Герберт и Томас Траэрн (1636–1674) не убедили Льюиса поверить в Бога, но они показали ему, что вера предлагает мощное и полнокровное видение человеческой жизни, и вынудили задуматься, а нет ли все же каких-то преимуществ и в их образе мыслей.

Чтобы вникнуть в историю обращения Льюиса, прежде всего нужно исследовать развитие его внутреннего мира, а внутренний мир, увы, закрыт от внешнего взгляда. Существует немало ключей, позволяющих понять, как протекал этот процесс, но эти намеки предстоит еще сложить в единое целое. Сейчас мы и попробуем доискаться до сути этой сложной, завораживающей истории.

Творчество Льюиса начала 1930-х годов обнаруживает настойчивые поиски фундаментального упорядочивающего принципа — того, что древнегреческие философы назвали бы arche, — который должен быть не человеческим изобретением, но принадлежать к глубинному уровню бытия. Где же искать такое объединяющее видение реальности?

Одной из причин, побудивших Льюиса изучать средневековую литературу, было понимание, что эта литература сохранила свидетельство о более широком взгляде на мир, который был утрачен на Западе из-за Великой войны и причиненных ею ран. Льюису средневековая культура открывала творческое видение единого космического и мирового порядка — эта фантазия выражалась в шедеврах, подобных «Божественной комедии» Данте. «Большая картина» реальности, способная охватить все ее тончайшие детали. Такие произведения, как «Божественная комедия», рассуждал Льюис, доказывают, что «средневековое искусство достигало единства высочайшего уровня, обнимая величайшее многообразие взаимозависимых элементов»[306]. Мы видим, как литературовед выражает на своем языке фундаментальную богословскую идею: существует определенное видение реальности, которое словно наводит резкость, высвечивает то, что оставалось в тени, и позволяет разглядеть внутреннее единство. Льюис называл это «реальным воображением» — такой способ видеть или «рисовать» реальность, который верно передает «вещи как они есть»[307].

Литературоведческие интуиции Льюиса совпали с внутренним, личностным поиском истины и смысла. Отчасти глубокая любовь Льюиса к лучшим образцам средневековой литературы связана с его убеждением, что эта литература нашла то, что утратила современность и о чем он сам тосковал, мечтая это «нечто» найти. Была ли надежда исцелить тот разрыв единства и преемственности, что обнажила Великая война? Возможно ли вновь соединить разделившееся? Примирить разум и воображение?

Постепенно кусочки мозаики ложились каждый на свое место, и наступил тот ошеломительный миг прозрения, когда Льюис увидел всю картину целиком. В «Настигнут радостью» Льюис описывает ряд «ходов», которые постепенно привели к Богу, — он прибегает здесь к аналогии из игры в шахматы[308]. Сам по себе ни один «ход» не был определяющим с логической или философской точки зрения, самое большее — они наталкивали на дальнейшее размышление. Но сила этих «ходов» заключалась не в индивидуальной важности каждого, а в совокупном весе. Причем Льюис говорит о ходах, которые делал не он, а «игрок на другой стороне». В «Настигнут радостью» речь идет не о том, как Льюис обрел Бога, а о том, как Бог терпеливо приближался к Льюису.

В «Настигнут радостью» описывается вовсе не процесс логического рассуждения: от А к Б, от Б к В, — это гораздо больше похоже на процесс кристаллизации, благодаря которому вещи, прежде разрозненные и не связанные, укладываются в общую картину, которая и укрепляет их ценность, и выявляет взаимные связи. Так из частей возникает целое, и между теорией и наблюдением устанавливается фундаментальная гармония, если удается увидеть все в истинном свете.

Так ученый после множества наблюдений, результаты которых кажутся случайными, просыпается среди ночи и записывает теорию, объясняющую все эти данные. (Великий французский физик Анри Пуанкаре однажды заметил: «Мы доказываем логикой то, что открыли интуицией»[309].) Это похоже на детектив, в котором сыщик натыкается на множество улик и наконец соображает, как все было подстроено, и каждая улика без зазора входит в общий сюжет. Повсюду мы видим одну и ту же схему: человек осознает, что если вот это истинно, то и все остальное само собой встанет на место, без принуждения, без натяжки. И «это» по самой своей природе ждет согласия от того, кто возлюбил истину. Льюис вынужден был принять то видение реальности, которое изначально вовсе не хотел считать истинным — и уж, конечно, не в Льюисе причина того, что это видение оказалось истиной.

Любая попытка рассказать историю обращения Льюиса означает необходимость пересказывать события его внутренней и внешней жизни. Он и сам пытался сделать это в «Настигнут радостью», излагая истории двух совершенно разных — и тем не менее взаимосвязанных — миров: внешнего мира английских школ и Оксфордского университета и внутреннего мира, где жила тоска по Радости — мира, давно уже раздираемого войной между логикой и воображением.

И все же соотнести события внутренней жизни Льюиса с историческими событиями внешнего мира бывает порой нелегко. Например, во внешнем мире Льюис ехал на автобусе вверх на Хидингтон-хилл, возвращаясь из Магдален-колледжа домой, в тогдашнюю деревню Хидингтон (ныне часть города Оксфорда). Во внутреннем его мире рушились защиты, выстраиваемые разумом против Бога, которого он не желал признавать, и тем более не хотел встречаться с ним лицом к лицу[311]. Два совершенно разных путешествия таким образом совпали во время этой автобусной поездки.

Одна из главных трудностей при чтении «Настигнут радостью» состоит в попытках реконструировать карту духовного развития Льюиса, которая бы полно и точно соединяла события внутреннего и внешнего мира. Собственный рассказ Льюиса о соотношении этих двух миров — в той мере, в какой мы можем этот рассказ проверить, — не всегда точен. В этой главе мы постараемся показать, что Льюис заново открыл Бога не летом 1929 года, как он сам указывает в «Настигнут радостью», а в конце весны или в начале лета 1930 года. Но в самой реальности — субъективной реальности — этих воспоминаний мы сомневаться не должны. Льюис совершенно ясно излагает, как произошла «перестановка мебели» в его разуме и какие факторы послужили тому причиной. Проблема лишь в том, чтобы приурочить эту перестановку к конкретным датам[312].

Процесс кристаллизации веры в Бога, по-видимому, происходил в течение длительного времени, и кульминацией стал драматический момент, когда решение было принято, когда Льюис не мог более сопротивляться тому, что, как он все более отчетливо сознавал, было истиной. Он этого не искал — но, кажется, что-то искало его.

Проза Льюиса здесь напоминает знаменитый пассаж Блеза Паскаля, проводящего различение между равнодушным «Богом философов» и живым и яростным «Богом Авраама, Исаака и Иакова». То, что Льюис допускал в качестве абстрактной философской идеи, — оказалось, обладает и жизнью, и волей.

Внимательное чтение переписки Льюиса подтверждает то впечатление, на которое наталкивает этот пассаж в «Настигнут радостью»: Льюис давно уже бился с какой-то идеей Бога, но не признавал этого вполне. В письме 1920 года оксфордскому другу Лео Бейкеру Льюис замечает, что, размышляя над философским вопросом существования материи, он пришел к выводу, что «наименьшие возражения» вызывает теория, «допускающая некоего рода божество». Возможно, размышлял он, то был «знак благодати». Он «перестал бросать вызов небесам»[314]. Что же это за «философские игры» Льюис имел в виду?

Ключевой момент в этом абзаце «Настигнут радостью»: Льюис говорит об активном и вопрошающем Боге, а не об умозрительной конструкции или философской игре. Бог стучал в дверь его разума и его жизни. Реальность надвигалась, мощно, агрессивно требуя ответа. «Дружелюбные агностики прощебечут нечто сочувственное насчет „поисков Бога“. В том моем состоянии это звучало как поиски кота, предпринятые мышью»[315].

Один из самых сильных визуальных образов в «Лев, колдунья и платяной шкаф» — таяние снега, означающее крушение власти Белой Колдуньи и скорое возвращение Аслана. Льюис применял этот мощный образ и к собственному обращению: «Мне показалось, что я — снеговик, который наконец-то начал таять. Я чувствовал, как таяние начинается со спины — тинь-тинь, и вот уже — кап-кап. Ощущение не из приятных»[316]. Заключенный в 1916 году «договор с реальностью» рушился, Льюис понял, что не сумеет отстоять свои прежние душевные границы перед натиском собравшихся против него превосходящих сил. «На меня надвигалась реальность, не ведающая компромисса»[317]. Тут Льюис говорит очень важную вещь, которую, однако, недолго и упустить. Образ «договора с реальностью» передавал его умение радикально и последовательно отделять одни мысли от других, так чтобы тревожные и огорчительные размышления оставались под замком и не тревожили в повседневной жизни. Мы видели, как он прибегал к этой стратегии, чтобы совладать с ужасами Великой войны. Реальность подчинялась мысли, мысль была словно сеть, наброшенная на реальность, — сеть, сдерживающая реальность и лишающая ее возможности напасть внезапно и таким образом взять верх. Теперь Льюис обнаружил, что не может и далее держать реальность под контролем. Словно тигр, она вырвалась из искусственного загона. Освободилась и одолела былого укротителя.

И наконец Льюис склонился перед неизбежностью. «В Троицын семестр 1929 года я сдался и признал, что Господь есть Бог, опустился на колени и произнес молитву. В ту ночь, верно, я был самым мрачным и угрюмым из всех неофитов Англии»[318]. Так Льюис уверовал в Бога, но он еще не стал христианином. Тем не менее Льюис пишет, что в качестве публичного проявления этой теистической веры он начал посещать часовню колледжа и сделался постоянным прихожанином приходской церкви Св. Троицы в Хидингтон-кварри, поблизости от своего дома[319].

Эта перемена поведения, которую Льюис относит к оксфордскому Троицыну семестру 1929 года (он продолжался с 28 апреля по 22 июня), имеет огромное значение для корреляции внутреннего и внешнего мира Льюиса. Перемена в образе мыслей привела к перемене публичного поведения — к перемене привычек, что могли наблюдать и окружающие.

Новый, небывалый интерес Льюиса к богослужениям весьма занимал его коллег в Магдален в начале 1930 года и стал предметом обсуждений. Американский философ Пол Элмер Мор, посещавший Магдален-колледж в 1933 году, позднее упоминал многочисленные сплетни по поводу внезапно появившейся у Льюиса манеры ходить в часовню[320]. Льюис, однако, утверждает, что поначалу это было «чисто символическим актом», который не указывал на приверженность именно христианству, а также не способствовал ее возникновению[321]. Тем не менее это удобный маркер, помогающий определить дату обращения Льюиса в теизм. Если мы сумеем выяснить, когда он начал посещать часовню, у нас появится ответ и на вопрос, когда примерно он уверовал в Бога.

Еще важнее новый взгляд Льюиса на самого себя. «Едва я обрел веру — еще „веру вообще“, как я практически избавился… от хлопотливой пристальности, с какой прежде всматривался в свое духовное развитие и различные состояния мысли»[322]. Одно из практических последствий этого разрыва с нарциссическим копанием в себе: Льюис отказался от мысли вернуться к заброшенному в 1927 году дневнику. «Даже если бы теизм не дал мне больше ничего, следовало радоваться уже тому, что он исцелил меня от глупой, поглощающей время привычки вести дневник»[323].

Поскольку с 1927 года Льюис уже не вел дневник, его воспоминания о дальнейших событиях становятся не вполне надежными. Сам он в 1957 году признавался, что теперь «никак не может управиться с датами»[324]. Его брат выражался еще откровеннее: «Льюис во всю жизнь не умел следить за датами»[325]. «Настигнут радостью» — прежде всего рассказ о переменах во внутреннем мире Льюиса, которые соотносятся — порой слишком свободно и неопределенно — с событиями внешнего мира. Это повествование предполагалось «удручающе личным»[326]; его основная задача — вникнуть во внутренний мир Льюиса, расставить по местам мысли и впечатления.

Традиционная датировка обращения, установленная самим Льюисом, помещает это событие в начало лета 1929 года. Но такая датировка вызывает некоторые непростые вопросы. Например, если Льюис в самом деле примерно тогда поверил в Бога, почему переписка, относящаяся ко времени смерти отца, то есть несколько месяцев спустя, не выражает никакой религиозной веры, хотя бы в зачаточном виде? Может быть, все было наоборот — это смерть отца подтолкнула Льюиса к более глубоким размышлениям о Боге среди того эмоционального смятения, в какое он оказался погружен?

Готовясь к написанию этой биографии, я перечитал все опубликованные труды Льюиса в порядке их написания. Нигде в работах 1929 года я не обнаружил примет того драматического «перехода», который, по его словам, свершился в его внутренней жизни именно за этот год. Нет ни намека на перемену интонации или ритма ни в одном сочинении вплоть до января 1930 года. Более того, Льюис ясно дает понять, что после обращения он начал посещать церковь, в том числе часовню колледжа. И опять-таки в переписке 1929 года отсутствует даже след столь значительной — и публичной — перемены прежних привычек, Льюис и не упоминает об этом, и не обсуждает это. Даже с поправкой на несклонность Льюиса к лишней откровенности, такое отсутствие даже признаков обращения в письмах 1929 года настораживает. А вот корреспонденция 1930 года рассказывает совсем другую историю.

Итак, верно ли обозначена дата обращения в «Настигнут радостью»? Или память могла изменить Льюису в этом вопросе? Льюис, несомненно, помнил, как происходил процесс обращения в его внутреннем мире, и он тщательно описывает этот процесс. Но как внутренние события соотносятся с внешним миром месяцев и годов? Мог ли Льюис сбиться именно в этом? Ведь иногда мы обнаруживаем в автобиографии исторические неточности (например, Льюис относит первое чтение «Фантастес» Джорджа Макдональда к августу 1915 года, но на самом деле это произошло в марте 1916 года).

Учитывая важность вопроса, следует более внимательно присмотреться к свидетельствам.

В «Настигнут радостью», как мы только что видели, Льюис датирует свое обращение Троицыным триместром 1929 года. Речь идет об оксфордском триместре, который длился восемь недель с 28 апреля по 22 июня 1929 года[327]. Такая датировка общепринята и воспроизводится во всех основных биографиях Льюиса. Обычно в этой традиционной хронологии обращения Льюиса в христианство обозначаются пять вех:

Заключительная глава «Настигнут радостью» кратко, дразня наше любопытство, рассказывает о переходе от «простого и чистого» теизма к христианству. Льюис изо всех сил старается объяснить, что его обращение никак не связано с его личным желанием, с тоской по радости. Бог, которому он сдался в Троицын семестр 1930 года, «не имел ничего общего с человеком». Льюис понятия не имел, что «Бог как-то связан со стрелами Радости»[333]. Его обращение в теизм было, в определенном смысле, сугубо рациональным: «Никаких желаний я не испытывал»[334].

Очевидно, Льюис использует именно эти выражения, чтобы заранее опровергнуть устоявшееся карикатурное представление атеистов о вере как форме «утоления всех желаний». Классическую формулировку это представление обретает в работах Зигмунда Фрейда, но его интеллектуальные корни теряются в глубине времен. Попросту говоря, атеист считает Бога утешительной сказочкой для проигравших в реальной жизни, духовным костылем для нуждающихся и зависимых[335]. Льюис спешит дистанцироваться от подобных обвинений. Существование Бога, настаивает он, совсем не та реальность, к какой он стремился: он слишком ценил собственную независимость, чтобы пожелать себе Бога. «Я всегда мечтал, чтобы меня оставили в покое, „не лезли“»[336]. В сущности, Льюис столкнулся с тем, что он не хотел признавать реальностью, но в итоге был вынужден согласиться, что это и есть истина.

Его рациональный Бог не имел практически никакого отношения к драгоценному для Льюиса миру воображения и радости, с одной стороны, и к личности Иисуса из Назарета — с другой. Так как же и когда Льюис обнаружил эти глубинные связи, столь очевидные в его зрелом творчестве? По правде говоря, об этом нам «Настигнут радостью» не сообщает. Льюис заявляет, что сам он менее всего способен проследить финальную стадию пути от простого теизма к христианству[337] и что на него, вероятно, не стоит в этом вопросе полагаться: его отчет не будет полным и точным во всех деталях.

Вместо такого отчета нам остался «бумажный след» разрозненных идей и воспоминаний, и перед читателем стоит задача каким-то образом соединить эти мысли и эпизоды во взаимосвязанное целое. По крайней мере, из переписки Льюиса явствует, что один затяжной разговор сыграл ключевую роль и подтолкнул его от веры в Бога к принятию христианства. И поскольку этот разговор чрезвычайно важен, мы разберем его как можно подробнее.

В субботу 19 сентября 1931 года к Льюису в гости пришли Хьюго Дайсон (1896–1975), преподававший английский в соседнем с Оксфордом университете Ридинга, и Дж. Р. Р. Толкин, приглашенный на ужин в Магдален-колледж[338]. Дайсон и Толкин были уже знакомы, они одновременно изучали английскую литературу в колледже Эксетер. Вечер был тихий, теплый. После ужина они пошли прогуляться по Аддисон-уок, круговой пешеходной дорожке по берегу реки Черуэлл внутри принадлежавшего колледжу участка, и по пути обсуждали природу метафоры и мифа.

Поднялся ветер, листья посыпались на землю с шумом, похожим на шелест дождя, и все трое укрылись в комнатах Льюиса, где и продолжали разговор, теперь уже затронувший христианство. Толкин в конце концов в три часа ночи извинился и ушел домой, а Льюис с Дайсоном проговорили еще час. Тот вечер, тот разговор с двумя коллегами сыграл судьбоносную роль в духовном развитии Льюиса. И поднявшийся тогда ветер казался ему намеком на мистическое присутствие и вмешательство Бога[339].

Хотя Льюис в ту пору уже не вел дневник, вскоре он написал Гривзу два письма, излагая события той ночи и их значение в истории его приближения к религии[340]. В первом письме, датированном 1 октября, Льюис информирует Гривза об итогах ночного разговора, не излагая его содержание:

Естественно, Гривз хотел знать больше об этой поразительной перемене, и Льюис представил развернутый отчет о событиях того вечера в следующем письме, датированном 18 октября. В нем Льюис объяснял свою проблему: он не понимал, «каким образом смерть Другого (кто бы он ни был) 2000 лет назад может помочь нам здесь и сейчас». Неумение найти в этом какой-либо смысл препятствовало его продвижению «весь этот год или долее». Он мог признать, что Христос явил нам хороший пример, но на том и останавливался. Льюис понимал, что Новый Завет воспринимает крестную смерть совершенно иначе, обозначая истинный смысл этого события как «жертву» и «искупление», но эти выражения казались Льюису, как он признается, «глупыми» или «шокирующими»[342].

Хотя в «долгом ночном разговоре» с Льюисом участвовали и Дайсон, и Толкин, именно последнему удалось отворить Льюису дверь к совершенно новому восприятию христианской веры. Чтобы понять, как Льюис от теизма перешел к христианству, нужно более внимательно вникнуть в идеи Толкина, потому что именно он больше, чем кто-либо другой, помогал Льюису на заключительном этапе того, что средневековый писатель Бонавентура из Баньореджо (1221–1274) именовал «паломничеством разума к Господу». Толкин помог Льюису осознать, что проблема заключается не в его логической неспособности усвоить теорию, но в отказе воображения постичь ее значение. Это был вопрос не столько истины, сколько смысла. Изучая христианский нарратив, Льюис ограничивался разумом, а следовало открыться своему воображению, глубинам интуиции.

Толкин настаивал: к Новому Завету следует подходить со столь же открытым воображением, с такими же ожиданиями, с какими Льюис читал по профессиональной надобности языческие гимны. Однако тут есть и существенное отличие, подчеркивал Толкин. Как сформулировал Льюис во втором письме Гривзу: «История Христа — это попросту истинный миф: миф, который воздействует на нас таким же образом, как и все остальные, но с тем потрясающим отличием, что все это действительно произошло»[343].

Читатель должен понимать, что слово «миф» здесь употреблено не в общем значении «сказка» или в уничижительном значении «умышленная ложь, рассказанная с целью ввести в заблуждение». Когда-то Льюис понимал мифы именно так: «ложь, дышащая сквозь серебро». Но в разговоре Льюиса и Толкина термин «миф» следует понимать в его техническом значении, чтобы вполне постичь суть этого рассуждения.

Толкин считал миф нарративом, который передает «фундаментальные вещи», то есть пытается раскрыть нам глубинную структуру вещей. Лучшие мифы, утверждал он, не могут быть умышленно сконструированной ложью, эти сказки люди сплетают, чтобы уловить отзвуки глубинной истины. Миф предъявляет нам осколок истины, хотя и не целую истину. Но когда рассказывается полная и подлинная история, то благодаря ей сбывается и все то, что было верного и мудрого в тех фрагментарных видениях. Для Толкина осознание «осмысленности» христианства предшествовало даже пониманию его «истинности»: христианство позволяло увидеть цельную картину, соединив фрагментарные и несовершенные прозрения и вместе с тем выйдя за их границы.

Нетрудно понять, каким образом этот подход Толкина мог внести ясность и последовательность в ту путаницу мыслей, что так тревожила разум Льюиса. Толкин утверждал, что миф пробуждает в читателе тоску по чему-то недостижимому. Миф обладает внутренне присущей ему способностью расширить сознание читателя и позволить ему выйти за пределы себя. Лучшие мифы дают нам то, что Льюис позднее назвал «реальным, но, так сказать, несфокусированным отсветом Божией правды в человеческом воображении»[344]. Христианство же не просто еще один миф среди множества прочих, а исполнение всех прежних мифологических религий. Христианство рассказывает истинную историю о человечестве, и эта история придает смысл всем остальным, которые человечество рассказывает о себе.

Такие рассуждения Толкина, разумеется, затронули глубокую струну в душе Льюиса. Они отвечали на тот вопрос, что мучил Льюиса с отроческих лет: как можно рассчитывать на правоту христианства, если все прочие религии оказались неправы? Теперь Льюис убедился, что нет необходимости отвергать великие языческие мифы как полную неправду: они были отголосками или предвосхищением той полноты истины, которая открылась только в христианской вере и через посредство христианской веры. Христианство осуществляет и завершает несовершенные и фрагментарные прозрения, разбросанные повсюду в истории человечества. Толкин снабдил Льюиса линзами, таким взглядом, который позволял ему принять христианство как прояснение и полноту этих отголосков и теней истины, возникавших в ответ на поиски и томление прежних поколений. Если Толкин прав, то параллели между христианством и язычеством «просто обязаны быть»[345]. Вот если бы ничего общего между ними не обнаружилось — это было бы серьезной проблемой.

А самое главное: Толкин помог Льюису восстановить связь между миром разума и миром воображения. Царство Радости и тоски по Радости уже не приходилось отодвигать далеко в сторону или подавлять, как того требовал «новый взгляд» и, как Льюис опасался, потребует и вера в Бога. Это царство можно вплести — естественно, убедительно — в тот всеохватывающий нарратив реальности, который отстаивал Толкин. Позднее Толкин сказал так: Богу угодно, чтобы «сердца людей устремлялись за пределы мира и не находили покоя в его границах»[346].

Льюис понял: христианство позволяет ему утверждать важность желания и тоски внутри последовательного и не противоречащего разуму представления о реальности. Бог был истинным источником «всей Радости, дарованной мне с детских лет»[347]. Христианское видение реальности прославляло и примиряло разум и воображение. Толкин помог Льюису осознать, что «рациональная» вера вовсе не чужда воображению и чувствам. При правильном понимании христианская вера сумеет объединить разум, воображение, тоску по радости.

В результате разговора с Толкином и Дайсоном Льюис смог постичь тот аспект христианства, что обращен к воображению. Это не было разбором отдельных элементов христианства, основных доктрин веры — Льюис осмыслил то цельное видение реальности, которое предлагала ему вера. В рассказе Льюиса о его духовном странствии особо описывается внутренняя борьба как раз с коренными доктринами веры, в том числе с проблемой, кем был Иисус из Назарета. Когда же состоялось это интеллектуальное исследование?

Льюис припоминает процесс кристаллизации, все большей интеллектуальной ясности, и в ходе этого процесса наконец встали на место и богословские аспекты. Рассказ об этом процессе в «Настигнут радостью» ясно указывает, что завершающий этап произошел во время поездки в зоологический сад Уипснейд, но не называет конкретных дат:

Мы видим, как в очередной раз «путь» — поездка, прогулка — помогает Льюису достичь каких-то важных выводов, все словно бы само укладывается по местам, от него не требуется лишних умственных усилий. Но когда же он прошел этот «последний отрезок пути»?

Биографы Льюиса традиционно датируют «последний отрезок» 28 сентября 1931 года, когда Уорни туманным утром повез брата в Уипснейдский зоопарк в коляске своего мотоцикла. Таково единодушное мнение биографов: это и был момент обращения Льюиса в христианство[349]. В пользу этого мнения работает и замечание Уорни: мол, именно во время этой «вылазки» в 1931 году брат принял решение вернуться в церковь[350].

Если эта версия правильна, то последние этапы обращения, от момента, когда Льюис уверовал в Бога, до полного принятия христианства, можно сгруппировать таким образом:

К 1933 году Оксфорд стал для Льюиса настоящим домом. Его вновь избрали членом колледжа и преподавателем английского языка, и эту должность он сохранит до декабря 1954 года, то есть до перехода в Кембридж. Устоялась и домашняя жизнь. К Килнсу сделали пристройку, участок вокруг дома привели в порядок и возделали. Уорни, расставшийся с британской армией, поселился здесь вместе с братом и миссис Мур — навсегда. Льюису казалось, что вернулись добрые старые дни. Теперь, когда здесь жил Уорни, Льюис все чаще говорил о Килнсе как о возрождении или продолжении «Маленького Ли». Словно время пошло вспять и после 1932 года вновь настал 1914-й[364].

Ощущение преемственности между настоящим и прошлым укрепилось решением Уорни разобрать семейные бумаги Льюисов, письма, документы и дневники, составить каталог и перепечатать их на старенькой машинке Royal. В результате этого труда, первоначально задумывавшегося просто как хроника жизни «обычных, невыдающихся» людей, на свет появилось одиннадцать томов The Lewis Papers: Memoirs of the Lewis Family, 1850–1930, которые стали впоследствии ценным подспорьем для специалистов по Льюису.

Итак, Льюис восстановил то «надежное основание», которого лишился со смертью матери и рассеянием семьи. Во второй половине 1933 года Льюис признавался Гривзу, что теперь главное для него — «стабильность»[365]. Смирившись с тем, что поэтической славы ему не достичь, Льюис сосредоточился на литературоведении в надежде, что уж в этой области он сумеет добиться существенных, а может быть — и заметных результатов.

Главной обязанностью Льюиса с 1927 по 1954 год было вести студентов в качестве научного руководителя (тьютора) и читать лекции. Как преподаватель Магдален-колледжа он автоматически стал членом университетской английской кафедры. Принадлежность к ней давала право читать открытые лекции для всего Оксфордского университета. В отличие от своего коллеги Толкина Льюис так и не стал в Оксфорде «профессором». Он всегда был — о чем свидетельствует и памятная табличка в Новом корпусе Магдален-колледжа, где он жил — попросту «М-р К. С. Льюис». Принимая во внимание, какое место лекции и семинары занимали в академической деятельности Льюиса, имеет смысл прежде всего обсудить их структуру.

С XIX века в основе оксфордской системы преподавания лежат еженедельные встречи студента с тьютором. В колледжах появилась должность «членов-тьюторов». При этом целью виделось повышение образовательных стандартов, особенно в части Literae Humaniores. Стандартный семинар длился час: сначала студент читал свое эссе, затем тьютор вместе со студентом тщательно разбирали идеи и аргументацию этого сочинения.

План типичного рабочего дня Льюиса (речь идет о восьми неделях «полного семестра», когда читались лекции и проводились семинары) свидетельствует о том, как плотно отныне вплеталась в его жизнь религия. А также этот план показывает, как велика была преподавательская нагрузка. За исключением понедельников и суббот будний день начиная с 1931 года выглядел так:

При таком таланте запоминать неудивительно, что Льюис предпочитал читать лекции не по бумаге. Первые лекции в Оксфорде он прочел в октябре 1924 года. И уже тогда он решил не готовить полный письменный текст лекции. Когда аудитории зачитывают вслух готовый текст, пояснил он отцу, многие слушатели засыпают. Он предпочитал разговаривать со слушателями, а не исполнять перед ними заранее написанную лекцию[376]. Ему хотелось не просто выложить определенную информацию, но пробудить внимание. На исходе 1930-х годов Льюис славился как один из лучших в Оксфорде лекторов и собирал такие толпы слушателей, о каких иные лекторы могли только мечтать. Его сильный, звучный и внятный голос (один слушатель сравнил этот голос с «портвейном и сливовым пудингом») идеально подходил для больших залов. При этом пользовался он лишь краткими выписками, обычно состоявшими из цитат и основных тезисов. Большую часть аудитории просто завораживал обрушившийся на нее водопад красноречия — и тем лучше, потому что Льюис не оставлял времени для вопросов по окончании лекции. Это было ораторское выступление, театральное представление, цельное и самодостаточное. Словно художник Возрождения, Льюис открывал окна, за которыми простирался бесконечный вид[377], и таким образом оттачивал зрение своих учеников.

Оксфордский университет не мог не признать таланты своего многолетнего сотрудника. Хотя он так и оставался всего лишь тьютором Магдален-колледжа, университет осыпал его другими званиями, соответствующими его заслугам. С 1935 года в официальных публикациях университета он обозначается как «лектор по английской литературе»[378], с 1936 года становится «университетским лектором по английской литературе»[379]. Оставаясь членом Магдален-колледжа, Льюис завоевывал все более широкое признание в университете в целом. Публикация «Аллегории любви» в 1936 году еще более укрепила его репутацию в науке.

Самыми знаменитыми курсами Льюиса в Оксфорде были два цикла по шестнадцать лекций под названием «Введение в средневековые исследования» и «Введение в исследование Возрождения». Эти лекции охватывали широкий спектр первоисточников и подавали их в манере одновременно доступной и увлекательной. Содержание этих курсов, регулярно пополняемое на протяжении многих лет, со временем войдет в «Отброшенный образ» (1964). Льюис открыто признавал, что старинный образ мыслей доставляет ему глубочайшее удовольствие: «Я не особенно скрывал, что старая Модель приводит меня в восторг так же, как, мне думается, она приводила в восторг наших предков»[380].

Но было бы несправедливо на этом основании объявить Льюиса консерватором и противником прогресса. Основная его мысль, как мы убедимся, заключалась в том, что изучение прошлого помогает нам понять: идеи и ценности нашего времени столь же условны и преходящи, как и былые идеи и ценности. Разумное и вдумчивое общение с мыслями ушедшего века в конечном счете избавляет от всяких покушений на «хронологический снобизм». Читая эти давние тексты, мы видим, как то, что мы теперь именуем «прошлым», было когда-то «настоящим» и горделиво (и при этом ошибочно) полагало, будто ему удалось отыскать верные логические ответы или моральные ценности, ускользавшие от всех предшественников. Позднее Льюис сформулирует это так: «Все, что не вечно, по сути своей устарело еще до рождения»[381]. Поиск philosophia perennis, «вечной философии», то есть более глубокого понимания реальности, лежащей в основе всего, — несомненно, стал одним из ключевых факторов, побудивших Льюиса заново открыть для себя христианство.

Правда, кое-кому в Оксфорде уже тогда казалось, что для Льюиса лекции и семинары — бремя, препятствующее заняться тем, чему он действительно хотел бы посвятить жизнь: стать писателем. Лекции и семинары помогали собрать материал для книг, и все же Льюис предпочел бы еще больше читать и обсуждать прочитанное с равными себе (например, с инклингами), чем выслушивать от студентов любительские и зачастую невежественные рассуждения о значении этих книг. Далее мы рассмотрим первые прозаические тексты Льюиса и постараемся понять, как в них отражается его прошлое и предвещается будущее.

В январе 1933 года Льюис в письме Гаю Пококу, редактору лондонского издательства, спрашивал, не заинтересует ли его только что написанная Льюисом книга, «нечто вроде современного Бэньяна»[382] (Джона Бэньяна (1678–1684), автора классического «Пути паломника»). Неуверенный тон этого письма явно свидетельствует о том, что неуспех «Даймера» все еще смущал начинающего автора и он спешил уверить Покока, что на этот раз книга будет издаваться под его собственным именем. Через три недели Покок принял решение опубликовать «Кружной путь».

Свой первый роман, «Кружной путь», Льюис написал в припадке небывалой творческой активности за две недели, с 15 по 29 августа 1932 года, когда гостил в Белфасте у своего давнего доверенного друга Артура Гривза. (Дом Гривза, «Берна», стоял напротив недавно проданного «Маленького Ли», в котором прошло детство Льюиса.) Это первое прозаическое произведение Льюиса вернее всего понимать как попытку с помощью воображения разметить ландшафт и маршрут, по которому движется вера. Как показывает и название книги (буквально: «Обратный путь паломника»), и переписка с Пококом, образцом для нее послужил «Путь паломника» Бэньяна. Однако важно рассмотреть эту книгу и как самоценное произведение, а не как переложение аллегории Бэньяна на язык современных реалий или художественное переосмысление того пути к вере, который прошел сам Льюис. Автор хотел прежде всего исследовать не личную историю, «как Льюис встретился с Богом», а интеллектуальную проблему: каким образом в христианское видение реальности встраиваются и благодаря ему усиливаются и разум, и воображение.

«Кружной путь» можно прочесть на разных уровнях. Наиболее правдоподобное понимание: Льюис предпринял попытку прояснить свой разум, перелить в слова и образы те мыслительные процессы, которые в предыдущие три года сотрясали его установившийся интеллектуальный мир. Обращение принудило его перерисовать карту своего мировоззрения и пересмотреть «договор с реальностью». Новый «договор с реальностью», закладывавшийся в этой ранней работе, создавал внутри упорядоченного мира новое пространство для разума и для воображения. Он предлагал осмысленные нормы и критерии оценки, не впадая ни в антиинтеллектуализм, как наиболее свирепые формы романтизма, ни в эмоционально обедненные варианты рационализма, которые принципиально исключали трансцендентное.

Льюис — мыслитель с сильно развитым визуальным талантом, зачастую он прибегал к образам, отстаивая важнейшие философские и богословские идеи — например, его любимый образ луча света в темном сарае подчеркивает разницу между «смотреть на» и «смотреть в ту сторону». «Кружной путь» представляет собой не философскую защиту веры, но конструирование почти что средневековой mappa mundi [383] — космографического описания ситуации, где человек узнает себя и свою борьбу в поисках пути к истинной своей цели и назначению. Льюис считал, что надежность карты поверяется тем, насколько она способствует извлечению смысла из человеческого опыта.

Многим современным читателям эта книга кажется сложной и непрозрачной, в ней слишком много трудных цитат. Такое ощущение непроницаемости текста (Льюис и сам впоследствии признавал «избыточную темноту» этого сочинения[384]), вероятно, усиливалось изначальным названием: «Псевдо-Беньянов перипл: аллегорическая апология в защиту христианства, разума и романтизма» — к счастью, когда Льюис перечитывал верстку, он благоразумно сократил и упростил заголовок. Льюис, по-видимому, задним числом понял, с какими трудностями многие читатели сталкивались при чтении его первой книги, и в дальнейшем своем творчестве сделал из этого выводы.

Для большинства современных читателей «Кружной путь» больше похож на загадочный кроссворд. Здесь полно намеков на деятелей и движения английской культуры 1920-х — начала 1930-х годов, и все это нужно расшифровать и распутать. Кого Льюис подразумевал под мистером Углом (Mr. Neo-Angular)? На самом деле, тут он направляет огонь из всех орудий на Т. С. Элиота, но, как правило, читатель просто недоумевает, из-за чего сыр-бор. Сосредоточившись на интеллектуальных и культурных явлениях своего времени, Льюис затруднил понимание книги более поздним читателям, не знающим этих людей и движений и недоумевающим, почему это так важно.

Льюис и сам видел эту проблему. К 1943 году, когда прошло десять лет после первой публикации, Льюис признался, что за это время произошли «существенные перемены» в образе мыслей[385] и описанные им движения уже не очевидны большинству читателей. Мир движется дальше, прежние угрозы отошли в прошлое, появились новые. В определенном смысле «Кружной путь» представляет теперь интерес специалистам по интеллектуальной истории, но обычный читатель редко берет эту книгу в руки.

Однако вполне можно читать «Кружной путь» и не выискивая таких ассоциаций. Сам Льюис осуждал «вредоносную привычку читать аллегорию так, словно это криптограмма, предназначенная для расшифровки»[386]. Лучший способ понять эту книгу — видеть в ней рассказ об испытаниях в поисках истинных источников, объектов и цели человеческих желаний. Такой рассказ с неизбежностью включает обличение «неверных поворотов», и Льюис порой так подробно их описывает, что внимание читателя рассеивается. Далее мы исследуем основные темы книги, но постараемся не увязнуть в излишне детальном анализе.

Главный герой «Кружного пути» — паломник, юный Джон, которому привиделся остров, и это видение пробудило в нем острое, хотя и преходящее, желание. Порой оно захватывает Джона целиком, и юноша силится понять, откуда исходит это желание и к чему он стремится. Второстепенная, однако тоже важная тема — чувство долга. Почему нам так хочется поступать правильно? Откуда исходит это моральное чувство? И какой в нем смысл — если в нем вообще есть смысл. Льюис полагает, что путь человека, его этический и эстетический опыт, усеян ложными попытками понять свое желание и столь же ложными истолкованиями подлинного объекта желания. «Кружной путь» — это, главным образом, исследование всевозможных неправильных поворотов на жизненной дороге.

Как многие другие до него, Льюис решил передать собственные философские поиски образом пути. Он описывает дорогу, ведущую к таинственному острову: по обе стороны от нее ловушки, погибельные земли. К северу — объективное мышление, которое полагается только на разум, к югу — субъективные эмоции. Чем дальше Джон отклоняется от среднего пути, тем более крайними и даже абсурдными становятся эти позиции.

Очевидно, что Льюиса более всего волнуют отношения разума и воображения. «Кружной путь» защищает рациональное мышление от аргументов, которые опираются исключительно на эмоции, но отказывается принять и сугубо рациональный подход к вере. Льюис уверен, что можно отыскать позицию, которая примирит разум и воображение, как говорится в его сонете «Разум», написанном, вероятно, в 1920-е годы. Стихотворение противопоставляет ясность разума (его символизирует «девственная» Афина) и творческую силу воображения (его символизирует мать-земля Деметра). Как же примирить эти, казалось бы, диаметрально противоположные силы[387]? По мере того, как разворачивается нарратив «Кружного пути», становится ясно, что такое примирение может обеспечить только «Матушка» (Mother Kirk) — аллегорическая фигура, в которой некоторые видели конкретно католичество, но Льюис, несомненно, имел в виду символ христианства в целом, без деления на деноминации. Это и есть «просто христианство», о котором писал пуританин Ричард Бакстер (1615–1691): далее, к 1940-м годам Льюис все пристальнее всматривался именно в «просто христианство».

Когда Джон отклоняется к северу, он сталкивается с теми интеллектуальными движениями, которые с глубоким подозрением относятся к чувству, интуиции и воображению. Холодный, клинически «рассудочный» северный регион — царство жестких систем, застывших ортодоксий, которым присуща «поспешная и заносчивая исключительность на каком-нибудь узком заведомом основании», и все они ошибочно заключают, что «любое чувство подозрительно». А к югу от дороги «бесхребетные души, у которых двери день и ночь открыты» всем, особенно тем, кто приносит какие-либо виды эмоционального или мистического «опьянения». «Любое чувство оправдано самим фактом, что я так чувствую»[388]. Рационалистическая философия Просвещения, романтическое искусство, современное искусство, фрейдизм, аскетизм, нигилизм, гедонизм, классический гуманизм и религиозный либерализм — все нанесены на карту, все испытаны и все оказались непригодными.

Такая диалектика «севера» и «юга» обеспечила Льюису рамки, внутри которых он исследует истинные отношения разума и воображения, в особенности уделяя внимание теме желания. Одни люди пытаются отменить желание, другие направляют его не на те объекты. Льюис признавался, что и сам совершал все эти ошибки: «Я сам поочередно обманывался каждым из этих псевдоответов и всматривался в каждый из них достаточно пристально, чтобы обнаружить подделку»[389].

Так каков же подлинный объект желания, этой «страстной тоски»? Здесь Льюис предвосхищает «аргумент от желания», который станет центральным в той христианской апологетике, что он будет развивать в радиопередачах военного времени и в итоге соберет в «Просто христианство». Льюис вернулся к идее, изначально выдвинутой французским философом Блезом Паскалем (1623–1662) — а именно, что внутри человеческой души разверзается «бездна», заполнить которую может только Бог. Или, если прибегнуть к иной метафоре, в нашей душе стоит «стул» и ждет гостя, который еще только должен прибыть. «Если природа ничего не творит понапрасну, то должен быть и Тот, кто мог бы сидеть на этом стуле»[390].

Когда мы ощущаем желание, мы обнаруживаем свою подлинную личность и начинаем догадываться об истинной цели. Сначала мы принимаем это желание за стремление к чему-то материальному, существующему в этом мире: так Джон сначала мечтает об Острове. Но постепенно он приходит к пониманию, что на самом деле он ищет Хозяина — так Льюис обозначил Бога. Любые другие объяснения и другие цели, какие подставляются под это желание, не удовлетворяют интеллектуально или экзистенциально. Это «ложные объекты» желания, и их фальшь обнажается, когда они оказываются не в силах утолить глубочайшую тоску человечества[391]. Воистину в нашей душе стоит стул, и сидеть на нем должен Бог.

В свете более зрелого мировоззрения Льюиса еще один момент представляет особый интерес. «Кружной путь» описывает на самом деле два путешествия — туда и обратно. Осознав подлинное значение Острова, паломник возвращается обратно. И когда он идет по той же дороге — но уже после того, как он нашел веру, то есть совершает обратный путь (буквально название книги именно и означает «обратный путь») — он обнаруживает, что весь облик этой страны переменился. Он воспринимает теперь этот пейзаж по-другому. Проводник объясняет: он «видит теперь то, что на самом деле». Когда Джон постиг истину, он стал по-другому видеть все. «Глаза ваши изменились. Теперь вы видите лишь то, что есть»[393]. Льюис предугадывает здесь одну из главных тем более позднего своего творчества: христианская вера открывает нам «вещи как они есть». Здесь ощутимы намеки на Новый Завет — глаза открываются, снимаются покровы[394].

При этом нельзя истолковывать «Кружной путь» как воплощение окончательной теории Льюиса о соотношении веры, разума и воображения. Хотя некоторые авторы высказывали предположение, что мысли зрелого и позднего Льюиса практически полностью присутствуют уже в ранних его вещах, это все же не так прямолинейно. В 1930-е и 1940-е годы Льюис исследовал отношения разума и воображения, «истинного» и «реального», в особенности отношения между рациональной аргументацией и нарративами, проистекающими из воображения. В тот момент Льюис считал воображение основным орудием, с помощью которого удается привлечь серьезное и рациональное внимание к христианской вере, но еще не видел в воображении ту дверь, через которую можно войти в веру.

Отчасти развитию этих мыслей способствовало общение с коллегами, которые помогали Льюису уточнить и отточить свои идеи. В первую очередь к созреванию и совершенствованию идей Льюиса и способов их литературного выражения была причастна небольшая группа пишущих людей под названием «инклинги» — о ней мы сейчас поговорим.

Регулярные встречи Льюиса с Толкином, начавшиеся еще в 1929 году, свидетельствовали о все большем профессиональном и личном сближении двух оксфордских преподавателей. У Толкина появилась привычка (которую Льюис явно поощрял) заглядывать к другу утром в понедельник, чтобы выпить, посплетничать (главным образом о факультетской политике) и обменяться новостями о том, как продвигается у них обоих литературная работа. Это был «один из приятнейших моментов недели»[395], по словам Льюиса. По мере того, как укреплялась их дружба, они стали даже мечтать о том, как займут обе мертоновские кафедры английской литературы и вместе исправят программу оксфордского английского факультета[396]. В ту пору Толкин был профессором англосаксонского языка и членом колледжа Пемброк, а Льюис всего лишь членом Магдален-колледжа. И все же оба мечтали о славном будущем. К тому же первые литературные проекты уже сбывались. В феврале 1933 года Льюис сообщил Гривзу, что он только что «дивно провел время, читая детскую сказку» Толкина[397]. Это, разумеется, «Хоббит», который в итоге в 1937 году будет опубликован.

Личная дружба Льюиса и Толкина дополнялась участием во множестве литературных клубов, обществ и кружков, которые действовали в ту пору в Оксфорде. Некоторые были привязаны к определенному колледжу (например, Невилл Когхилл и Хьюго Дайсон в 1920-х, то есть в свои студенческие годы, принадлежали к клубу эссеистов Эксетер-колледжа). Но хотя Льюис и Толкин активно участвовали в различных литературных объединениях Оксфорда, их дружба выходила за эти пределы и сделалась глубже, когда Льюис под конец 1931 года окончательно обратился в христианство. Толкин читал Льюису какие-то части «Хоббита», Льюис Толкину — «Кружной путь».

Это маленькое ядро из двух человек выросло в группу, которая со временем приобрела статус почти легендарный — инклинги. Никто не собирался организовывать элитарный кружок для обсуждения вопросов веры и литературы. Он «просто вырос» — как Топси[398] — в целом случайно. Однако появление инклингов в 1933 году было столь же неизбежно, как утренний восход солнца. И Льюис, и Толкин привыкли таким образом расширять свои горизонты — больше книг, больше друзей и больше друзей, обсуждающих книги.

Первым к паре Льюис-Толкин присоединился брат Клайва Уорни, у которого в ту пору появился интерес к истории Франции XVII века[399]. Как Льюис и Толкин, Уорни тоже служил в британской армии во время Великой войны. Толкин, по-видимому, смирился (поначалу нехотя) с участием Уорни в их дискуссиях. Со временем подтянулись и другие участники. Первые инклинги уже и так принадлежали к кругу Льюиса и Толкина — это были Оуэн Барфилд, Хьюго Дайсон и Невилл Когхилл. Других приглашали с общего согласия. Официального членства и писаных правил приема новых членов не существовало.

Не было и торжественного собрания-инициации, подобного основанию братства Кольца у Толкина. Не было клятв и обязательств хранить верность, да, собственно, имя у этого кружка появилось намного позднее, чем сложилась сама группа. Это был, по словам Толкина, «неопределенный круг друзей, который складывался сам собою»[400]. В основе своей это компания друзей с общими интересами. «Чужаков», являвшихся без спроса, не поощряли приходить во второй раз. Общее лицо группы определялось постепенно и не раз менялось. В той мере, в какой удается зафиксировать главную идею этого кружка, она заключалась в интересе к христианству и литературе, причем оба термина понимались очень широко.

Не совсем ясно, кто и в какой момент окрестил группу инклингами. Толкин всегда говорит только о «литературном клубе», Чарльз Уильямс, состоявший в этой группе с 1939 по 1945 год, в письмах жене термин «инклинги» не использует, это попросту «группа Толкина-Льюиса»[401]. Слово «инклинги», изобретение которого Толкин приписывал Льюису, означает людей «с довольно смутными понятиями и не до конца сформированными представлениями, которые в придачу еще и в чернилах возюкаются»[402]. Это имя не было вполне оригинальным — по-видимому, Льюис перенес на новый кружок название другой своей группы, так же обсуждавшей литературу, когда та перестала существовать.

Первоначальные инклинги — студенты, собиравшиеся у Эдуарда Лина (1911–1974), младшего брата Дэвида Лина (будущего режиссера) в колледже Уни, читавшие и обсуждавшие неопубликованные тексты. Лин, организовавший эту группу, назвал ее «Инклингами», чтобы указать на связь с писательским трудом. Льюис и Толкин приглашались на эти собрания, куда сходились главным образом студенты. Когда в июне 1933 года Лин уехал из Оксфорда, его кружок прекратил существовать. Возможно, именно по этой причине Льюис счел допустимым использовать это имя для новой группы, складывавшейся в ту пору вокруг него и Толкина.

Одно из наиболее ранних упоминаний инклингов мы обнаруживаем в письме Льюиса Чарлзу Уильямсу 11 марта 1936 года. Льюис только что прочел роман Уильямса «Место льва» (The Place of the Lion, 1931) и был им очарован. Это как раз такая книга, какую он рад был бы написать сам — философская повесть, в которой платоновские архетипы спустились на землю в форме животных. Издательство Oxford University Press в те времена более коммерческие проекты — издание Библий и учебников — осуществляло в Лондоне, в Amen House, поблизости от собора Св. Павла, но академическими публикациями по-прежнему занималась штаб-квартира в Оксфорде. Льюис пригласил Уильямса, работавшего в Amen House, погостить в Оксфорде и встретиться с первыми читателями книги — кроме самого Льюиса это были его брат, Толкин и Когхилл, «все вне себя от изумления и восторга». Вместе они составляли «своего рода неформальный клуб под названием инклинги»[403], где говорят о литературе и христианстве.

Группа, сложившаяся вокруг Льюиса и Толкина, главным образом выполняла роль «друзей-критиков», обсуждая будущие книги в процессе их становления. Но это не была в строгом смысле слова группа сотрудников. Все по очереди слушали, как автор читает вслух, делали замечания и что-то советовали, но не планировали. Единственное очевидное исключение — сборник эссе в память Чарльза Уильямса. Но и этот проект был инициативой Льюиса, и Льюис им руководил. Важно также отметить, что в сборнике участвовало кроме Льюиса всего четверо инклингов и один автор со стороны — Дороти Сэйерс (1893–1957). (Поскольку сборник эссе приобрел большую известность, сложилось мнение, будто Сэйерс тоже принадлежала к числу инклингов, но это неверно.)

Две принципиальные ошибки может допустить человек, изучающий жизнь Льюиса, когда дело доходит до «Инклингов»: с одной стороны, задним числом приписать этому кружку такое внутреннее единство и такую значимость, какими он в ту пору не обладал, а с другой — решить, что к нему сводятся все литературные связи и влияния, касающиеся Льюиса.

Льюис принадлежал большому писательскому сообществу, выходившему далеко за пределы круга инклингов, и это сообщество еще более расширилось после 1947 года — в этот период инклинги продолжали встречаться, но уже не занимались собственно литературой. Широкое сообщество компенсировало один из очевидных инклинговских пробелов: среди них не было женщин. В историческом контексте это понятно, в 1930-е годы Оксфордский университет оставался преимущественно мужским институтом, и хотя здесь и появились первые преподавательницы, им отводились специальные женские колледжи — Сент-Хильдас, Сомервилл и Леди-Маргарет-Холл (действие детективного романа Дороти Сэейрс «Встреча выпускников» (Gaudy Night, 1935)[404] происходит в вымышленном женском колледже и в нем вполне очевидно проступает тогдашнее общеуниверситетское отношение к «ученым дамам»).

Но здесь мы должны затронуть и более глубокую проблему: позиция Льюиса по отношению к женщинам в современном мире показалась бы неоднозначной. Его позднейшие труды, в особенности «Любовь» (1960), передают убеждение, что мужские виды дружбы принципиально отличаются от женских, а потому вполне допустимо предположить, что сугубо мужской состав инклингов был не случайным, а осознанным выбором.

С другой стороны, Льюис дружил со многими выдающимися писательницами — Кэтрин Фаррер, Рут Риттер, сестрой Пенелопой[405] и Дороти Сэйерс. Его письмо Джанет Спенс, преподавательнице английского языка и литературы в Леди-Маргарет-Холл, содержит тщательный разбор ее работы «Спенсер: Королева фей» (1934), в том числе и глубокие ученые замечания, что лишний раз свидетельствует о том, что в умном разговоре Льюис обращал большое внимание на эрудицию собеседника и очень малое — на его пол[406].

Существовало четкое разграничение — и со временем оно сделалось источником раздора — между теми инклингами, кто писал, и теми, кто всего лишь разбирал чужие работы. И не все члены являлись на все встречи. Хотя на протяжении всей истории клуба в нем числилось девятнадцать членов (исключительно мужчины)[407], нередко серьезная беседа о литературе происходила всего лишь между полудюжиной гостей, собиравшихся в комнатах Льюиса в Магдален-колледже после ужина по четвергам.

Сохранился целый ряд отчетов об этих встречах за 1930-е годы, в них неизменно подчеркивается неформальный и живой характер общения. Когда эти пять-шесть человек приходили к Льюису, Уорни заваривал крепкий чай, раскуривались трубки и хозяин задавал вопрос: собирается ли кто-нибудь почитать что-то новое. Ни о каких раздаточных материалах речи не было, похоже, никто не продумывал заранее «план мероприятия». Инклинги читали друг другу вслух свои сочинения по мере готовности и выслушивали замечания и советы. Это вызывало иногда некоторые затруднения среди участников, например, поскольку Толкин плохо читал вслух (возможно, потому-то и его университетские лекции не собирали большую аудиторию). Проблема разрешилась со временем, когда Толкин стал брать с собой сына: Кристофер читал произведения отца внятным и приятным голосом.

Эти вечерние собрания по четвергам дополнялись выпивкой по вторникам во время обеда в «Кроличьей» — гостиной для частной компании в задней части «Орла и ребенка» (паба, который инклинги прозвали «Птичка и дитя») в Сент-Джайлсе. Это помещение предоставлял им владелец паба Чарльз Блэкгроув. Дневные встречи по вторникам явно предназначались главным образом для общения, а не для разговоров о литературе. Время от времени, особенно летом, предпринимались вылазки в другие пабы, например, в «Форель» на берегу реки в Годстоу к северу от Оксфорда.

В 1930-е годы и вопроса не возникало о том, кто составляет ядро этой группы. Инклинги были планетами (строго мужского пола), вращавшимися вокруг двойного солнца, Льюиса и Толкина (последнего часто именовали «Толлерс»). Ни один из этой пары не господствовал в кружке и не управлял им, так что нельзя сказать, чтобы они имели какие-то права собственности на состояние и функционирование группы, но существовал молчаливый и не оспариваемый консенсус, который укреплялся по мере того как возрастала и литературная репутация «двойного солнца»: эти двое и составляют естественный центр группы.

Как сам Льюис указывает в эссе 1944 года «Внутренний круг», в любой группе возникает опасность превращения во «внутренний круг», то есть в «очень важных персон» или «тех, кто в курсе». Удалось ли инклингам избежать этой западни? Кое-кто подозревал, что не удалось. И одно событие в особенности склоняет весы в сторону этого подозрения.

Раз в пять лет Оксфордский университет избирает «профессора поэзии». Хотя иногда это звание доставалось действительно выдающимся поэтам — например, Мэтью Арнолду — в ту пору решение определялось главным образом внутриуниверситетской «политикой», а не талантами поэтов. «Истеблишмент» в тот раз наметил в качестве «профессора поэзии» сэра Эдмунда Чэмберса. Один из инклингов счел такой выбор абсурдным. Адам Фокс (1883–1977) однажды утром, завтракая в Магдален-колледже, заявил, что даже он — более достойный кандидат. Это был риторический жест, а не реальное предложение: Фокс вовсе не писал стихов и желал всего лишь выразить свое негативное отношения к Чэмберсу, а не составить ему конкуренцию. Но по причинам, которые так и остались неизвестными, Льюис принял это экстравагантное предложение всерьез. Имя Фокса по рекомендации Льюиса и Толкина появилось в списке из трех кандидатов. Льюис развернул агрессивную кампанию поддержки Фокса. И в итоге Льюис и его круг добились избрания своего ставленника. Толкин рассматривал это как славную победу инклингов. «Наш литературный клуб практикующих поэтов», писал он, восторжествовал над силами истеблишмента и власти[408].

Но это был неразумный поступок. Фокс и в самом деле написал стихотворение — «длинное и ребячливое» — «Старый король Коль». Выслушав затем лекцию Фокса, Льюис, кажется, осознал, что он и его сотоварищи допустили ошибку. Но он-то полагал, что это всего лишь ошибка по части литературы, а на самом деле то был серьезный политический промах. Льюис восстановил против себя оксфордскую элиту. А у Оксфорда память долгая.

Упадок в клубе инклингов начинается в 1947 году. Не было ссоры, как не было и согласованного решения благородно сойти со сцены, ибо их миссия выполнена. Литературный кружок просто постепенно перестал собираться, хотя его члены продолжали общаться между собой и обсуждать как университетскую политику, так и литературу. Но пока этот кружок существовал, он был мощным источником литературной творческой энергии. По словам Джона Уэйна, «в самый глухой период оксфордской истории Льюис и его друзья обеспечили здесь живое движение»[409]. Каковы бы ни были их изъяны, инклинги могут записать на свой счет одно произведение, вошедшее в канон английской литературы, и немало других значительных книг. Произведение, ставшее классическим, — это разумеется, «Властелин колец» Толкина.

Вопреки многократно высказывавшимся в популярных биографиях утверждениям, «Хроники Нарнии» никогда не предлагались для группового обсуждения. 22 июня 1950 года Льюис раздал верстку сказки «Лев, колдунья и платяной шкаф» тем, кто зашел выпить и поболтать в паб «Орел и ребенок». Но при этом не происходила формальная дискуссия — он «предъявил и прокомментировал» уже готовую работу, а не предлагал для обсуждения работу на предварительной стадии.

Но мы забежали далеко вперед. Сейчас самое время рассмотреть тот труд, что утвердил репутацию Льюиса-литературоведа и до сих пор привлекает множество читателей: «Аллегорию любви», которая с 1936 года успела сделаться классикой.

В 1935 году в письме старому другу Льюис сформулировал достигнутые им жизненные итоги в трех коротких фразах: «Я лысею. Я христианин. Профессионально я главным образом медиевист»[410]. По первому пункту едва ли можно добавить что-то существенное — скажем только, что фотографии того периода подтверждают этот диагноз. Второму пункту мы уже посвятили отдельную главу. Но что насчет третьего? «Аллегория любви» стала первым крупным трудом Льюиса в его профессиональной сфере деятельности, и она заслуживает подробного обсуждения в том числе и потому, что здесь разбираются литературные темы, которые в дальнейшем творчестве Льюиса трансформируются в религиозные.

Льюис задумал «Аллегорию любви» намного раньше, чем ее осуществил, но завершить труд ему мешали обязанности преподавателя. Первую главу исследования «средневековой любовной поэзии и средневековой идеи любви» он набрасывал уже в июле 1928 года[411]. Он просиживал часами в библиотеке герцога Хамфри, самой старинной части Бодлианской библиотеки, мечтая покурить — это помогло бы ему сосредоточиться. Увы, Льюис, как и все посетители Бодлианской библиотеки, давал клятву «не вносить и не зажигать здесь огонь или пламя и не курить в Библиотеке». Так этот замысел и остановился на первом этапе.

Но к февралю 1933 года книга явно вновь пришла в движение. Льюис написал Гаю Пококу, прося добиться изменений в договоре с Дентом, который он заключил на «Кружной путь» и следующие книги. Он хотел пересмотреть права издательства на опцион и предложить новую книгу не Денту, а оксфордскому Clarendon Press[412]. Это сугубо академический труд, пояснял он, который вряд ли заинтересует Дента и соответствующий круг читателей. По мнению Льюиса, в пункт об опционе следует добавить уточнение: «Следующая популярная книга» вместо нынешнего «следующая книга»[413].

Покок, по-видимому, согласился с этим предложением. Льюис передал машинописный экземпляр «Аллегории любви» Кеннету Сайсему, специалисту по английской литературе, состоявшему в штате издательства Oxford University Press. Издательство приняло рукопись, а когда книга была подготовлена к изданию, экземпляр верстки отправили в лондонское отделение — Amen House — чтобы кто-то из тамошних редакторов подготовил рекламную кампанию. Этим редактором оказался (Льюис не знал этого заранее) Чарльз Уильямс, и в тот самый день в марте 1936 года, когда Льюис решил написать Уильямсу о том, как он восхищается его романом «Место льва», Уильямс собрался написать Льюису о том, как он восхищается «Аллегорией любви». «После Данте ваша книга — первая, какую мне довелось прочесть, где выражается хоть какое-то понимание смысла этого удивительного отождествления любви и веры»[414].

«Аллегория любви» была посвящена Оуэну Барфилду, который, как формулирует Льюис, «научил его не относиться к прошлому свысока и видеть в настоящем такой же „исторический период“, как все прочие». И уже на первой странице Льюис задает ту тему, что красной линией пройдет через его литературоведческие труды:

В то время как многие призывали принять некий синтез современной науки и современных социальных условий как «истину», противопоставляемую «суевериям» прошлого, Льюис заявляет, что при такой позиции человек превращается в побочный продукт той или иной эпохи, он, выходит, всецело формируется доминирующими культурными настроениями и интеллектуальными условностями. Мы должны, настаивает Льюис, избавиться от поверхностного самодовольства «хронологического снобизма» и понять: прошлое может стать нашим учителем именно потому, что оно избавляет нас от тирании современности.

В центре «Аллегории любви» находится идея «куртуазной любви»; по определению Льюиса, это «любовь особого рода, ее признаки — смирение, вежество, измена и собственно культ Любви»[416]. Возникновение «куртуазной любви» связано с переменой в отношении к женщинам, которая началась на исходе XI века под влиянием зарождавшихся тогда же идеалов рыцарства. Куртуазная любовь — форма благородного, рыцарственного поклонения утонченному идеалу, который воплощен в обожаемой женщине.

Этот род любви воспринимался как утонченный и облагораживающий, он позволял выразить самые важные ценности и добродетели человеческой природы. Возможно, и господствовавший в XII веке обычай браков по семейному расчету вынуждал найти способ для выражения романтической любви. Такая любовь описывалась терминами из области феодального права и религии. Как вассал должен служить своему господину и почитать его, так влюбленный должен беспрекословно служить своей госпоже и выполнять все ее приказы. Куртуазная любовь утверждала облагораживающий потенциал человеческой любви, превозносила объект любви превыше влюбленного и изображала любовь как неотступно возрастающее неутолимое желание.

Но то, что Льюис описывает как историческую реальность, с тех пор стало рассматриваться другими специалистами как литературный вымысел. В 1970-е годы многие исследователи сочли «куртуазную любовь» выдумкой XIX века, отражающей ценности этого намного более позднего периода, которые затем были «вчитаны» в Средневековье. Льюис, наслаждавшийся чтением викторианцев, которые возрождали Средневековье, таких, как Уильям Моррис (1834–1896), возможно, и в самом деле воспринимал средневековые тексты сквозь викторианские очки[417]. И тем не менее новейшие исследования показали, что и эти критики чересчур упростили подлинное положение дел[418]. В любом случае труд Льюиса сосредоточен на поэтических условностях, формировавшихся для выражения «куртуазной любви», а не на самом историческом явлении. Это книга о книгах, а не об истории.

Брильянтом в короне «Аллегории любви» стала глава о поэте елизаветинской эпохи Эдмунде Спенсере (ок. 1522–1599). Книга Льюиса радикально изменила подход к «Королеве фей» Спенсера и способствовала оживлению дискуссии о роли и значении как «куртуазной любви», так и жанра аллегории в средневековой традиции. Льюис доказал, что использование аллегории было философской необходимостью, учитывавшей свойства и пределы человеческого языка, а не тщеславным желанием предъявить читателю сложный изукрашенный слог и не сентиментальной привязанностью к литературным условностям прошлого. Аллегория, утверждает Льюис, гораздо лучше подходит для передачи таких сложных понятий, как «гордыня» и «грех», чем любые абстрактные концепции. Аллегория дает нам ключ к такого рода реальностям, и без подобного инструмента нам было бы затруднительно обсуждать самые фундаментальные темы жизни.

В наше время основным достижением Льюиса в «Аллегории любви» представляется не столько формулировка куртуазной любви, сколько его проницательное обсуждение творчества Спенсера. Анализ 34 695 строк огромной поэмы «Королева фей», в особенности характера и функций ее образного строя, остается и глубоким, и убедительным. Как говорит автор недавней работы, подытоживающей восприятие Спенсера в ХХ веке: «Эта глава Льюиса предлагает нам больше оригинальных наблюдений и выводов об источниках, просодии, философии и структуре „Королевы фей“, чем вся критика XIX века от начала его и до конца»[419].

В некоторых биографиях сказано, будто «Аллегория любви» получила Готорнденскую премию, старейшую из крупных британских литературных премий, присуждаемую ежегодно за «лучшее произведение в области литературного воображения» на английском языке. Это неверно, однако мемориальную премию сэра Израэля Голланца за 1937 год этот труд действительно выиграл[420]. Престижная премия Британской академии предназначалась за выдающееся опубликованное исследование в области «англосаксонского и древнеанглийского языка и литературы, английской филологии или истории английского языка» или же за оригинальные исследования, «связанные с историей английской литературы или с произведениями английских писателей, предпочтительно ранних периодов». Премия стала для Льюиса существенным знаком отличия: тем самым «Аллегория любви» получила признание как выдающийся труд молодого и многообещающего ученого. Уже обращает на себя внимание замечательный талант Льюиса подытоживать и разъяснять, увлекать и достигать синтеза. Позднее оксфордская коллега Льюиса Хелен Гарднер скажет: эта книга несомненно «принадлежит человеку, любящему литературу и обладающему выдающейся способностью пробуждать в читателях любопытство и энтузиазм»[421].

Возможно, именно этим даром в сочетании с очевидными талантами лектора — умением общаться, волновать, загораться энтузиазмом — объясняется, как Льюису удавалось собирать битком набитые аудитории на свои оксфордские лекции 1930-х и 1940-х годов. И он увлекает за собой читателей, предлагая эрудированное и вместе с тем влюбленное прочтение текстов (как знакомых, так и малоизвестных), он старается «реабилитировать» тех писателей, те книги и темы, которые оставались в пренебрежении по неведению или вытеснялись из общего дискурса предвзятым отношением[422]. Льюис стал рыцарем-поборником литературы и ее места в культуре и человеческом знании.

На всем протяжении своей научной карьеры Льюис посвящал много размышлений и много чернил вопросу места и назначения литературы, ее роли в обогащении человеческой культуры, развитии и уточнении религиозных интуиций и формировании характера и ума человека. Некоторые представления Льюиса о литературе сложились только в 1940-е и даже 1950-е годы, но основной их состав уже вполне утвердился к 1939 году.

Представления Льюиса о том, как следует подходить к литературе и ее истолковывать, принципиально отличаются от господствующих в современной литературной теории точек зрения. Льюис считал чтение книг, и в особенности «старых» книг, необходимым условием для того, чтобы бросить вызов поспешным выводам, рожденным «хронологическим снобизмом». Оуэн Барфилд научил Льюиса с подозрением относиться к высказываниям о безусловном превосходстве настоящего над прошлым.

С особой силой Льюис отстаивает эту мысль в эссе «О чтении старых книг» (1944). Он утверждает, что знакомство с литературой былых веков дает читателю возможность дистанцироваться от собственной эпохи и отнестись к ней критически, увидеть сиюминутные конфликты и противоречия в их подлинной перспективе[423]. Чтение старых книг уберегает нас от участи пассивных пленников духа века, ибо «средство против этого одно: проветрить мозги воздухом других веков»[424].

Здесь Льюис явно подразумевает христианские богословские споры, он особо оговаривает важность богословских текстов прошлых веков, которые могли бы обогатить и стимулировать современные дискуссии. Но это рассуждение имеет и более широкий охват. «Новая книга — на испытании, и не новичку ее судить»[425]. Поскольку мы не можем заглянуть в литературу будущего, мы можем по крайней мере читать литературу прошлого и осознавать тот мощный внутренний вызов, который она бросает авторитету настоящего. Ибо — рано или поздно — настоящее сделается прошлым и самоочевидный авторитет его понятий будет размыт, если только этот авторитет не основывается на безусловном внутреннем превосходстве самих идей, а не на их положении во времени.

Льюис напоминает о том, что (с учетом множества идеологий ХХ века) предполагается, что человек, «поживший во многих местах», не обольстится «локальными заблуждениями родной деревни». Исследователь же, по словам Льюиса, «пожил во многих временах» и потому способен бросить вызов предвзятой идее, будто современные мнения и тренды превосходят все прошлые, будто они окончательны и совершенны.

Льюис настаивает: для понимания литературы классического периода и эпохи Ренессанса необходимо «отложить большую часть ответов и отучиться от большинства привычек», которые проистекают из чтения современной литературы[427], в особенности отказаться от предрассудка насчет «врожденного превосходства» собственной культурной ситуации. Льюис использует знакомый всем культурный стереотип — образ английского туриста за границей, столь часто возникающий в литературе, например, у Форстера в романе «Комната с видом» (Room with a View, 1908) — чтобы проиллюстрировать свою позицию. Он просит нас представить себе такого англичанина-путешественника, полностью убежденного в превосходстве английских культурных ценностей по сравнению со всем, что он наблюдает у этих западноевропейских дикарей. Он не пытается отведать местные блюда, познакомиться с местной культурой и подвергнуть сомнению свои предрассудки — нет, он общается исключительно с такими же английскими туристами, ищет повсюду английскую еду и всеми силами оберегает свое «английскость». И это вывезенную из дома «английскость» он и привозит обратно домой без малейших изменений[428].

Существует иной способ посещать чужую страну, а значит, и другие способы читать старые книги — когда путешественник ест местную еду и пьет местное вино и пытается увидеть чужую страну такой, какой ее видят местные жители, а не проезжие. Тот, кто сумеет путешествовать таким образом, вернется домой с новыми чувствами и мыслями. Путешествие расширит его кругозор.

Основная мысль Льюиса: литература предлагает нам новый способ смотреть на мир. Открывает глаза, разворачивает перед нами новые возможности восприятия и оценки:

Мы сталкиваемся с представленной в воображении реальностью — которая бросает вызов нашей реальности.

Из этого следует: чтение литературы способно сделать нас более восприимчивыми к переменам, помочь нам открыться новым идеям или вынудить вернуться к тем, которые мы некогда отбросили и считали себя вправе отбросить. Ральф Уолдо Эмерсон писал: «В любом гениальном произведении мы узнаем собственные отвергнутые идеи — они возвращаются к нам с неким чужеродным величием»[430]. И Льюис настаивает: чтение не только вразумляет, но и бросает нам вызов. Если мы хотим подчинить текст своим предвзятым идеям, нашему образу мыслей, то тем самым мы втискиваем его в созданные нами формы и лишаем его возможности изменить нас, обогатить, преобразить. Чтение для того и предназначено, чтобы полностью ввести нас в «мнения, отношения, чувства и весь опыт» других людей[431]. Это «психагогия», пользуясь термином Платона — расширение души.

Также Льюис считает необходимым обращать внимание прежде всего на то, что сказано, а не переживать по поводу того, кто это сказал. «Литературная критика» для него заключалась в том, чтобы постараться понять замысел автора, принять его произведение как целое и благодаря этому почувствовать, как «расширяешься изнутри». Лучше всего эта мысль выражена в «Предисловии к „Потерянному раю“» (1942): оно с великолепной ясностью обозначает тот фон, на котором возникает эпос Мильтона, и вникает в суть этой поэмы. Льюис настойчиво доказывает, что главное в поэзии — стихи, а не поэт. Противоположную точку зрения отстаивал кембриджский литературовед Ю. М. У. Тильярд (E. M. W. Tillyard, 1889–1962): для него «Потерянный рай» — рассказ прежде всего «об истинном состоянии духа Мильтона, когда он это писал».

С этого возражения начался знаменитый спор 1930-х годов, известный как «личностная ересь». Передадим эту сложную дискуссию упрощенно: Льюис отстаивал объективный, то есть внеличностный подход, поскольку поэзия устремлена к тому, что «за пределами»; Тильярд же защищал субъективный или личностный подход, согласно которому поэзия выражает нечто внутри поэта. Позднее Льюис назовет такую точку зрения «отравой субъективизма». Для него сущность и действие поэзии не в том, чтобы привлечь внимание к поэту, но в том, чтобы заставить нас увидеть то, что видит поэт: «Поэт не просит меня смотреть на него, он говорит мне: „Смотри сюда!“ — и указывает». То есть поэт — не «зрелище», которое нам следует увидеть, а «ряд зрелищ или же зерцал», в которых отражается то, что нам следует увидеть[432]. Поэт помогает нам увидеть мир иначе, он указывает нам многое, что без него мы бы просто не заметили. Еще раз: не надо смотреть на поэта, надо смотреть сквозь него.

Подытожить эту цепочку рассуждений мы можем так: чтение литературы для Льюиса — это процесс, в результате которого мы воображаем себе иной мир и входим в него, и этот процесс высвечивает перед нами тот эмпирический мир, где мы живем на самом деле. Льюис постоянно предлагал себя в качестве проводника тем, кто отправляется в подобное паломничество. И многие чувствуют, что вершин своего ремесла К. С. Льюис достигает именно тогда, когда представляет Спенсера или Мильтона тем, кто знакомится с ними впервые.

И все же роль Льюиса не сводится только к описанию миров, созданных чужим воображением. Он и сам сделался творцом таких миров — миров, где явственно влияние идей и образов его предтеч. Нельзя ни на миг забывать, что одно из возможных последствий от чтения великой литературы — не просто желание самому написать нечто подобное, но и желание вместить мудрость, изящество и остроумие прошлого в формы, привлекательные для сегодняшнего читателя. И в этом Льюис весьма преуспел, как мы убедимся, когда разговор дойдет до создания Нарнии — тогда мы и обсудим, как Льюис «подсвечивает» наш реальный мир с помощью воображаемого.

Но «Хроники Нарнии» пока еще не написаны, а в реальном мире совершается очередной пугающий поворот истории. 1 сентября 1939 года немецкая армия вторглась в Польшу. Премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен сначала попытался организовать мирные переговоры между Германией и Польшей, но парламент взбунтовался против таких действий, и тогда Чемберлен предъявил Гитлеру ультиматум: немедленно вывести войска из Польши. 3 сентября, не получив от фюрера никакого ответа, Великобритания объявила Германии войну. Началась Вторая мировая.

В воскресенье 22 октября 1939 года университетская церковь Св. Девы Марии в Оксфорде была битком забита студентами и преподавателями. Большая, чуткая аудитория, общее настроение — торжественное и немного подавленное, тема проповеди — «Никаких иных богов: культура в пору войны», проповедник — К. С. Льюис. Его мощная речь в защиту привычного академического порядка перед лицом мирового конфликта, неуверенности в завтрашнем дне, растерянности произвела глубокое впечатление на слушателей. С началом войны стало ясно, как все обстоит на самом деле, рассуждал Льюис, мы вынуждены отбросить оптимистические иллюзии насчет самих себя и мира в целом. Реализм вновь воссел на престол. «Мы безошибочно различаем, в какой вселенной жили и прежде, и ныне, и пора принять это»[433].

Каждый, кому довелось побывать в Оксфорде в 1914–1918 годах, в пору Великой — теперь Первой мировой — войны, невольно припоминал сокрушительные последствия войны для университета. Число студентов резко сократилось, преподаватели ушли на войну, здания колледжей использовались для военных нужд. Теперь, с началом Второй мировой, повторялось то же самое, хоть и в меньших масштабах. Возникли также и новые проблемы. Невозможно было пренебречь угрозой бомбежки с воздуха. Затемнение погрузило весь маленький город в стигийскую тьму, какой здесь не ведали со времен Средневековья. Дефицит бумаги привел к тому, что студентам не хватало учебников для занятий.

В Килнсе тоже произошли перемены. 2 сентября, на следующий день после вторжения Германии в Польшу, Уорни призвали на действительную службу (подав в отставку 21 декабря 1932 года, Уорни оставался в офицерском резерве). Он получил приказ немедленно отправиться в Каттерик (Йоркшир). Две недели спустя его командировали во Францию налаживать доставку пополнения и боеприпасов для Британского экспедиционного корпуса, присвоив ему звание майора.

Через несколько часов после отъезда Уорни в Килнсе появились четыре жилицы — эвакуированные из Лондона школьницы. И далее в связи с угрозой авианалетов в Килнс будут поступать эвакуированные, некоторые прожили в этом доме много месяцев. В переписке Льюиса за этот период часто с недоумением упоминаются жалобы подростков на то, что им нечем заняться. «А почитать они не пробовали?» — удивлялся он.

Но в первые недели войны ему хватало и других забот. Акт о всеобщей мобилизации, подписанный 3 сентября 1939 года, предусматривал поголовный призыв всех жителей Великобритании мужского пола в возрасте от 18 до 41 года. Льюису было еще только сорок, и он явно встревожился. Неужели его призовут? Ему вовсе не хотелось сражаться на второй в своей жизни войне. На следующий день после вторжения немцев в Польшу Льюис обратился к главе Магдален-колледжа Джорджу Гордону, и тот рассеял его опасения: 41 год Льюису исполнялся 29 ноября, через два с небольшим месяца. Не о чем беспокоиться[434].

В итоге Льюису была отведена в этом историческом событии роль наблюдателя, а не активного участника. Летом 1940 года он присоединился к «Волонтерам местной самообороны» (позднее эта организация была переименована в «Местную гвардию») и одну ночь из девяти проводил на дежурстве, «обходя самые угрюмые и вонючие закоулки Оксфорда»[435]. Эти обходы с 1.30 до 4.30 с винтовкой на плече казались ему довольно нелепыми, он сравнивал себя с Кизилом из шекспировской комедии «Много шума из ничего»[436]. Но все же он полюбил тот покой и уединение, которыми наслаждался на прохладных пустынных улицах Оксфорда в предутренние летние часы.

Переписка начала 1940-х годов рисует картину, знакомую всем исследователям Британии военной поры: необходимость экономить, недостаток еды и самых необходимых товаров, беженцы и эвакуированные в твоем доме, глубокая тревога за будущее. Порой методы Льюиса справляться с этими проблемами выглядят немного комично: например, «экономия военного времени» — подавать чай вместо мадеры, когда он обсуждает с друзьями Данте. После отъезда Уорни Льюис перебрался работать в меньшую гостиную своей квартиры в Магдален-колледже, ее легче было обогреть: тем самым снижались расходы на уголь[437].

Одним из последствий войны для Льюиса стала одна из самых важных в его жизни дружб. 7 сентября 1939 года издательство Oxford University Press эвакуировало офис из Лондона и до конца войны разместило его сотрудников в Оксфорде. Так в Оксфорде оказался Чарльз Уильямс (его жена и сын оставались в Хэмстеде). С помощью Льюиса и его рекомендаций Уильям вошел в оксфордское общество и постоянно участвовал в собраниях инклингов. Факультету английского языка недоставало преподавателей, и Льюису нетрудно было убедить всех, что Уильямс и есть необходимая замена ушедшим на фронт. В итоге лекции Уильямса сделались чем-то вроде местной достопримечательности, они собирали огромные аудитории и столь же огромные похвалы.

За год после появления Уильямса инклинги изменились до неузнаваемости. До того момента в кружке главенствовали Толкин и Льюис. Уильямс, уже написавший немало стихотворений, пьес, романов и биографий, с неизбежностью занял достаточно заметное место в этой группе, и внутреннее равновесие, и без того неустойчивое, было нарушено. Толкин, с 1925 по 1940 год считавший Льюиса своим ближайшим другом, увидел, что между ними вклинивается Уильямс, и воспринял это как симптом того, что Льюис отдаляется от него[438]. И все же в целом не приходится сомневаться в том, что для кружка инклингов появление Уильямса было благом, и для Уильямса было благом общение с инклингами.

Менялась ситуация в Килнсе. В августе 1940 года Морин вышла замуж за Леонарда Блейка, преподавателя музыки из колледжа Уорксоп (Ноттингэмшир). Льюис отзывался о Блейке уничижительно — «чрезвычайно низкорослый, смуглый, уродливый, молчаливый мужчина, от которого и слова не дождешься»[439]. Тем не менее и Леонард, и Морин проявят большое участие к Льюису в трудные периоды его жизни — и в тяжелые последние годы миссис Мур, и в конце 1950-х, когда ему понадобилась помощь в воспитании осиротевших сыновей Джой Дэвидмен.

16 августа 1940 года Уорни, находившийся в тот момент в центре технического обучения и мобилизации в лагере Уэнво в Кардиффе, был вычеркнут из списков офицеров действительной службы и возвращен в резерв. Не совсем ясно, что случилось на этот раз с военной карьерой Уорни и почему она рухнула как раз в тот момент, когда британская армия пыталась оправиться от разгрома под Дюнкерком и нуждалась в опытных офицерах, которые помогли бы ей восстановиться. В личном деле Уорни отсутствует внятное объяснение столь внезапной отставки, и сколько ни вчитываешься в скупые строки его документов, остаешься в недоумении: что же стоит за ними? Учитывая дальнейшую биографию Уорни, естественно заподозрить, что свою роль сыграла его зависимость от алкоголя. Уорни вернулся в Оксфорд и вступил в «Местную гвардию» рядовым. Братья Льюисы вновь оказались вместе.

Вокруг Льюиса происходили и другие перемены. Оксфордский университет на время войны прекратил выплату дополнительного вознаграждения всем, кто читал лекции за пределами собственного колледжа. К величайшему своему неудовольствию Льюис обнаружил, что будет получать на 200 фунтов в год меньше. Разумеется, он все равно продолжит читать эти лекции, пусть и бесплатно.

Магдален-колледж в условиях военного времени экономил на чем мог. Сократилось поголовье оленей в принадлежавшей колледжу роще, оленину раздавали членам колледжа для личного потребления. Попытки миссис Мур приготовить необычное мясо «наполнили дом невыносимой вонью» — впрочем, результат оказался, на вкус Льюиса, «превосходным»[440].

Письмо Уорни (тогда еще находившемуся во Франции) в ноябре 1939 года дает понять, что инклинги продолжают встречаться и обсуждать творения друг друга. Поужинав вместе в отеле «Истгейт», через дорогу от здания колледжа, они с наслаждением переходили «к поистине первоклассному вечернему разговору» о трех книгах, писавшихся в ту пору членами кружка:

Первая из упомянутых в этом перечне книг — ранний набросок небольшой части «Властелина колец», вторая — пьеса Чарльза Уильямса «Дом возле хлева», а третья — трактат Льюиса «Страдание», над которым он работал в то время.

Роль Льюиса в создании «новой книги о хоббите» Толкина ни в коем случае нельзя недооценивать. Слишком часто Льюиса воспринимают исключительно как автора написанных им книг, но история написания этого шедевра английской литературы позволяет нам увидеть Льюиса совсем в другом качестве — как литературную повитуху, помогавшую друзьям явить на свет их произведения. В данном случае, по мнению некоторых критиков, Льюис помог родиться эпосу, превзошедшему все написанное им самим.

Каждый писатель нуждается в поощрении — и для того, чтобы увидеть свои возможности, и для того, чтобы завершить труд. Чарльз Уильямс, к примеру, полагался в этом на жену: Флоренс следила за тем, чтобы он прилежно работал над своими текстами. Стоило ему эвакуироваться в Оксфорд во время войны, как пропала и мотивация писать. В апреле 1945 года Уильямс писал жене, сокрушаясь о своем одиночестве в оксфордской ссылке: «Почему тебя нет рядом, ты бы заварила мне чай и заставила поработать. А так я испытываю отвращение при одной мысли, что нужно браться за перо»[442]. Как очень многим — и до него, и после — Уильямсу требовался ментор, который помогал бы писать.

Та же проблема была и у Толкина. При всей своей неиссякаемой творческой энергии Толкин нуждался в том, кто ободрял бы его, хвалил написанное и, самое главное, побуждал довести дело до конца. Ему хватало преподавательских обязанностей, они отнимали время, которое следовало бы посвятить творчеству. Начало первого романа, «Хоббита», он довольно быстро набросал в 1930–1931 году, но когда добрался до смерти дракона Смауга, запал вдруг иссяк. Нечто подобное случилось с Рихардом Вагнером, когда тот писал «Кольцо Нибелунгов» — он так и оставил Зигфрида под липой, не в силах понять, куда же продвигаться далее. Наконец, Толкин набрался смелости и попросил Льюиса прочесть черновик и честно высказать свое мнение. Льюис сказал, что сказка ему нравится, вот только несколько смущает концовка.

Тот факт, что «Хоббит» был в конечном счете опубликован — итог целого ряда счастливых случайностей. Толкин дал почитать рукопись одной из своих студенток, Элен Гриффитс (1909–1996). Гриффитс показала этот текст Сьюзен Дагналл, выпускнице Оксфорда, работавшей к тому времени в лондонском издательстве George Allen & Unwin. Дагналл попросила машинописную копию и передала ее главе издательства Стэнли Анвину, а тот попросил своего десятилетнего сына Райнера прочесть детскую сказку и оценить ее. Райнер отозвался о «Хоббите» с таким энтузиазмом, что Анвин решился издать книгу. Договор с обозначенным в нем крайним сроком послужил для Толкина той самой мотивацией, в которой он отчаянно нуждался. 3 октября 1936 года книга была завершена.

«Хоббит» вышел 21 сентября 1937 года. Первый тираж — 1500 экземпляров — разошелся стремительно. Осознав потенциал нового, неожиданного спроса на хоббитов, издательство стало требовать от Толкина продолжения, и как можно скорее. А поскольку Толкин изначально и не думал о продолжении, это требование оказалось для него непростой задачей.

Он довольно легко написал первую главу, «Долгожданная вечеринка», а затем утратил темп и энтузиазм. Сюжет усложнялся, тон повествования сделался более мрачным. Постоянно вмешивалось желание написать более изощренный мифологический труд. В итоге творческий процесс снова застопорился. Как и списанный с самого Толкина его персонаж Ниггл, автор долго возился, раскрашивая листья, и никак не мог нарисовать дерево целиком. Тончайшие детали занимали его, особенно изобретение новых мифов и необычных слов, а разветвленная структура сюжета не то чтобы утомляла — она его накрывала с головой.

И внутри насыщенной университетской жизни Толкин попросту не мог усердно заниматься литературным проектом. Собственный перфекционизм, семейные и преподавательские обязанности и желание заниматься вымышленными языками, а не писать прозу — все это затягивало и откладывало появление «новой книги о хоббитах». В итоге Толкин вовсе забросил книгу и занялся другими планами.

И только один человек был глубоко заинтересован в его эпосе: Льюис. После смерти Льюиса Толкин подчеркивал ключевую роль, которую Льюис сыграл в его работе над «Властелином колец»:

Льюис в ту пору вложил немало личных сил, поощряя Толкина продолжать литературный труд. В декабре 1939 года он явился к Толкину домой ночью (жена Толкина, Эдит, оправлялась после операции в санатории Аклэнд). Учитывая затемнение военного времени, прогулка была не такой уж легкой и безопасной. Льюис шел на север по улицам Лонгволл и Холивелл, «словно в темной комнате», с трудом соображая, где находится. Полегче стало, когда он миновал колледж Кибл, и наконец он добрался до дома 20 по улице Нортмур. Мужчины провели вечер, «угощаясь джином с лаймовым соком» и обсуждая «нового хоббита» Толкина и «Страдание» Льюиса[444]. Около полуночи Льюис двинулся в обратный путь в Магдален-колледж — вышла луна и обратный путь оказался намного легче.

В начале 1944 года Толкин снова застрял. Снова, как Ниггл, он утонул в деталях и утратил веру как в этот проект, так и в собственные силы. Поразителен контраст между ним и Льюисом в эту пору. Льюис — главным образом рассказчик, образы Нарнии сами приходили к нему и направляли его перо. Писал он легко и не слишком волновался по поводу возникавших в «Хрониках Нарнии» противоречий и непоследовательностей. Хотя рассказчиком был и Толкин, он с большей ответственностью подходил к своей роли «сотворца», изобретал сложные сюжеты и языки, населял свою трилогию персонажами, чьи корни уходили глубоко в историю Средиземья.

В итоге Толкин взвалил на себя непосильное бремя, поддерживая и выверяя полное соответствие всех реалий, добиваясь того, чтобы сложная и подробно им расписанная предыстория совпадала с повествованием в книге. Каждый лист на его «дереве» должен был быть идеальным, но это означало, что требование последовательности берет верх над воображением и творчеством. Собственный сложный мир сделался для Толкина ловушкой, и автор не мог довершить начатое, потому что все время выправлял уже написанное. Перфекционизм совершенно задавил в нем творческое начало.

Однако поворотным моментом стал обед с Льюисом 29 марта 1944 года. Хотя в переписке Льюиса нет упоминаний или подробностей этой встречи, именно она вдохнула в Толкина энергию и энтузиазм. Отныне Толкин регулярно читал Льюису новые главы (для этого они встречались с глазу на глаз по понедельникам), и его ободряла реакция Льюиса — порой Льюис бывал растроган до слез[445]. Чуть позже главы трилогии зачитывались и на собраниях инклингов и нередко удостаивались хвалы от многих членов кружка. От многих, но не от всех. Хьюго Дайсон невзлюбил «Властелина колец» и регулярно мешал Толкину его читать. Льюису приходилось вмешиваться и одергивать его: «Заткнись, Хьюго! Толлерс, валяй дальше».

Если бы мы писали биографию Толкина, стоило бы намного подробнее рассказать о происхождении и развитии текста «Властелина колец». Но поскольку эта книга посвящена Льюису, нам важно было показать, как Льюис охотно и преданно помогал в работе своим друзьям, а не только друзья помогали ему. Мы уже говорили о том, как инклинги обсуждали идеи, легшие в основу «Страдания», книги, с которой началось восхождение Льюиса к славе и популярности христианского апологета. Что же это за книга и как она была написана?

«Страдание» стало первым опубликованным трактатом Льюиса в жанре апологетики. «Христианская апологетика» для Льюиса подразумевала выявление и изучение тех проблем и вопросов, с которыми обычные люди сталкиваются на пути к христианской вере: апологет брался ответить на эти вопросы, а также показать способность христианской веры объяснять то, что нуждалось в интеллектуальном объяснении, и утолять глубочайшие желания человеческого сердца. Самая знаменитая фраза этой книги порой заслоняет от нас мощь ее аргументации: «Господь говорит с нами тихо, доставляя нам радость, беседует с нами голосом совести и кричит, попуская страдания. Страдание — мегафон Божий»[446]. Хотя для трактата в целом эта мысль не является главной, ее зачастую неверно подают как основной принцип и подход Льюиса.

В начале книги Льюис возвращается памятью к тому периоду своей жизни, когда он был атеистом, — поскольку он считает, что предостеречь людей возможно лишь от того, что ты сам прежде любил[447]. В этой вводной главе мы находим множество намеков на темы, которые уже затрагивались в «Плененных духах» и «Даймере», но оставались без ответа — это проблема человеческого страдания перед лицом небес, которые кажутся глухими, когда Бог молчит. Льюис рисует вселенную, какой она представлялась ему когда-то — бессмысленная тьма и холод, несчастья, страдания. Цивилизации расцветают и исчезают, род человеческий наука обрекла на исчезновение, и вселенная тоже в конце концов погибнет. Заговорив вновь тем голосом, который был ему свойствен двадцатью годами ранее, он завершает это рассуждение словами атеиста: «Я не верю, что все это сотворил добрый и всемогущий дух. Или духа такого нет вообще, или он безразличен к добру и злу, или он просто зол»[448].

Но так ли все просто? — задает он тут же вопрос. «Если мир так плох, почему люди решили, что его создал мудрый Творец?» А затем от доказательств внутренней обоснованности веры Льюис переходит к проблеме страдания: «Если Господь благ, Он хочет счастья Своим созданиям, а если Он всемогущ, Он может все, что хочет. Однако создания Его несчастливы. Значит, Бог недостаточно благ или недостаточно могуществен»[449]. Но Льюис пускает в ход излюбленный сократический метод: термины, прозвучавшие в этой фразе, — «благ», «всемогущ», «счастлив» — нуждаются в тщательном исследовании. Пока они используются в повседневном значении, проблема и впрямь неразрешима. Но если настоящее их значение не таково? Может быть, надо всмотреться в подлинный смысл этих слов — и тогда все остальное тоже предстанет иным в их свете?

По мнению Льюиса, люди часто смешивают понятия «благ» и «добр» и потому рассматривают проблему в неверном ракурсе. «Благость Бога» означает, что мы должны видеть в себе подлинные объекты его любви, а не объекты равнодушного проекта всеобщего благоденствия. Есть четыре способа представить себе любовь Бога к нам, рассуждает Льюис: любовь художника к тому, что он сотворил; любовь человека к животному; любовь отца к сыну и любовь мужчины к женщине. Исследовав концепцию любви Бога к человечеству, Льюис выражает удивление, «почему создания (тем более такие, как мы) столь ценны в очах Божьих». Наша беда в том, что мы хотим, чтобы нас оставили в покое, а не чтобы нас так страстно любили. «Мы хотели, чтобы Бог нас любил, — вот Он и любит нас»[450].

Все эти концепции нужно формулировать в терминах христианского богословия, а оно для Льюиса, как прежде для Августина и Мильтона, включало признание греховности и мятежности человека. Собственный духовный путь Льюиса, в котором главной вехой стало преодоление упорного стремления к независимости, постоянно сказывается в этом анализе. Некоторые пункты ложатся, с точки зрения Льюиса, так удачно, что он даже не видит нужды подробнее разъяснять их читателям. Этим, вероятно, объясняются перебои аргументации, внезапные перемены темпа и настроения, срезание логических углов и прыжки воображения там, где мы бы ожидали увидеть мост из рациональных доводов.

И далее Льюис совершает, по существу, христологический ход, на который намекает уже эпиграф ко всему труду — цитата из Джорджа Макдональда: «Сын Божий страдал до смерти не для того, чтобы мы не страдали, но для того, чтобы страдания наши стали такими, как у Него». Воплощение Бога во Христе, уверен Льюис, находится и в средоточии христианского ответа на проблему боли:

В одном из следующих разделов книги Льюис размышляет об уроках, которые можно извлечь из страдания. Это не защита Бога перед лицом человеческого страдания, а попытка задать вопрос, как нам иметь дело со страданием. Боль может указать нам, где сделан неверный выбор, что мы сделали плохого. Она способна напомнить нам, как хрупка и преходяща наша жизнь, поставить под сомнение уверенность, будто мы можем и сами обойтись. Итак, боль разрушает иллюзию, что «все хорошо», «боль срывает покров, водружает флаг истины в крепости мятежной души». И еще боль помогает нам делать верный выбор. Можно было бы истолковать это в том смысле, что боль — некий «моральный инструмент», который делает нас лучше (позднее оксфордский коллега Остин Фаррер довольно странным образом критиковал Льюиса именно за это), но контекст подсказывает иное истолкование.

Трактат Льюиса за многое можно похвалить, не в последнюю очередь за элегантность стиля, ясность изложения, сократический анализ концепций, подводящий к формулировке «проблемы боли». Но читатель остается в недоумении: существует ли разрыв между интеллектом и эмоциями. В письме брату Уорни, отправленном во время работы над книгой, Льюис высказывает предположение, что опыт боли в «реальной жизни» никак не соотносится с чисто интеллектуальной проблемой, которую он обсуждает:

Льюис, по-видимому, утверждает здесь, что физический опыт боли нерелевантен для разговора о ее значении. Интеллектуальная мысль отрывается от мира непосредственного опыта. Это странное заявление, отражающее не менее странную мысль. Сугубо интеллектуальный подход Льюиса к проблеме боли, кажется, полностью отделяется от переживания боли. И что будет, если Льюис сам окажется страдающим или будет свидетелем страдания другого, близкого человека, чью боль он ощущает как собственную? Здесь «Страдание» закладывает основы той эмоциональной бури, которая разразится в «Исследуя скорбь». Но к этому вопросу мы еще вернемся.

Трактат «Страдание», вышедший с посвящением инклингам, постепенно стал восприниматься как классический христианский ответ на проблему боли. Изъяны этого сочинения тоже хорошо известны — избыточная уверенность, упрощения и умолчания. И тем не менее многие читатели расслышали голос, сочувственный к их проблемам, предлагающий убедительные ответы. Эта книга привлекла к Льюису множество поклонников, и хотя еще не сделала его знаменитым, но это было важное звено в цепи, которая вскоре привела и к славе. А Льюис был достаточно мудр, чтобы знать, как опасна слава.

Мог ли он предвидеть такое развитие событий? И что важнее — боялся ли он славы? Готов ли был совладать с надвигавшимся на него статусом знаменитости или же думал, что этот статус сокрушит его в «оргии эгоизма»? Одна важная перемена в личной жизни Льюиса того времени, вероятно, связана с этой тревогой.

В 1941 году Льюис написал отцу Уолтеру Адамсу (1869–1952), священнику Англиканской (Высокой) церкви с репутацией замечательного духовного руководителя и исповедника, прося его о наставничестве и духовной помощи. Адамс жил в общине Евангелиста Иоанна (в обиходе «Отцы из Коули»), в десяти минутах пешком от Магдален.

В начале 1930-х Льюис называл Гривза своим «единственным отцом-исповедником»[453]. Эта фраза, написанная, вероятно, еще до обращения, свидетельствует о давней привычке Льюиса делиться с Гривзом теми личными и внутренними переживаниями, которые, как он думал, он не мог бы доверить никому другому. Но по мере того как в жизни Льюиса все большее место занимало христианство, он, видимо, стал ощущать необходимость в ином доверенном лице, более профессионально разбирающемся в духовных делах. Гривз, насколько можно понять, так никогда и не узнал о появлении Адамса[454].

Впервые Льюис отправился на исповедь к Адамсу в конце октября 1941 года, обеспокоенный той самой «оргией эгоизма»[455]. С тех пор они встречались еженедельно по пятницам. О содержании их бесед нам неизвестно почти ничего, кроме постоянного совета Адамса о «трех терпениях» — «терпении перед Богом, терпении по отношению к ближнему и к самому себе»[456].

Адамс оказал сильное и непоказное влияние на Льюиса, уведя его из Низкой церкви, к которой он тяготел как человек, воспитанный в Церкви Ирландии, и помог ему обнаружить важную роль литургии и регулярного чтения Псалтири как опоры личной веры[457]. Льюис с самого начала дал понять, что для него Адамс «слишком близок к Риму» и он «на некоторых путях не сможет следовать за ним»[458]. Но это не помешало Адамсу стать для Льюиса еще одним другом-критиком, причем в духовной сфере: его роль не бросалась в глаза, но именно он помог Льюису справиться сначала со славой, а потом с ее последствиями.

Война внесла изменения во многие британские институты, в том числе и в работу государственного радиовещания, British Broadcasting Corporation (BBC). К середине 1940 года стало понятно, что BBC предстоит сыграть ключевую роль в укреплении национального духа. Дефицит газет привел к тому, что все больше людей обращалось к радио в поисках информации или развлечения. 1 сентября 1939 года корпорация BBC прекратила региональное вещание[459] и бросила все силы на единую общенациональную радиовещательную службу, которую мы привыкли называть «Home Service». Одним из важных элементов созидаемого общенационального духа признавалась религия, и BBC сочла своим долгом обеспечить слушателям в самые темные моменты войны и религиозное наставление, и утешение.

Усиление роли радио привело к тому, что голоса некоторых ведущих сделались во время войны чрезвычайно популярными и узнаваемыми. К. Г. Миддлтон (1886–1945) был на BBC «голосом садоводства» и написал бестселлер военного времени «Копаем ради победы» (Digging for Victory). Доктор Чарлз Хилл (1904–1989), «радиодоктор», стал «голосом медицины». Однако недоставало «голоса веры» — разумного, увлекательного и авторитетного, который бы внушал доверие и пробуждал любовь.

Нужда в таком голосе была отчаянная. Отчасти для того, чтобы заполнить программу, Отдел религиозных программ BBC решил запустить новую серию радиобесед на религиозные темы. Но кто будет их вести? В начале 1941 года Джеймс Уэлш, редактор BBC, отвечавший за подбор новых талантов, принялся искать человека, способного обсуждать во время войны духовные переживания и тревоги британцев. Задача оказалась не из легких.

Трудность заключалась в том числе и в тех трениях, которые обнаружились между радиокомпанией и руководством различных христианских церквей[460]. BBC позиционировала себя как общенациональная радиокомпания, обращающаяся ко всему народу, а не как голос государственной Англиканской церкви. Церкви стремились оградить свои интересы, их интересовал собственный статус, численность паствы. И хотя на радио охотно приглашали известных представителей государственной церкви, таких как Уильям Темпл (1881–1944), архиепископ Кентерберийский, стало ясно, что BBC хотелось бы видеть у себя людей, не стоящих на платформе определенной деноминации, но представляющих общее видение веры всей нации в целом. Кто же мог выполнить такую задачу?

И тут Уэлшу в руки попала книга оксфордского преподавателя, да еще, на счастье, мирянина. Это и было «Страдание». Прочитанное ему понравилось. Льюис едва ли мог знать, что «просто христианство», которое он уже начал формулировать и отстаивать, хотя еще не дал ему этого имени, и есть как раз то, что требовалось радиокомпании[461]. Будучи мирянином, он находился вне структур церковной власти (и тем самым вне их междоусобиц). Уэлш заметил также, что Льюис хорошо владеет письменным языком. Но умеет ли он говорить? Как будет держаться перед микрофоном? Не окажется ли в итоге очередным громыхающим претенциозным «гласом веры», который одним своим тоном способен отпугнуть слушателей?

Выяснить это можно было только одним способом. Уэлш не был знаком с Льюисом, но решил пойти на риск. Он написал Льюису, выразил восхищение его трактатом и пригласил на BBC. Не согласится ли Льюис выступить с рассуждением на тему «Христианская вера с точки зрения мирянина?» Ему гарантирована «достаточно разумная аудитория более чем в миллион»[462].

Льюис отвечал с осторожностью. Он был бы не против подготовить серию таких бесед, однако придется подождать университетских каникул[463]. После этого Уэлш передал Льюиса своему коллеге Эрику Фенну (1899–1995) и далее переговоры вел он[464].

Тем временем Льюис оказался вовлечен в еще одну разновидность «работы на войну» — он выступал на базах Военно-воздушных сил по приглашению У. Р. Мэттьюса, настоятеля лондонского собора Св. Павла, который решил потратить имевшиеся в его распоряжении средства на оплату выездных лекторов. В тот момент британская авиация набирала в свои ряды лучшую молодежь страны, и Мэттьюс считал необходимым обеспечить этим юношам доступ к христианскому учению и наставлению. И он точно знал, кто ему нужен в качестве такого «странствующего проповедника» — он предложил на эту вакансию Льюиса.

Морис Эдвардс, главный капеллан Военно-воздушных сил, выслушал предложение Мэттьюса и поехал в Оксфорд, чтобы лично поговорить с Льюисом, хотя сам не был вполне уверен, что он — именно тот, кто им нужен. Льюис преподавал в знаменитейшем британском университете, справится ли он с «парнягами», которые бросили школу в шестнадцать лет и не собирались заниматься ничем «научным»? Вероятно, подобные опасения мог ощущать и Льюис. Тем не менее предложение он принял. Он счел, что будет полезно заняться переводом своих идей на «язык необразованных».

Первое выступление состоялось на тренировочной базе № 10, где авиация готовила экипажи для бомбардировщиков — в Абигдоне, примерно в пятнадцати минутах езды от Оксфорда. Впоследствии Льюис вспоминал этот эпизод довольно мрачно: «Насколько я могу судить, это был полный провал»[465]. На самом деле, это вовсе не было провалом: летчики попросили его продолжать. Постепенно Льюис научился корректировать свой стиль и словарь, подстраиваясь под нужды непривычной для него аудитории.

Рассуждения Льюиса о том, как оратор должен «усвоить язык аудитории», вошли в важное выступление перед священнослужителями и лидерами молодежи в Уэльсе в 1945 году. Эта лекция полна мудрых мыслей и открытий, явно доставшихся Льюису нелегким путем — через опыт собственных ошибок. Два пункта он выделяет как наиболее важные: нужно выяснить, как говорят простые люди, и излагать свои мысли в присущей им манере.

Нетрудно вообразить, как Льюис ввязался в полемику с твердолобыми, не терпящими ерунды, бойкими на язык будущими летчиками, увидел, как неуместен тут его академический стиль — и решил что-то срочно менять.

Эти правила, нелегким путем усвоенные во время лекций для будущих летчиков, Льюис применит на практике в своих радиобеседах.

Переговоры по подготовке серии радиобесед шли успешно. Как Льюис и просил, его выступления спланировали на август 1941 года, в разгар каникул, когда он мог полностью посвятить этой новой задаче все свои мысли и все свое время[468].

К середине мая Льюису удалось более-менее выработать подход к своим текстам для выступлений на радио. Они будут не евангелизирующими, но апологетическими, то есть приуготовляющими встречу слушателей с Евангелием, а не излагающими само евангельское учение. Это будет praeparatio evangelica, а не evangelium[469], постановил Льюис, то есть «попытка убедить людей в существовании морального закона, в том, что мы его постоянно нарушаем и что существование законодателя как минимум весьма вероятно»[470]. Но Льюису предстояло главное испытание: микрофон. Будет ли его голос хорошо звучать в эфире?

В мае 1941 года Льюис уселся перед микрофоном, чтобы пройти «проверку голоса» на BBC. Звук собственного голоса оказался для него, как он признавался, сюрпризом. «Я не был готов к тому, что этот голос мне совершенно незнаком»[471]. Но радиокомпания осталась довольна. Все были уверены, что никаких проблем с тем, чтобы разобрать слова Льюиса во время выступлений, не будет. Единственное, что не совсем устраивало — «оксфордский акцент», Льюиса просили его смягчить, но он ответил, что сам никакого акцента за собой не знает, да и если устранить одну особенность произношения, появится другая. Какой смысл так суетиться из-за «всего лишь привходящих явлений»[472]?

Но кое-какие перемены все же пришлось внести. Эрик Фенн счел предложенное Льюисом название серии бесед «скучноватым»[473]. В итоге договорились изменить название на «Внутри информации». Были назначены дни и темы четырех выступлений:

6 августа: «Простые приличия».

13 августа: «Законы научные и моральные».

20 августа: «Материализм и религия».

27 августа: «Что нам с этим делать»[474].

Но потом понадобились еще два изменения. Во-первых, Лесли Стэннард Хантер, епископ Шеффилдский, которому предстояло выступать с четырьмя проповедями после Льюиса, попросил отложить свое выступление на неделю. У BBC появлялся разрыв в уже наладившейся программе религиозных передач. Фенн пригласил Льюиса заполнить лакуну дополнительной пятой беседой. Понимая, что написать нечто новое Льюис не успеет, Фенн предложил посвятить эту беседу ответам на вопросы слушателей[475]. Льюис так и сделал.

И последнее изменение вновь затрагивало название бесед. «Внутри информации» было забраковано внутренним меморандумом BBC от июля как «не слишком уместное»[476]. После поспешных переговоров появилось название: «Добро и зло: путеводная нить к смыслу вселенной?»[477] Многие полагают, что этот окончательный вариант намного лучше всех предыдущих.

Сначала Льюис полностью написал текст бесед, затем отредактировал их вместе с продюсером Эриком Фенном. Иногда процесс редактирования приводил к напряжению между автором и тем, кто его правил, особенно если Льюису казалось, что Фенн внедряется в суть и смысл текста. Однако постепенно Льюис научился ценить опытное ухо Фенна: ведь в отличие от книги радиобеседа строится так, чтобы каждая фраза была понятна сразу, а Льюис еще не умел принимать это в расчет.

Первая беседа прошла в прямом эфире из Лондона в 19.45 в среду 6 августа 1941 года, сразу после пятнадцатиминутного выпуска новостей в 19.30. Любой работник радио знает, что «лучшее время», привлекающее больше всего слушателей, наступает после самых популярных передач, а во время войны огромную аудиторию собирали как раз выпуски новостей. Но если бы Льюис понадеялся, что его передача выиграет благодаря тому, что она следует за новостями, которые должны привлечь массы слушателей, он был бы разочарован: именно этот выпуск новостей был предназначен населению оккупированной нацистами Норвегии, где BBC ловили на длинных волнах 200 кГц. И шел он на норвежском языке.

Однако, несмотря на такое не слишком благоприятное начало, Льюис сумел привлечь и удержать достаточно большую аудиторию. Остальное, как говорится, история. Льюис сделался «голосом веры» для английского народа, эти радиобеседы приобрели статус классических. Фенн был в восторге от такого успеха. Разве что вторая беседа показалась ему несколько «сумбурной», но, даже делая это замечание, Фенн подсластил пилюлю и пригласил Льюиса выступить со второй серией лекций, для внутренних войск, по воскресеньям в январе и феврале 1942 года[478].

Эти беседы тоже прошли с огромным успехом. Прочитав черновые сценарии в декабре 1941 года, Фенн провозгласил их «первоклассными» и особенно хвалил «ясность» выражений и «неумолимость» аргументации[479]. Готовясь к этим беседам, Льюис пообщался с четырьмя «коллегами» по вере, чтобы удостовериться, что в самом деле может говорить от лица христианства в целом, а не только от себя самого. Эти четверо были Эрик Фенн (пресвитерианин), отец Беда Гриффитс (католик), Джозеф Доуэлл (методист) и оставшийся неизвестным представитель Англиканской церкви, возможно, Остин Фаррер, который к тому времени перешел на работу в Оксфорд.

Так на наших глазах воплощается льюисовская идея «просто христианства» — единого, неклерикального, выходящего за пределы деноминаций понимания христианской веры[480]. Но даже на этом этапе было очевидно, что представления Льюиса о христианстве довольно-таки индивидуалистичны, чтобы не сказать изоляционны. В них практически не отводилось места церкви, общине верных или отношениям христианства с обществом. Льюис описывал христианство как систему, формирующую образ мыслей отдельного человека, а следовательно, и его поведение, но он словно бы не видит, как христианство проявляет себя в жизни церковной общины. Льюис прекрасно умел рассуждать о грехе, естественном законе и Воплощении. Но он почти ничего не мог сказать об институте Церкви — это с особой озабоченностью отмечали многие слушатели-католики[481].

В этих беседах Льюис переходит от осторожного исследования интеллектуальной обоснованности веры к более обязующей формулировке «во что верят христиане». Новая серия бесед спровоцировала поток писем от читателей, с которым Льюису было трудно справляться, в том числе потому, что и самые восторженные поклонники и самые требовательные критики, похоже, ожидали немедленного и чрезвычайно подробного личного ответа на свои послания.

13 июля 1942 года Джеффри Блес опубликовал первые два цикла бесед под общим названием «Радиовыступления». Льюис снабдил эту книгу коротким предисловием, сократив для этой цели вступление к речи 11 января 1942 года, когда в начале нового цикла представлялся слушателям:

За этим предуведомлением последовал цикл из восьми бесед, которые на этот раз передавались по каналу, предназначенному для военнослужащих (BBC Forces’ Network)[483].Благодаря опыту выступлений на тренировочных авиабазах Льюис теперь гораздо точнее подстраивал свои беседы к уровню, соответствующему потребностям и возможностям аудитории. Неделю перед первой беседой он провел на базе в Корнуолле. Новый цикл был посвящен теме «христианского поведения» и проходил по воскресеньям восемь недель подряд с 20 сентября по 8 ноября 1942 года. Правда, возникла проблема: Льюис полагал, что беседы нового цикла будут такой же продолжительности, как и раньше, то есть по пятнадцать минут. Соответственно, он подготовил тексты — и тут выяснилось, что на этот раз ему предоставляется всего десять минут на выпуск[484]. Понадобились серьезные сокращения: с 1800 слов на выступление до 1200.

Наконец, после многочисленных просьб продолжить радиопередачи Льюис согласился провести четвертый цикл (из семи бесед) на канале для внутренних войск с 22 февраля по 4 апреля 1944 года. На этот раз ему удалось записать три беседы заранее, и каждая из них через два дня после выхода публиковалась в еженедельнике BBC The Listener. Льюис попросил записывать беседы заранее, потому что в эфир они выходили в 22.20, и он не успевал бы вернуться в Оксфорд после передачи.

Радиобеседы сделали Льюиса знаменитостью общенационального масштаба. Реакции слушателей бывали самыми разными, от восторженного поклонения до сугубого презрения. Но как Льюис говорил Фенну, то была реакция на основную тему его выступлений, а не на самого выступающего. «Старая история, не правда ли: тут или любовь, или ненависть»[485].

Четыре серии радиобесед Льюиса будут позднее переработаны в ставший классическим труд «Просто христианство» (1952), который сохранил многое от структуры, содержания и тона первоначального радиосценария. Теперь «Просто христианство» считается лучшим трудом Льюиса в сфере христианской апологетики. Учитывая важность этой книги, мы поговорим о ней подробнее в следующей главе, но сначала разберем другое популярное сочинение, которое привлекло к Льюису еще более широкую аудиторию в Великобритании и с триумфом привело его к американским читателям: пародию на бесовские наставления под названием «Письма Баламута».

Радиопередачи военного времени принесли Льюису общенациональную славу, его голос стал одним из самых узнаваемых в Великобритании. Параллельно со сценариями этих радиобесед Льюис уже трудился над другим замыслом — тем, который сделает его знаменитым не только в родной стране, но и во всем мире. Вдохновение посетило его в июле 1940 года, когда Льюис слушал чрезвычайно скучную проповедь в церкви Св. Троицы в Хидингтон-кварри:

Он с энтузиазмом писал брату, который к тому времени благополучно пережил эвакуацию из Дюнкерка и вернулся в Англию, об этой идее, с наслаждением перечисляя основные мысли, которые вложит в эту книгу. Пожилого дьявола в отставке он назовет Баламутом (Screwtape).

Позднее Льюис утверждал, что «никакая другая книга не далась ему так легко»[487]. Тридцать одно письмо, по одному на каждый день месяца, начали выходить в церковном еженедельнике The Guardian (не путать с одноименной крупной британской газетой) 2 мая 1941 года.

Письма изображают ад как насквозь бюрократизированную институцию (возможно, Льюис опасался, как бы в нечто подобное не превратился Оксфорд). Льюису казалось вполне естественным описывать мир чертей как полицейское государство или как омерзительный концерн. Он с удовольствием продумывал советы, которые опытный Баламут мог бы давать юному Гнусику (Wormwood) насчет мер, с помощью которых «пациента» надежнее всего можно уберечь от Врага (собственно, Христа). В письмах множество проницательных наблюдений (особенно насчет условий военного времени), встречаются и жестокие карикатуры на определенные типы людей, неприятных Льюису, и проступает уже более глубокий слой мыслей о том, как с позиции религии подходить к тайнам и загадкам жизни.

Как нам читать «Баламута» и не слишком ли много мы в него вчитываем? Выплескивает ли автор здесь возмущение нарастающим деспотизмом миссис Мур — чувство, которое он никогда не осмелится выразить открыто? К примеру, один из «пациентов» Гнусика — старуха, терроризирующая прислугу. К числу ее многочисленных слабостей относится «изысканный вкус»: что бы ей ни предлагали, ей «ничего не надо, кроме чашечки чая, не крепкого, но и не слишком жидкого, и малюсенького хрустящего греночка…»[488]. Но ни родные, ни горничная не могут сделать все «как надо», чего-то ей всегда недостает, что-то всегда не так, и тех, кто разочаровал старушенцию, ждет расправа. Мы знаем, что в ту пору Льюиса уже всерьез беспокоила требовательность и придирчивость миссис Мур. Можно ли предположить, что его тревоги отразились в этой книге?

Льюис постоянно утверждает, что литература способна представить нам все в новом свете. «Письма Баламута» — новый способ представить традиционное и здравое духовное наставление, подав его в чрезвычайно оригинальной упаковке. И если осторожные проповедники отговаривали паству полагаться на чувства, Льюис переворачивает эту мысль — его Баламут советует ученику работать с чувствами «пациента», пусть он «почувствует» невозможность, ложность христианства. Новаторская в этой книге не идея, но перспектива, внутри которой Льюис ее излагает. В совокупности духовная зоркость Льюиса и новая манера подачи обеспечили «Баламуту» широкую и благодарную аудиторию.

Эшли Сэмпсон читал публиковавшиеся в The Guardian письма и привлек к ним внимание издателя Джеффри Блеса, который предложил издать все письма вместе одной книгой. «Письма Баламута» вышли в феврале 1942 года с посвящением Дж. Р. Р. Толкину и сделались бестселлером военного времени. (Толкин, кстати говоря, не слишком обрадовался тому, что получил в дар такое легковесное произведение, тем более когда выяснилось, что сам Льюис не слишком-то эту свою выдумку ценил[489].)

«Письма Баламута» утвердили репутацию Льюиса как популярного христианского богослова, человека, способного разумно и понятно излагать широкой читательской аудитории основные темы христианства. В июле 1943 года Оливер Чейз Квик (1885–1944), королевский профессор богословия Оксфордского университета, обратился к архиепископу Кентерберийскому Уильяму Темплу с предложением присвоить Льюису степень доктора богословия — высшее ученое звание, какое присваивал Оксфордский университет — в знак признания важности теологических работ Льюиса. Квик утверждал, что Льюис, наряду с Дороти Сэйерс, — один из немногих в Британии авторов, способных «представить обычным людям разумную и ортодоксальную версию христианства»[490]. Эта переписка между главным богословом Оксфордского университета и главой Англиканской церкви свидетельствует о том уважении, какое Льюис снискал в наиболее влиятельных академических и церковных кругах Британии.

Год спустя «Письма Баламута» были опубликованы в США, и Льюис взлетел к вершинам славы — ситуация, к которой он был вовсе не подготовлен. Наконец-то появилась просвещенная, живая, умная, образная и притом насквозь ортодоксальная книга, «яркая и отрадная новая звезда на блеклом небосводе», как выразился один американский обозреватель. Америка жаждала узнать больше об этой новой богословской звезде. Ранние книги Льюиса срочно переиздавали по ту сторону Атлантики. Нью-йоркское отделение BBC обратилось в лондонскую штаб-квартиру с предложением предоставить Льюису эфир, учитывая «существенный интерес», вызванный его «новым подходом к проблемам религии»[491].

И неудивительно, что первое серьезное исследование о Льюисе было написано американским ученым. Первую диссертацию по книгам Льюиса защитил в 1948 году Эдгар У. Босс в Северной баптистской семинарии города Чикаго. Годом позже в Нью-Йорке был опубликован основополагающий труд Чэда Уолша «К. С. Льюис: апостол скептиков» (C. S. Lewis: Apostle to the Skeptics).

Но репутации Льюиса в Оксфорде эта слава не пошла впрок. Он имел неосторожность обозначить себя на титульном листе «Баламута» как «член Магдален-колледжа, Оксфорд», и в преподавательской гостиной Магдален начались ропот и недовольство тем, что подобные популяризаторские книги снижают ценность академического знания. Этой книгой Льюис завоевал сердца и умы многих читателей, но и оттолкнул от себя тех, без чьей поддержки он едва ли мог в будущем рассчитывать на кафедру в Оксфорде.

Той слегка отредактированной версией своих радиобесед, которая была издана во время войны, Льюис остался не совсем доволен. Эти беседы были собраны в три брошюры: «В защиту христианства» (The Case for Christianity, 1942), «Христианское поведение» (Christian Behaviour, 1943) и «За пределами личности» (Beyond Personality, 1944). Льюис считал, что этим текстам нужно придать большую ясность выражения и более внятное единство, иначе они воспринимались читателями как отдельные произведения, а не как стадии последовательного рассуждения. К тому же один цикл бесед вовсе не был опубликован. Постепенно Льюис начал обдумывать единую книгу, которая представляла бы последовательное изложение христианской позиции с учетом всего материала, использованного в четырех циклах радиобесед. «Просто христианство» — окончательный итог этих бесед военного времени — теперь считается наиболее значимой работой Льюиса в области христианского богословия. Хотя этот труд был опубликован только в 1952 году, он явно представляет собой отредактированную версию материалов военного времени, а потому и нам имеет смысл обсудить эту книгу сейчас, а не позже.

Льюиса часто (и вполне справедливо) критикуют за странные названия книг. Его шедевр «Пока мы лиц не обрели» (Till We Have Faces, 1956), к примеру, поначалу именовался «Босолицые» (Bareface). Но для итогового тома на основе четырех циклов радиобесед он придумал идеальное название, отказавшись от каких-либо намеков на происхождение этого текста и полностью сосредоточив внимание на основной теме. И читателей заголовок «Просто христианство» не мог не заинтриговать. Но что же Льюис под ним подразумевал и почему выбрал именно его?

Само выражение Льюис позаимствовал у Ричарда Бакстера (1615–1691), пуританского автора, входившего в его обширный круг чтения английской литературы. В 1944 году Льюис писал, что лучшим противоядием от богословских ошибок, которыми пестрят книги последнего времени, стал бы «общий стандарт простого, серединного христианства („просто христианства“, как называл это Бакстер), на фоне которого современные споры встали бы на свое место»[492].

А что же подразумевал под этим своеобразным выражением сам Бакстер? В XVII веке, в эпоху яростных религиозных споров, переросших в насилие — включая Гражданскую войну и казнь короля Карла I, — Бакстер пришел к выводу, что богословские и религиозные ярлыки искажают христианскую веру и наносят ей ущерб. В позднем своем труде «Церковная история правления епископов и их соборов» (Church History of the Government of Bishops and Their Councils, 1681) Бакстер протестовал против тех разделений, к которым приводят религиозные споры. Он верил в «просто христианство, символ веры и Писание»[493] и желал остаться в памяти людей как «просто христианин», приравнивая «просто христианство» к «вселенскому христианству», то есть единому пониманию христианской веры, неоскверненному противоречиями и богословскими партиями.

Трудно сказать, как и когда Льюис наткнулся на эту формулировку Бакстера. Мне не попадалось других упоминаний этого выражения Бакстера у Льюиса до Второй мировой войны. Тем не менее, «просто христианство» явно соответствует собственному пониманию Льюисом того, как выглядит фундаментальная христианская ортодоксия, избавленная от всего, что привносят в нее разделения на деноминации и борьба их интересов. Именно это, как полагал Льюис, воплощает в себе Церковь Англии — не узкая деноминация «англиканства» (к нему Льюис не питал особых симпатий), но историческая и ортодоксальная христианская вера в том виде, в каком она была воспринята Англией (это как раз вызывало его восхищение). Как справедливо указывал Льюис, Ричард Хукер (1554–1600), считающийся одним из главных идеологов создания Церкви Англии, «слыхом не слыхал о религии, именуемой англиканством»[494].

При этом Льюис безусловно признавал и уважал существование различных христианских деноминаций, включая собственную Церковь Англии, однако настаивал на том, что каждая деноминация представляет собой особое проявление чего-то более общего и фундаментального — «просто христианства». И такое «просто христианство» — идеал, который требует воплощения в какой-либо конфессии, чтобы стать поистине действующим. Эту идею Льюис проиллюстрировал аналогией, которая превосходно выдержала испытание временем:

Эта аналогия помогает нам постичь основную мысль, на которой Льюис делает упор: существует некая фундаментальная и выходящая за пределы всяких деноминаций форма христианства, которую следует ценить и обращаться к ней как к источнику христианской апологетики, однако для того, чтобы стать или быть христианином, требуется приверженность конкретной форме этого базового христианства. «Просто христианство» обладает правом первородства по сравнению с конкретными деноминациями, однако они необходимы для христианской жизни. Льюис не предлагает нам «просто христианство» в качестве единственной аутентичной формы христианства — скорее он говорит о том, что «просто христианство» лежит в основе всех многообразных конфессий и питает их.

Такое «просто христианство» Льюис и хотел разъяснить и защитить в своем апологетическом труде. В лекции 1945 года «Христианская апологетика» Льюис подчеркивал, что задача апологета заключается не в отстаивании той деноминации, к которой он принадлежит, и не в защите своих личных богословских построений, но в том, чтобы говорить о самой христианской вере. Именно ясно выраженная преданность Льюиса такой форме христианства сделала его столь выдающейся и привлекательной фигурой для всего мирового христианского сообщества.

Льюис предстает перед читателями «просто христианином», чьи рассуждения каждый может использовать внутри собственной деноминации и применить к своим конкретным вопросам или же объявлять и отстаивать их как двери в собственную «комнату», где ждут «камины, стулья и пища». Льюис — апологет христианства, он был бы возмущен, если бы его назвали апологетом англиканства, как потому, что чурался споров между конфессиями, так и потому, что считал неверным распространять понятие «Церкви Англии» и превращать его в глобальное «англиканство».

Трактаты Льюиса, в особенности «Просто христианство», не обнаруживают желания входить в межконфессиональные разногласия, будь то споры о крещении, о епископате или о Библии. Льюис считал, что подобные споры не должны заслонять от нас большей картины — великого христианского видения реальности, выходящего за пределы разногласий между деноминациями. Такая глубина и такой охват его видения христианства привлекли в США множество читателей как из числа протестантов, так и среди католиков.

Есть доказательства того, что подобный подход окончательно развился в начале 1940-х годов. В сентябре 1942 года, побывав в Ньюквее (Корнуолл), Льюис приобрел экземпляр трактата декана У. Р. Инджа о протестантизме. Одна фраза в этой книге явно остановила на себе его взгляд — она жирно подчеркнута Льюисом: «Строительные леса простой и подлинной христианской веры»[496]. Эта формула полностью передает представление Льюиса о «просто христианстве».

И Льюис не был одинок в ту пору в своем желании защитить исконную форму христианства без конфессионального педантизма и мелочной придирчивости. В 1941 году Дороти Сэйерс, мирянка и прихожанка Англиканской церкви, как и Льюис, развивала аналогичную мысль. Эта исконная форма в конце концов затонула, скрывшись от нас под хитросплетениями деноминаций, их ссор и разногласий[497]. Льюису удалось игнорировать эти раздоры, обратившись через головы лидеров разных церквей напрямую к обычным христианам. И обычные христиане внимали ему так, как не слушали никого другого.

Как же Льюис подошел к защите «просто христианства»? Апологетическая стратегия в этом трактате довольно сложна, возможно, в том числе и потому, что под обложкой единой книги оказались четыре разных цикла радиобесед. Бросается в глаза тот факт, что «Просто христианство» начинается вовсе не с каких-либо основ христианства, исключительно христианских предпосылок. Льюис не называет какие-либо христианские доктрины, которые вызывают у людей затруднения, чтобы далее отстаивать именно их — он начинает с человеческого опыта и показывает, как все в нашем опыте, по-видимому, сводится к некоторым ключевым идеям — таким, как представление о Законодателе, — а уж потом это представление соотносит с христианской верой.

«Просто христианство» не ставит себе целью приводить рациональные, дедуктивные доказательства в пользу бытия Бога. Как проницательно заметил Остин Фаррер по поводу «Страдания», Льюис «создает впечатление, будто мы выслушиваем аргументы», а на самом деле «нам предъявляется видение, и это видение покоряет нас»[498]. Такое видение обращено к тоске любого человека по истине, красоте и благу. Заслуга Льюиса в том и заключается, что он объяснил нам, как наши наблюдения и наш опыт «совпадают» с идеей Бога. Он не строит цепочку доказательств, но делает так, что мы сами приходим к нужному выводу.

Христианство для Льюиса — «большая картина», где все нити опыта и наблюдений сплетаются в сложный и убедительный узор. Первая часть трактата озаглавлена «Добро и зло как путеводная нить к пониманию вселенной». Важно отметить этот тщательно выбранный термин нить. Льюис уверен, что мир полон «путеводных нитей», ни одна из которых сама по себе не служит окончательным доказательством, но в совокупности они приведут нас к вере. Из таких нитей состоит великий узор Вселенной.

«Просто христианство» открывается — как и те радиопередачи, по которым оно написано — приглашением присмотреться к спору двух человек. Любая попытка определить, кто прав, а кто заблуждается, по словам Льюиса, опирается на признание нормы, некоего стандарта, который обе стороны этого спора признают как авторитетный и обязательный. Развивая аргументацию, Льюис утверждает, что все мы сознаем присутствие чего-то «высшего», объективной нормы, к которой апеллируют все люди, ожидая также и от других ее соблюдения, реального, не изобретенного людьми закона, о котором мы все знаем[499].

Если Бог существует, он обеспечивает более прочное основание для нашего глубоко укорененного инстинкта, подсказывающего, что объективные моральные ценности существуют и на этом можно строить защиту против безответственных утверждений этического релятивизма:

Хотя этот закон известен всем, никто из нас не способен вполне соответствовать ему в жизни. Льюис предполагает, что основа ясного представления о себе и о мире, где мы живем, — наше знание морального закона и сознание нашей неспособности соблюдать его[501]. Это сознание пробуждает в человеке подозрение: «Что-то руководит мирозданием и проявляется во мне как закон, который побуждает меня творить добро и испытывать угрызения совести, если я содеял зло»[502]. Льюис считает, что именно это указывает на существование разума, который направляет и упорядочивает Вселенную.

Вторая линия аргументации затрагивает наш опыт желания. Этот подход Льюис ранее применил в университетской проповеди «Бремя славы», которую читал в Оксфорде 8 июня 1941 года. Льюис переработал это рассуждение в радиобеседе, сделав его более удобным для понимания. Вкратце это рассуждение можно изложить так: мы все тоскуем по чему-то, а когда нам удается этого достичь или этим завладеть, наши надежды оказываются разбиты и посрамлены. «Сначала, когда наша мечта осуществится, нам кажется, что мы ухватили жар-птицу за яркое ее оперение, но она тут же ускользает от нас»[503]. Как же понять это общее для человечества состояние?

Сначала Льюис обозначает две возможности, которые сам он явно считает неподходящими: либо считать, что разочарование вызвано поисками не в том месте, либо решить, что дальнейшие поиски лишь усугубят разочарование, а потому не стоит и пытаться искать что-то лучшее, чем этот мир. Но есть, говорит Льюис, и третий путь — признать земные чаяния лишь «копией, эхом или несовершенным отражением» истинного нашего отечества[504].

И далее Льюис развивает «аргумент от желания», утверждая, что всякому естественному желанию соответствует определенный объект и желание будет утолено лишь приобретением этого объекта или переживанием вожделенного опыта. А поскольку естественное желание трансцендентной полноты не может быть утолено ничем в нынешнем мире, остается лишь предположить, что оно утоляется чем-то за пределами этого мира, в том мире, на который нам указывает нынешний порядок вещей.

Льюис доказывает, что христианская вера истолковывает это стремление как ключ к истинной цели человеческой природы. Бог — конечная цель человеческой души, единственный источник человеческого счастья и радости. Подобно тому как физический голод указывает на существование реальной человеческой потребности — той, которая удовлетворяется пищей, — так и этот духовный голод указывает на столь же реальную потребность, утоляемую Богом. «И если я нахожу в себе такое желание, которое ничто в этом мире не способно удовлетворить, это, вероятнее всего, объясняется тем, что я был создан для другого мира»[505].Большинство людей, утверждает Льюис, знакомы с этим глубоким внутренним томлением, которое не утоляется ничем преходящим или сотворенным. И это чувство, как и различение добра и зла, служит «путеводной нитью» к смыслу вселенной.

Может показаться, будто Льюис представляет христианство в терминах «правил» и «законов», оставляя в стороне центральные темы этой религии — любовь к Богу и личное преображение. Но на самом деле это не так. В исследовании «Потерянного рая» Льюис говорит, что понимание добродетели формируется нашим видением реальности. Не следует думать, будто «поэт насаждает правила, тогда как на самом деле он зачарован совершенством»[506]. Льюис верит, что любовь к Богу вынуждает нас перестраивать свое поведение в свете того видения Бога, которое даруется нам верой и которое мы пытаемся воплотить в наших поступках.

И в аргументации от этики, и в аргументации от желания Льюис апеллирует к способности христианства «вмещать» и «прилаживать» наши наблюдения и опыт. Такой подход неразрывно связан с апологетическим методом Льюиса именно потому, что сам Льюис обрел в нем самый убедительный и полезный инструмент для извлечения смысла. Христианская вера снабжает нас картой, которая, как выяснилось, отлично совпадает с тем, что мы видим вокруг и ощущаем в себе.

«Смыслообразование», по Льюису, которое предлагает христианское видение реальности, заключается в умении обнаружить гармонию между теорией и тем, каким предстает перед нами этот мир. Именно поэтому на Льюиса произвело сильное впечатление то христианское истолкование истории, которое Г. К. Честертон разворачивает в «Вечном человеке» (1925): ему казалось, что таким образом реальные события обретают смысл. Хотя в опубликованных трудах Льюиса до странности мало музыкальных аналогий, мы все же вправе сказать, что его подход помогает верующему расслышать гармонию космоса и осознать, как все детали совпадают эстетически — хотя, конечно, останется еще немало логических вопросов, которые требуется увязать.

Льюис часто подчеркивает, что его собственное обращение было в основном «интеллектуальным» или «философским», и это-де подтверждает способность христианства придавать реальности и рациональный, и питающий воображение смысл. Наиболее полную и внятную формулировку такого «смыслообразующего» подхода мы обнаруживаем в конце эссе 1945 года «Является ли богословие поэзией?» Здесь Льюис говорит о Боге как объяснении всего, и воспринимаемом зримо, и делающим зримым все остальное, подобно солнцу, освещающему пейзаж нашей реальности. Указав на эту способность христианского богословия принимать и сохранять в себе науку, искусство, мораль и нехристианские религии, Льюис подводит итог: «Я верю в христианство, как верю в то, что солнце взошло — верю не только потому, что вижу солнце, но и потому, что при свете его вижу все остальное»[507].

Легко критиковать «Просто христианство» именно за простоту идей, которые, несомненно, нуждаются в уточнении и более жестком философском и богословском основании. Но Льюис умел обращаться к разным аудиториям, и вполне очевидно, кого он представлял себе в качестве читателей этой книги. «Просто христианство» — труд популярный, вовсе не научный, он не предназначен для строгих глаз академических философов и богословов. Несправедливо требовать от Льюиса именно здесь подробных философских дебатов, которые обратили бы энергичную, отлично читающуюся книгу в трясину изощренных философских дефиниций. «Просто христианство» — неформальное рукопожатие, за которым может последовать официальное представление новых знакомцев и беседа. За его пределами остается еще многое, о чем стоило бы поговорить.

Тем не менее и в самом трактате есть немало пунктов, по которым вполне уместно критиковать автора, и главные моменты я считаю нужным отметить. Самый очевидный камень преткновения — «трилемма», к которой Льюис прибегает, отстаивая божественность Христа. С точки зрения Льюиса, идея, что Бог полностью раскрывается в Христе, имеет основополагающее значение. Как он писал Артуру Гривзу — опровергавшему такой подход — в 1944 году:

Но многие считали, что защите этой доктрины в «Просто христианстве» недостает той убежденности и силы, какая проявляется во всех других текстах Льюиса. Так называемая «трилемма» выдвигается Льюисом для устранения тупиковых путей к пониманию личности Иисуса из Назарета. Где его место на концептуальной карте? Исследовав некоторые связанные с этим вопросом проблемы, Льюис сужает все возможные ответы до трех: безумец, дьявольский обольститель, Сын Божий.

Это слабый аргумент. В радиобеседах Льюис обсуждал этот вопрос намного подробнее, но для публикации резко сократил весь разговор. В изначальную версию входили и другие варианты ответа, и в целом она была вовсе не столь обрывочна и категорична, как укороченная версия в «Просто христианстве». Многие христианские богословы могли бы напомнить, что Льюис не учитывает вопросы, поднимаемые более близким ему по времени критическим исследованием Нового Завета, и что его упрощенная логика может сыграть против него самого в свете более научного и критического прочтения Писания.

Но главная беда в том, что этот аргумент не работает как пункт апологетики. Он вполне может показаться осмысленным той части читателей-христиан, кто уже и так знает, как и почему пришел к вере, и только порадуется тому, что Льюис подкрепляет их позиции. Но внутренняя логика этого рассуждения явно исходит из христианского мировоззрения как из безусловной предпосылки и совсем необязательно должна была убедить неверующих, к которым Льюис также обращался: они вполне могли (это лишь одна из очевидных альтернатив) счесть, что Иисус был религиозным лидером и мучеником, а любившие его ученики впоследствии его обожествили. А вот еще одна возможность, которую тоже необходимо рассматривать всерьез: Иисус не был ни сумасшедшим, ни дьяволом, но тем не менее он заблуждался насчет собственной природы. Весь этот раздел книги прямо-таки вопиет о более подробном изложении и более осторожных определениях.

Еще одна проблема — «устаревший» материал радиобесед, значительная часть которого была без переработки включена в «Просто христианство». Аналогии, которые приводит Льюис, обороты его речи, предполагаемые тревоги читателя и способы этого читателя увлечь — все принадлежит исчезнувшему миру, а именно южноанглийской культуре среднего класса в пору Второй мировой войны. Будет лишь справедливо напомнить, что трудности современного читателя зачастую обусловлены как раз успехом Льюиса на радио в 1940-е годы: он так прочно укоренил свой «перевод» христианской веры в этом конкретном мире, теперь уже не существующем, что в определенной степени лишил себя надежды на подобный успех в других мирах, нынешних или будущих.

Особенно трудно дается читателю XXI века Льюисовский набор социальных и личных принципов, в первую очередь его убеждения насчет женщин. Его гендерные представления неразрывно связаны с тем социальным укладом, который исчез безвозвратно, но даже с учетом тогдашних представлений иные высказывания Льюиса кажутся, мягко говоря, причудливыми. Возьмем, к примеру, такое весьма неудачное замечание:

Помню, как несколько лет назад я обсуждал этот пассаж с коллегой. Мы открыли «Просто христианство» на соответствующей странице. «Зачем он написал это?» — спросил я, указывая на первое предложение. «Откуда он мог знать это?» — парировал мой коллега, указывая на последние слова второй фразы.

Расчеты Льюиса на то, что читатели согласятся с его взглядами на такие вопросы, как брак и этика сексуальных отношений, или хотя бы признают возможную правоту его взглядов, имели под собой некоторые основания в британской культуре 1940–1950-х годов. Но тектонические сдвиги, последовавшие за мятежными 1960-ми, превратили Льюиса в крайне устаревшего, с точки зрения нерелигиозного читателя, автора. Если «Просто христианство» — действительно апологетический труд, предназначенный для того, чтобы сообщить христианскую веру людям, остающимся вне церкви, то надо признать, что социальные и моральные предпосылки, из которых исходит Льюис, ныне превращаются в почти непреодолимый барьер для предполагаемой аудитории. Это замечание не представляет собой критику Льюиса как писателя или «Просто христианства» как текста — нужно лишь отметить, как стремительные социальные изменения отразились на последующем восприятии идей Льюиса, в той форме, в какой они выражены в этом трактате.

Хотя взгляды Льюиса на брак нам представляются консервативными, Толкина ужасал их либерализм. Льюис проводил четкую границу между «христианским браком» и «государственной регистрацией», полагая, что полная взаимная преданность наступает лишь в первом[511]. (На это различие Льюис впоследствии ссылался, заключая с Джой Дэвидмен гражданский брак в оксфордском отделе регистрации в апреле 1956 года.) Для строгого католика Толкина это рассуждение было предательством христианской идеи брака. В 1943 году он написал яростно-критический отзыв, но так и не послал его Льюису[512]. Совершенно очевидно, что именно в этот момент намечается разрыв между Толкином и Льюисом, и этот разрыв усугубляется вскоре спором по вопросу, имевшему огромное личное значение для Толкина.

К тому моменту, как «Просто христианство» было опубликовано (1952), Льюис успел приобрести большое количество поклонников в Великобритании, укрепилась и его репутация в США. Успех в этой области заслоняет другие важные достижения Льюиса военной поры. Но в особенности следовало бы отметить три цикла лекций: лекции, посвященные Балларду Мэттьюсу в Бангоре (Уэллс), Мемориальные лекции Ридделла в Даремском университете и лекции имени Кларка в кембриджском Тринити-колледже. Каждый из этих циклов заслуживает краткого обзора.

Вечером в понедельник 1 декабря 1941 года Льюис прочел первую из Баллардовских лекций в Университи-колледже Северного Уэллса. Тема — «Потерянный рай Мильтона»; за окнами аудитории — поразительный вид с горы на берег и город Бангор. Эти три лекции, прочитанные подряд за три вечера, послужили для Льюиса «разминкой» перед тем, как он взялся за фундаментальный труд[513]. Этот фундаментальный (хотя достаточно краткий) труд вышел в октябре 1942 года в издательстве Oxford University Press под названием «Предисловие к „Потерянному раю“» и с посвящением Чарльзу Уильямсу. Предисловие признано классическим и поныне включается в большинство библиографий работ по шедевру Мильтона.

Льюис рассматривал эту книгу именно как приуготовление к чтению «Потерянного рая» для тех, кому старинная книга могла бы показаться недоступной, громоздкой или невнятной (эпос Мильтона впервые вышел в свет в 1667 году). В первой части своего труда Льюис рассматривает общие вопросы, а затем переходит к конкретным темам Мильтона. В первую очередь он предлагает разобраться, с какого рода произведением мы имеем дело. «Берясь судить о любом изделии от штопора до собора, первым делом нужно знать, что это такое — для чего оно предназначалось и как его думали использовать»[514]. С точки зрения Льюиса, «Потерянный рай» — эпическая поэма, и как таковую мы и должны его читать.

Но вскоре выясняется подлинная проблема, волнующая Льюиса. Обсуждая классическое произведение Мильтона, Льюис тем не менее задается универсальным вопросом, важным для всех времен: можем ли мы обнаружить в классическом произведении Мильтона и иных художественных творениях «неизменное человеческое сердце»? Он ясно дает понять, что собирается опровергнуть мысль, будто «стоит совлечь с Вергилия его римский империализм, с Сидни — его кодекс чести, с Лукреция — его эпикурейскую философию и освободить от религии всех ее адептов, как мы увидим неизменное человеческое сердце, и именно на нем-то и стоит сосредоточиться»[515].

Такой подход, утверждает Льюис, означает попытку устранить специфику художественного произведения и «вывернуть» его так, как поэт вовсе не собирался его выворачивать.

Это, разумеется, для Льюиса неприемлемо. Текст отрывается от исторических и культурных корней, выпячиваются те его элементы, которые якобы представляют «универсальные истины», и сводятся на нет как малозначительные разделы того же текста, которые вроде бы ничего не говорят нашему времени. Наоборот, говорит Льюис, нужно позволить тексту поставить под вопрос наш опыт и раздвинуть наши горизонты. Не надо сдирать со средневекового рыцаря доспехи, чтобы сделать его похожим на нас, давайте лучше постараемся понять, как он чувствовал себя в этих доспехах, постараемся понять, как выглядела жизнь для того, кто верил как Лукреций или как Вергилий. Литература для того и предназначена, чтобы помочь нам увидеть мир сквозь другие очки, предложить альтернативные способы понимания. Впоследствии эта тема сыграет важную роль в «Хрониках Нарнии».

Через два года после Баллардовских лекций Льюис читал мемориальные лекции Ридделла в Ньюкасле-на-Тайне, в кампусе университета Дарема, тоже три вечера подряд, 24–26 февраля 1943 года[516]. Эти замечательные лекции были в том же году опубликованы Oxford University Press под заголовком «Человек отменяется». Льюис рассуждал о том, как этические позиции подрываются радикальным субъективизмом — именно такую тенденцию он обнаружил в современных школьных учебниках. В противовес этой тенденции Льюис призывал возродить моральную традицию, основанную на общем мнении философов древности: «Все они признают объективную ценность; все они считают, что одни действия и чувства соответствуют высшей истине, другие — не соответствуют»[517].

Льюис критикует тех, кто считает любые ценностные утверждения (такие как «этот водопад прекрасен»)[518] всего лишь субъективными выражениями чувств говорящего, а не объективными высказываниями, направленными на объект. Льюис полагает, что определенные объекты и действия заслуживают позитивную или негативную реакцию, иными словами, водопад действительно может быть объективно красив, а чьи-то поступки столь же объективно — хороши или плохи. Он предполагает наличие определенного набора объективных ценностей, общих, с небольшими вариациями, для всех культур (Льюис называет этот набор Дао)[519]. И хотя по нынешним временам «Человек отменяется» считается трудной книгой, эта аргументация по-прежнему сохраняет существенное значение[520].

В 1944 году Льюиса пригласили прочесть лекции имени Кларка в Тринити-колледже (Кембридж). Глава колледжа Джордж Маколей Тревельян в приглашении от имени совета особо выделил ранние работы Льюиса, и более всего — «Аллегорию любви»[521]. Эти престижные лекции, прочитанные в мае 1944 года, лягут в основу классического тома в серии Оксфордской истории английской литературы (Oxford History of English Literature, «O HEL», шутливо восклицал Льюис, обращаясь к друзьям и сокращая название серии до аббревиатуры). Это будет история английской литературы XVI века за исключением драмы.

И наконец, «Расторжение брака», книга, в которой Льюис дал волю своему воображению. Эту написанную в 1944 году книгу Толкин называл «новой моральной аллегорией или „видением“, основанном на средневековых представлениях о кратком отпуске из ада, предоставляющем грешным душам возможность побывать в Раю»[522]. Католические богословы набросились на Льюиса, обличая неверное понимание средневекового богословия в данном вопросе[523]. Разумеется, правильнее отнестись к «Расторжению брака» как к художественному допущению: что произошло бы, если бы обитателей ада время от времени допускали в рай?

Сначала Льюис назвал эту книгу «Кто идет домой», но, по счастью, его удалось отговорить от такого названия. Главное достоинство этой книги — необычайная и мощно апеллирующая к воображению сюжетная рамка (этим «Расторжение брака» напоминает «Письма Баламута»), внутри которой появляется возможность исследовать давние и традиционные вопросы, в том числе пределы свободной воли и проблему гордыни.

Но самая важная, вероятно, черта этой книги — способность Льюиса продемонстрировать средствами нарратива, а не силой аргументов, как легко человек попадает в ловушку определенного образа мыслей и уже не может из нее вырваться. Жители ада, исследующие рай, настолько закостенели в своем искаженном видении реальности, что, сталкиваясь лицом к лицу с истиной, предпочитают ее не видеть. Льюис использует знакомые культурные клише своего времени, среди его персонажей — одержимый авангардом художник или же либеральных убеждений епископ, влюбленный в собственную репутацию интеллектуала, — и разоблачает бездоказательную аксиому эпохи Просвещения, будто человек узнает и признает истину, как только ее увидит. Человеческая природа, говорит Льюис, сложнее, чем допускает банальный поверхностный рационализм.

Хотя в целом творчество Льюиса военной поры опирается на рациональную и доказуемую аргументацию, применяемую при исследовании и отстаивании фундаментальных идей христианства, мы видим, как появляется новая чрезвычайно важная тема — способность художественного сюжета воплотить и передать истину. Эту идею необходимо иметь в виду при истолковании «Хроник Нарнии». Но для начала рассмотрим цикл из трех романов, также относящийся к периоду 1938–1945 года, который обычно именуется «Космической трилогией». Хотя точнее было бы — «Трилогия о Рэнсоме».

«Просто христианство» обозначило чрезвычайно важный этап в том подходе к апологетике, что Льюис развивал во время Второй мировой войны. По сути дела, он доказывает, что «карта» реальности, какую предлагает нам христианство, совпадает с тем, что мы наблюдаем воочию и переживаем на собственном опыте. Книги такого рода, включая «Страдание» и более позднее «Чудо» (1947), обращаются в первую очередь к разуму. Хотя Льюис был слишком опытным мыслителем, чтобы надеяться «доказать» бытие Бога — как Данте, он тоже помнил о «коротких крыльях» разума, — он все же считал, что аргументы и размышления могут продемонстрировать фундаментальную разумность христианской веры.

Но со временем Льюис убедился, что логическая аргументация — лишь один из множества способов пробудить культурный интерес к христианской вере или бросить вызов ее конкурентам. Примерно с 1937 года Льюис считает привратником человеческой души воображение. Раньше он сам наслаждался дарами фантазии — такими как романы Джорджа Макдональда, — но теперь задумался о том, как художественное произведение позволяет исследовать и интеллектуальную привлекательность того или иного мировоззрения, и его привлекательность для воображения. Не попробовать ли ему и самому написать нечто в подобном роде?

В детстве Льюис читал жадно и почти без разбора, битком набитые книжные полки «Маленького Ли» помогали ему скоротать время. Так он наткнулся на произведения Жюля Верна (1828–1905) и Герберта Уэллса (1866–1946), на путешествия во времени и пространстве, демонстрировавшие, как наука изменила наше представление о вселенной, где мы живем. «Иные миры пробуждали во мне какойто умозрительный интерес, совершенно отличавшийся от моего отношения к другим книгам[524]».

Эти детские воспоминания ожили и обрели новый смысл и направленность примерно в 1935 году, когда Льюис прочел роман Дэвида Линдсэя «Полет на Арктур» (Voyage to Arcturus,1920). Хотя книга Линдсэя плохо написана, ее увлекательный сюжет более чем компенсирует стилистические изъяны. Льюис начал догадываться, что лучшие формы научной фантастики — это «просто порыв воображения, столь же древний, сколь сам род человеческий, и проявляющийся в силу конкретных условий нашего времени»[525]. Если такая книга еще и хорошо написана (Льюис отдавал себе отчет в том, что подобное сочетание встречается нечасто), то она существенно расширяет горизонты разума и воображения. «Словно редко случающиеся сны, они приносят нам впечатления, каких мы никогда прежде не знали, и расширяют наши представления о возможностях опыта»[526]. Написать «правильную» научно-фантастическую книгу в глазах Льюиса было подвигом расширения горизонтов души, это можно сравнить с действием лучшей поэзии прежних времен.

Почему Льюиса так волновала эта форма повествования? Чтобы понять его тревоги и оценить то решение, которое в итоге было найдено, нужно узнать больше о культурном ландшафте Британии на рубеже 1920-х и 1930-х годов и в особенности о взлете того мировоззрения, которое мы ныне могли бы назвать «сциентизмом». В ту пору такой подход открыто отстаивал Дж. Б. С. Холдейн (1892–1964), разочарованный марксист, который направил свой темперамент крестоносца и неиссякаемый энтузиазм на доказательство преимуществ науки в качестве средства от всех бедствий человечества. Льюис, со своей стороны, вовсе не нападал на науку, но его тревожило преувеличенное представление о ее возможностях и благах и наивные идеи о том, как можно науку применить. Он опасался, что торжество науки опередит необходимое взросление этики, то есть мудрость, самодисциплину и добродетель, без которых наука становится опасной.

Но в особенности Льюиса тревожило подспудное присутствие тех же идей в научно-фантастических произведениях Уэллса, который с помощью вымышленных сюжетов превращал науку в пророка и спасителя человечества: только наука укажет нам истину и спасет человечество от его нелегкой участи. Уэллс видел в науке мирскую религию. Подобные идеи и поныне тесно связаны с западной культурой, хотя и выражаются теперь иными голосами, но Льюис познакомился с ними через посредство Уэллса. И если Уэллс использовал жанр научной фантастики для продвижения своих идей, почему бы не использовать этот самый жанр для спора с ним? Межпланетные перелеты Льюис считал новой, увлекательной мифологией, но его беспокоило доминирование в этой области «до отчаяния аморального мировоззрения». Нельзя ли выправить этот жанр, превратить его в форму для иного, глубоко морального понимания вселенной? Может быть, даже и в форму теистической апологетики?

В декабре 1938 года Льюис выразил усилившуюся убежденность в том, что жанр научной фантастики, доселе использовавшийся для продвижения различных форм атеизма и материализма, с неменьшим успехом можно использовать для критики такого мировоззрения и для создания привлекательной альтернативы[527]. Можно ведь взять эту форму и наполнить ее совершенно иной «мифологией» (под мифологией Льюис подразумевает здесь нечто вроде «метасюжета» или «мировоззрения»). Именно такая техника применена в трилогии, состоящей из романов «За пределы безмолвной планеты» (1938), «Переландра» (1943) и «Мерзейшая мощь» (1945). Художественные достоинства трилогии распределяются неравномерно, особенно трудна местами третья часть. Но оценить следует главным образом не идеи или основные пункты аргументации, а то средство, с помощью которого выражается мысль — нарратив, который захватывает воображение и раскрывает разум альтернативному подходу к действительности.

Невозможно кратко передать множество изощренных сюжетных ходов и тонкость суждений, которые так свойственны этой трилогии. Нужно понять главное: нам рассказывают историю, которая опровергает и разрешает наиболее спорные темы современного Льюису сциентизма. Чтобы показать, как это происходит, сосредоточим внимание на одной из наиболее важных для Льюиса тем — на той форме социального дарвинизма, которую Холдейн выдвигает в эссе «Евгеника и социальная реформа» (Eugenics and Social Reform)[528]. Как многие прогрессисты 1920-х–1930-х годов, Холдейн предлагал оптимизацию человеческого генофонда, ради чего следовало воспрепятствовать размножению определенных типов людей. Эта антилиберальная политическая теория опиралась, как считали, на самые надежные достижения науки и проистекала из наилучших устремлений — обеспечить выживание человеческой расы. Но Льюис спрашивает: какой ценой?

Бертран Рассел в трактате «Брак и мораль» (Marriage and Morals, 1929) поддерживает Холдейна и настаивает на принудительной стерилизации умственно отсталых. По мнению Рассела, государство должно располагать полномочиями насильственно стерилизовать всех граждан, которых соответствующие специалисты признают умственно отсталыми, и эта мера должна внедряться несмотря на очевидные проблемы. Рассел полагал, что сокращение числа «идиотов, имбецилов и слабоумных» принесет обществу огромную пользу, которая перевесит все риски, связанные с вероятными злоупотреблениями.

Ныне нам редко приходится сталкиваться с подобными взглядами, отчасти потому, что они были скомпрометированы нацистской теорией евгеники, а отчасти потому, что они оказались несовместимы с либеральными демократическими идеалами. Но в период между двумя мировыми войнами значительная часть британской и американской интеллектуальной элиты вполне разделяла эти взгляды. Три мировые конференции по евгенике (Лондон, 1912, Нью-Йорк, 1921, Нью-Йорк, 1932) обсуждали «селекцию при рождении» (в противовес «контролю рождаемости») и генетическое устранение тех, кого признают непригодными[529].

Льюис считал необходимым бросить вызов этим взглядам. Частью этого вызова стала «Мерзейшая мощь». Хотя во многих своих взглядах Льюис был консервативен, этот роман обнаружил иной его потенциал — голос пророка, решительно бросающего вызов устоявшейся мудрости собственного поколения.

«Мерзейшая мощь» описывает деятельность Государственного научно-исследовательский института лабораторных исследований (ГНИИЛИ), суперсовременного центра, занимающегося улучшением человеческой расы на основе научного прогресса, то есть насильственной стерилизацией «непригодных», ликвидацией отсталых рас и исследованиями, где главную роль играет вивисекция. Льюису не составляло труда обнажить моральную несостоятельность этого института и показать, какое дисфункциональное будущее ждет человечество, если позволить действовать таким силам. Финал романа являет полную драматизма сцену: животные, обреченные стать жертвами опытов, вырываются на волю.

Те, кто внимательно прочел в «Страдании» главу, посвященную мукам животных, знают: в отличие от Холдейна Льюис был противником вивисекции. Джордж Фарнум, председатель Общества противников вивисекции Новой Англии, счел чрезвычайно важными рассуждения Льюиса и попросил его написать отдельную статью на эту тему. Эссе Льюиса «Вивисекция» (1947) и поныне остается одним из самых интеллектуально мощных обличений вивисекции, хотя эта статья не привлекла того читательского внимания, какого она заслуживает[530]. Она ясно свидетельствует о том, что Льюис выступал против вивисекции не из сентиментальных соображений, а исходя из четких богословских предпосылок. Жестокость по отношению к животным с большой вероятностью перерастает в жестокость по отношению к людям, особенно к тем, кого мы сочтем «низшими» типами или расами:

Эти рассуждения стоили Льюису многих друзей как в Оксфорде, так и за его пределами, поскольку в ту пору вивисекция считалась морально оправданной своими полезными результатами. Страдания животных — цена, которую приходится платить за прогресс человечества. Но Льюис видел здесь глубокую богословскую проблему, которую материализм игнорировал. Мы «должны доказать, что мы лучше животных, именно тем, что признаём по отношению к ним долг, который они не признают по отношению к нам»[532]. Как мы увидим далее, такое отношение к животным обрело художественное выражение в «Хрониках Нарнии».

Космическая трилогия содержит в себе гораздо больше прекрасного и важного, чем возможно передать в кратком изложении — лирические описания иных планет, поражающие воображения драматические повороты сюжета, исследование плодотворных богословских тем, таких как судьба прекрасного, только что сотворенного и спасенного от грехопадения мира Переландры. Но в конечном счете форма здесь не менее важна, чем содержание. Льюис убедительно доказывает возможность рассказывать такие истории, которые ниспровергнут истины сегодняшнего дня и покажут, что те — всего лишь тени и дым. После Второй мировой войны свершилось великое отступление британской культурной элиты от евгеники; идеи и ценности, бывшие еще недавно в моде, как выяснились, могут оказаться отвергнуты на глазах одного и того же поколения. В какой мере Льюис сыграл роль в этом перевороте, нужно еще будет прояснить. Но потенциал его аргументации очевиден.

В период с 1938 по 1945 год Льюис выходит далеко за пределы монастырских стен университета и превращается в крупную величину в сфере богословия, литературы и культуры. Он продолжает публиковать академические труды, такие, как «Предисловие к „Потерянному раю“», но одновременно утверждается в роли публичного интеллектуала, постоянно присутствующего в СМИ. Не за горами, очевидно, и всемирная слава. Разве может что-то пойти не так?

Увы, вскоре выяснилось, что многое может пойти не так. И не только может пойти, но и пошло.

К 1945 году Льюис сделался знаменитостью. В академическом мире Британии статус ученого определяется несколькими параметрами, включая количество и значимость публикаций. Высший знак отличия для исследователя в области гуманитарных наук — избрание в Британскую академию. Льюис достиг этой вершины в июле 1955 года. Но в глазах биографов этот знак окончательного академического признания был полностью заслонен признанием со стороны иного рода аудитории.

8 сентября 1947 года фотография Льюиса появилась на обложке журнала Time, заявившего, что этот «автор бестселлеров» и «популярнейший лектор [Оксфордского] университета» является также «одним из самых влиятельных апологетов христианства в англоговорящем мире». «Баламут» покорил и Англию, и Америку (Америка, заметим, не слышала выступлений Льюиса по ВВС). Первый абзац статьи передает весь ее тон: ученый из Оксфорда, со своими причудами и странностями, «приземистый крепко сбитый человек с обветренным лицом и громким голосом» — внезапно оказался наиболее востребованным[533]. Можно ли рассчитывать на новые бестселлеры? Time предупреждает взволнованных читателей, что придется потерпеть: «В ближайших планах у него не значатся „популярные“ книги, ни художественные, ни богословские».

Эту статью в Time за 1947 год вполне можно считать поворотным моментом — она обозначила выход Льюиса к более общим культурным темам и в то же время распространившееся вширь внимание к его произведениям. Но Льюис был плохо подготовлен — как по характеру, так и организационно — к тому взлету славы, что начался еще в 1942 году. Известность принесла ему и хвалу, и порицания; личная жизнь, которую Льюис всегда тщательно оберегал, тоже сделалась публичным достоянием. Его обсуждали в британских газетах, порой рисуя такие портреты, в которых невозможно было узнать оригинал. Толкина особенно повеселило упоминание «аскетичного мистера Льюиса» — он прекрасно понимал, как мало общего «аскетизм» имеет с Льюисом. Заметка появилась в тот самый день, когда Толкин рассказывал сыну, как Льюис «разделался с тремя пинтами в один присест». Сам Толкин воздерживался от спиртного, поскольку наступил Великий пост, пора, когда большинство христиан ограничивают себя в земных радостях, — но только не Льюис[534], ворчал Толкин.

Хлынули письма от поклонников и критиков, требовавших немедленного и исчерпывающего ответа и на существенные, и на банальные, и на совершенно неприличные вопросы. Уорни, словно галантный средневековый рыцарь, поспешил на помощь брату. С 1943 года он двумя пальцами на своей видавшей виды машинке Royal отстукивал ответы на разбухавшую корреспонденцию брата, зачастую не консультируясь с Льюисом о содержании писем. Позднее он подсчитал, что отпечатал двенадцать тысяч ответов. Уорни также изобрел хитроумную технику, чтобы избавляться от растущего числа много о себе понимающих людей, которым непременно требовалось поговорить лично с Льюисом по его домашнему телефону[535]. Согласно воспоминаниям Толкина, метод Уорни заключался в том, чтобы «снять трубку и произнести: „Канализация Оксфорда, отдел утилизации“ и повторять эту фразу, пока на том конце не повесят трубку». Однако растущая слава Льюиса за океаном имела и другие последствия, которые Уорни весьма одобрял: продуктовые посылки с давно забытыми деликатесами прибывали теперь регулярно от растущей армии богатых американских доброжелателей.

Факты указывают, что в ту пору тексты Льюиса находили отклик у многих американских христиан, как имеющих сан, так и мирян, что отражало изменившуюся культурную ситуацию в стране. Экономические кошмары 1920-х и 1930-х годов были позади, но поскольку в декабре 1941 года США вступили во Вторую мировую войну, вновь пробудился интерес к фундаментальным вопросам, вновь заговорили о Боге. Оживились религиозные издания, и на самом пике этой открытости религиозным вопросам зазвучал новый голос — голос авторитетный, убедительный и, главное, способный ответить на те вопросы, которые возникали у рядовых верующих.

Мощный апологетический тон творений Льюиса с радостью восприняли те, кому приходилось работать с паствой, терзаемой мучительными вопросами, которые подняла война, то есть в первую очередь университетские капелланы. Хотя академические богословы Америки не слишком высоко оценили размышления Льюиса, тем не менее факты указывают, что в целом они приветствовали тот новый уровень вовлеченности в религиозные вопросы, который он предложил читателю. Он давал предварительные ответы, наталкивавшие на дальнейшее обсуждение в семинариях и университетах.

Но некоторых ученых мужей популярность Льюиса раздражала. Особенно задела иных профессиональных богословов та фраза в Time, где высказывалось предположение, будто «человек, способный рассуждать на богословские темы, не делая при этом мрачное лицо и не наводя на всех тоску, — именно то, о чем мечтали многие в измученной войной Британии». Кто поразумнее, те промолчали, ожидая, пока волна сама схлынет; кто поглупее, те ринулись в богословскую схватку, лишь увеличив тем самым и известность Льюиса, и его популярность.

Одна из таких антильюисовских инвектив вышла из-под пера малоизвестного богослова — члена американской епископальной церкви Нормана Питтенгера (1905–1997). Возмутившись тем, как Time непрофессионально проглядел его собственные куда более основательные притязания на роль главного христианского апологета англоязычного мира, этот Питтенгер объявил Льюиса легковесом в области богословия, а также еретиком, позором для того рода интеллигентского христианства, представителем которого он себя столь громогласно позиционировал. Америка даже не заметила этой попытки саморекламы и продолжала читать Льюиса.

Итак, к лету 1945 года, на исходе Второй мировой войны, Льюис мог считаться знаменитостью. Если бы нехитрая жизненная философия, навязываемая современной культурой «популярности», была верна, Льюис к тому моменту сделался бы вполне счастливым и удовлетворенным жизнью человеком. Но жизнь Льюиса в следующие девять лет — совсем другая история. Слава повысила его статус, но в первую очередь сделала его самой очевидной мишенью для тех, кому не угодили его религиозные убеждения. К тому же многие коллеги по университету решили, что славу он себе обеспечил, продавшись популярной культуре. Обменял академическое первородство на чечевичную похлебку популярности. И хотя Льюис вроде бы не заметил, как произошел этот сдвиг, начиналась пора отвержения, несчастий, борьбы.

8 мая 1945 года в Европе закончилась Вторая мировая война. Толкин почувствовал, как начала улучшаться жизнь. В «Птичке» (речь идет о пабе «Орел и ребенок») «славно поубавилось народу», пиво «стало лучше», а хозяин «лучился приветливыми улыбками». Встречи по вторникам вновь были «пиршеством разума и диалогом душ»[536]. Первое собрание инклингов после войны было назначено на вторник 15 мая в пабе «Орел и ребенок».

Чарльзу Уильямсу не суждено было участвовать в этой встрече. Неделей ранее он заболел и теперь лежал в больнице Рэдклифф, всего в нескольких шагах к северу от паба. Льюис решил зайти к Уильямсу по пути на первое послевоенное собрание инклингов. Ничто не подготовило его к страшному потрясению: добравшись до больницы, он услышал, что Уильямс только что умер.

Все инклинги были поражены этой нежданной вестью, но тяжелее всего она сказалась на Льюисе. Во время войны его литературным и духовным вождем стал Уильямс, потеснив Толкина в ближайшем кругу Льюиса. Небольшой сборник эссе, который инклинги готовили в честь Уильямса, превратился в дань его памяти. Сокрушительная личная потеря для Льюиса.

Все остальные инклинги вскоре оправились от утраты. Бурная радость Толкина по поводу окончания войны и улучшения напитков вскоре была усилена известием, что его избрали одним из двух Мертоновских профессоров английского языка. Он давно мечтал занять одну из этих оксфордских кафедр, а другую добыть для Льюиса. Итак, одна цель уже достигнута, вторая казалась близка. Толкин был совершенно уверен, что Льюису пора получить профессорское звание, в том числе ради сохранения его душевного здоровья.

Дело в том, что с концом войны стремительно возрос набор в Оксфордский университет. Хотя для университета как учреждения то были хорошие новости — институция, всю войну страдавшая от недостатка средств, получила необходимый приток финансов, — но для колледжей и тьюторов это означало существенное напряжение сил. Объем работы, возложенной на плечи Льюиса, быстро возрос, и все меньше времени оставалось на чтение и творчество. Если бы Льюис стал оксфордским профессором, от него не требовалось бы впредь вести занятия со студентами. Ему бы все равно пришлось читать лекции, в том числе для младших курсов, а также вести дипломные работы, но по сравнению с убийственной послевоенной нагрузкой на тьюторов это стало бы существенным облегчением. Да, такое карьерное повышение было бы для Льюиса очень кстати.

Вакансия вскоре появилась. В 1947 году ушел на пенсию второй Мертоновский профессор, Дэвид Никол Смит. Льюис надеялся получить эту должность, Толкин был полностью уверен, что кафедра должна принадлежать Льюису. В качестве одного из выборщиков Толкин имел достаточно возможностей поддержать кандидатуру Льюиса. Но Толкин, видимо, не заметил, как вокруг Льюиса в Оксфорде сгустилась неприязнь. Когда он принялся отстаивать своего друга, он был поражен «повышенной бурной враждебностью»[537], исходившей от коллег — преподавателей английского языка. Популистские труды Льюиса и его негативные высказывания по поводу высших научных степеней казались совершенно неуместными для преподавателя английского факультета. Толкин не смог убедить других выборщиков, Хелен Дарбишир, Х. У. Гаррода и С. Г. Уилкинсона, хотя бы отнестись к кандидатуре Льюиса всерьез. В итоге вторая Мертоновская кафедра досталась Ф. П. Уилсону, крепкому, пусть и слегка скучноватому, специалисту по Шекспиру, одно из преимуществ которого заключалось именно в том, что он — не К. С. Льюис.

Но на этом удары судьбы вовсе не закончились. В 1948 году освободилась Годсмитовская кафедра английской литературы, обеспечивавшая также членство в Нью-колледже. Ее предложили известному автору литературных биографий лорду Дэвиду Сесилу. Льюиса снова обошли.

И в третий раз его отвергли в 1951 году, когда Оксфордский университет избирал нового профессора поэзии. В списке значилось всего два имени, чересчур похожие, так что возникала возможность ошибки при голосовании: единственным соперником Льюиса оказался Сесил Дэй Льюис (1904–1972), который впоследствии станет поэтом-лауреатом. Третий кандидат отпал раньше, и антильюисовская фракция консолидировалась. В итоге С. D. обошел C. S. со счетом 194 голоса против 173. В очередной раз Льюис потерпел поражение.

Посреди этих печалей случались, правда, и утешения. 17 марта 1948 года Совет королевского литературного общества единогласно принял Льюиса в свои ряды[538]. Тем не менее у Льюиса не оставалось сомнений в том, что многие коллеги по университету смотрят на него с подозрением или насмешкой. Типичный пророк без чести в собственном городе и университете.

Ощетинившаяся враждебность, порой деградировавшая до бессмысленной ненависти, проявлялась даже в родном колледже. Э. Н. Уилсон, готовя в 1990 году биографию Льюиса, заговорил о нем со стариком, который в ту пору был тоже членом Магдален-колледжа. Льюис, заявил этот бывший дон, был «самым омерзительным типом, какого ему довелось знать». Уилсон, разумеется, пожелал выяснить истоки столь яростного стариковского обличения, и выяснилось: мерзость Льюиса заключается в том, что он верил в Бога и использовал «свой ум для соблазнения юношества». Именно такое обвинение в свое время выдвигали против Сократа, справедливо заметил Уилсон[539].

Хотя от этой нелепости легко отмахнуться (и тем не менее ее часто твердили), нараставшая в ту пору враждебность против Льюиса в академических кругах Оксфорда не была целиком иррациональной или завистливой. Дул ветер перемен, и Льюис воспринимался скорее как обуза, чем как ресурс для будущего оксфордского факультета английского языка. В Оксфорд стекались аспиранты, желавшие получить диплом бакалавра (BLitt) по английской литературе, эти новые ученики приносили и отдельным колледжам, и университету в целом столь необходимые деньги, и они нуждались в наставничестве, а Льюис давно утратил энтузиазм к такого рода работе. Из его уст часто раздавалась известная фраза о трех видах оксфордского образования — тут водятся ученые (literate), невежды (illiterate) и бакалавры литературы (B. Litterate), и лично он предпочитает первые две группы. После войны оксфордский факультет английского языка и литературы пересматривал программы обучения и исследований, и негативное отношение Льюиса к исследовательской работе и постдипломным степеням казалось все более неуместным, далеким от меняющейся ситуации в высшем образовании.

Проблемы не ограничивались профессиональной сферой, хватало их в ту пору и в личной жизни Льюиса. Хотя после скудости военного времени условия постепенно улучшались, жизнь в Килнсе была не из легких. В конце 1940-х годов письма Льюиса обнаруживают тревогу о здоровье миссис Мур и явные намеки на то, что дела в семье идут все хуже. Морин давно отделилась, оставив Льюиса наедине с непростой ситуацией. Приходилось нанимать прислугу для ведения хозяйства, а отношения у этих женщин с миссис Мур (и друг с другом) зачастую складывались воинственные. Льюис не знал, как с этим справляться. Когда в июле 1946 года шотландский университет Св. Андрея присвоил ему почетную степень, Льюис мрачно заметил, что предпочел бы получить «ящик шотландского виски»[540].

Правда, такая награда еще более порадовала бы его брата Уорни. В ту пору Уорни вел битву — как мы теперь знаем, обреченную — с зависимостью от алкоголя. Отправившись летом 1947 года отдохнуть в Ирландию, Уорни ушел в столь сильный запой, что его в бессознательном состоянии доставили в больницу Дроэды, там он, наконец, «просох» и его отпустили домой. К сожалению, подобные события начали повторяться снова и снова, а непредсказуемость — в какой момент это случится вновь? — тоже мешала окружающим приспособиться к ситуации.

В Килнсе все пошло наперекосяк. Домашняя жизнь Льюиса вращалась теперь вокруг все более раздражительной и растерянной миссис Мур, проявлявшей уже классические симптомы старческой деменции, и все более раздражительного алкоголика-брата. Подобную ситуацию никто бы не счел благополучной, а послевоенные экономические меры, в том числе продолжавшееся рационирование многих насущных продуктов, ее усугубляли. В 1947 году Льюис писал коллеге, извиняясь за то, что не всегда может присутствовать на собраниях: его время «почти полностью» и при этом «непредсказуемо» поглощено «обязанностями сиделки и домашнего слуги»[541]. Приходится иметь дело как с материальными, так и с психологическими проблемами, поясняет он. Жизнь в Килнсе становилась невыносимой, Льюис должен был изо дня в день ухаживать за «матерью», а время от времени спасать еще и брата. Чересчур много для одного человека.

Морин видела, под каким гнетом живут братья Льюисы, ухаживая за ее стареющей матерью и дряхлым псом Брюсом, и старалась помочь им чем могла. На две недели она с мужем переехала в Килнс, предоставив Льюису и Уорни для проживания свой дом в Малверне. Но то был лишь кратковременный отпуск. В апреле 1949 года Льюис извинялся перед Оуэном Барфилдом за проволочки с ответами на письма: он слишком занят, убирая «собачье дерьмо и человеческую блевотину»[542].

13 июня 1949 года Льюис был госпитализирован с симптомами нервного срыва, но затем стало ясно, что он страдает от стрептококковой инфекции, для борьбы с которой ему назначили уколы пенициллина каждые три часа. Выписали его 23 июня. Уорни был в ярости от того, что миссис Мур так извела его брата, и потребовал предоставить Льюису отпуск для восстановления сил. Льюис с благодарностью согласился провести месяц в Ирландии, отдохнуть и зарядить батареи в обществе Артура Гривза. Но прежде чем он смог уехать, сам Уорни в очередной раз погрузился в длительный запой (желая уберечь достоинство брата, Льюис именовал его недуг «нервной бессонницей» и только самому доверенному другу, Артуру Гривзу, называл подлинный диагноз — «выпивка»)[543]. В итоге у Льюиса не осталось иного выхода, кроме как отказаться от намеченной поездки в Ирландию и продолжать в одиночку ухаживать за миссис Мур.

Несомненно, и в этот темный период жизни Льюиса случались мгновения радости. Но даже радость при чтении наконец-то дописанного Толкином «Властелина колец» в октябре была подпорчена пониманием того, как редко они теперь общаются. Трудно не расслышать патетическую ноту в письмах Льюиса старому другу: «Мне так вас недостает»[544]. Оба продолжали жить и работать в одном и том же городе и университете, но былая близость исчезла. Отчасти Льюису удавалось находить интеллектуальное общение и утешение в других местах, о чем свидетельствует интенсивная переписка с писательницей Дороти Сэйерс примерно в то же время, и все же тектонические плиты пришли в движение, старые дружбы убывали, а вместе с ними Льюис лишался той интеллектуальной поддержки и вдохновения, что обретал в них прежде.

В этот и без того тягостный период его жизни миссис Мур все более теряла способность к ориентации и становилась все беспокойней, пока угасание не дошло до такой степени, что пришлось поместить несчастную в дом престарелых. После того, как 29 апреля 1950 года она трижды свалилась с кровати, было принято решение отвезти ее в Рестхолм, специализированный санаторий на Вудсток-роуд, дом 230. Льюис, ежедневно там навещавший миссис Мур, столкнулся с очередной непосильной проблемой: плата составляла 500 фунтов в год. Где взять такие деньги? И что будет, когда он уйдет на пенсию и перестанет получать регулярный доход как член колледжа?

В итоге этот узел развязала эпидемия гриппа, вспыхнувшая в конце декабря 1950 года в портовом городе Ливерпуле. Отсюда она быстро распространялась, и в середине 1951 года заболеваемость достигла пика. По официальным данным, смертность превысила примерно на 40 % потери от пандемии инфлюэнцы в 1918–1919 годах, которая так жестоко поразила Британию, с трудом оправлявшуюся после Великой войны. В самый разгар эпидемии, 12 января 1951 года, эта болезнь унесла жизнь и семидесятидевятилетней миссис Мур. 15 января она упокоилась на кладбище Святой Троицы, в одной могиле со своей давней подругой Элис Гамильтон Мур, которая была похоронена там 6 ноября 1939 года (судя по приходским записям, на момент своей смерти Элис Мур проживала в Килнсе, то есть, видимо, тоже была частью этого семейства). Уорни не смог присутствовать на похоронах: его свалила с ног та же болезнь, которая убила миссис Мур.

Тем временем личные проблемы Льюиса усугублялись постоянно растущей в Оксфорде враждебностью и отвержением. До некоторой степени — только до некоторой — эту враждебность можно объяснить предвзятостью тех, кто видел в религиозности симптом душевного заболевания или морального упадка. Истинной причиной такого отношения стала популярность Льюиса и то, что воспринималось как неуважение к традиционным нормам академической работы. Считалось, что писательство отвлекает Льюиса от научных исследований и тем самым он оказывается не в средоточии академической культуры, а где-то на обочине. Льюис, твердили критики, не опубликовал ни одного серьезного и весомого труда со времен «Предисловия к „Потерянному раю“», а это было в 1942 году. Чтобы восстановить свою репутацию в университете, ему следовало как можно скорее восполнить эту недостачу.

Льюис знал о такого рода замечаниях, и они были тем болезненнее, что отчасти были и справедливы. Читая послевоенную переписку Льюиса, трудно не ощутить его беспокойство и даже сокрушение о своей судьбе. Еще в 1935 году он подписал с издательством Оксфордского университета договор на книгу, посвященную английской литературе XVI века, и теперь чувствовал настоятельную необходимость закончить этот труд. Но семейная ситуация была такова, что он попросту не имел времени прочесть огромное количество первоисточников, что требовалось для завершения книги. К середине 1949 года он был изнурен и физически не готов к напряженной сосредоточенности, без чего немыслимо было бы и приниматься за столь фундаментальный труд. Популярные книги давались легче и словно сами текли с пера. Но с этой все обстояло иначе.

Ничего нельзя было сделать, пока миссис Мур была жива и нуждалась в ежеминутном присутствии Льюиса. После ее смерти в январе 1951 года Льюис добился годичного освобождения от преподавательских обязанностей в колледже, чтобы весь учебный год 1951/52 посвятить работе над ученой книгой. В сентябре 1951 года Льюис смог уведомить своего итальянского корреспондента дона Джованни Калабриа о переменах к лучшему: Iam valeo — «я уже оправился»[545]. Улучшению душевного состояния Льюиса способствовало и письмо от премьер-министра Уинстона Черчилля, который желал включить Льюиса в списки представленных к награждению C. B. E. (командор ордена Британской империи, на ступень ниже рыцарского звания) на новый 1952 год. Льюис отклонил это почетное предложение[546], однако оно его, несомненно, весьма ободрило.

Он с удвоенной силой набросился на новый проект по английской литературе. Хелен Гарднер вспоминала, как постоянно видела Льюиса за работой в библиотеке герцога Хамфри: он упорно пролагал себе путь сквозь хранившиеся в Бодлианской библиотеке книги писателей былых времен. Поскольку Льюис никогда не доверял пересказам, он впивался зубами в подлинники, выплевывал несъедобное и переваривал все, что обладало ценностью.

Пошатнувшаяся в академических кругах репутация Льюиса была с лихвой восстановлена публикацией семисотстраничного тома в сентябре 1954 года. Последовавшее годом позже избрание в Британскую академию было напрямую связано с этим массивным ученым трудом. Но было уже слишком поздно для того, чтобы исправить отношение к Льюису в самом Оксфорде. Мнения сложились и кристаллизовались. На рубеже 1940-х и 1950-х годов многие воспринимали Льюиса как отработанный материал.

И снова проблемы со всех сторон. Регулярные вторничные собрания инклингов продолжались после войны, зачастую оживляемые прибытием продуктовых посылок от американских поклонников Льюиса. Он всегда настаивал на том, чтобы разделить эту роскошь с друзьями, ведь все они страдали от жестких послевоенных ограничений и продовольственного дефицита. И тем не менее дела у инклингов обстояли неблагополучно. Росло отчуждение между прежними собратьями. Случались ссоры. Былой энтузиазм угас. Сокращалось и число участников. Наконец, 27 октября 1949 года запись в дневнике Уорни сообщает о том, что встречам пришел конец: «Никто не явился». Хотя члены этой группы продолжали общаться по вторникам в пабе «Орел и ребенок», как серьезный литературно-дискуссионный клуб инклинги прекратили свое существование.

Свою роль в таком исходе событий сыграло и расхождение между Толкином и Льюисом, в котором Толкин главным образом винил усилившееся во время войны влияние Чарльза Уильямса. Он чувствовал (и небезосновательно), что Уильямс вытеснил его из сердца Льюиса. Для Толкина это было очень прискорбно, и он глубоко сожалел о том, что их дружба с Льюисом сошла на нет — но так получилось и обратного пути не было. Их отношения еще более испортились из-за того, что Толкин, как ему казалось, обнаруживал в «Космической трилогии» Льюиса своевольные заимствования своих мифологических идей. В 1948 году он написал Льюису длинное письмо, явно в ответ на какой-то серьезный спор из-за их книг[547]. Тем не менее, хотя личные отношения между ними оставляли желать лучшего, Толкин по-прежнему всячески хлопотал о том, чтобы добиться для Льюиса профессорской ставки. С его точки зрения это был просто вопрос справедливости.

Но и тут их обоих настигли трудности: в конце 1940-х годов оксфордская программа по английской литературе претерпевала существенные изменения. Толкин и Льюис не считали нужным преподавать английскую литературу после 1832 года, но теперь, когда суровые военные годы миновали, английский факультет вновь вернулся к прежнему спору. Становилось все очевиднее, что викторианский век тоже породил обширную и значительную литературу. Почему же Оксфорд отказывается иметь дело с лордом Теннисоном или с Уильямом Теккереем? С Чарльзом Диккенсом и с Джордж Элиот? Молодые преподаватели настаивали на реформе образовательной программы, одним из активных сторонников перемен выступала Хелен Гарднер. Стало ясно, что английский факультет будет развиваться в том направлении, с которым Льюис едва ли окажется совместим.

Но некоторые биографы утверждали, что самой важной проблемой для Льюиса в ту пору был вызов, брошенный его интеллектуальному авторитету восходящей звездой философии, Элизабет Энском (1919–2001). Эту историю также нужно рассказать отдельно и всмотреться в ее последствия.

В 1893 году группа христиан-евангеликов внутри Англиканской церкви основала Оксфордский пасторат в надежде, что здесь оксфордские студенты соприкоснутся с более живой и интеллектуально увлекательной формой христианской веры, чем та, которую им обычно представляли при общеобязательном посещении часовни своего колледжа. С 1921 года пасторат размещался в церкви Св. Альдата к югу от центра города Оксфорда и поблизости от самого сердца университета. Хотя первоначально Оксфордский пасторат задумывался как пастырская и евангелизирующая миссия, руководству его становилась все очевиднее важность апологетики. Как христианам найти позитивный, а также критический подход к основным интеллектуальным вопросам современности? Как обеспечить верующим студентам интеллектуальную увлеченность и уверенность в своих взглядах вместо того, чтобы скармливать им высокодуховные банальности?

В 1941 году Стелла Олдвинкл (1907–1989), служившая в пасторате капелланом студенток, решила, что настала пора организовать студенческий форум для обсуждения такого рода проблем. Она пришла к этому выводу после разговора с Моникой Рут Шортен (1923–1993), изучавшей биологию в колледже Сомервилл: студентка жаловалась, что церкви и религиозные общества «попросту считают, будто основные проблемы давно решены — такие, как существование Бога, божественность Христа и так далее». Однако людям явно требовалась помощь, чтобы понять эти основы веры и их отстаивать. Невозможно было опираться на них как на заведомую истину в весьма критически настроенной интеллектуальной среде Оксфорда. Шортен — ей предстояло сделаться главным авторитетом по серой британской белке — отчетливо сознавала необходимость апологетической миссии среди оксфордских студентов.

Проведя в колледже Сомервилл ряд дискуссий для агностиков и атеистов, Олдвинкл решила организовать такого рода форум для всего университета. Сократовский форум задумывался как организация оксфордских студентов, а по правилам университета любому студенческому сообществу и клубу требуется «старший член» — дон, который возьмет на себя ответственность за работу этой организации. Сначала Олдвинкл рассчитывала на Дороти Сэйерс, выпускницу колледжа Сомервилл, но писательница жила в Лондоне и не могла регулярно присутствовать на собраниях клуба[548]. Значит, нужен был оксфордский преподаватель. Но к кому же обратиться?

И вот — гениальное решение: Олдвинкл отказалась от наиболее очевидного варианта (обратиться к капеллану колледжа) и сразу пригласила человека, в котором видела восходящую звезду оксфордской апологетики — к Льюису. К первому заседанию клуба, в январе 1942 года, Льюис уже достиг общенациональной славы. Сократовский клуб быстро сделался одним из главных университетских сообществ, где обсуждали вопросы христианской веры. В триместре члены клуба собирались в понедельники, по вечерам. Льюис почти всегда присутствовал, но обычно не тянул одеяло на себя, выступал он в среднем всего лишь раз в триместр. Достаточно было и его присутствия. Список выступавших пестрит философскими знаменитостями Оксфорда. Хотя направленность клуба однозначно заявлена как христианская, спектр участников весьма широк. Здесь требовали профессионализма — доказательств и умения отстаивать свою точку зрения. Как сам Льюис сформулировал в первом выпуске «Сократовского дайджеста»:

Один интересный аспект Сократовского клуба остался неосвещенным: большинство в нем составляли женщины. Возможно, это объясняется личными предпочтениями Олдвинкл или же тем, что клуб создавался на базе колледжа Сомервилл. В списке членов на Михайлов триместр 1944 года 164 члена, из них 109 из пяти оксфордских женских колледжей: Леди-Маргарет-Холл (20), Сент-Эннз (19) Сент-Хильдас (18), Сент-Хьюз (39) и Сомервилл (13)[550].

Учитывая ключевую роль Льюиса в клубе, естественно, что приглашенные ораторы нередко сосредотачивались именно на его идеях и вызывали председательствующего на спор. Так, когда Льюис опубликовал в 1947 году «Чудо» (Miracles: A Preliminary Study), было вполне ожидаемо, что темы этой книги окажутся в центре внимания и дискуссии. Наибольшие споры вызвало утверждение Льюиса, что натурализм опровергает сам себя. Основные линии этого рассуждения изложены в третьей главе «Чуда» под заголовком «Противоречия материализма». 2 февраля 1948 года юный католический философ Элизабет Энском призвала Льюиса к ответу за критику материализма.

Какую форму приобрела у Льюиса критика материализма? Его аргументация намечается в более ранних работах, и ее в самом кратком виде передает фраза из эссе 1941 года «Бог и зло»: «Если мысль — непредусмотренный и не имеющий значения продукт мозговой деятельности, как можем мы полагаться на нее?»[551] Возражая тем, кто называл христианские убеждения, в том числе веру в Бога, попросту результатом воздействия факторов окружающей среды или эволюции, Льюис настаивал: подобный подход в конечном итоге ставит под сомнение тот самый мыслительный процесс, которым он порожден. Те, кто представляет человеческую мысль случайным или побочным продуктом, тем самым опровергают собственные мысли, включая убеждение, будто мысль определяется средой.

Эта линия рассуждений была весьма плодотворной и творческой, и надо сказать, что некоторые современные Льюису «натуралисты» высказывали схожие опасения, в том числе Дж. Б. С. Холдейн, с которым Льюис неоднократно скрещивал шпаги. Материалиста Холдейна смущал такой вывод:

Холдейн предвосхищает аргумент, который выдвинет против его позиции Льюис. В «Чуде» Льюис именно так и рассуждает: если материализм — плод рационального рассуждения, то для того, чтобы прийти к материалистическим выводам, нужно принять как данность надежность самого процесса мышления. Иными словами, если все события детерминированы «иррациональными причинами», как, по мнению Льюиса, утверждает материализм, то сама рациональная мысль должна быть признана результатом таких же иррациональных причин, что противоречит ключевым аксиомам самого процесса рассуждения, который требуется материалисту, чтобы достичь своей материалистической позиции. «Мысль не может быть надежной, если она полностью приписывается действию иррациональных причин»[553].

В этом анализе намечено несколько существенных линий рассуждения, однако требовательный читатель «Чуда» может (и не беспричинно) прийти к выводу, что данная глава написана слегка поспешно. Местами Льюис срезает углы и пропускает звенья в цепочки аргументации, возможно, потому, что это рассуждение уже так ему знакомо, что и для читателя, как ему кажется, здесь все очевидно. и в этом Льюис заблуждался. Если бы на изъяны его аргументации не обратила внимания Элизабет Энском, это сделал бы кто-нибудь другой.

Проблема заключалась не в противостоянии Льюиса материализму. В самом начале своего доклада, сделанного в феврале 1948 года, Энском ясно дала понять, что и она считает материализм неприемлемым. Однако, по ее мнению, конкретно этому способу опровержения материализма, который предлагался в первом издании «Чуда», недоставало научной строгости, чтобы вполне оправдать такой вывод. Главным образом ее беспокоило настойчивое утверждение Льюиса, будто материализм «иррационален»[554]. Энском справедливо указывала — такая мысль, вполне вероятно, приходила в голову многим подготовленным читателям этого первоначального варианта главы, — что не всякая естественная причина должна быть непременно «иррациональной». Энском совершенно верно указала, что многие (возможно, почти все) естественные причины могут быть законно описаны как всего лишь «не-рациональные». Если рациональная мысль порождается естественными «не-рациональными» причинами, нет необходимости отвергать ее надежность лишь по этой причине — пока не удастся доказать, что такие причины предрасполагают к ложным или противоречащим здравому смыслу убеждениям.

Льюис оказался в довольно неловком положении, при этом было ясно, что глава в самом деле нуждается в пересмотре — не потому, что вывод неправилен, но потому что аргументы, подводившие к такому заключению, не были настолько прочными, насколько им следовало быть. Льюис откликнулся на замечания Энском так, словно она тоже была инклингом — инклингом от философии, — и переписал доказательства с учетом ее критики. Пересмотренная версия главы, впервые опубликованная в 1960 году, называлась теперь «Главная сложность природоверия». За исключением первых шести абзацев глава была переделана целиком с учетом возражений Энском. Текст стал намного сильнее с интеллектуальной точки зрения, и его можно рассматривать как окончательное высказывание Льюиса по этой важной теме.

А главный итог этого не совсем приятного столкновения с Энском — как оно сказалось на дальнейшем пути творчества Льюиса. Некоторые биографы, в первую очередь Уилсон, считают этот инцидент первым признаком, а возможно, и причиной существенного изменения в позиции Льюиса. Проиграв спор, говорят они, Льюис утратил убежденность в том, что его вера имеет под собой рациональное основание, и отказался от роли ведущего апологета. Они полагают, что переход к художественному вымыслу — к таким произведениям, как «Хроники Нарнии» — знаменует растущее осознание того, что рациональными аргументами христианскую веру отстоять невозможно.

Однако основной корпус письменных свидетельств, касающихся этого спора, наталкивает на совсем иной вывод. Льюис смиренно признал слабость одного конкретного аргумента, с которым он, надо признать, поторопился, и поработал над его усовершенствованием. Льюис был академическим автором, а ученые книги всегда проверяются судом и критикой коллег до тех пор, пока не удастся наилучшим образом представить факты и аргументы. Льюис давно привык и сам делать подобного рода замечания и выслушивать их, как на собраниях инклингов, так и в личных разговорах с коллегами, в том числе с Толкином.

И Энском видела свою задачу в том, чтобы добиться интеллектуального усовершенствования, а не опровержения позиции Льюиса, которой в целом она явно симпатизировала. Вероятно, Льюис растерялся, когда изъяны его аргументации были столь публично изобличены (с ближайшими друзьями он делился тем смущением, которое вызвал этот инцидент), но удручен он был скорее публичным характером этих усовершенствований, а не самим интеллектуальным процессом. Позитивный и благотворный итог вмешательства Энском очевиден в пересмотренной версии рассуждений Льюиса.

Нет также доказательств того, чтобы Льюис в результате этого столкновения отступил на позиции нерационального фидеизма или же свободной от логики фантазии. Его дальнейшее творчество по-прежнему демонстрирует сильное убеждение в рациональной цельности христианской веры и важной роли апологетики в современном культурном контексте. Более поздние тексты, такие, как «Важен ли теизм?» (1952) и «Упорство в вере» (1955), явно обнаруживают последовательное признание необходимости рациональной аргументации в апологетике. И более того, когда в 1952 году Льюис опубликовал «Просто христианство», он использовал в этом трактате без особых модификаций тот же рациональный подход к апологетике, что и в радиобеседах 1940-х годов, хотя имел возможность что-то поменять, если бы счел нужным.

И критику Энском никак нельзя считать «поворотным пунктом», когда Льюис отказался от рациональной аргументации в пользу иных видов апологетики, основанных на фантазии и нарративе. Следует вспомнить, что к моменту этого спора Льюис успел написать три тома того, что вполне можно именовать «апологетикой, основанной на фантазии и нарративе», — то есть трилогию о Рэнсоме. Иными словами, к моменту этого спора Льюис и сам уже был убежден в важности нарратива и апелляции к фантазии в апологетике. Однажды он заметил, что трилогия о Рэнсоме, как и Нарния, родилась не столько из идей, сколько из образов.

Нарния не была бегством от несостоявшейся рациональной апологетики, это один из равноправных для Льюиса путей, и эти пути соединяются его знаменитым примирением разума и воображения в христианском видении реальности. К сожалению, Уилсон не приводит сколько-нибудь убедительных фактов в пользу своей гипотезы, будто «Лев, колдунья и платяной шкаф» выросли из эскапического возвращения Льюиса в детство после поражения от рук Элизабет Энском в Сократовском клубе[555] или в пользу занимательного, но также не подкрепленного фактами предположения, что Белая Колдунья Нарнии списана с Энском. Момент, когда Льюис собрался связать воедино пестрые фантазийные нити Нарнии, словно образы из страны фей Спенсера, возможно, отчасти и определялся этим столкновением с Энском, но не более того. Льюис начал писать о Нарнии прежде доклада Энском в 1948 году.

В любом случае, это не было «поражением», это была критическая оценка здравого, но неудачно поданного аргумента, благодаря чему в 1960 году Льюис представил тот же аргумент в отредактированном виде. Оксфордский философ Дж. Р. Лукас отстаивал позицию Льюиса на собрании Сократовского клуба в конце 1960-х годов, где воспроизводился тот спор с Энском, и та оценка, что Лукас дал первоначальной дискуссии, сохраняет ценность:

Лукас был совершенно уверен в том, каков источник затруднений Льюиса в 1948 году и почему в итоге самому Лукасу удалось спустя много лет выиграть этот спор:

Но хотя важно избегать преувеличений, описывая влияние Энском на Льюиса в его позднейшие оксфордские годы, существуют явные свидетельства и того, что определенную роль она сыграла, вынудив его примерно в эту пору пересмотреть свою роль как апологета. Бэзил Митчелл, впоследствии профессор философии религии в Оксфорде, унаследовал должность Льюиса в качестве президента Сократовского клуба, когда Льюис перешел в Кембридж. Митчелл полагал, что Льюис осознал свою недостаточную информированность в современных философских течениях — Энском действительно была специалистом по Витгенштейну — и решил, что пора оставить эту область экспертам, а самому сосредоточиться на том, в чем он лучше разбирался.

Роль Льюиса как апологета во время войны была главным образом ответом на потребности того времени. Три намека указывают на то, что после войны Льюис и сам хотел уйти с передовой линии апологетики. Прежде всего, он был изнурен такой работой, в чем откровенно признается в лекции 1945 года «Христианская апологетика», где он замечает: «Нет ничего опаснее для собственной веры, чем быть ее апологетом. Ни одна истина веры не казалась мне столь призрачной и нереальной, как те, что я только что успешно защитил в публичной дискуссии»[557]. Десять лет спустя, уже после перехода в Кембридж, Льюис снова скажет, что апологетика «очень утомительна»[558]. Быть может, он рассматривал труд апологета как важный эпизод своей биографии, а не ее венец и цель? Переписка Льюиса убедительно указывает на это. Есть также некоторые свидетельства, что, по его мнению, этим текстам недоставало прежней энергии и жизненной силы.

Эти страхи с особой ясностью и глубиной Льюис выражает в переписке на латыни с доном Джованни Калабриа, известным итальянским священником, которого папа Иоанн Павел II канонизирует 18 апреля 1999 года[559]. Итальянский перевод «Писем Баламута» вышел в 1947 году и вызвал немалый интерес[560]. Калабриа прочел эту книгу и написал автору восхищенное письмо. Поскольку английского он не знал, то к Льюису обратился на латыни. Они продолжали на ней переписываться с 1947 года до смерти Калабриа в 1954 году[561]. В январе 1949 года Льюис признавался, что его охватывает отчаяние и он не может больше писать, ему кажется, что прежние способности его покидают: «Я чувствую, как угасают страсть к письму и талант, если таковой и был когда-то»[562]. Видимо, латынь позволяла Льюису высказываться более откровенно, чем если бы он писал по-английски. Он заходил еще дальше и выражал надежду, что утрата писательского дара может даже оказаться ему во благо: это положит конец пустым амбициям и жажде славы. В июне 1949 года здоровье Льюиса резко ухудшилось, пришлось лечь в больницу. Четыре месяца спустя он пребывал в еще более мрачном настроении, и лишь ближе к концу 1951 года к Льюису отчасти возвращаются прежние энтузиазм и уверенность. Но смерть его исповедника, Уолтера Адамса, в мае 1952 года вновь нанесла Льюису глубокую рану, лишив мудрого критика и друга.

Второй причиной, также, возможно, побудившей Льюиса отойти от роли апологета, стало болезненное понимание того, что эту роль ему как раз и не удалось исполнить по отношению к самым близким — Артуру Гривзу и миссис Мур. Миссис Мур до конца жизни оставалась враждебной христианству, а Гривз от своего сурового ольстерского протестантизма ушел в не менее суровый унитаризм. И даже Уорни считал «Страдание» не слишком убедительным именно в качестве апологетики. Мог ли Льюис оставаться публичным апологетом при таких личных неудачах на этом фронте?

Наконец (эта причина, вероятно, связана с первыми двумя) из переписки Льюиса следует, что, по его собственному мнению, его времена апологета миновали и настала пора уступить место молодым. Тут можно разобрать две слегка отличающиеся темы: во-первых, Льюис чувствовал, что возникают новые проблемы, для разговора о которых он — не лучший специалист, и во-вторых, он все более убеждался в том, что пик его апологетических способностей миновал. Отклонив приглашение Роберта Уолтона принять участие в дискуссии на BBC о доказательствах в пользу религии, Льюис добавил: «Подобно змее с выпавшими клыками в „Книге Джунглей“, я почти утратил свои диалектические таланты»[563].

Несомненно, Энском поспособствовала такому прозрению. 12 июня 1950 года Стелла Олдвинкл в качестве секретаря Сократовского клуба обратилась к Льюису с просьбой помочь составить программу на Михайлов триместр 1950 года. Льюис предложил список восходящих звезд, советуя пригласить их на выступление в клуб: Остин Фаррер об исторической ценности Нового Завета, Бэзил Митчелл о вере и опыте и Элизабет Экском на тему «Почему я верю в Бога». Льюис дал понять, что Энском в этом рейтинге занимает первое место: «Побив меня как апологета — не должна ли она стать моей преемницей?»[564]

По всей видимости, с переездом в Кембридж в январе 1955 года Льюис связывал надежды на новое начало. Поразительно, как мало его работ этого позднего периода относится к апологетике, то есть к апологетике, понимаемой как защита христианской веры на рациональных основах. В письме от сентября 1955 года, отклоняя предложение американского евангелического лидера Карла Ф. Генри (1913–2003) написать очередные апологетические тексты, Льюис поясняет, что он сделал, что мог, «в жанре лобовой атаки» и теперь он «вполне уверен», что времена таких атак миновали. Теперь он предпочитал обходной путь, опирался на «вымысел и символ»[565].

Эти слова, обращенные к Карлу Генри — одной из крупнейших фигур в истории послевоенного американского евангелизма, — несомненно важны и для понимания истоков Нарнии. Многие воспринимают эти слова о «вымысле и символе» как отсылку к «Хроникам Нарнии», ведь «Хроники» вполне подпадают под категорию апологетики с помощью нарратива и фантазии и представляют собой отход от более рациональной (дедуктивной или индуктивной) аргументации радиобесед военного времени. Если Энском пробудила у Льюиса сомнение в его тогдашнем подходе к диалектике, то эти сомнения касались скорее средств, чем содержания апологетики. Льюис, возможно, утратил «диалектические таланты», но как насчет таланта творческого?

Мы вправе рассматривать «Нарнию» как творческое развитие тех ключевых философских и богословских идей, которые Льюис обдумывал с середины 1930-х годов — здесь эти идеи выражаются в самом повествовании, а не в виде рациональных аргументов. В художественной форме эти семь повестей передают те же философские и богословские рассуждения, что и «Чудо». Вымысел становится средством, которое помогает читателям увидеть — и более того, с наслаждением пережить — то видение реальности, которое Льюис уже описывал в собственно апологетических трудах.

А теперь расскажем историю о том, как Льюис писал «Хроники Нарнии», и постараемся понять, почему эти сказки овладели воображением целого поколения.

В 2008 году лондонское издательство HarperCollins поручило профессиональному графологу Дайане Симпсон исследовать образцы почерка К. С. Льюиса. Дайана понятия не имела, кому принадлежат эти образцы. Она сочла, что «мелкие аккуратные буквы» указывают на «сдержанность и осторожность», а также на выраженную способность к критическому суждению. Но Симпсон заметила и что-то еще: «Думаю, у него есть своего рода сарай (или иного рода „свой мир“), где он укрывается, когда пожелает»[566]. Симпсон угадала с удивительной точностью: у Льюиса действительно имелся свой мир, где он находил убежище, — воображаемый мир, в итоге получивший имя Нарния.

Остановимся на минуту и уточним этот момент. Нарния — мир воображенный, а не мир выдуманный. Льюис проводил строгое разграничение между этими двумя понятиями. «Выдумка» создает ложные образы, не имеющие аналогов в реальности. Такого рода выдуманная реальность открывает врата заблуждения. Вымысел же — плод человеческого воображения, пытающегося постичь нечто большее самого себя, ищущего адекватные реальности образы. Чем насыщеннее такими образами мифология, тем более она способна «сообщать нам больше реальности»[567]. Вымысел Льюис считал законным и позитивным применением человеческого воображения, которое расширяет границы разума и открывает дверь более глубокому пониманию реальности.

Как же сам Льюис изобрел свой воображаемый мир? И зачем? Искал ли он в пору личных или профессиональных тревог убежища в безопасности детства? Может быть, Льюис — еще один Питер Пэн, застрявший на детском уровне эмоционального развития и отказавшийся вырастать, а Нарния — его версия Нетландии? В таком предположении может таиться зерно истины. Мы уже видели, как Льюис принимался писать в периоды стресса, и сам процесс приносил ему облегчение. Но тут явно сыграл свою роль и другой фактор: Льюис все отчетливее понимал, что детские сказки открывают перед ним замечательную возможность исследовать философские и богословские вопросы, такие как происхождение зла, природа веры и стремление человека к Богу. Хороший сюжет способен сплести эти темы воедино, и воображение послужит вратами для глубоких размышлений.

Хроники Нарнии, как уверяет нас Льюис, возникли из его фантазии. Все началось с образа фавна, который торопится сквозь заснеженный лес, несет свертки и укрывается от непогоды зонтом. Знаменитое льюисовское описание творческого процесса демонстрирует, как возникшие мысленные образы постепенно разворачиваются, а затем уже осознанно соединяются в последовательный сюжет. Есть тут и очевидные существенные параллели с историей «Хоббита» Толкина. В письме У. Х. Одену (1907–1973) Толкин рассказывал, как в начале 1930-х годов, когда он до смерти скучал над школьными сочинениями (он проверял письменные экзамены для дополнительного заработка), вдруг откуда ни возьмись его осенила идея. «На чистом листе я нацарапал: „В земляной норе жил себе хоббит“. Почему — я сам не знал; не знаю и сейчас»[568].

Но сам Льюис не считал, что он «сотворил» Нарнию. Однажды он даже обмолвился, что «творение» — «термин, вводящий в заблуждение». Он предпочитал рассматривать человеческую мысль как божественную искру[569], а писательский процесс — как приведение в некий порядок дарованных Богом элементов. Писатель берет то, что имеется под рукой, и находит этому новое применение. Как и садовник, насаждающий растения и ухаживающий за ними, автор — лишь один из факторов «в цепочке причин»[570]. Как мы убедимся, Льюис щедро пользовался «элементами», которые черпал из литературы. Его талант заключался не в умении изобретать такие элементы, но в искусстве, с каким он связывал их воедино, создавая шедевр, ныне именуемый «Хрониками Нарнии».

«Я решил написать детскую книгу!» — это внезапное заявление Льюиса, сделанное однажды утром за завтраком вскоре после начала Второй мировой войны[571], миссис Мур и Морин приветствовали добродушным смехом[572]. Мало того, что у Льюиса не было собственных детей, он и с чужими-то почти не имел опыта общения, разве что изредка со своими крестниками. Морин и миссис Мур посмеялись да и забыли, но эта идея так и не покинула Льюиса. Напротив, Нарния начала обретать в его воображении более отчетливые очертания, кристаллизовались идеи и образы, остававшиеся в далеком детстве.

В целом сочинение «Хроник» оказалось достаточно быстрым и легким. Вопреки всем обрушившимся на Льюиса личным и профессиональным проблемам, он успел с лета 1948 до весны 1951 года написать пять сказок из семи. Дальше наступил период засухи до 1952 года, когда Льюис взялся за «Последнюю битву» (закончил он ее следующей весной). Наконец он сладил и с «Племянником чародея», который явно доставлял ему больше затруднений, чем все остальные части цикла. Набрасывать его он принялся вскоре после того, как закончил «Льва, колдунью и платяной шкаф», но завершил лишь в марте 1954 года.

Одни видели в такой легкости признак творческого таланта Льюиса, другие, и в особенности Дж. Р. Р. Толкин, сочли скорость, с которой появлялись «Хроники Нарнии», за симптом халтурной работы. Ведь в «Хрониках» нет сильного, тщательно прописанного фона, здесь сочетаются взаимоисключающие мифы и отсутствует последовательность. С какой стати в этот сюжет допущен Дед Мороз[573], недоумевал Толкин? Он же вовсе не из этого мифологического мира. И хуже того: Толкин подозревал, что Льюис позаимствовал у него кое-какие идеи и применил их в «Хрониках Нарнии» без ссылки и без благодарности.

Понятно, какие причины были у Толкина для огорчения. Но следует напомнить, что исследователям творчества Льюиса удалось выявить в «Хрониках» значительно большую последовательность, чем предполагалось ранее, а также свойственное Льюису тончайшее — можно даже сказать, потаенное — использование средневекового символизма. Об этом мы поговорим в следующей главе.

Итак, откуда взялось название волшебной страны? Изучая классические языки под руководством Уильяма Томпсона Кёркпатрика в Грейт Букхэме, где-то в промежутке с 1914 по 1917 год Льюис приобрел атлас классической древности, изданный в 1904 году. На одной из карт он подчеркнул название старинного города в Италии — просто потому, что оно ему понравилось[574]. Это была Нарния, современный город Нарни в Умбрии, практически посередине Италии (Льюис там никогда не бывал). Одним из самых знаменитых жителей этого города считается Люция Брокаделли (1476–1544), визионерка и мистик, ставшая святой покровительницей города. Этим сведениям едва ли можно приписать особую значимость для Льюиса, они важны для реальной истории Нарнии и культурной роли города на исходе Античности и в начале Средневековья (впрочем, отметим связь Люции-Люси с Нарнией). По-видимому, Льюису просто понравилось, как звучит это латинское название, и оно ему запомнилось (хотя это название города, а не региона или страны).

Открытие Нарнии стало одной из самых знаменитых сцен детской литературы. Четверо детей — Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси — были вывезены из Лондона во время Второй мировой войны (детей эвакуировали из столицы, опасаясь бомбежек)[575]. Они разлучены с родителями и живут в старом деревенском доме, который принадлежит доброму и благожелательному, но слегка эксцентричному профессору (многие считают, что профессор — сам Льюис, не слишком-то и замаскированный). Поскольку проливные дожди мешают детям исследовать внешний мир, они принимаются изучать коридоры и комнаты, сплошь застроенные книжными полками (здесь явно проступает давняя очарованность Льюиса контрастом между внешним и внутренним миром). Наконец они забредают в пустую комнату, где нет ничего, кроме огромного шкафа[576].

Войдя внутрь шкафа, Люси попадает в холодную заснеженную страну — в мир, где всегда длится зима и никогда не наступает Рождество. Встретившись с обитателями этого мира, фавнами и говорящими бобрами, Люси узнает историю Нарнии: ее законный король — великий лев Аслан, который надолго отлучился, но теперь возвращается. Ее брат Эдмунд услышит совсем другую историю от Белой Колдуньи, выдающей себя за истинную и законную правительницу Нарнии.

На одном уровне «Лев, колдунья и платяной шкаф» — проверка этих двух претендентов и их версий Нарнии. Кому верить? Какую историю Нарнии принять? Чтобы верно судить о том, как им следует поступать, дети должны обнаружить подлинную историю таинственного мира, куда они попали, тот сюжет, в котором они сами призваны сыграть существенную роль.

Бросается в глаза контраст с другими, более ранними детскими книгами. Например, в «Волшебнике страны Оз» (The Wonderful Wizard of Oz, 1900), Дороти сразу узнает, какие колдуньи добрые, а какие — злые. В Нарнии персонажи не носят говорящие имена, сразу разоблачающие их характер. И дети, попавшие в сказку, и читатели вынуждены самостоятельно во всем разбираться. Они встречаются со сложными, неоднозначными персонажами, чья подлинная моральная природа проявится не сразу.

«Хроники Нарнии» рассказывают о том, как человек познает самого себя и свои слабости и пытается стать тем, кем ему предназначено быть. Сюжет здесь — поиск смысла и добродетели, а не только объяснений и понимания. Может быть, именно поэтому сказки Льюиса оказались столь любимы из поколения в поколение: они говорят нам о выборе, о добре и зле, о вызовах, которые следует принять, причем благое и великое предстает не в виде цепочки логических аргументов, но исследуется и утверждается нарративом, сюжетом, захватывающим воображение.

Под влиянием Чарльза Уильямса Льюис в начале 1940-х годов обнаружил, что сила воображения способна пробудить в читателе стремление к моральному благу. Именно Уильямс, как утверждает Льюис, научил его, что «если старые поэты избирают своим предметом какую-либо добродетель, они не учат ей, а преклоняются перед нею, и то, что мы принимаем за дидактику, на самом деле часто — волшебство»[577]. Итак, ключ к моральному совершенствованию — пленить воображение читателя мощной историей об «отважных рыцарях, мужестве и стойкости»[578]. Такие истории вдохновляют и облагораживают и побуждают нас мечтать о подобных подвигах в собственном мире.

Центральная тема в «Хрониках Нарнии» — дверь в другой мир, порог, который можно перейти, попасть в волшебное новое пространство и исследовать его. Очевиден религиозный подтекст этого образа, Льюис обсуждал его в более ранних эссе, в том числе в проповеди 1941 года «Бремя славы». Льюис считал, что весь человеческий опыт указывает на существование иного, более интересного мира, где и таятся подлинные наши судьбы, вот только мы сейчас находимся «не с той стороны» от двери, ведущей в этот мир.

Образ порога, за которым открывается иной мир, хорошо знаком детской литературе, и классической, и современной. Современные читатели в первую очередь припомнят, наверное, «Платформу 9 3/4» на лондонской станции Кингс-Кросс, а читатели более ранних поколений, в том числе сам Льюис, подумали бы о книгах Эдит Несбит (1858–1924), которую и поныне чтут за классические повести эдвардианской эпохи «Дети железной дороги» (1906) и «Заколдованный замок» (1907).

В детстве Льюис с большим удовольствием читал книги Несбит и вспоминал сильное впечатление от трилогии «Пять детей и чудище» (Five Children and It, 1902), «Феникс и ковер» (The Phoenix and the Carpet, 1904), «История амулета» (The Story of the Amulet, 1906). Заключительная книга трилогии была ему особенно дорога, Льюис утверждал, что во взрослые годы может с наслаждением ее перечитывать[579]. Вся трилогия посвящена пятерым детям, которые по той или иной причине выходят из дома и переживают восхитительные приключения, общаясь со странными и удивительными людьми и иными созданиями. В том-то и суть: чтобы дети смогли проникнуть в таинственные новые миры и освоить новые идеи, они должны выйти из привычной им среды. Эта тема явственно звучит в «Хрониках Нарнии».

Один из ключевых образов Несбит: связь или мост между двумя мирами, который мудрые способны найти и использовать. Как прежде Джордж Макдональд (1824–1905), Несбит описывала таинственную границу между обычным миром и миром магии, повседневным и зачарованным. В «Заколдованном замке» она объясняет, как работает «магия перехода»:

Но Льюис обязан Несбит не только идеей границы, порога, за которым простираются странные миры. В ее сборнике рассказов «Магический мир» (The Magic World, 1912) мы натыкаемся на сюжеты, подозрительно схожие с нарнийскими. Так, в истории «Тетушки и Амабель» юная Амабель нечаянно загубила клумбу своей тетушки и в наказание была отправлена в спальню наверху. Там девочка обнаружила кровать, большой шкаф и расписание поездов — в шкафу, как выяснилось, скрывалась волшебная железная дорога, уносящая в иные миры[581].

Переход границы играет большую роль во всем нарнийском цикле. Этот образ позволяет читателю войти в необычный мир и исследовать его вместе с героями сказки, переживая их подвиги и приключения. Особенно помогали процессу освоения нового мира иллюстрации Полин Бэйнс (1922–2008), которая к тому времени уже украсила своими рисунками издание «Фермера Джайлса из Хэма» (Farmer Giles of Ham, 1949) Толкина. Бэйнс предложила серию иллюстраций, которые, по мнению Толкина, идеально передавали самую суть его сказки. Он с восторгом писал издателям, что иллюстрации превзошли все его надежды: «Это больше, чем иллюстрации, это дополнительные сюжеты». Он так хвалил эти рисунки, что друзьям показалось, будто его собственный текст превращается в «подписи к картинкам»[582]. С этого началось длительное плодотворное сотрудничество автора и иллюстратора. Понятно, почему Толкин рекомендовал художницу Льюису, когда издатель счел необходимым снабдить «Льва, колдунью и платяной шкаф» иллюстрациями.

Но с Льюисом у Бэйнс сложились гораздо более формальные и холодные отношения. Встречались они, по-видимому, всего дважды. Один раз Льюис очень коротко и небрежно пообщался с художницей на лондонском вокзале Ватерлоо, непрерывно поглядывая на часы, чтобы не опоздать на поезд (по слухам, в тот день Бэйнс записала в дневнике: «Встречалась с Льюисом. Вернулась домой. Испекла печенье»). Отношения их, и без того не слишком близкие, осложнились, когда Бэйнс узнала, что Льюис, в глаза отзывавшийся о ее иллюстрациях в высшей степени позитивно, за ее спиной выражался о них гораздо более сурово, особенно об умении Бэйнс рисовать львов.

По-видимому, Льюис неверно оценил талант Бэйнс и не понимал, как ее иллюстрации помогут читателям представить себе Нарнию, в особенности благородного повелителя Аслана. Казалось бы, детский опыт самого Льюиса, влюбившегося в Вагнера благодаря иллюстрациям Артура Рэкхема, мог бы подсказать ему, как важны рисунки, с какой силой пленяют они воображение. Льюис и не догадывался, что мир его воображения обрел лучшую из возможных визуализаций. Одна из самых выразительных иллюстраций Бэйнс — девочка, идущая рука об руку с фавном, под зонтиком, в заснеженном лесу.

В феврале 2008 года благотворительная просветительная организация Великобритании Booktrust, «поощряющая людей любого возраста и принадлежащих любой культуре радоваться книгам», провозгласила «Льва, колдунью и платяной шкаф» лучшей детской книгой всех времен. Бесспорно, увлекательное повествование Льюиса заложило основы для такого признания, но многие бы сказали, что иллюстрации Бэйнс сыграли свою роль и, может быть, в итоге с этим согласился бы и Льюис. Ведь ответил же он на поздравительное письмо Бэйнс, когда в 1956 году «Последняя битва» получила медаль Карнеги как лучшая детская книга: «Разве это не „наша“ медаль? Я уверен, что жюри рассматривало не только текст, но и иллюстрации»[583].

Изначально сказка «Лев, колдунья и платяной шкаф» задумывалась как самостоятельное произведение, и ее можно и сейчас читать и оценивать отдельно. Другие сказки Нарнии «вылупились» из этой первой, даже «Племянник чародея», который по внутренней хронологии предшествует «Льву, колдунье и платяному шкафу». Позволив нам вступить в Нарнию посреди ее истории, Льюис пробудил в нас желание узнать и будущее этого мира, и прошлое. «Племянник чародея» — пролог, способ прояснить настоящее, заглянув в прошлое.

Семь сказок можно упорядочить тремя способами: по дате написания, по дате публикации или по внутренней хронологии. В таблице представлены эти три заметно отличающиеся друг от друга принципа.

Полное собрание «Хроник Нарнии», опубликованное HarperCollins (2005), включает предупреждение: «Хотя „Племянник чародея“ написан через несколько лет после того, как К. С. Льюис приступил к „Хроникам Нарнии“, он хотел, чтобы в цикле эта сказка стояла на первом месте. Издательство HarperCollins счастливо представить эти книги в том порядке, в каком предпочитал их видеть профессор Льюис». Это с виду однозначное утверждение на самом деле — скорее оставляющая место для сомнений интерпретация, чем прямое выражение взглядов самого Льюиса[584]. Льюис ясно давал понять, что сказки можно читать в любой последовательности и воздерживался от каких-либо предписаний по этому поводу.

Позднее эссе Льюиса «О критике» подчеркивает необходимость установить при истолковании ряда текстов последовательность их написания — отмечая, к примеру, некоторые устоявшиеся ошибки при чтении «Властелина колец» Толкина, которые проистекают из путаницы с хронологией[585]. А еще Льюис выражает полную убежденность в том, что сам автор вовсе не всегда является лучшим судьей в вопросе, как следует его читать и толковать — и никогда не бывает в этом вопросе непогрешим[586].

Эти оговорки следует принять во внимание, так как хронологический подход оказывается не слишком удобен для читателей. Так, события сказки «Конь и его мальчик» происходят не после тех, что описаны в «Льве, колдунье и платяном шкафе», а одновременно. Это чрезвычайно затрудняет чтение нарнийского цикла, если последовательность чтения определяется строго внутренней хронологией сюжета.

Главная проблема возникает в связи с «Племянником чародея», который написан в последнюю очередь, но описывает историю возникновения Нарнии. Если поставить эту сказку первой, полностью пропадает художественный эффект «Льва, колдуньи и платяного шкафа», где всячески подчеркивается таинственность Аслана — его явление приуготавливается медленно и тщательно, растет ожидание, напряжение, и совершенно очевидно, что читатели ничего не знают об имени, личности и значении этого царственного животного. Выступая здесь в роли повествователя, Льюис заявляет: «Ребята столько же знали об Аслане, сколько вы»[587]. Но те, кто прочли «Племянника чародея», уже довольно много знали об Аслане. Самый мощный художественный прием «Льва, колдуньи и платяного шкафа» — постепенное проникновение в тайны Нарнии — уничтожен предварительным прочтением «Племянника чародея».

И что не менее важно, сложная символическая структура «Хроник Нарнии» яснее проступает благодаря более позднему прочтению «Племянника чародея». Лучше всего поместить эту сказку (следуя порядку публикации) на шестое место, а замыкать цикл будет «Последняя битва».

Поклонники Толкина вполне могут прочесть «Властелина колец» без добавленного впоследствии приквела «Сильмариллион», и точно так же обстоит дело со сказкой Льюиса «Лев, колдунья и платяной шкаф». После того, как читатель ее закончит, у него возникает естественное желание двигаться и вперед, и назад, исследуя и то, что случилось потом, и то, как возникла сама Нарния, и обе возможности открываются перед читателем, причем ни одна ему не навязывается.

И наконец, существует ясный (хотя его обычно упускают из виду) литературный ключ к подлинным намерениям Льюиса — подзаголовки трех сказок. В современных изданиях эти подзаголовки часто убирают. Во-первых, полное название «Принца Каспиана» — «Принц Каспиан: возвращение в Нарнию». Этот подзаголовок ясно указывает на то, что сказку следует читать сразу после «Льва, колдуньи и платяного шкафа». И еще две сказки в цикле снабжены подзаголовком, причем одинаковым: «История для детей». Важный момент: так обозначены «Лев, колдунья и платяной шкаф» и «Последняя битва».

Почему это важно? Льюис, профессиональный исследователь английской литературы, был прекрасно знаком с литературными и риторическими приемами: он использует этот подзаголовок как inclusio — такой прием широко распространен в библейских текстах и светской литературе. Inclusio — своего рода скобки, с помощью которых автор показывает, что все, заключенное внутри, представляет собой единое или взаимосвязанное целое[588]. Открывающие и закрывающие скобки обозначаются повтором одного и того же бросающегося в глаза термина или оборота речи. Льюис ставит подзаголовок «История для детей» на двух и только на двух сказках нарнийского цикла — на «Льве, колдунье и платяном шкафе» и на «Последней битве». Этот подзаголовок и есть inclusio. Остальные пять сказок заключены внутри, между этими знаками начала и конца цикла. Отказ от подзаголовков в новейших изданиях уничтожает существенный художественный прием Льюиса и отчасти затемняет сам замысел.

Одна из самых запоминающихся особенностей Нарнии — огромная роль, отведенная в ней животным. Некоторые критики считают это всего лишь приманкой для детей или желанием Льюиса вернуться в свой детский мир Боксен, где жили носившие одежду и умевшие говорить звери. Но к этому дело не сводится.

«Хроники Нарнии», помимо всего прочего, содержат критику современной Льюису «прогрессивной» мысли, когда было широко распространено позитивное отношение к вивисекции «для блага науки». Льюис, не колеблясь, выступал против модных идей 1930-х и 1940-х годов, в том числе евгеники и вивисекции, которые вызывали бурный энтузиазм Уэллса — сегодня их отвергли бы с порога как аморальные и бесчеловечные. В эссе 1947 года он вторит великому детскому писателю XIX века и такому же оксфордскому дону Льюису Кэрролу (1832–1898), возвышая голос против жестокости по отношению к животным. Льюис напоминал, что практика вивисекции вступает во внутреннее противоречие с дарвинизмом, которому обычно выражали свою приверженность биологи: как можно, с одной стороны, доказывать биологическое родство людей и животных, а с другой — настаивать на безусловном праве человека творить с животными все что вздумается?[589]

Более того: как мы убедились ранее, Льюис проницательно разъяснял, что евгеника и вивисекция подводят нас к весьма неприятным с точки зрения морали выводам. Евгенические теории 1930-х годов (теперь неловко вспоминать, с каким энтузиазмом поддерживали их либеральные круги западной Европы того времени) опираются на аксиому, согласно которой одни люди ниже других и потому ради выживания человечества размножаться следует лишь «лучшим». В период между мировыми войнами либеральная элита Европы аплодировала этой идее. И куда же эта опасная идея заведет нас, вопрошал Льюис?

Слишком просто было бы счесть «Хроники Нарнии» инфантильной попыткой притвориться, будто животные могут разговаривать и испытывать какие-то чувства. Льюис вплетает в свое повествование до обманчивости тонкую критику определенных дарвиновских подходов к пониманию места человека в природной иерархии — и корректирует этот подход. Изображенные Льюисом четвероногие и разумные персонажи — это еще и протест против претензии человечества на право творить с природным миром все что вздумается.

Великолепные портреты животных в «Хрониках Нарнии» отчасти восходят к средневековым бестиариям, этим классическим описаниям живых и вымышленных существ, каждое из которых обладает особыми характеристиками и особой ролью в порядке творения. Каждое такое существо — свидетельство сложной взаимозависимости всех элементов природы. К этому Льюис добавил еще один важный элемент: его животные обладают сознанием и действуют в соответствии с законами морали.

Если вивисектор видит в животном (например, в мыши) всего лишь материал для лабораторных экспериментов, лишенный собственных чувств или безусловной ценности, то Льюис изображает их активными и обладающими сознанием гражданами Нарнии. Самый очевидный пример — Рипичип, благородный и отважный Мыш, который в итоге и научит Юстаса, что такое честь, отвага и верность. Переворачивая с ног на голову дарвиновскую иерархию, Льюис не впадает в бессмысленную сентиментальность и не отступает в детский мир Боксена, «одетых зверюшек»: с точки зрения Льюиса истинный знак первенства человека перед животными — «признавать перед ними тот долг, который они не признают перед нами»[591]. Noblesse oblige, как выражаются французы. Человеческое достоинство требует, чтобы человек выражал уважение животному. Более того, животные способны пробудить в людях сострадание и заботу. То богословие творения, которого придерживался Льюис, побуждало его утверждать, что отношения человека и животных могут быть облагораживающими и наполненными смыслом, как для животных, так и для человека. Разумеется, одно животное в Нарнии выделяется и стоит выше всех — таинственный и царственный Аслан, о котором мы подробнее поговорим в следующей главе.

Льюис видел в нарнийском цикле шанс заново очаровать разочарованный мир. Благодаря Нарнии мы начинаем по-иному думать и о собственном мире. Это не эскапизм, но обретенная возможность постичь более глубокие слои смысла и ценностей в том, что нам вроде бы и так известно. Как напоминает Льюис, читатели такого рода детских книг не начинают презирать реальный мир лишь потому, что читали о заколдованных лесах — нет, теперь они видят все по-новому, и «каждый лес станет чуть-чуть заколдованным»[592].

Сам Льюис нередко говорил о таком «двойном зрении» в своих трудах, особенно стоит отметить заключение лекции в Сократовском клубе Оксфорда (1945): «Я верю в то, что солнце взошло — верю не только потому, что вижу солнце, но и потому, что при свете его вижу все остальное»[593]. Мы можем смотреть на само солнце или на то, что оно освещает — и тем самым расширить свое интеллектуальное, моральное и эстетическое поле зрения. Мы видим истину, благо и красоту более отчетливо, когда получаем линзы, фокусирующие зрение. Эти линзы не «изобретаются» при чтении Нарнии — они обретаются, подсвечиваются и наводятся на резкость. И тогда, глядя свозь правильные линзы, мы видим больше и видим дальше.

Надо читать Нарнию так, как Льюис призывал читать другие произведения литературы — как то, что с одной стороны должно доставлять нам удовольствие, а с другой — обладает способностью расширять наши представления о реальности. То, что Льюис говорил в 1939 году о «Хоббите», столь же верно и по отношению к его сказкам: они впускают нас в «свой собственный мир», который, стоит в него войти, «становится неотменимым». «Предвосхитить этот мир прежде, чем в него попадешь, невозможно, но и забыть, однажды в нем побывав, нельзя»[594].

О семи сказках Нарнии часто отзываются (хотя сам Льюис никогда этого не делал), как о религиозной аллегории. Религиозной аллегорией было раннее произведение Льюиса — «Кружной путь». Там каждый элемент обладал репрезентативностью, то есть все элементы — замаскированные и вместе с тем конкретные отсылки к чему-то иному. Но к следующему десятилетию Льюис отошел от такой манеры писать. Нарнию можно прочесть как аллегорию, однако следует держать в уме предупреждение Льюиса: «Тот факт, что вы можете истолковать некое произведение аллегорически, еще не доказывает, что перед вами действительно аллегория»[595].

В 1958 году Льюис проводит существенное разграничение между «допущением» и аллегорией. Допущение приглашает нас по-новому увидеть мир, вообразить, как все существовало и действовало при таких-то условиях. Чтобы понять эту мысль Льюиса, нужно всмотреться в его формулировку:

Итак, Льюис зазывает читателей в мир допущений. Допустим, Бог решил воплотиться в мире, подобном Нарнии. Как это будет? Как это может выглядеть? Нарния как раз и исследует (в форме художественного повествования) такую богословскую гипотезу. Собственные объяснения Льюисом того, как надо понимать фигуру Аслана, однозначно указывают, что «Лев, колдунья и платяной шкаф» — именно допущение, исследование интересной возможности средствами воображения. «Предположим, была бы такая страна Нарния, и Сын Божий, как Он стал Человеком в нашем мире, стал бы там Львом, и представим, что бы могло случиться»[597].

В «Племяннике чародея» Льюис описывает лес, полный входов в разные миры. Один из этих путей ведет в Нарнию, новый мир, который вскоре будет населен разумными существами, животными и людьми. При этом Льюис ясно дает понять, что помимо Нарнии существуют и другие миры. Нарния — это, так сказать, богословский «образец», «кейс», помогающий нам лучше осмыслить собственное положение. Этот образ скорее пробуждает и провоцирует мысль, чем отвечает на вопрос. Он требует от нас самостоятельного поиска ответов, мы не должны рассчитывать на то, что нам все заранее разжуют. Льюис использует Нарнию для того, чтобы показать нам нечто, не доказывая, полагаясь на мощь своего воображения и на стиль повествования — они оставят нашему воображению возможность добавить то, что разум может лишь предположить.

Невозможно постичь великую привлекательность Нарнии, если не учесть, какое место занимают сюжеты в формировании наших отношений с реальностью и нашего места внутри реальности. Хроники Нарнии удачно соответствуют базовому человеческому инстинкту, который подсказывает, что наша история — лишь часть чего-то большего, и это большее нам необходимо узреть для того, чтобы и наше положение приобрело новый, более значительный смысл. Поднимется вуаль, откроется дверь, сдвинется в сторону завеса — и мы войдем в новые земли. Наша собственная история станет частью гораздо большей истории, и это поможет нам понять свое место в общем порядке вещей — и обнаружить, что в нашей власти изменить, и научиться ценить такую возможность.

Как и Толкин, Льюис остро сознавал ту власть, которую имеют над воображением «мифы» — истории, объясняющие нам, кто мы есть, где находимся, что пошло не так и что нам делать. Толкин с помощью мифов наполнил «Властелина колец» таинственной «инаковостью», ощущением тайны и магии, которые намекают на реальность за пределами всего, что постижимо для человеческого разума. Льюис понимал, что добро и зло, опасность, страдание, радость — все воспринимается более отчетливо, если «окунуть их в сюжет». При всем своем «презентационном реализме» эти рассказы обеспечивают возможность постичь глубинные структуры нашего мира, причем не только на уровне воображения, но и на рациональном уровне[598].

Мысль о могуществе мифа Льюис мог также почерпнуть из чтения «Вечного человека» Честертона, где проводится классическое различение между «вымыслом» и «выдумкой» и точный анализ того, как воображение раздвигает границы разума. «Каждый настоящий художник сознательно или бессознательно чувствует, что касается потусторонних истин, что его образы — тени реальности, увиденной сквозь покров»[599].

Опираясь на сокровища средневековой и ренессансной литературы, на глубокое понимание мифа и его воздействия, Льюис обрел подлинный голос, правильные слова, которые позволили ему избежать подозрений, будто он работает «только рациональным умом, полностью бодрствующим, дневным воображением»[600]. Нарния каким-то образом даровала нам более глубокий, ясный, дивный и значимый мир, чем тот, что знаком нам по опыту. И хотя любой читатель понимает, что «Хроники Нарнии» — вымысел, этот вымысел кажется более близким к жизни, чем многие якобы фактографические труды[601].

Льюис также понимал, что одна и та же история для одного читателя — «миф», а для другого — нет[602]. Нарнийские истории могут кому-то показаться и ребячливым вздором. Но для кого-то именно это чтение — преображающий опыт. Для таких читателей сказки Льюиса — подтверждение веры в то, что в нашем темном мире глупый и слабый тоже может обрести свое благородное призвание, что сердечная интуиция указывает нам истинное значение вещей, что в средоточии вселенной в самом деле есть нечто красивое и чудесное, и его можно отыскать, принять, полюбить.

Здесь важно подчеркнуть отличие от «Властелина колец» Толкина. Сложное, мрачное повествование «Властелина колец» сосредоточено на задаче найти кольцо, которое управляет всеми кольцами, а затем уничтожить его, потому что оно оказалось опасным, губительным. «Хроники Нарнии» — это поиск той главной истории, которая придаст смысл всем другим рассказам, и эту историю ищущий принимает с радостью, потому что она возвращает жизни ценность и смысл. Тем не менее в «Хрониках Нарнии» ставятся и трудные, и страшные вопросы. Какая история — истинная? Какие истории — всего лишь отголоски и тени? А какие и вовсе — искусственная конструкция, побасенка, сочиненная, чтобы заманить в ловушку и обмануть?

В начале «Льва, колдуньи и платяного шкафа» четверо детей слышат разные истории о происхождении Нарнии и ее судьбе. Они растеряны, но вынуждены принимать решение: кому верить, какую историю выбрать. В самом ли деле Нарния по праву принадлежит Белой Колдунье? Или она узурпатор, чья власть рухнет, когда двое сыновей Адама и две дочери Евы воссядут на четырех престолах в Кэр-Паравеле? В самом ли деле Нарния — царство таинственного Аслана, чьего возвращения ждут с минуты на минуту?

Постепенно один сюжет берет верх и приобретает достоверность в глазах героев этой истории и ее читателей. Каждая отдельная история в Нарнии оказывается частью этого общего сюжета. «Лев, колдунья и платяной шкаф» уже намекает (отчасти ее приоткрывая) на ту бо́льшую картину, которая будет подробно исследована в других частях цикла. Этот «великий сюжет» из пересекающихся историй придает смысл тем загадкам, с которыми сталкиваются дети в Нарнии. Этот сюжет позволяет им осознать свой опыт с новой ясностью и глубиной, словно это — наведенные на резкость линзы камеры.

Но Льюис не изобретал нарнийский сюжет. Он взял и адаптировал тот сюжет, который был ему хорошо известен, который он уже признал истинным и достойным доверия — историю Творения, грехопадения, искупления и Страшного суда. После затянувшегося далеко за полночь разговора с Толкином и Дайсоном в сентябре 1931 года о христианстве как истинном мифе Льюис начал присматриваться к тому потенциалу объяснять и пробуждать воображение, каким обладает вера в воплощенного Бога. А как мы видели, Льюис уверовал в христианство отчасти и благодаря той художественной зоркости, которую оно порождает — способности дать нам реалистичную и достоверную картину жизни. То есть самого Льюиса христианство привлекло не столько аргументацией, сколько убедительным видением реальности, от которого он не мог отмахнуться и перед которым в итоге он не смог устоять.

«Хроники Нарнии» — это вымышленная история, повторяющая великий сюжет христианства и расцвечивающая его идеями, которые Льюис почерпнул из христианской литературной традиции. Фундаментальные богословские темы, излагавшиеся в «Просто христианстве», в «Хрониках Нарнии» возвращаются в исходную повествовательную форму, и это помогает нам особенно ясно и ярко разглядеть глубинные структуры мира: благое и прекрасное творение разрушено грехом, который отверг и узурпировал власть Творца. Творец затем входит в свое творение, чтобы разрушить власть узурпатора и искупительной жертвой восстановить порядок вещей. Но даже после прихода искупителя борьба против зла и греха продолжается, и она не закончится вплоть до окончательного восстановления и преображения всего. Этот христианский метанарратив, который ранние христианские авторы именовали «экономи́ей спасения»[603], обеспечивает и сюжетные рамки повествования, и богословское основание для всех разнообразных историй, сплетенных Льюисом воедино в «Хрониках Нарнии».

Замечательное достижение Льюиса в «Хрониках Нарнии» — дать своим читателям войти в метанарратив, проникнуть внутрь истории и почувствовать себя ее частью. «Просто христианство» объясняет нам христианские идеи, а «Хроники Нарнии» позволяют войти в саму историю христианства, пережить ее и оценить ее способность придавать всему смысл, «вступать в резонанс» с нашими глубочайшими интуициями об истине, благе и красоте. Если читать цикл в том порядке, в каком публиковались отдельные его тома, то читатель войдет в эту историю через «Льва, колдунью и платяной шкаф», где речь идет о приходе — «пришествии», точнее сказать — искупителя. «Племянник чародея» повествует о сотворении мира и о грехопадении; «Последняя битва» — о завершении былого порядка и начале нового творения.

Остальные четыре книги («Принц Каспиан», «Плавание на „Покорителе зари“», «Конь и его мальчик», «Серебряное кресло») рассказывают о различных событиях между первым и вторым пришествием. В них Льюис исследует жизнь веры, жизнь в напряжении между прошлым и грядущим пришествиями Аслана. Аслан здесь одновременно и тот, кого помнят, и тот, на кого уповают. Льюис передает глубокое желание, мечту увидеть Аслана, когда он невидим, ту сильную и вместе с тем тонкую веру, что противостоит скептицизму и цинизму, он рисует характеры людей и зверей, которые с полным доверием идут через страну теней, видя реальность «сквозь тусклое стекло» и учась иметь дело с миром, где со всех сторон их осаждают зло и сомнение.

«Письма Баламута» представили борьбу христианина с соблазнами и сомнениями в новом свете благодаря хитроумной сюжетной рамке — переписке старшего беса с учеником. «Хроники Нарнии» охватили и очаровали гораздо большую аудиторию, поскольку это переложенная с помощью воображения версия христианского нарратива помогла читателям осознать вызовы в жизни верующего — и понять, как с ними справляться. Этот воображаемый опыт, приобретенный в Нарнии, приуготовляет путь для более осмысленного и зрелого усвоения великого христианского нарратива. Нечасто случается, чтобы литературное произведение соединило в себе такую повествовательную мощь, духовную зоркость и наставническую мудрость.

В следующей главе мы изучим некоторые комнаты этого огромного дома и откроем несколько окон, сосредоточившись главным образом на первой и, по моему мнению, лучшей из сказок Нарнии — «Льве, колдунье и платяном шкафе».

Существуют два основных подхода к исследованию «Хроник Нарнии». Один, более простой и гораздо более естественный, состоит в том, чтобы отнестись к семи сказкам как к помещениям внутри одного и того же дома. Мы бродим по этим комнатам, изучаем их обстановку, с наслаждением выясняем, как они соединены между собой системой коридоров и переходов. Словно туристы, гуляющие в новом городе, мы вбираем эти виды и наслаждаемся прогулкой. Ничего дурного в таком подходе нет. Нарния, как любой интересный пейзаж, вполне заслуживает изучения. И, как большинство туристов, мы, наверное, прихватим с собой карту Нарнии, чтобы разобраться в увиденном.

Но есть и другой способ читать «Хроники Нарнии»: использовать в качестве основного органа познания воображение. Второй способ не отменяет первый, напротив, он опирается на него и его развивает. Опять-таки каждая из семи сказок рассматривается как комнаты единого дома, и опять-таки мы бродим по дому и всматриваемся в его обстановку. Но теперь мы замечаем, что в комнатах есть окна. И если выглянуть в то или иное окно, мир предстанет уже другим. Откроется огромный пейзаж, перед нами развернется сложный ландшафт, и мы увидим не сумму отдельных фактов, но лежащую в их основе всеохватывающую картину. При таком подходе воображаемое путешествие по Нарнии расширяет наши возможности восприятия реальности. И даже наш собственный мир окажется после этого не таким, как прежде.

Итак, исследование Нарнии не сводится к знакомству с чужой удивительной страной — оно сказывается и на том, как мы видим собственный мир и свою жизнь. Говоря словами Льюиса, можно отнестись к Нарнии как к зрелищу, как к тому, что подлежит изучению как таковое, или же можно смотреть на нее (дополнительно к первому варианту или как альтернатива ему) как к зерцалу, как к тому, в чем мы сможем увидеть по-новому все остальное, поскольку бинокль «наведен на резкость». Рассказ захватывает нас и вынуждает видеть все по своим правилам — отметая прочь все ординарное, мы начинаем воспринимать экстраординарное.

Так войдем же в мир «Льва, колдуньи и платяного шкафа» и исследуем и это странное место, и те новые способы видеть все, которым это место нас учит. И самое правильное, разумеется, начать с центрального образа, с величественного льва Аслана.

Откуда у Льюиса взялся этот образ благородного льва, как возникла мысль сделать его главным героем Нарнии? Сам Льюис утверждал, что не знает какого-либо «секрета». Однажды он сказал: «Я не знаю, откуда и почему явился этот Лев. Но стоило ему прийти, и он связал всю историю воедино». Однако не так уж трудно высказать некоторые гипотезы о происхождении Аслана[604]. Близкий друг Льюиса Чарльз Уильямс написал роман «Место льва» (1931), и Льюис не только прочел его с интересом, но и явно увидел потенциальные возможности этого образа.

В глазах Льюиса такой центральный образ вполне оправдан и литературной, и богословской традицией. В христианском богословии лев издавна выступал в качестве символа Христа, начиная с новозаветной отсылки ко Христу, «льву из колена Иудина, отрасли Давидовой» (Откр. 5:5). Более того, лев — традиционный символ евангелиста Марка, а именно англиканскую церковь Св. Марка в Данделе, на окраине Белфаста, посещал Льюис ребенком. Даже на доме настоятеля, куда Льюис тоже регулярно наведывался в детстве, дверная ручка имела форму львиной головы. Итак, сам образ льва вполне естественен. Но откуда такое имя?

На имя Аслан Льюис наткнулся в примечаниях к переводу «Арабских ночей», опубликованному Эдуардом Лейном в 1838 году. Это имя играет особую роль в колониальной истории Оттоманской империи. До конца Первой мировой войны Турция была империей и обладала существенным политическим и экономическим влиянием во многих регионах Ближнего Востока. Хотя сам Льюис связывает имя Аслана с «Арабскими ночами», он вполне мог найти его и в классическом труде Ричарда Дэвенпорта «Жизнь Али Паши из Телепени, визиря Эпира по прозвищу Аслан или Лев» (The Life of Ali Pasha, of Tepeleni, Vizier of Epirus: Surnamed Aslan, or the Lion, 1838). Ранее, в 1822 году, Дэвенпорт издал содержательную биографию Эдмунда Спенсера, которую Льюис уж точно должен был прочесть, когда сам подступился к исследованию этого поэта. Оттоманское происхождение лучше объясняет, почему великий Лев назван именно по-турецки: «На турецком языке это слово значит „Лев“. Сам я произношу его „Асс-лан“. И, конечно же, подразумеваю при этом Льва из колена Иудина»[605].

Самое заметное свойство Аслана у Льюиса — этот Лев вызывает у человека смешанное с ужасом изумление. Льюис подробно раскрывает эту тему, подчеркивая, что Аслан «не ручной лев», это великолепное и внушающее трепет существо, не укрощенное человеком, никто не смеет обрезать ему когти и сделать его менее грозным. Бобр шепчет детям: «Ведь он же не ручной лев. Он все-таки дикий»[606].

Чтобы оценить художественную мощь созданного Льюисом образа, нужно вспомнить, что в свое время Льюис внимательно прочел классический труд Рудольфа Отто по религиоведению: «Идея священного» (1923). Впервые эта книга попала в руки Льюису в 1936 году и, по общему мнению, она оказалась одной из самых важных среди всего им прочитанного[607], поскольку открыла Льюису глаза на важность «мистического», таинственного и внушающего трепет качества некоторых вещей или существ, реальных и воображаемых. Это качество реальности, «освещенной светом иного мира»[608].

В трактате «Страдание» Льюис посвятил существенную часть вводной главы анализу идей Отто, и здесь он приводит один конкретный литературный пример, чтобы проиллюстрировать важность «священного»[609]. Льюис вспоминает тот эпизод из книги Кеннета Грэма «Ветер в ивах» (1908), когда Крыс и Крот приближаются к Пану:

Эту сцену стоило бы прочитать целиком, так как она явно повлияла на то, как Льюис описывает воздействие Аслана на детей и на животных Нарнии. К примеру, Грэм говорит: «И тогда вдруг на Крота напал священный ужас… он почувствовал, что где-то близко-близко здесь находится тот, который играл на свирели[611]».

Рассуждая о мистическом опыте, Отто выделяет два разных явления: mysterium tremendum, то присутствие тайны, что вызывает страх и трепет, и mysterium fascinans, чарующую и манящую к себе тайну. Итак, мистическое, согласно Отто, может напугать, а может вдохнуть новые силы, может пробудить страх или восторг, как это и видно в диалоге Крота и Крыса. Другие авторы формулировали ту же мысль как «ностальгию по раю», как с головой накрывающее чувство иной, нездешней принадлежности.

Описывая реакцию детей на тихое предупреждение Бобра — «Говорят, Аслан на пути к нам. Возможно, он уже высадился на берег», — Льюис создает одно из лучших в мировой литературе описание такого воздействия «мистического»:

А затем Льюис переходит к более подробному рассказу о том, как «приближение Льва» подействовало на каждого из четырех детей в отдельности. У одних оно вызвало страх и трепет, у других — чувство невыразимой любви, желания и тоски:

Ощущения Сьюзен явно проистекают из классического анализа «желания-стремления» у Льюиса, которое можно, например, прочесть в его проповеди 1941 года «Бремя славы», где это желание описано как запах неведомого цветка, отзвук неведомой песни[614]. Уже здесь Льюис предварительно, однако уже весьма мощно, задает ключевую для Аслана тему — объекта сердечного стремления. Аслан пробуждает изумление, трепет и «невыразимую любовь». Уже его имя что-то говорит самой глубине человеческой души, каково же будет встретиться с ним лицом к лицу? Льюис передает сложное чувство смешанного с любовью страха, когда описывает реакцию Питера на слова Бобра об этом великом Льве, лесном Властителе, Сыне Императора-за-Морями: «Я очень, очень хочу его увидеть! — воскликнул Питер. — Даже если у меня при этом душа уйдет в пятки»[615].

Здесь центральная тема льюисовских трактатов, к примеру, «Просто христианства», переводится на язык образов. Внутри человека в самом деле существует огромная пустота, желание, утолить которое властен лишь Бог. Используя Аслана в качестве аватары Бога, Льюис создает историю, замешанную на желании и тоске с капелькой надежды на полноту и цельность, которые наступят в конце. Это не случайная стратегия — ее успех подтверждает даже один из самых красноречивых и влиятельных британских атеистов ХХ века Бертран Рассел:

И когда под конец «Плавания на „Покорителе зари“» Люси горестно восклицает, что не готова к разлуке с Асланом, она продолжает ту же тему страстного стремления человеческого сердца к Богу. Ей и Эдмунду предстоит вернуться в родную страну — увидят ли они еще когда-нибудь Аслана?

Используя Аслана как образ Христа, Льюис опирается на давнюю, непрерывную традицию такого рода образов в литературе и кино (взять хотя бы Сантьяго, «старика» из повести Хемингуэя «Старик и море» (1952))[618]. Такие «фигуры Христа» присутствуют в литературе любого жанра, не исключая и детские книги. Феноменально успешная серия книг о Гарри Поттере включает целый ряд подобных тем. Гэндальф — один из многочисленных примеров такой «фигуры Христа» из «Властелина колец» Толкина, причем его христологическая роль и связанные с ней ассоциации акцентируются в недавнем фильме, снятом Питером Джексоном по этому эпосу[619].

В «Хрониках Нарнии» Льюис развивает многие классические христологические сюжеты Нового Завета, увязывая их преимущественно с личностью Аслана. И, пожалуй, самая интересная интерпретация классической богословской темы возникает здесь в описании смерти и воскресения Аслана («Лев, колдунья и платяной шкаф»). Как же Льюис понимает искупление?

Одна из важнейших богословских проблем христианства — истолкование крестной смерти Христа, особенно в ее связи со спасением человечества. Такой подход к пониманию Креста, традиционно именуемый «теориями искупления», на протяжении многих столетий играл центральную роль в христианских дискуссиях и спорах. И свой рассказ о смерти Аслана от руки Белой Колдуньи Льюис помещает в этот контекст. Но какой именно из этого разнообразия идей следует сам Льюис?

Прежде чем ответить на этот вопрос, нужно напомнить, что Льюис не был профессиональным богословом и не обладал специальными познаниями об исторических спорах по этому вопросу внутри христианской традиции. И все попытки связать Льюиса, к примеру, со средневековой дискуссией Ансельма Кентерберийского и Пьера Абеляра нельзя назвать плодотворными. Льюис знал богословские теории в том виде, в каком они воплотились в литературе, так что, исследуя его идеи об искуплении, нам следует обратиться не к профессиональным богословам, но к английской литературной традиции, к таким произведениям, как «Видение Петра Пахаря», «Потерянный рай» Мильтона или средневековые мистерии. Здесь мы найдем те мысли и переживания, которые Льюис вплетает в рассказ о Нарнии.

Первое обсуждение различных подходов к искуплению у Льюиса обнаруживается в «Страдании» (1940). Льюис утверждает, что любая теория искупления вторична по отношению к его реальности. «Эти глубины, наверное, прекрасны, — замечает Льюис, — но для меня они темны, а новых мне не выдумать»[620].

К этой теме Льюис вернулся в радиобеседах 1940-х годов. Он замечает, что, прежде чем стал христианином, он думал, что христиане обязаны занимать определенную позицию в вопросе о смысле смерти Христа и особенно насчет того, как эта смерть принесла нам спасение. Одна теория состояла в том, что люди заслужили наказание за свои грехи, но «Христос вызвался принять наказание вместо нас, и потому Бог нас помиловал». Но после обращения Льюис осознал, что теории, объясняющие искупление, менее значительны, чем оно само:

Иными словами, «теории искупления» не составляют суть христианства, они лишь — различные попытки объяснить, как оно работает. Мы видим здесь характерное для Льюиса сопротивление примату теории над богословской или литературной реальностью. Вполне возможно принять то, что сделал для нас Христос, не задаваясь вопросом, как ему это удалось. Все теории вторичны по отношению к тому, что они объясняют:

Эти рассуждения вовсе не вступают в конфликт с тем фактом, что в итоге Льюис принимает некую теорию — они лишь задают этой теории конкретные рамки, утверждая, что она подобна чертежу или диаграмме, «от которых можно без ущерба отказаться».

Одна из самых шокирующих сцен в «Льве, колдунье и платяном шкафе» — смерть Аслана. В то время как Новый Завет утверждает, что смерть Христа искупила все человечество, у Льюиса смерть Аслана сначала спасает одного и только одного человека — Эдмунда. Этот слабый и податливый мальчик сделался орудием Белой Колдуньи. Опасаясь, что с появлением в Нарнии людей ее владычеству придет конец, ведьма попыталась устранить пришельцев, использовав ничего не подозревавшего Эдмунда в качестве «двойного агента». Ради замечательных сладостей, которыми его угощала Колдунья, Эдмунд предал своих сестер и брата. Этот акт предательства оказался — с богословской точки зрения — поворотным моментом.

Белая Колдунья потребовала встречи с Асланом и заявила, что Эдмунд, как всякий предатель, принадлежит ей. Она получила право на его жизнь и намеревалась осуществить это право. Закон магии, вложенной в Нарнию от самых начал Императором-за-Морями, давал ей право заявить: «Каждый предатель принадлежит мне. Он — моя законная добыча, за каждое предательство я имею право убить»[623]. Эдмунд принадлежит ей. Его жизнь висит на волоске. Белая Колдунья жаждет его крови.

И тогда Лев заключает с Колдуньей тайную сделку, дети об этом ничего не знают. Аслан соглашается заменить Эдмунда собой. Не догадываясь о том, что должно произойти, Люси и Сьюзен следуют за Асланом, когда он идет в сторону горы, где находится Каменный Стол — там его свяжут и он приготовится к смерти от рук Белой Колдуньи. Эта сцена столь же трогательна, сколь ужасна, и во многих деталях (хотя далеко не во всех) совпадает с евангельским рассказом о последних часах Христа в Гефсиманском саду и о распятии. Аслана убивают перед толпой зевак, издевающихся над его предсмертными страданиями.

И дальше, в одной из самых трогательных сцен во всей семичастной истории Нарнии, рассказывается о том, как Сьюзен и Люси приблизились к мертвому льву, встали перед ним на колени, «стали целовать его и гладить прекрасную гриву, вернее, то, что от нее осталось. Они плакали, пока у них не заболели глаза»[624]. Здесь талант Льюиса-рассказчика достигает кульминации, он пробуждает в нашем воображении темы и образы средневекового оплакивания Христа, такие как классическая Pietà (изображение мертвого Христа на коленях у Марии) или церковное песнопение Stabat Mater Dolorosa, передающее боль и скорбь Марии на Голгофе, когда Христос умирал на ее глазах.

А потом вдруг — внезапная перемена, преображение. Аслан воскресает. Свидетельницы этого драматического момента — только Люси и Сьюзен, опять-таки параллель к евангельскому повествованию, где первыми свидетельницами воскресения Христа оказались три женщины. Девочки изумлены и счастливы, бросаются к Аслану и осыпают его поцелуями. Что же произошло?

Итак, Аслан жив, и Белая Колдунья не имеет больше власти над Эдмундом. А дальше произойдут и другие чудеса. Двор замка Белой Колдуньи заполнен статуями — окаменевшими нарнийцами, на которых Колдунья наложила заклятье. Воскресший Аслан ломает ворота замка, врывается в его двор, своим дыханием оживляет статуи. И во главе армии спасенных нарнийцев выходит из ворот этой некогда грозной крепости, чтобы сразиться за свободу Нарнии. Драматическая развязка — именно такая, какой жаждет читатель.

Но откуда взялись эти образы и идеи? Все они происходят из средневековых текстов, и не из богословских трудов, которые чаще относятся к визионерским и драматическим повествованиям скептически, но из популярной религиозной литературы той эпохи, которая с удовольствием расписывала, как Христос перехитрил Сатану[626]. В этих популярных «теориях» искупления Сатана по праву владеет погрязшими в грехе людьми, и Бог не может никакими законными средствами вырвать человечество из его лап. Но что если Сатана выйдет за пределы своих законных прав и потребует жизнь Невинного — потребует жизнь Христа? Ведь Бог, воплотившийся в человеке, свободен от греха.

Знаменитые мистерии Средневековья, такие как цикл, исполнявшийся в Йорке в XIV–XV веках, изображали в форме драмы, как хитрый и ловкий Господь заманивает Сатану в ловушку: тот хапает сверх своих прав — и лишается всего. Заносчивый Сатана под радостные вопли горожан получает заслуженную взбучку. Центральная тема этого общенародного толкования искупления — «сокрушение Ада», драматическая сцена, в которой воскресший Христос сокрушает врата Ада и освобождает всех, кто здесь томился[627]. Таким образом все человечество было освобождено смертью и воскресением Христа. В Нарнии первым смертью Аслана спасен Эдмунд, но затем возвращаются к жизни и многие другие: те каменные статуи, которых воскрешает своим дыханием Аслан.

«Лев, колдунья и платяной шкаф» содержит все основные темы этой средневековой драмы искупления: Сатана обладал правами на падшее человечество, Бог перехитрил Сатану, использовав безгрешность Христа, и вот врата ада сокрушены и оттуда выходят освобожденные узники. Все образы пришли из великих средневековых текстов, из той воплощенной в литературе популярной религии, которую Льюис так высоко ценил.

Так как же нам понять такой подход к искуплению? Большинство богословов присматриваются к художественному описанию искупления у Льюиса с кротким изумлением, считая его запутанным и неточным. Но при этом они упускают из виду и характер источников, которыми пользуется Льюис, и его замысел. Великие средневековые мистерии стремились приблизить к зрителям богословские абстракции и ради этого старались быть занимательными и увлекательными. Льюис привносит в эту задачу собственное понимание, но исторические корни и обращенность к воображению — все те же.

Каждая из семи сказок, входящих в «Хроники Нарнии», обладает особым литературным качеством, неким «чувством» или «атмосферой», которые определяют место отдельной сказки в целом ансамбле. Как Льюису удалось сохранить единство повествования, но придать каждой сказке особую и характерную для нее индивидуальность?

Это классическая проблема литературы. Льюису, вероятно, было известно, что Рихард Вагнер (1813–1883), чтобы удержать тематическое единство огромного оперного цикла «Кольцо Нибелунгов», использовал в качестве сшивающих все эти «куски ткани» нитей сквозные, проходящие через все четыре оперы, лейтмотивы. Как же поступил Льюис?

При чтении елизаветинского поэта Эдмунда Спенсера (ок. 1552–1599) Льюис открыл и высоко оценил тот способ, которым Спенсер связывает воедино сложные разнообразные сюжеты, характеры и приключения. «Королева фей» (1590–1596) — огромная поэма, которая, как убедился Льюис, сохраняет единство и взаимосвязанность благодаря великолепному литературному приему — тому самому, который и он использует в «Хрониках Нарнии».

Что это за объединяющий прием? Очень просто: по мнению Льюиса, это сама страна фей, пространство столь широкое и просторное, что его можно заполнять приключениями, не утрачивая единство. «Страна Фей сама обеспечивает единство — не сюжета, но среды»[628]. Основной нарратив соединяет семь песен поэмы, в то же время оставляя достаточно места для «свободной бахромы историй», второстепенных по отношению к центральной структуре.

Нарния играет в повествовании Льюиса примерно такую же роль, как Страна Фей у Спенсера. Льюис знал, как легко сложный сюжет может развалиться на кучу несвязанных историй. Нужно каким-то образом соединить их и скрепить. Едва ли случайно, что семь книг нарнийского цикла вторят структуре — хотя и не сути — «Королевы фей». Нарния, эта волшебная страна, придает тематическое единство всему септету. Но как Льюису удается сохранить особую художественную ауру для каждой книги? Как он добился того, что каждый элемент, составляющий «Хроники Нарнии», обладает собственной выраженной индивидуальностью?

Критики и истолкователи приложили немало усилий к расшифровке скрытых в семи нарнийских сказках смыслов. Из множества вопросов самым интересным оказался такой: почему книг именно семь? На этот счет имеется немало теорий. Мы уже говорили, что «Королева фей» Спенсера состоит из семи песен, и высказывались предположения, что Льюис выстраивал свой мир по образцу этого шедевра елизаветинской эпохи. Такие параллели возможны, но только в весьма конкретных аспектах, например, в том, как волшебная страна служит средством, объединяющим сложный нарратив. А может быть, семь книг — это семь таинств? Тоже не исключено, вот только Льюис принадлежал к Англиканской церкви, а не к Католической, а его церковь признает всего два таинства. Или это аллюзия на семь смертных грехов? Опять-таки возможно, но любая попытка соотнести сказки с грехами, будь то гордыня или обжорство, выглядит безнадежно натянутой и неестественной. К примеру, в какой из сказок ключевая роль отводится обжорству? На обломках этих маловероятных теорий недавно выросла альтернатива: возможно, Льюис оглядывался на модель, которую великий английский поэт XVII века Джон Донн именовал «Гептархией, семью царствами семи планет». Как ни удивительно, эта гипотеза, кажется, работает.

Первым ее выдвинул в 2008 году Майкл Уорд, занимающийся в Оксфорде исследованиями Льюиса[629]. Заметив, какое значение Льюис придает семи планетам в своих исследованиях средневековой литературы, Уорд высказал предположение, что и «Хроники Нарнии» воплощают характеристики и темы, присущие «отброшенному» средневековому мировоззрению (в том числе символику семи планет). В Средневековье, до Коперника, Земля считалась неподвижным центром, вокруг которого вращались семь «планет» — Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн. Льюис не включает в число планет Уран, Нептун и Плутон, открытые в XVIII, XIX и XX веках соответственно.

Так что же делает Льюис? Уорд не утверждает, что Льюис вернулся к докоперниковской космологии или что он погрузился в мистический мир астрологии. Его мысль намного тоньше. Уорд считает, что Льюис видел в семи планетах часть системы символов, обладающей огромной поэтической мощью и огромным потенциалом воздействия на человеческое воображение. Итак, Льюис берет те пробуждающие воображение и чувства характеристики, которые Средневековье связывало с каждой из планет, и соединяет их с семью сказками примерно так:

«Все это есть у Платона, все у Платона… Боже мой, чему их только учат в этих школах!»[631] — Льюис вкладывает эти слова в уста лорда Дигори в «Последней битве», пытаясь объяснить, что «старая Нарния», имевшая начало и конец в истории, на самом деле была «была лишь тенью, лишь оттиском настоящей Нарнии, этой, которая была всегда и будет вечно»[632]. Одна из основных тем многих книг Льюиса — утверждение, что мы живем в мире, который представляет собой лишь «яркую тень» чего-то большего и лучшего. Нынешний мир — «копия» или «тень» реального мира. Эта идея присутствует в различных формах в Новом Завете (см. в особенности Послание к евреям) и в великой литературной и философской традиции, родоначальником которой считается древнегреческий философ Платон (ок. 424–348 до н. э.).

Мы видим, как в завершающей части нарнийского эпоса, в «Последней битве», Льюис развивает эту тему. Он предлагает нам представить себе комнату с окном на красивую долину или просторный морской берег. На стене напротив окна висит зеркало. Вообразите, как вы смотрите в окно — и видите то же самое, что отражается в зеркале. Как соотносятся эти два способа видеть мир, спрашивает Льюис?

Мы живем в стране теней, слышим отголоски небесной гармонии, улавливаем отблески ярких красок и различаем тонкий аромат в воздухе, которым мы дышим. Но это не настоящее — это лишь дорожные знаки, которые так легко перепутать с целью пути.

Образ зеркала помогает Льюису объяснить разницу между старой Нарнией, которая обречена исчезнуть, и Нарнией новой. Но самый важный образ, отсылающий к философии Платона, мы найдем не в «Последней битве», а в «Серебряном кресле». Это знаменитый образ платоновской пещеры. В диалоге «Государство» Платон предлагает читателям представить себе людей, с рождения живущих в темной пещере. Они заперты там на всю жизнь и ничего не знают о внешнем мире. В глубине пещеры ярко горит костер, обеспечивая и тепло, и свет. Языки пламени отбрасывают тени на стены пещеры. Люди смотрят на эти тени на стене и гадают, что же такое эти тени. Для живущих в пещере весь мир сводится к этим мерцающим теням. Их представление о реальности ограничено тем, что они могут увидеть или пережить в своей темнице. Если за пределами пещеры существует иной мир, они о нем ничего не знают и не могут его вообразить. Тени — вот все, что им известно.

Льюис исследует эту идею, противопоставляя в «Серебряном кресле» верхний и нижний миры. Обитатели нижнего, подземного мира, как и обитатели платоновской пещеры, не верят в какую-либо иную реальность. Когда принц Нарнии заводит речь о верхнем мире, где светит Солнце, злая колдунья возражает: он все это выдумал на основании тех реалий, какие видел в подземном мире. Принц прибегает к аналогии в надежде помочь слушателям понять, о чем он рассказывает:

Тут вмешивается Джил: а как же Аслан? Он — лев! Ведьма, на этот раз уже не столь уверенно, просит Джил подробнее рассказать о львах. Какие они, на кого похожи? Ну, лев — это большая кошка. И ведьма смеется: значит, лев — просто выдуманная кошка, больше и сильнее настоящей, вот и все. «Выдумать вы ничего не можете, все видели здесь, в реальном мире, в моем единственном мире»[635].

Большинство читателей, дойдя до этого места, усмехнется, поняв, как изощренный философский дискурс подрывается тем контекстом, в который поместил его Льюис. Но Льюис позаимствовал этот спор у Платона — использовав также в качестве посредников Ансельма Кентеберийского и Рене Декарта — и превратил классическую мудрость в сугубо христианский подход к реальности.

Льюис, разумеется, знает, что Платона толковали множеством разных способов, особенно хорошо он знаком с «линзами» Плотина, Августина и Ренессанса. Те, кто читал «Аллегорию любви», «Отброшенный образ», «Английскую литературу XVI века», «Образы жизни у Спенсера», замечали, как часто Льюис подчеркивает влияние Платона и поздних неоплатоников на христианских авторов Средневековья и Возрождения. Поразительное достижение Льюиса заключается в том, что он сумел вплести платоновские темы и образы в детские книги столь естественно, что мало кто из юных читателей замечает вложенные в нарнийский цикл основы философии или связь этих образов и аргументов со столетиями философской мысли. Такова тактика Льюиса: он расширяет умы, предлагая им подобные идеи в наиболее доступной — и воздействующей на воображение — форме.

На каждого, кто в первый раз читает «Льва, колдунью и платяной шкаф», сильное впечатление производит насыщенный средневековый антураж, все эти королевские дворцы, замки, отважные рыцари. Мало похоже на мир 1939 года, откуда явились в Нарнию четверо героев, или на мир первых читателей сказки. Можно ли сказать, что Льюис поощряет читателей к бегству в прошлое, подальше от реалий современной жизни?

Несомненно, в определенных отношениях Льюис отдавал прошлому предпочтение перед настоящим. Например, его батальные сцены подчеркивают отвагу и мужество, которые наилучшим образом проявляются в единоборстве. Битва — это рукопашная, лицом к лицу, между достойными и благородными противниками; убийство врага — прискорбная и все же необходимая часть победы. Мало похоже на ту войну, которую сам Льюис испытал под Аррасом в конце 1917 и в начале 1918 года, когда обезличенная технология насылала смерть издалека, зачастую уничтожая вместе с врагами и своих. Ничего благородного и храброго не было в современной артиллерии и пулеметах. Ты даже не увидишь, кто тебя убил.

Но Льюис не призывает читателей укрыться в ностальгическом вымысле, возрождающем Средневековье, и тем более не собирается он воспроизводить тогдашние идеалы и ценности. Скорее он предлагает нам тот образ мыслей, с которым мы могли бы сверить собственные идеи и осознать, что не все идеи непременно «верны» лишь потому, что более современны. В нарнийском цикле Льюис предъявляет читателю тот способ думать и жить, в котором все детали складываются воедино — в цельную, сложную, гармоничную модель вселенной, в тот «отброшенный образ», который он исследовал во многих своих зрелых ученых трудах. Он приглашает нас присмотреться к современным типам мышления и подумать, не утратили ли мы что-то на пути и не сможем ли это вернуть.

Но есть одна проблема. От современных читателей «Хроник Нарнии» требуется двойной прыжок воображения — вообразить не только Нарнию, но и тот мир, из которого явились в нее четверо детей, те социальные представления, надежды и страхи, которые господствовали в Британии после Второй мировой войны. Многие ли из современных читателей «Льва, колдуньи и платяного шкафа», усмехающихся над тем, как Эдмунд был соблазнен рахат-лукумом (и гадающих, что это за таинственное лакомство), знают, что рационирование продуктов, и как раз сладостей, продолжалось в Великобритании вплоть до февраля 1953 года, то есть еще четыре года после того, как эта сказка была написана? Умеренная роскошь нарнийских пиров составляет резкий контраст скудости послевоенной Британии, где недоставало даже основных продуктов питания. Чтобы вполне понять влияние этого цикла на первых читателей, нужно войти не только в воображаемый мир Льюиса, но и в тот реальный, ныне исчезнувший мир.

И сделать это современному читателю порой трудно. Самые очевидные трудности связаны с детьми в сказке «Лев, колдунья и платяной шкаф» — это белые мальчики и девочки из английского среднего класса, с их несколько натянутыми, внушенными закрытой школой оборотами речи. Возможно, даже детям в начале 1950-х эти персонажи Льюиса казались не вполне естественными, а теперь им и вовсе понадобился бы культуроведческий словарь для перевода школьного жаргона Питера, всех этих «Славный старина!», «Клянусь Юпитером!» и «Великий Скотт!»

Еще большую проблему представляют для нас глубоко укорененные в повествовании социальные отношения английского среднего класса 1940-х, 1930-х годов, а отчасти даже из эпохи собственного детства Льюиса, из 1910-х годов. Самое очевидное — положение женщин. Было бы несправедливо критиковать Льюиса за то, что он не сумел предугадать грядущее в XXI веке отношение западной культуры к этому вопросу, и все же многим кажется, что в «Хрониках Нарнии» персонажам женского пола отводится второстепенное место — и что для самого же Льюиса было бы лучше вырваться за пределы традиционного в его время распределения гендерных ролей.

Особо выделяется — и вызывает возмущение — история Сьюзен. Она занимает чуть ли не ключевое место в «Льве, колдунье и платяном шкафе», но в последнем томе, в «Последней битве», отсутствует, и ее отсутствие бросается в глаза. Филипп Пулман, самый красноречивый из новых критиков Льюиса, заявляет, что автор «отправил девочку в ад за то, что она стала интересоваться нарядами и мальчиками»[636]. Напряженная враждебность Пулмана по отношению к Льюису, по-видимому, лишает его способности к сколько-нибудь объективному анализу. Всем читателям «Хроник» прекрасно известно, что Льюис нигде ни словом не намекает, будто Сьюзен отправилась в ад и уж тем более за интерес к мальчикам.

Но со Сьюзен действительно связана та озабоченность, которую склонны выражать современные авторы: не отдается ли в «Хрониках Нарнии» предпочтение героям мужского пола? Не была бы эта страна иной, если бы Льюис познакомился с Рут Питтер или с Джой Дэвидмен раньше, в 1930-е годы?

И все же нужно сохранять справедливость. Гендерные роли в «Хрониках Нарнии» достаточно уравновешены — и это притом, что в культурном контексте Льюиса явно доминирует мужская ролевая модель. Более того, если кто-то из детей выделяется в «Хрониках Нарнии» и может быть назван протагонистом, то это — девочка. «Лев, колдунья и платяной шкаф» явно отдает первенство Люси. Она отыскала дорогу в Нарнию, она в итоге ближе всех к Аслану. Люси играет ведущую роль также в «Принце Каспиане» и произносит последние слова, которые прозвучат из уст человека, в развязке «Последней битвы». Тогда, в 1940-е годы, когда Льюис писал «Хроники Нарнии», он опережал британские понятия о гендерных ролях — теперь он отстал от современных понятий, но, право, отстал не так сильно, как утверждают его критики.

А теперь мы покинем воображаемый мир Нарнии и вернемся в реальный Оксфорд, в начало 1950-х годов. Как мы уже говорили, в университете Льюис все острее чувствовал отчужденность и даже враждебность коллег. Но в его ли силах было что-то исправить?

Друзьям Льюиса было очевидно, что в послевоенный Оксфорд он никак не мог вписаться. И сам Льюис с горечью ощущал там свою изолированность в начале пятидесятых. По меньшей мере трижды его обходили с повышением. Отношения с преподавателями сложились неприязненные, зачастую враждебные. В письмах от мая 1954 года Льюис откровенно сообщает о «кризисе» на кафедре английского языка и литературы Оксфорда, из-за чего он «по многу раз на дню искушается ненавистью»[637].

Годом ранее английская кафедра Оксфорда проголосовала за то, чтобы включить в программу младших курсов литературу 1820–1914 годов, то есть позволить студентам Оксфорда изучать писателей викторианской эпохи. Задним числом многие сказали бы, что это было вполне разумное решение, особенно если учесть, как быстро и плодотворно развивалась в тот век литература. Тем не менее, этому шагу решительно сопротивлялся Льюис (и Толкин тоже, хоть и не столь агрессивно). Попытка преподавателей английской литературы пересмотреть статус кво — пусть в итоге и безуспешная — весьма обеспокоила Льюиса, усугубив ощущение академической изоляции. Английская кафедра сплачивалась вокруг «модернизаторов», одиночество Льюиса становилась невыносимым.

Хотя сказки о Нарнии, завершенные в последние годы пребывания в Оксфорде (1949–1954), принесли Льюису огромную популярность, переписка наводит на мысли, что в 1949–1950 годах его вдохновение почти иссякло. И если к концу 1951 года письма намекают по крайней мере на частичное восстановление творческих сил, еще некоторое время Льюис воздерживался от работы, требующей воображения. При всем своем коммерческом и репутационном успехе «Просто христианство» — не новая книга, а переложенные на бумагу четыре серии радиовыступлений начала 1940-х годов. Основной работой того периода стала «Английская литература XVI века за исключением драмы» (1954), но это тоже скорее существенный вклад в литературоведение, чем оригинальное авторское сочинение. Более того, этот титанический труд изнурил Льюиса, отняв у него и энергию, и фантазию, которыми он отличался в прежние годы.

И он был измотан, перетрудился. После войны в Оксфорд нахлынула масса студентов, объем обязанностей наставника существенно возрос, и это повлекло за собой осложнения для Льюиса. Стремительно росло и число студентов Магдален-колледжа. Набор на первые курсы в тридцатые годы оставался примерно на одном уровне, около сорока человек, а в военные годы опустился до рекордно низкой оценки: в 1940 году студентов было всего шестнадцать, в 1944-м — и вовсе десять. После войны цифры стремительно взлетели вверх: 84 студента в 1948 году, 76 студентов в 1952-м[638]. На плечи Льюиса давил неподъемный груз, преподавательские обязанности явно вступили в конфликт с академическими исследованиями и желанием писать. Его приглашали вести радиопрограммы на BBC, но он вынужден был отказаться из-за недостатка времени[639].

Но чем же еще он мог заниматься? И куда податься, кроме Оксфорда? Готового решения для этой проблемы не предвиделось.

Неведомо для Льюиса возможное решение готовилось благодаря переменам внутри главного конкурента Оксфорда — Кембриджского университета. Однажды пресса уже обсуждала кандидатуру Льюиса на должность профессора английского языка (стипендия короля Эдуарда VII) — эта вакансия открылась в мае 1944 после смерти сэра Артура Квиллер-Коуча. Позднее в том же году разнесся слух, будто Льюису предложили это престижное место[640]. Даже руководители ВВС письменно интересовались, перейдет ли Льюис на кафедру в Кембридже[641], но в итоге кафедра досталась в 1946 году Бэзилу Уилли (1897–1978), чрезвычайно уважаемому исследователю литературы и специалисту по интеллектуальной истории.

В начале 1950-х Кембриджский университет располагал одной из лучших в мире кафедр английской литературы. Первенствовал здесь Ф. Р. Ливис (1895–1978), чей подход к литературной критике Льюис отвергал, однако Ливис не пользовался популярностью в Кембридже. Он нажил множество врагов, включая Генри Стэнли Беннета (1889–1972), члена колледжа Эммануэль, старшего лектора по английской литературе. Беннет, эксперт по университетской политике и компромиссам, был уверен, что Кембриджу требуется еще одна кафедра английской литературы, в дополнение к имеющейся профессорской ставке со стипендией Эдуарда VII. Эта новая кафедра, по мнению Беннета, могла бы полностью сосредоточиться на Средневековье и Возрождении. Что еще важнее, Беннет точно знал, кто должен стать первым главой этой кафедры — К. С. Льюис из Оксфорда, этот мощный и убедительный критик методов Ливиса. И Беннет оказался таким мастером внутриуниверситетских интриг, что добился своего.

Объявление о вакансии появилось 31 марта 1954 года, соискателям предоставлялся срок до 24 апреля[642]. 10 мая Беннет и еще семь старших членов университета собрались вместе, чтобы выбрать первого кембриджского профессора по кафедре английской литературы Средневековья и Ренессанса. Председательствовал на собрании вице-канцлер сэр Генри Уиллинк (1894–1973), декан Магдален-колледжа. Двое выборщиков были из Оксфорда: прежний наставник Льюиса по Университи-колледжу Ф. П. Уилсон и коллега, а также, несмотря на некоторые трения, все еще друг Льюиса Толкин[643]. На тот неудобный факт, что Льюис не подавал заявления на вакансию, комитет выборщиков предпочел не обращать внимания. Единодушно и с энтузиазмом все восемь человек решили предложить это место Льюису, а запасным вариантом признали Хелен Гарднер, в ту пору преподававшую литературу в оксфордском колледже Сент-Хильдас[644].

Уиллинк сам обратился к Льюису, предложил ему возглавить кафедру, подчеркивая историческую важность момента: все выборщики, писал он, «единодушно, с непревзойденной искренностью и теплотой приглашают вас стать первым главой кафедры, которая, как мы уверены, окажется весьма ценной для Университета»[645]. Очевидны были и преимущества такой вакансии для Льюиса: перебравшись в Кембридж, он не только освободился бы от ситуации, которую он, как было известно, находил для себя затруднительной, но и полностью избавился бы от обязанности преподавать студентам, смог бы посвятить больше времени исследованиям и творчеству. Да и оклад предлагался втрое больше.

С обратной почтой Льюис ответил Уиллинку — отказом[646]. Ответ этот озадачивает — и стремительностью, и сутью. С почти неприличной поспешностью Льюис отверг предложение Кембриджа, перечислив ряд неубедительных с виду причин для отрицательного решения. В частности, ему показалось не с руки переехать в Кембридж и лишиться услуг своего садовника и помощника Фреда Паксфорда. К тому же он староват для новой кафедры, пусть поищут более молодого и энергичного человека.

Льюис даже не удосужился уточнить условия, включая столь принципиальный для него вопрос о необходимости переезда в Кембридж. Ему также не пришло в голову, что кембриджские выборщики знали, какого он года рождения — для назначения на столь высокую должность возраст едва ли мог оказаться помехой.

На Уиллинка довольно слабые доводы Льюиса не произвели впечатления, хотя, возможно, он был задет тем, как поспешно Льюис отверг щедроты Кембриджа. Уиллинк снова написал Льюису и просил пересмотреть свое решение[647]. Льюис повторно ответил отказом. Уиллинку не оставалось никаких больше альтернатив — только предложить вакансию Хелен Гарднер.

Но Толкин был замешан из более крутого теста. Утром 17 мая он в присутствии Уорни завел с Льюисом откровенный разговор о причинах отказа. Быстро выяснилось главная проблема: Льюис имел неверные представления насчет обязательного проживания в кампусе. Он полагал, что ему придется перебираться со всем домом и добром в Кембридж, покинув любимый Килнс, Паксфорда и Уорни.

Толкин верно угадал, что в этом вопросе можно прийти к соглашению. Сразу после разговора с другом он написал два письма. Во-первых, он разъяснил Уиллинку, что Льюису нужно сохранить дом в Оксфорде, а в Кембридже предоставить университетскую квартиру, достаточно просторную, чтобы вместить большую часть его книг[648]. Во-вторых, он заговорщически известил Беннета, что Кембридж сумеет-таки заполучить Льюиса, несмотря на столь неблагоприятное поначалу развитие событий. Нужно лишь проявить терпение. 19 мая Льюис в свою очередь написал Уиллинку, желая прояснить ситуацию. Если ему в самом деле позволено будет сохранить дом в Оксфорде, а в Кембридже находиться в будни, он готов рассмотреть предложение.

Однако было уже поздно. 18 мая Уиллинк успел написать второму кандидату, Хелен Гарднер[649]. С опозданием он подтвердил: да, по правилам университета Льюис вполне может проживать в Оксфорде по выходным на протяжении семестра, а в каникулы и вовсе постоянно. Однако теперь проблема усложнилась: Уиллинк вынужден был информировать Льюиса о том, что письмо «номеру второму» — имя конкурентки Льюис так никогда и не узнает — уже отправлено[650]. Казалось, вопрос закрыт.

Но вопрос не был закрыт. 19 мая профессор Бэзил Уилли, один из членов комитета, выбиравшего главу новой кафедры, обратился к Уиллинку с конфиденциальным письмом. «Весьма вероятно», сообщал он, что Хелен Гарднер откажется от предложения[651]. Уилли не пояснил ни словом, откуда исходит такая информация и почему Гарднер склонна отказаться от предложенной кафедры[652]. Тем не менее он оказался прав.

Выждав приличный срок, чтобы продемонстрировать, насколько серьезно она отнеслась к полученному предложению (этот этикет Льюис почему-то не сумел соблюсти), Хелен Гарднер 3 июня чрезвычайно вежливо отказалась от кафедры. Причин своего решения она не приводила, и только после смерти Льюиса призналась, что до нее дошли слухи о том, что Льюис передумал и согласен возглавить кафедру, а она сама считала его идеальным кандидатом[653]. Отказываясь, она понимала, кто в результате займет эту должность. Успокоенный и обрадованный мастерским дипломатическим ходом Хелен, Уиллинк вновь обратился к Льюису: «Кандидат номер 2 отказался, и я преисполнен надежды, что в итоге Кембридж добьется согласия от кандидата номер 1». Он также упомянул, что его родной Магдален-колледж сможет предоставить удобное помещение[654].

Так все и решилось. Льюис согласился занять новую кафедру с 1 октября 1954 года, но к исполнению своих обязанностей приступить с 1 января 1955 года, чтобы тем временем уладить все дела в Оксфорде[655]. Уход Льюиса из оксфордского Магдален-колледжа оставлял свободную вакансию. Те союзники, каких Льюис имел в колледже, сразу поняли, кого хотели бы видеть на его месте: кто же достойнее стать преемником Льюиса, чем Оуэн Барфилд[656]? Но это предложение провести не удалось, и в конце концов Льюису наследовал Эмрис Л. Джонс.

Разумно ли было перебираться в Кембридж? Некоторые в этом сомневались. Джон Уэйн, один из былых учеников Льюиса, выразился по этому поводу так: «Все равно что покинуть разросшийся и заброшенный розовый сад ради того, чтобы заняться сельскохозяйственными исследованиями в глуши Сибири»[657]. Суть сравнения была, само собой, не агрономической, но идеологической. Уэйн подразумевал, конечно, не ледяной восточный ветер с Урала, из-за которого в Кембридже может стать отчаянно холодно зимой, но то больнично-холодное отношение к литературе, что господствовало в то время среди кембриджских специалистов по английским писателям. Льюису предстояло войти в львиное логово, присоединиться к людям, которые превозносили «критическую теорию» и подходили к тексту как к объекту аналитического вскрытия, не ища интеллектуального наслаждения и новых открытий.

Другие беспокоились из-за еженедельных утомительных переездов между университетами, однако время показало, что Льюис вполне справляется с новым расписанием. Неделю он проводил в комфортабельных, отделанных деревянными панелями покоях Магдален-колледжа, на выходные возвращался в Оксфорд, прямым поездом из Кембриджа до Рьюли-стейшн в Оксфорде. Поезд этот называли «Ползуном» (он останавливался на каждой станции и тратил три часа на то, чтобы проехать 128 километров), а дорогу — «Мозговой извилиной» (поскольку члены обоих университетов частенько ездили по этому маршруту). Ныне уже не существует ни оксфордская станция с таким названием, ни вся линия.

Еще кому-то казалось, что Льюис слишком много усилий прилагает для того, чтобы прижиться в Кембридже — возможно, это последствие первоначальных страхов не вписаться в новое окружение. Ричард Лэдборо, член колледжа, заведовавший здесь библиотекой в 1949–1972 годах, считал, что Льюис чересчур старался завоевать симпатии магдаленцев и с этой целью маскировал свою застенчивость и нелюдимость рокочущим голосом и добродушием «на манер славного фермера». Уж не принимали ли проявления льюисовской застенчивости за напор? Но в конечном счете он встретил здесь гораздо большее гостеприимство, чем смел надеяться.

К концу первого года пребывания в Кембридже Льюис смог «объявить переезд в Кембридж величайшей удачей». Кембриджский Магдален-колледж оказался «меньше, мягче и любезнее», чем его оксфордский тезка. По сравнению с быстро индустриализирующимся Оксфордом Кембридж воспринимался как «упоительно маленький» город с ярмаркой, здесь Льюис всегда имел возможность «прогуляться по настоящей сельской местности», когда бы ни захотел. «Все друзья говорят, что я выгляжу моложе прежнего»[658].

Успех инаугурационной лекции Льюиса в роли первого кембриджского профессора английской литературы Средневековья и Возрождения, вероятно, также способствовал его душевному подъему. Читалась эта лекция в 17.00 в самом большом лекционном зале для гуманитариев, какой имел в своем распоряжении Кембридж, в день рождения Льюиса: 29 ноября 1954 ему исполнилось 56 лет. Он еще жил в Оксфорде. Сохранились многочисленные рассказы об этом выступлении, об огромных толпах, стекавшихся послушать Льюиса, о замечательном искусстве лектора[659]. Третья программа BBC подумывала даже о том, чтобы пустить запись лекции в эфир — редчайшая честь для столь академического мероприятия[660].

Льюис сосредоточился на периодизации истории литературы, эту проблему он уже затрагивал в давних кембриджских лекциях — в восьми еженедельных лекциях по литературе Возрождения, которые он читал в весенний семестр 1939 года, и лекции имени Кларка в Тринити-колледже в мае 1944-го. Теперь Льюис повторил основную мысль этих лекций: «Ренессанса не было». Он уже несколько лет работал над этой мыслью. В 1941 году он писал специалисту по Мильтону Дугласу Бушу: «Моя линия — определить Ренессанс как „воображаемое явление, которому приписывается все, что современному автору приглянется в пятнадцатом или шестнадцатом столетии“»[661].

Это дерзкое и вызывающее утверждение нуждается в тщательной коррекции. Принципиальное возражение было направлено против широко распространенного мнения, будто некий период под названием «Ренессанс» устраняет скучные старые обычаи средних веков, открывая путь новому золотому веку и в литературе, и в философии и богословии. Это, утверждал Льюис, миф, сконструированный никем иным, как провозвестниками «Ренессанса». И ученые, избегая обличать этот миф, попросту увековечивают идеологически окрашенное прочтение истории английской литературы. Отстаивая свое мнение, Льюис приводил слова кембриджского историка Джорджа Маколея Тревельяна (1876–1962), благодаря которому он получил приглашение прочесть в 1944 году лекции в Тринити-колледже: «В отличие от дат, „периоды“ — не факты. Это выстроенные задним числом концепции прошлых событий, полезные для ведения дискуссий, но очень часто сбивающие с толку мысль историка»[662].

По крайней мере в некоторых — и очень важных — аспектах Льюис безусловно прав. Новейшие исследования европейского Ренессанса подтвердили, что «нарратив идентичности» этой эпохи был умышленно сконструирован так, чтобы раздуть его обособленность. Писатели Возрождения создали термин «средние века» для обозначения и уничижения того, что они считали тоскливым периодом упадка между славой классической культуры и ее воскрешением и обновлением в пору Ренессанса. Льюис справедливо указывал, что историю попросту нельзя интерпретировать с подобной идеологической и полемической точки зрения, тем более что этот подход разрывал преемственность между средневековой культурой и культурой Возрождения. «Пропасть между этими эпохами чрезвычайно преувеличена, а то и вовсе по большей части выдумана гуманистической пропагандой»[663]. Литература средних веков заслуживает интереса и уважения, ее вовсе не следует сбрасывать со счетов так, как поступает гуманизм Возрождения.

Показательно, что лекция Льюиса главным образом была посвящена теме «Возрождения». Использовал ли Льюис эту лекцию для некоего обновления собственного пути? Означал ли переезд в Кембридж (по крайней мере, для самого Льюиса) какую-то личную перемену, возрождение, возвращавшее его к «новой жизни», словно из кокона вылуплялась преобразившаяся бабочка? Должен ли был кембриджский Льюис стать новым Льюисом, подвести черту под некоторыми работами и интересами, которые заполняли последние его годы в Оксфорде? Например, бросается в глаза, что за все время, проведенное в Кембридже, Льюис не написал ни одного существенного апологетического текста. Его популярные книги той поры — такие как «Размышление о псалмах» и «Любовь» — представляют собой исследование уже принятой, устоявшейся веры, а не защиту веры, подвергающейся сомнению.

Теперь Льюис воспринимал себя не как апологета, в первую очередь обязанного защищать христианскую веру перед критиками извне церкви. Главная его задачей стало исследовать и раскрывать глубины христианской мысли для блага тех, кто уже уверовал или был к этому близок. Новая стратегия ясно формулируется на первых страницах «Размышления о псалмах»:

Заключительную фразу следует читать в свете часто повторяющегося высказывания Льюиса: он-де убедился, как изнуряет и отнимает силы защита христианской веры. Он как бы напоминает, что пора уже позволить себе наслаждаться идеями этой веры, не вступая все время из-за них в битву.

Что же касается занятий Льюиса в Кембридже, то их правильнее понимать скорее как смену основного фокуса внутри его подхода в целом, нежели как существенный, а тем более радикальный отход от фундаментальных убеждений. Льюис отстаивал тот подход к христианской вере, в котором разум, сердце, логика и воображение творчески друг с другом взаимодействуют, обращаясь к различным аудиториям. В сороковые и в начале пятидесятых Льюис чаще всего прибегал к рациональной апологетике — в «Чуде» и в «Просто христианстве», например, то есть предлагал для неверующих рациональные аргументы в пользу христианской веры. Во второй половине 1950-х годов Льюис преимущественно сосредотачивается на текстах (вроде «Настигнут радостью»), исследующих такие аспекты веры, как воображение и отношения, и при этом имеет в виду скорее христианскую аудиторию. Такая перемена в предполагаемом составе читателей, возможно, отражает представления Льюиса о потребностях текущего часа; но при этом нисколько не страдает цельное видение христианства, которое столь характерно для Льюиса и впервые проявилось в «Кружном пути» (1933).

Инаугурационную лекцию Льюиса в Кембридже можно, конечно, рассматривать как умелое выстраивание интеллектуального фасада — не в смысле какой-то хитрости или обмана, но в смысле формирования своего имиджа, восприятия себя со стороны. Подобно тому, как гуманизм Ренессанса составлял собственный «нарратив идентичности», так и Льюис развивал и уточнял рассказ о том, какого понимания он хотел бы добиться. Он провокативно заявлял, что желает считаться «интеллектуальным динозавром», бросающим вызов «хронологическому снобизму» своего времени. Кое-кто воспринимал эту лекцию иначе, например, видел в ней манифест укрепляющегося христианства или по меньшей мере усиления христианского присутствия в литературоведческих работах, но в любом случае споры на этот счет быстро затихли.

Представление о Льюисе как о «динозавре», массивном чудище, чьи ценности и методы работы мало приспособлены к современному миру, подкреплялось меняющимися в пятидесятые годы академическими манерами. Личная библиотека Льюиса обнаруживает следы интенсивной работы: краткие аннотации и подчеркивания, порой разными чернилами, свидетельствуют о многократном перечитывании уже знакомых текстов. Британский историк Кит Томас (род. 1933) недавно писал о характере чтения в пору английского Ренессанса, особо отмечая роль аннотаций как средства сберегать мысли, приходящие в голову на протяжении длительной работы с текстом:

Томас, разделяющий убеждение Льюиса о необходимости широкого и активного чтения первоисточников, также замечал, что «превращается в динозавра». Исследователи перестали читать книги от корки до корки, они отбирают ключевые слова и пассажи с помощью поисковых машин. Но такой подход ослабил способность исследователей проникать в глубинные структуры и внутреннюю логику обсуждаемого текста и заметно снизил вероятность «неожиданных открытий, которые приносит счастливый случай». Как горестно замечает Томас, мы пришли к печальной ситуации, когда истина, которая раньше достигалась многолетним, медленным и трудным накоплением фактов, теперь «открывается сколько-нибудь прилежному студенту за несколько утренних часов».

Любой, кто держал в руках щедро исписанные примечаниями книги из личной библиотеки Льюиса, не может усомниться в интенсивности и качестве его работы с изучаемыми текстами. Льюис мог бы служить примером как раз такого вникания в текст и созидания концепций, каким восхищается Томас — полагая при этом, что современные технологии обрекают этот подход на упадок и постепенное исчезновение. В самом ли деле прежнее искусство читать книги вымирает? Именуя себя динозавром, говорил ли Льюис о своих методах исследования или только о выводах? Кажется, Льюис все более обостренно чувствует себя последним свидетелем ушедшей эпохи академических методов, в особенности интеллектуальной привычки работать с первоисточниками — эта привычка, видимо, исчезла вместе с его поколением.

В итоге Льюису выпал долгий продуктивный период в Кембридже, покуда в октябре 1963 ухудшающееся здоровье не вынудило его, наконец, оставить кафедру. По моим подсчетам, в эти кембриджские годы Льюис написал тринадцать книг и сорок четыре статьи, не говоря уж о многочисленных рецензиях и нескольких стихотворениях, и издал три сборника эссе. Случались, разумеется, и конфликты, самый заметный — спор 1960 года с Ф. Р. Ливисом и его сторонниками о преимуществах литературно-критического подхода. Тем не менее кембриджский период стал для Льюиса хотя отнюдь не «Долиной по имени покой», как у Беньяна, но все же оазисом творческой активности, благодаря чему появились некоторые из самых значительных его книг, в том числе «Пока мы лиц не обрели» (1956), «Рассуждение о псалмах» (1958), «Любовь» (1960), «Опыт критики» (1961) и «Отброшенный образ» (опубликован посмертно в 1964 году).

Но главным событием этого периода стало то личное обстоятельство, которое заметно отразилось и на творчестве той поры: Льюис обрел новую и довольно требовательную музу — Хелен Джой Дэвидмен.

В понедельник 23 апреля 1956 года, без всякой публичности и даже не соизволив сделать предварительное объявление, К. С. Льюис женился на Хелен Джой Дэвидмен Грешэм, разведенной американке, младше его на 16 лет. Гражданская церемония совершилась в регистрационном бюро Оксфорда на Сент-Джайлс. Свидетелями стали друзья Льюиса доктор Роберт Хавард и Остин Фаррер. Толкин не присутствовал, более того, он узнал об этом событии с некоторым опозданием. С точки зрения Льюиса, регистрация брака имела исключительно практический смысл: миссис Грешэм получала законное право остаться с обоими сыновьями в Оксфорде после того, как 31 мая 1956 года истекала их британская виза.

После недолгой церемонии Льюис сел на поезд до Кембриджа и вернулся к обычному расписанию с еженедельными лекциями. Брак как будто ничего не изменил в его жизни, и многие близкие друзья оставались в неведении о новом статусе Льюиса. Он решил все у них за спиной. Большинство привыкло к мысли, что Льюис так и останется холостяком до конца своих дней.

Так кто же была эта миссис Грешэм, с которой Льюис решил оформить брак столь таинственным и поспешным образом? И как вообще сложился этот брак? Чтобы разобраться в этом сюжете, нужно прежде всего вспомнить о влиянии, какое Льюис имел на определенную аудиторию — умных, читающих женщин, для кого он был и убедительным апологетом христианской веры, и вдохновенным, покоряющим примером использования литературы для развития и передачи религиозных тем.

К числу таких поклонников Льюиса принадлежала и Рут Питтер (1897–1992), хороший английский поэт, награжденная в 1937 году Готорнденской премией за опубликованный годом ранее «Трофей» (A Trophy of Arms). Во время Второй мировой войны Питтер слушала по радио беседы Льюиса и находила в них духовное вдохновение и интеллектуальный стимул. В ту пору Питтер пребывала в отчаянии и чуть было не бросилась ночью с моста Баттерси. Но когда она стала перечитывать Льюиса, в мире вновь появился смысл. Возвращением веры она была обязана Льюису, утверждала впоследствии Питтер[666].

И поскольку он оказал на нее столь сильное влияние, поэтесса хотела познакомиться лично с Льюисом и попыталась организовать встречу с помощью общих друзей[667]. В том числе она обратилась с этой просьбой к Герберту Палмеру (1880–1961). В итоге 9 октября 1946 года Льюис пригласил ее на обед в Магдален-колледж. То была первая из многих встреч, из которых родилась крепкая, основанная на взаимном уважении дружба. В 1953 году Льюис даже оказал Питтер редкую честь, позволив ей называть его в письмах «Джеком». По свидетельству друга и биографа Льюиса Джорджа Сэйера, Льюис однажды сказал, что будь он из тех, кто женится, он бы выбрал себе в спутницы жизни поэтессу Рут Питтер[668]. Но хотя многие общие знакомые видели в Питтер родственную Льюису душу, ни во что романтическое их дружба не переросла[669]. С Джой Дэвидмен, однако, вышло по-другому.

Хелен Джой Дэвидмен родилась в 1915 году в Нью-Йорке в еврейской семье восточно-европейского происхождения. К моменту ее появления на свет родители уже не соблюдали предписания своей религии. В сентябре 1930 года, то есть в 15 лет, она поступила в нью-йоркский колледж Хантера, выбрав в качестве основных предметов английскую и французскую литературу. В Хантере Дэвидмен подружилась с будущей писательницей Бел Кауфман (1911–2014), которая в 1965 году прославится бестселлером «Вверх по лестнице, ведущей вниз». Кауфман вспоминала, что уже тогда Дэвидмен предпочитала общаться с «мужчинами постарше», особенно с теми, кто «всерьез интересовался литературой»[670]. Дэвидмен и сама проявила незаурядный писательский талант и еще в Хантере удостоилась премии имени Бернарда Коэна за рассказ «Отступник», основанный на услышанной от матери истории из жизни России XIX века. Получив степень магистра английской литературы в Колумбийском университете в 1935, Джой попыталась стать свободным писателем. Сначала дела шли неплохо. Она получила престижную премию Йеля для поэтов-дебютантов (Yale Younger Poets Series Award) за подборку 1938 года «Письма товарищу». Затем пришло приглашение из Голливуда, от студии MGM, искавшей новые таланты. Дэвидмен заключила контракт на шестимесячный испытательный срок и получала 50 долларов в неделю, работая над сценариями. За это время она предложила студии четыре сценария — ни один из них не был одобрен, и Дэвидмен пришлось возвратиться в Нью-Йорк. Там она искала способы зарабатывать на жизнь, продолжая при этом писать и сотрудничать с коммунистической партией.

Как многие американцы в пору Великой депрессии тридцатых годов, Дэвидмен стала атеисткой и коммунисткой и видела спасение от экономических бед Америки лишь в радикальных социальных мерах. Она вышла замуж за товарища по партии и писательскому призванию Билла Грешэма, который отправился в Испанию сражаться на стороне республики. Брак оказался не слишком стабильным: Грэшем пил и был склонен к депрессии, в его жизни возникали другие женщины. К февралю 1951 брак был на грани развала.

И тут в жизни Джой произошел неожиданный поворот. «Всосав атеизм с детским питанием», она внезапно для себя в начале весны 1946 обрела Бога. Рассказывая об этом драматическом событии в 1951 году, Джой высказала предположение, что Бог, словно лев, «преследовал» ее долгое время, ожидая времени напасть, застичь врасплох. Бог «подкрался ко мне так тихо, что я понятия не имела о его близости. И вдруг — он прыгнул»[671].

Обретя Бога, Дэвидмен принялась исследовать новую для нее территорию веры. Главным ее проводником стал британский писатель, с недавних пор получивший известность и в США, — К. С. Льюис. «Расторжение брака», «Чудо» и «Письма Баламута» открыли ей путь к интеллектуально обогащенной и крепкой вере. Но если все остальные читатели жаждали только совета Льюиса, Дэвидмен возжелала саму его душу.

В ряде газетных статьей к столетию со дня рождения Льюиса (1998) младший сын Дэвидмен Дуглас Грешэм прямо утверждает: его мать отправилась в Англию с определенной целью — «соблазнить К. С. Льюиса»[672]. Хотя в ту пору это высказывание вызвало кое у кого сомнения, теперь уже складывается консенсус, признающий, что Дуглас Грешэм достаточно верно оценил ситуацию[673].

Намерение Дэвидмен соблазнить Льюиса подтверждает архив, завещанный в 2010 году Джин Уэйкмен (ближайшей английской подругой Дэвидмен) центру имени Мэрион Уэйд, основному институту, занимающемуся исследованием наследия Льюиса при Уитон-колледже в Уитоне, штат Иллинойс[674]. Эти поступившие в распоряжение исследователей бумаги включают 45 сонетов, адресованных Дэвидмен Льюису и написанных с 1951 по 1954 год. Как отмечает Дон Кинг, эти сонеты свидетельствуют о желании Дэвидмен вернуться в Англию после первого знакомства с Льюисом и сблизиться с ним. Двадцать восемь сонетов весьма подробно описывают попытки Дэвидмен развить и углубить эти отношения. Льюис изображается в виде фигуры из льда, айсберга, который Дэвидмен намерена растопить пьянящим сочетанием интеллектуальной изысканности и телесной привлекательности. Но не будем забегать вперед, хотя эти пояснения и требовались, чтобы отчетливее понять ход дальнейших событий.

Некоторые из близких Дэвидмен в Америке людей уже догадывались, к чему дело идет. Рене Пирс, кузина Дэвидмен, была убеждена, что Дэвидмен начала влюбляться в Льюиса примерно в 1950 году, хотя к тому времени еще не была с ним знакома и даже никогда его не видела[675]. Но как же ей соблазнить Льюиса? Для начала нужно каким-то образом вступить с ним в контакт, увидеться.

Как это осуществить?

К счастью для Дэвидмен, ответ был уже готов. К тому времени Чэд Уолш утвердился в роли ведущего американского специалиста по Льюису. Подружившись с Уолшем, Дэвидмен попросила у него совета, как познакомиться с Льюисом. И в результате в январе 1950 Дэвидмен написала Льюису и получила от него вполне многообещающий ответ. Она продолжала писать ему — и он снова и снова ей отвечал.

Ободренная этой перепиской, Дэвидмен пересекла океан и 13 августа 1952 ступила на английский берег. Ее сыновья Дэвид и Дуглас оставались с отцом, и кузина Рене приехала, чтобы помочь Биллу присматривать за мальчиками. «Официальным» предлогом оплаченной родителями Джой поездки было желание повидаться с заочной подругой Филлис Уильямс и закончить книгу «Дым на горе», современное переложение Десяти заповедей. Но подлинной целью было завязать личное знакомство с Льюисом.

Во время продолжительного визита в Англию Джой продолжала переписку, и Льюис дважды пригласил ее на ланч в Оксфорде (где присутствовали его друзья). Отдавал ли он себе отчет в том, что творилось в эмоциональном мире Дэвидмен, или в том, как легко его может затянуть в этот мир? Стоит отметить, что оба раза Льюис позаботился пригласить на обед и своих друзей. Разумеется, никто не именовал их «дуэньями», но фактически они играли именно такую роль, и когда Уорни не смог прийти на обед в Магдален-колледж, Льюис поспешно заменил его Джорджем Сэйером. Тем не менее Дэвидмен сочла эти встречи успешными и увлекательными. Льюис, по-видимому, готов был к продолжению и укреплению дружбы. Вся инициатива в развитии отношений исходила от Джой, но Льюис охотно следовал за ней. Вплоть до этого момента дружба Дэвидмен с Льюисом в точности напоминает отношения Льюиса с Рут Питтер.

Вероятно, вскоре Льюис почувствовал себя в безопасности рядом с поклонницей, которую он представил своему кругу как «миссис Грешэм». В начале декабря Дэвидмен обедала с ним приватно в Лондоне, а за этим последовало предложение провести Рождество и Новый год в Килнсе вместе с Льюисом и Уорни. Эти короткие каникулы превратили Джой, как она позднее признавалась Уолшу, в «законченного англомана», и она могла думать лишь о том, как бы поскорее «быть пересаженной»[676]. Видела ли она в Льюисе возможный инструмент «пересадки»? Мог ли Льюис стать рыцарем в сияющих доспехах, который избавит девицу от гнета жестокого мужа и свершит подвиг благородной любви? Многие факты указывают на то, что какую-то роль в этом духе Льюис соглашался сыграть, особенно после того как Дэвидмен предъявила письмо от мужа, выражавшего желание вступить в брак с ее кузиной Рене.

3 января 1953 Джой возвратилась в Америку, чтобы разобраться со своей семейной ситуацией. К концу февраля они с мужем договорились о разводе. Все это время Дэвидмен поддерживала контакт с Льюисом и сообщала ему о развитии событий. По данным иммиграционной службы, Дэвидмен вернулась в Англию 13 ноября 1953, на этот раз с обоими сыновьями, Дугласом и Дэвидом, восьми и девяти лет — это ее решение глубоко ранило Билла Грешэма, и оно явно нуждается в пояснении. С какой стати перебираться в Англию, где не имелось никаких семейных связей? Родители Джой были оба еще живы, они даже навещали ее в Лондоне в октябре 1954 года. Почему бы не остаться в Соединенных Штатах, где жизнь в ту пору была намного дешевле и существенно больше возможностей найти работу?

Многие находили лишь один убедительный ответ на этот вопрос: Дэвидмен рассчитывала на финансовую поддержку Льюиса. В ее разрешении на пребывание в Соединенном Королевстве однозначно указано, что находиться на территории страны ей разрешено с условием «не занимать никакую должность, оплачиваемую или же неоплачиваемую»[677]. Обоих мальчиков она записала в школу Дэйн Корт в Пирфорде, графство Саррей (в 1981-м эта школа закрылась). Дэвидмен нуждалась в деньгах. Правдоподобно (хотя и не доказано), что Льюис взял на себя основные расходы на содержание семьи Дэвидмен и на оплату школы анонимно, через фонд «Агапе», благотворительный трастовый фонд, организованный в 1942 году Оуэном Барфилдом и распоряжавшийся роялти Льюиса от некоторых книг[678]. Совершенно очевидно, что Уорни не был об этом осведомлен.

Но на этом проблемы Дэвидмен не исчерпывались. Желание остаться в Англии отчасти подстегивалось тревогой насчет ожидавших ее на родине перспектив. Лихорадка Холодной войны сотрясала Америку, советские ядерные испытания и Корейская война (1950–1953) лишь усугубляли общую тревогу. Дэвидмен не могла не понимать, что ее прежние убеждения и высказывания как члена коммунистической партии (чего она вовсе не пыталась скрывать) практически лишают ее шансов найти работу в Голливуде или в СМИ. Сенатская комиссия по расследованию антиамериканской деятельности занялась активным розыском и преследованием людей коммунистических убеждений, особенно если те работали в СМИ. В результате более трехсот деятелей искусства, заподозренные к коммунистических симпатиях или связях, в том числе кинорежиссеры, радиокомментаторы, актеры и в особенности сценаристы, попали в черный список и бойкотировались Голливудом[679].

Прошлое Дэвидмен гналось за ней по пятам. Кто бы решился посмотреть сквозь пальцы на ее былое членство в коммунистической партии, на активное участие в принадлежащих партии журналах, таких, как New Masses? Никаких шансов стать сценаристом в Голливуде или сколько-нибудь влиятельным писателем в других регионах США. Учитывая политический контекст времени, легко понять, почему Дэвидмен сочла, что как писатель сможет состояться лишь за пределами Штатов.

Отношения Джой и Льюиса вышли на новый уровень в 1955 году, когда она вместе с сыновьями переехала в трехкомнатный дом на Олд-Хай стрит, № 10, в Хидингтоне, поблизости от Килнса. Это дом нашел для Джой Льюис, и он же платил за аренду. С тех пор он ежедневно посещал ее и проводил здесь много времени, явно получая удовольствие от общения с Джой. Она стала для него не только добрым другом: Джой стимулировала литературное воображение Льюиса, и об этом стоит поговорить подробнее.

Поначалу Дэвидмен привлекла Льюиса чувством юмора и замечательным интеллектом. Вскоре стало ясно, что ее способности этим далеко не ограничиваются. Возможно, влиянием Дэвидмен следует объяснить и решение Льюиса обзавестись литературным агентом, вместо того чтобы и впредь общаться с издателями напрямую. 17 февраля 1955 года Льюис проинформировал Джослин Джибб (1907–1979), управляющую издательством Geoffrey Bles, что он обратился к Спенсеру Кёртису Брауну (1906–1980) и поручил ему вести дальнейшие переговоры с издателями[680]. Это шаг, по всей видимости, объяснялся финансовыми соображениями: неужели Льюис внезапно понял, что ему понадобится больший доход?

Но Дэвидмен не только предложила Льюису способ больше зарабатывать писательским трудом. Она стала повивальной бабкой трех его поздних книг, включая «Пока мы лиц не обрели» (1956), романа, который широко признается одним из ключевых для Льюиса. Дэвидмен любила сравнивать себя с «издателем-соавтором» Максвеллом Перкинсом (1884–1947), великим американским редактором, через чьи руки прошли шедевры Эрнеста Хемингуэя, Скотта Фитцджеральда и Томаса Вулфа. Будучи и сам признанным писателем, Перкинс обладал редким талантом поощрять других авторов совершенствовать и оттачивать свое ремесло. Дэвидмен уже играла эту роль при Билли Грешэме и теперь обратила свой опыт на пользу Льюису.

В марте 1955 года Дэвидмен приехала в гости в Килнс. Льюис давно интересовался классическим мифом о Психее и в двадцатые годы написал поэтическое переложение этого сюжета. Но теперь проект застрял, Льюис не мог придумать, как повернуть эту идею. Дэвидмен впервые применила стратегию сотрудничества. Вместе с Льюисом они «перебрасывались идеями, пока одна из них не ожила»[681].

Это сработало. Льюис внезапно увидел, как написать книгу на сюжет о Психее, и загорелся энтузиазмом. К концу следующего дня уже возникла первая глава того, что станет романом «Пока мы лиц не обрели». Льюис посвятил роман Дэвидмен и считал его одним из лучших своих произведений. Правда, с коммерческой точки зрения то был провал. Льюис горестно замечал в 1959 году, что труд, который он сам полагал «намного и во много раз лучшим из всего мной написанного», оказался «величайшей неудачей и в глазах критиков, и в глазах публики»[682]. С другой стороны, за исключением только «Хроник Нарнии» именно это произведение в итоге вызвало более всего дискуссий. Присутствие Дэвидмен ощущается и в двух других поздних работах Льюиса, в «Размышлении о псалмах» (1958) и в трактате «Любовь» (1960).

В оксфордский период Льюис привык многое делать в сотрудничестве. Хотя инклинги главным образом проверяли друг на друге и помогали улучшить уже пишущиеся книги, Льюис неоднократно получал от других творческий стимул для того, чтобы приступить к работе, в особенности от Роджера Ланселина Грина, который сыграл существенную роль в вызревании «Хроник Нарнии» и в первую очередь «Племянника чародея». Дэвидмен могла бы вписаться в уже сложившуюся схему, но она не удовлетворилась тем, что присоединилась к числу вдохновителей Льюиса — она стала его женой.

Широко распространено мнение, будто «престранный брак» (это выражение принадлежит Толкину, принявшему отношения Льюиса и Джой в штыки)[683] Льюиса и Дэвидмен был заключен в критической ситуации, которая наступила вскоре после того, как Джой переселилась в дом № 10 по Олд-Хай стрит в Хидингтоне. Большинство биографов сообщают, обычно уклончиво и не приводя доказательств, будто в апреле 1956 министерство внутренних дел отозвало визу Дэвидмен, и это вынудило Льюиса сделать ей предложение. Однако на самом деле все было несколько сложнее.

Сначала Дэвидмен получила разрешение пребывать в Англии до 13 января 1955. Затем виза была продлена министерством внутренних дел до 31 мая 1956 года. Ни в какой момент визу не отзывали и не угрожали отозвать. Попросту разрешение на пребывание заканчивалось на исходе мая. Гражданский брак с Льюисом вполне мог быть спланирован заранее как последнее средство, чтобы дать Джой и ее сыновьям возможность остаться в Англии.

Следует учесть и другую сторону вопроса: разрешение Дэвидмен на пребывание в Англии было ограниченным, она не могла устроиться ни на какую работу, даже бесплатную. Уорни и многие другие из круга Льюиса полагали, что Дэвидмен могла покрывать свои расходы, например, редакторским трудом, но ей однозначно воспрещалось это условиями визы. Регистрация брака с Льюисом уничтожала это препятствие и позволяла Дэвидмен заработать себе на жизнь. Льюис вполне мог рассматривать брак как юридическую формальность, которая даст Джой возможность прокладывать себе собственный путь в мире.

И само решение не было таким уж внезапным. За несколько месяцев до того Льюис, похоже, обсуждал вариант гражданского брака с Дэвидмен — в сентябре 1955 года, во время визита в Северную Ирландию к своему надежному другу Артуру Гривзу. Хотя не сохранилось свидетельств о реакции Гривза на эту неожиданность, очевидно, он высказывал существенную озабоченность, которую Льюис не смог развеять. В письме Гривзу через месяц после визита Льюис отстаивает идею гражданского брака с Дэвидмен: это всего лишь «юридическая формальность», не имеющая религиозного значения и никак не отражающаяся на их отношениях. После оформления брака министерство внутренних дел сняло все ограничения с пребывания Дэвидмен в Соединенном королевстве. 24 апреля 1957 года она подала документ на гражданство и 2 августа была зарегистрирована в качестве «гражданки Соединенного королевства и колоний»[684].

Ранее Льюис (к немалому смущению Толкина) сформулировал свой взгляд на гражданский брак в радиопередачах и далее в «Просто христианстве». Церковный брак — «реальность» — в данном случае был невозможен для весьма консервативного в этих вопросах Льюиса. Освященный религией брак считался бы с точки зрения той же самой религии прелюбодеянием, поскольку Джой была разведена. И Льюис подчеркивал, что такая возможность даже не обсуждается[685].

Ближайшим друзьям Льюиса казалось очевидным, что Дэвидмен манипулировала Льюисом, подвергла его моральному давлению и вынудила вступить в брак, которого он вовсе не желал, с женщиной, которая была заинтересована в нем не только по духовным и интеллектуальным причинам, но и в не меньшей мере — корыстно. Они сочли Дэвидмен авантюристкой, устраивающей свое будущее и будущее сыновей. Дэвидмен взяла и захомутала Льюиса, вот Питтер — та столь деликатна, что в жизни бы не вздумала подобным образом навязывать себя великому человеку. Поскольку Льюис скрывал, как далеко зашли его отношения с Дэвидмен, члены ближнего круга не имели возможности предоставить ему совет и поддержку — ведь они понятия не имели, сколь серьезно обстоят дела. Когда же Льюис объявил, наконец, во всеуслышание о состоявшемся браке, было уже слишком поздно для какого-либо вмешательства, оставалось разве что по возможности корректировать эту непростую ситуацию. Льюис оказался в сложном положении, и никто из друзей до той поры даже не подозревал, во что вовлекла его Дэвидмен.

Разумеется, существует и другой способ описывать эти отношения, тот, который предпочитают голливудские сценаристы — они воспевают позднюю любовь Льюиса, сказочный роман, вскоре обернувшийся трагедией. Такая романтизация — самой знаменитой и самой некритической ее версией стал фильм «Страна теней» (Shadowlands, 1993) — изображает Льюиса старым холостяком, сухарем, замкнутым и лишенным общения, чью тусклую жизнь переворачивает вверх тормашками дерзкая девчонка из Нью-Йорка, кое-что понимающая в реальном устройстве мира. Эта яркая и живая гостья впускает свежий воздух в скучное существование Льюиса, помогает ему обнаружить в жизни что-то хорошее, стряхнуть замшелые привычки и сковывающий светский этикет.

В такой интерпретации событий тоже немало очевидных проблем. Честно говоря, трудно себе представить, каким образом социальные навыки Льюиса могла бы усовершенствовать Дэвидмен: раздраженные современники то и дело отмечали у нее отсутствие социальных навыков и того, что принято теперь называть эмоциональным интеллектом. Называть Льюиса замкнутым и необщительным — чушь: коллегам запомнилась его словоохотливость, его порой излишне шумное добродушие, особенно громкий хохот.

На самом деле Льюис превратился — выражение грубое, но точное — в «папика американской разведенки»[686]. Но жертва явно не возражала против того, чтобы быть использованной в такой роли, и несомненно извлекала из этого соглашения немалую пользу. Наиболее очевидно возвращение вдохновения и желания писать, сколь бы сомнительным ни представлялся нам процесс, принесший такой результат. У Льюиса хватало собственных проблем и тревог, и Дэвидмен многое сделала для того, чтобы помочь ему с ними справиться.

Важно также помнить, что в ту пору Льюис активно помогал деньгами и другим американским писательницам. Главное место среди них занимала Мэри Уиллис Шелбурн (1895–1975), поэт и критик, которая длительное время поддерживала контакт с Льюисом и явно заслужила его уважение[687]. У нее тоже возникли финансовые проблемы, и она их не скрывала от Льюиса. Поначалу он не имел возможности поддержать ее из-за строгих ограничений на обмен валюты, введенных британским правительством: частный гражданин Великобритании не мог послать деньги в Америку. В письме Шелбурн на Рождество 1958 года Льюис сообщает о смягчении валютного законодательства, что позволяло ему впредь выдавать ей регулярную стипендию от фонда «Агапе»[688].

На мысль, что брак с Дэвидмен Льюис рассматривал скорее как рыцарский жест, чем как итог и скрепление романтических отношений, наводит и тот факт, что Дэвидмен вовсе не вытеснила из его жизни Питтер. Уважение и привязанность к Питтер ясно выражены в письме от июля 1956, через несколько месяцев после тайного брака. В этом письме Льюис приглашает Питтер (а не Дэвидмен) составить ему пару на королевском приеме в саду Букингемского дворца[689]. Питтер в итоге не смогла воспользоваться этим приглашением, и Льюис отправился на прием один. Неделю спустя он снова написал Питтер, сообщил, что прием был «просто ужасающий», и просил ее как-нибудь в ближайшее время пообедать с ним, чтобы обменяться новостями[690]. Переписка Льюиса и его встречи ясно показывают, что Дэвидмен не вытеснила из его жизни других значимых женщин.

Гражданский брак с Дэвидмен, который Льюис поначалу считал всего лишь юридической формальностью, на самом деле обернулся бомбой замедленного действия, поскольку предоставлял Дэвидмен многие законные права, а Льюис ошибочно полагал, что она не собирается ими воспользоваться. Он явно верил в то, что брак ничего не изменит в его или в ее жизни или в их отношениях, но этот жест солидарности с Дэвидмен и ее сыновьями оказался чем-то вроде троянского коня. Вскоре Дэвидмен предъявила свои права, ясно дав понять, что не желает долее оставаться в арендованном доме в Хидингтоне. Она заняла Килнс — скорее уловкой, чем дождавшись прямого приглашения. Раз она жена Льюиса — а таковой она была в глазах закона — ее права подразумевали куда больше, чем право проживать вместе с сыновьями в Англии. И в первую очередь все трое должны были поселиться вместе с ее мужем. Выбора у Льюиса не было. В октябре 1955 года он не слишком охотно согласился разместить Дэвидмен с сыновьями в Килнсе.

Уорни сумрачно и точно предвидел такие корыстные мотивы с того самого момента, как узнал о гражданском браке. Он считал неизбежным, что Дэвидмен «вытребует свои права» — аккуратный намек на долю в доходах и собственности Льюиса, которая причиталась ей вместе со статусом жены. Отныне Дэвидмен считала Килнс своим домом, при этом она явно не имела понятия о сложных распоряжениях, сделанных миссис Мур в завещании, в результате которых Льюис не стал владельцем Килнса, но имел лишь право пожизненного проживания.

Это выяснилось в весьма неприятном разговоре между Морин Блейк и Джой Дэвидмен, когда Джой вслух выразила надежду, что после нее и Льюиса Килнс унаследуют ее сыновья. Морин (только что узнавшая о браке Льюиса) поспешила образумить новобрачную, сообщив ей, что согласно последней воле миссис Мур законной владелицей дома после смерти Льюиса и Уорни станет она сама[691]. Дэвидмен, однако, слышать не хотела о подобных юридических тонкостях: «Дом теперь принадлежит мне и моим мальчикам»[692]. Морин, разумеется, была совершенно права. Этот разговор важен постольку, поскольку проясняет корыстные мотивы Дэвидмен (а не ее слабое знание английских законов). После этого Дэвидмен попыталась надавить на Морин и вынудить ее отказаться от прав на недвижимость. Морин нехотя пообещала обсудить вопрос со своим мужем, но далее ничего не воспоследовало.

Зато под влиянием Дэвидмен в Килнс начались работы, в которых дом давно нуждался. Плотные шторы, установленные в 1940 для затемнения, так и не были сняты к 1952[693]. Пора было менять мебель. Деревянные части дома необходимо было покрасить. После затяжной болезни и смерти миссис Мур Льюис и его брат позволили дому прийти в упадок. Дэвидмен преисполнилась решимости завести тут порядок. Килнс обновился. Начала появляться новая мебель.

Но трагическая внезапность прервала этот ход событий. Дэвидмен жаловалась на боль в ноге, и врач Льюиса, Роберт Хавард, ошибочно диагностировал легкий артроз (в этом случае прозвище Хаварда «Горе-Лекарь»[694] кажется особенно заслуженным). Вечером 18 октября 1956 года, когда Льюис был в Кембридже, Дэвидмен упала, побежав к телефону, чтобы ответить на звонок Кэтрин Фаррер. Ее доставили в ортопедическое отделение находившейся поблизости больницы имени Уингфилда Морриса, и рентген обнаружил перелом бедра. Но обнаружилось и кое-что похуже сломанной кости: в левой груди Дэвидмен росла злокачественная опухоль, давшая повсюду метастазы. Дни Джой были сочтены.

Тяжелая болезнь Дэвидмен, видимо, изменила отношение к ней Льюиса. Мысль о ее скорой смерти побудила Льюиса увидеть их союз в новом свете. Самым важным свидетельством такой перемены его образа мыслей служит, вероятно, письмо автору детективов Дороти Сэйерс от июня 1957 года. Обозначая смерть ее греческим именем — Танатос, это мужское божество, — Льюис рассказывает о том, как в присутствии Танатоса ожили его чувства и дружба переродилась в любовь.

Известие, что Дэвидмен скоро будет у него отнята, помогло Льюису сосредоточиться. Одной из своих давних корреспонденток он угрюмо сообщал, что скорее всего «почти сразу же сделается из новобрачного вдовцом. Это вполне может оказаться браком на смертном одре»[696]. В общении с другими он проявлял больше оптимизма. В конце ноября он писал Артуру Гривзу: существует «разумная вероятность» того, что Дэвидмен будет отпущено «еще несколько лет (сносной) жизни»[697].

Постепенно стало ясно, что тайный гражданский брак с Дэвидмен, который Льюис прежде именовал «невинным маленький секретом»[698], следует огласить публично, в том числе и потому, что в ту пору с именем Льюиса связывали и другие романтические увлечения[699]. 2 декабря 1956 года в «Таймс» появилось запоздалое объявление:

Это чрезвычайно двусмысленное заявление обошлось без указания даты бракосочетания, а также обошло молчанием сугубо гражданский характер церемонии.

За кулисами Льюис пытался организовать церковный брак, что, как он полагал, придало бы надежные христианские основания его отношениям с Дэвидмен. 17 ноября 1956 он спросил оксфордского епископа доктора Гарри Карпентера, бывшего декана колледжа Кибл, будет ли это возможно. Как бы Карпентер ни сочувствовал Льюису, он ясно дал понять, что не санкционирует подобный акт в своем диоцезе. Англиканская церковь в ту пору не допускала повторного венчания разведенных, и Карпентер не понимал, с какой стати слава Льюиса дает ему привилегии, недоступные для всех остальных. К тому же Льюис и Дэвидмен уже стали супругами, ведь Англиканская церковь, в качестве государственной, признавала действительной государственную регистрацию брака. Повторное бракосочетание недопустимо ни в одном приходе его диоцеза. Таким решением Льюис был возмущен: с его точки зрения, брак Дэвидмен с Биллом Грешэмом утратил силу с того момента, как ее бывший муж нашел себе новую жену. Но никто из расположенных к Льюису оксфордских священников не решился бы обвенчать его вопреки ясно выраженному запрету своего епископа и общепринятой позиции церкви.

В марте 1957 года, когда состояние Джой ухудшилось, Льюис вспомнил о студенте, посещавшем его лекции в 1930-х. Питер Байд, некогда коммунист, изучал в Оксфорде английский язык и литературу с 1936 по 1939 год и в том числе занимался у Льюиса. Отслужив во Вторую мировую войну во флоте, он в 1949 году принял сан священника Англиканской церкви и обустроился в диоцезе Чичестер. В 1954 году Байд активно занимался пастырским служением во время эпидемии полиомиелита в Сассексе. После того как он помолился за Майкла Галлахера, мальчика, считавшегося смертельно больным, ребенок выздоровел. Льюис прослышал об этом чуде и попросил Байда приехать помолиться за его умирающую жену.

Байд настороженно отнесся к этому приглашению. С одной стороны, он не очень-то жаждал славы «священника с даром исцеления». С другой стороны, он числил за собой «существенный интеллектуальный долг»[701] Льюису, который оказал на него формирующее влияние в его оксфордскую пору. После долгих раздумий он согласился «возложить руки» (традиционный христианский способ испрашивать Божье благословение) на Джой. Рассказ Льюиса о том, что произошло дальше, можно прочесть в письме, отосланном спустя три месяца Дороти Сэйерс:

Рассказ Льюиса не вполне достоверен. Байд не мог не знать о позиции Англиканской церкви в этом вопросе и не понимать, что, совершая этот обряд, он навлекает на себя дисциплинарное взыскание, не говоря уже о вопросах собственной совести. Льюис излагает события так, что возникает впечатление, будто Байд не придавал этим проблемам особого значения и высказал готовность обвенчать Льюиса и Дэвидмен, как если бы это само собой разумелось.

Поучительно сравнить эту версию событий с несколько отличающимися от нее воспоминаниями Байда о том, как сложился тот день[703]. По словам Байда, он прибыл в Килнс, чтобы возложить руки на Дэвидмен, но тут Льюис подступился к нему с просьбой еще и обвенчать их. «Послушай, Питер, я понимаю, что это не вполне честно, но не мог бы ты поженить нас, как ты считаешь?» Льюис, по-видимому, думал, что священник Англиканской церкви из другого диоцеза не обязан подчиняться решению местного епископа и, возможно, не понимал, в какое трудное положение ставит Байда.

Байд попросил отсрочки, чтобы обдумать эту просьбу — экстраординарную, на его взгляд. В итоге он решил сделать то, что сделал бы на его месте Иисус Христос, и «это положило конец колебаниям». Он согласился совершить обряд. Но он не вызывался добровольно сделать это и явно был удручен и самой просьбой, и тем, в какой форме она прозвучала.

Не совсем ясно, почему Льюис остался при убеждении, будто Байд сам, без всяких настояний, предложил поженить его и Джой — ведь это убеждение вступает в противоречие с вполне ясным воспоминанием Байда о том, как его попросили сделать нечто, на его взгляд необычное и не совсем правильное. Сумма доказательств указывает скорее в пользу версии Байда. Возможно, страх Льюиса перед скорой смертью Джой повлиял на то, как он строил и как воспринимал свой разговор с Байдом.

Нельзя также забывать, что отношения Льюиса с Дэвидмен изначально были окутаны скрытностью, что напоминает и прежнюю уклончивость Льюиса (особенно в переписке с отцом) насчет отношений с миссис Мур в 1918–1920 годах. Нам неизвестно, почему Льюис не желал сообщить друзьям всю правду о новых своих отношениях, начиная с гражданской церемонии в апреле 1956 года и заканчивая религиозным обрядом в марте 1957-го. Несомненно, кое-кто из наиболее близких ему людей, в частности Толкин, был глубоко задет таким отказом в доверии.

Обряд христианского бракосочетания состоялся в 11 часов утра 21 марта 1957 года в палате Дэвидмен в больнице имени Черчилля. Свидетелями выступали Уорни и медсестра. Затем Байд возложил руки на Джой и помолился об ее исцелении. Это был очень торжественный и значимый момент как для Льюиса, так и для Дэвидмен. Но и для Байда эта минута значила немало. Он перешел Рубикон, умышленно пренебрег дисциплинарными требованиями церкви. Его решение — пусть не совсем добровольное — подвергло риску его карьеру.

Байд предпочел сразу же объясниться с церковными властями. Прежде чем уехать из Оксфорда, он отправился к Карпентеру и сообщил о содеянном. Карпентер пришел в ярость, услышав о столь дерзком нарушении предписаний, и велел Байду немедленно ехать в собственный диоцез и там все рассказать своему епископу. По возвращении домой Байд с тревогой узнал, что епископ Чичестера, Джордж Белл, уже посылал за ним. Опасаясь худшего, Байд на следующий день явился к Беллу и признался в своем проступке. Белл дал понять, что это его не радует, и просил дать обещание, что ничего подобного впредь не повторится. Но вызывал он Белла не за этим. Он хотел предложить ему одно из лучших мест в диоцезе — приход Горинг-у-моря. И эта вакансия, поспешил он заверить, все еще открыта. Согласен ли Байд принять это назначение?[704]

Дэвидмен возвратилась из больницы в Килнс в апреле, врачи давали ей несколько недель жизни. Льюис к тому времени уже страдал от остеопороза, вызывавшего сильные боли в ногах и не позволявшего передвигаться без специального бандажа. Некоторое утешение Льюис черпал в наблюдении, что по мере того как его боль нарастает, Дэвидмен страдает меньше. «Субституция по Чарльзу Уильямсу»[705], — провозглашал он, любящий берет на себя боль любимого. Уильямс давно верил, а теперь и Льюис уверовал, что «христианская любовь дает нам власть принять в свое тело боль другого человека»[706].

Дэвидмен — Льюис воспринял это как чудо — оправилась достаточно, чтобы к декабрю 1957 подняться с постели и начать выходить. Через полгода, в июне, врачи подтвердили: произошла ремиссия. В июле 1958 Льюис и Дэвидмен отправились в Ирландию и провели там десять дней «запоздалого медового месяца», навестили родственников и друзей Льюиса, наслаждались видами, звуками, запахами его родины — «голубые горы, желтые пляжи, темная фуксия, рушащиеся валы, ревущие ослы, запах торфа и только-только расцветающего вереска»[707].

В то запоздалое лето своей жизни, успокоившись насчет здоровья жены, Льюис снова обрел способность писать. К этому периоду относятся «Размышление о псалмах» (1958) и «Любовь» (1960). Едва ли возможно при чтении этих книг не заметить, как углубляющиеся отношения Льюиса с женой хотя бы отчасти проникают в их главы и отражаются даже в изяществе формулировок, таких, как знаменитое «Любовь-нужда взывает из глубин нашей немощи, любовь-дар дает от полноты, а эта, третья любовь славит того, кого любит»[708].

В ту пору большие проблемы Льюису причиняло непонимание британской налоговой системы. В послевоенный период были введены чрезвычайно высокие, вплоть до 90 %, ставки на высокие доходы в виде роялти[709]. И на Льюиса, и на Толкина в связи с успехом их книг обрушились большие и непредвиденные налоги за прошлые годы. Льюис, очевидно, не пользовался услугами бухгалтера, и требования закона застали его врасплох. В марте 1959 года он сообщил Артуру Гривзу, что «разорен огромным дополнительным налогом на роялти, полученные два года назад», из-за чего им с Дэвидмен «приходится резко сокращать расходы»[710]. Он начал беспокоиться из-за денег и все менее охотно тратился на новую мебель, тем более ему не хотелось продолжать ремонт в Килнсе, а то вдруг налоговая служба предъявит новые претензии.

К сентябрю 1959 года финансовые дела несколько наладились, и тогда — скорее всего, по настоянию Дэвидмен — Льюис и Роджер Ланселин Грин запланировали заморскую поездку вместе с женами, посмотреть классические древности Греции. Несколько недель спустя их планы рухнули: рутинная медицинская проверка обнаружила, что рак Джой вернулся[711].

И все же их поездка в Грецию состоялась[712]. В апреле 1960 года, через неделю после публикации трактата «Любовь», Льюис и Дэвидмен вылетели вместе с Роджером и Джун Ланселин Гринами в Грецию, собираясь посетить центры античного мира — Афины, Родос и Крит. Впервые с тех пор, как он сражался на смертоносных полях Франции в Великую войну, Льюис выбрался за пределы Британских островов. И это была их с Джой последняя совместная поездка. Вскоре «очень странный брак» завершится трагедией.

Джой Дэвидмен скончалась от рака в сорок пять лет в оксфордской больнице Рэдклифа, 13 июля 1960 года. Льюис дежурил у ее смертного одра. По просьбе Джой 18 июля с ней простились в оксфордском крематории. Службу провел Остин Фаррер, один из немногих людей из круга Льюиса, кто хорошо относился к его жене. Мемориальная доска Джой поныне считается одной из достопримечательностей крематория.

Льюис был в отчаянии. Он потерял не только жену, которую выхаживал несколько трудных лет и которую в итоге полюбил, — он утратил свою музу, источник литературного вдохновения и отваги. Дэвидмен существенно повлияла на три его поздние книги — «Пока мы лиц не обрели», «Рассуждение о псалмах» и «Любовь». Теперь Дэвидмен окажется причиной одной из самых темных — и самых откровенных — книг Льюиса. Ее смерть спровоцировала поток мыслей, с которыми Льюис поначалу не справлялся. В конце концов он доверил их бумаге, чтобы хоть как-то с ними совладать, и так появилась его самая тягостная и мучительная книга: «Исследуя скорбь».

За месяцы после смерти Дэвидмен Льюис прошел через процесс скорби, изнурительный по интенсивности переживаний и беспощадный по задаваемым себе вопросам и интеллектуальной честности. То, что Льюис некогда именовал «договором с реальностью», смывало приливной волной яростных эмоций. «Мой мир разбит вдребезги»[713]. Дамба была прорвана. Отряды вторжения перешли границу и временно оккупировали то, что всегда было безопасной территорией. «Мне никогда не говорили, что скорбь так похожа на страх»[714]. Словно буря, эти вопросы без ответов — да и какой на них может быть ответ — налетели на веру Льюиса, загнали его в угол — туда, где оставались только сомнение и неуверенность.

Столкнувшись с таким пугающим вызовом, Льюис выжил, применив метод, который еще в 1916 году рекомендовал доверенному другу Гривзу: «Когда сыт жизнью по горло, берись за перо: чернила, как я давно установил, — лучшее лекарство от всех человеческих бед»[715]. В первые дни после смерти Дэвидмен, в июле 1960 года, Льюис начал записывать свои мысли, не тая ни сомнений, ни терзаний своей души. «Исследуя скорбь» — необузданная, без самоцензуры, повесть об истинных чувствах Льюиса. Он обрел свободу и даже некоторое утешение, позволив себе записывать подлинные свои мысли, а не те мысли, каких ожидали от него друзья и поклонники.

Готовую рукопись он обсудил с близким другом Роджером Ланселином Грином в сентябре 1960 года. Как поступить с ней? В итоге оба сочли правильным ее издать. Не желая еще более смущать друзей, Льюис решил скрыть свое авторство. Он использовал сразу четыре уловки, чтобы сбить читателя со следа.

Он обратился в известное издательство Faber & Faber, а не к постоянному своему лондонскому издателю Джеффри Блесу. Льюис передал рукопись своему литературному агенту Спенсеру Кёртису Брауну, и тот отослал ее в Faber & Faber, ни намеком не дав понять, что к этому тексту имеет отношение Льюис. Так был оставлен фальшивый след для «литературных сыщиков».

Воспользовался псевдонимом — «Н. У. Клерк». Сначала Льюис хотел назваться латинским эпитетом Dimidius («разрезанный пополам»). Т. С. Элиот, директор издательского дома Faber & Faber, сразу по прочтении рукописи угадавший чрезвычайно образованного автора, посоветовал выбрать более «английский на слух псевдоним», который «сбил бы интересующихся со следа надежнее, чем Димидиус»[716]. Льюису уже доводилось скрывать свое авторство под псевдонимом, когда он писал стихи. В итоге он выбрал инициалы по первым буквам выражения Nat Whilk (это англо-саксонское словосочетание означает «Не знаю кто») и фамилию Клерк («клирик, человек, умеющий читать и писать»). Ранее Льюис использовал латинизированную форму того же имени — Natvilcius — для автора вымышленного ученого труда, на который он ссылается в романе «Переландра» (1943).

Обозначил главную героиню своего повествования также псевдонимом, вернее, буквой H — вероятно, это инициал Helen, второго имени Дэвидмен, которым она редко пользовалась, но оно стоит на юридических документах, брачном свидетельстве, бумагах, относящихся к получению британского гражданства, также и в свидетельстве о смерти она именуется «Хелен Джой Льюис, супруга Клайва Стейплза Льюиса».

И, наконец, Льюис изменил собственный стиль. В «Исследуя скорбь» умышленно использованы такой жанр и такой стиль, который преданные читатели едва ли могли опознать. Вставив повсюду «маленькие стилистические уловки», Льюис намеревался провести публику[717]. И действительно, мало кто из первых читателей догадался связать эту книгу с Льюисом.

Даже те, кто замечали в этом тексте некоторые явные приметы льюисовского стиля (например, его ясность), все же не могли сопоставить «Скорбь» со всем тем, что он писал ранее. Эта книга прямо говорит о чувствах и об их главном назначении: подвергать любой договор с реальностью такому испытанию, при котором только и выяснится, способен ли этот договор выдержать обрушенный на него вес. Льюис, как известно, терпеть не мог обсуждать собственные эмоции и чувства, он даже извинялся перед читателями за «удручающе личный» подход, проступающий порой в его более раннем автобиографическом сочинении «Настигнут радостью»[718].

«Исследуя скорбь» открывается чувствам с такой интенсивностью и страстью, каких мы не найдем нигде более в текстах Льюиса, ни более ранних, ни более поздних. Более ранний разговор в трактате «Страдание» (The Problem of Pain, 1940) предполагает возможность объективного и бесстрастного подхода к этой проблеме. Факт существования боли — интеллектуальная загадка, с которой христианское богословие успешно разделывается, пусть не может разрешить ее полностью. Льюис недвусмысленно формулировал такое намерение в зачине той более ранней книги: «Единственная цель книги — разрешить интеллектуальную проблему, которую ставит перед нами страдание»[719]. Да, Льюис уже разбирал различные интеллектуальные проблемы страдания и смерти. Но, выходит, он оказался не готов к тем испепеляющим чувствам, что обрушились на него после смерти Джой Дэвидмен.

Страдание может представляться всего лишь логической загадкой тем, кто всматривается в него с безопасного расстояния. Но когда оно переживается непосредственно, вблизи, напрямую — как маленький Льюис переживал смерть матери и как теперь он сокрушительно переживал смерть Джой, — таран эмоций разрушает ограду, за которой стоял замок веры. Критики полагают, что «Страдание» — это бегство от реальности зла и боли как переживаемой реальности, Льюис сводит эту реальность к абстрактным идеям, которые остается лишь уложить в мозаику веры. Но при чтении «Исследуя скорбь» мы видим, как рациональная вера может рассыпаться в прах, столкнувшись со страданием как с личной реальностью, а не сравнительно легким умозрительным переживанием.

Льюис, по-видимому, осознал, что прежде затрагивал лишь поверхность человеческого опыта, а не его пучины:

В июне 1951 года Льюис писал сестре Пенелопе и просил ее молитв. Все казалось ему слишком легким. «Словно беньянов паломник, я странствую в долине по имени Покой». Будет ли, гадал он, такая перемена участи способствовать углублению его веры? Ожидать ли, что религиозная идея, пока лишь отчасти ему внятная, вдруг приобретет новое значение, станет новой реальностью? «Сейчас я чувствую, что никогда нельзя утверждать, будто ты что-то понимаешь или во что-то веришь: наступит утро и доктрина, которой я будто бы уже обладал, расцветет новой реальностью», — признавался он сестре Пенелопе в этом письме[721]. Читая эти слова, трудно не подумать о том, как несколько поверхностный разговор о сердечной боли в «Страдании» расцвел более зрелым, поглощающим и мудрым рассуждением в «Исследуя скорбь».

Мощный, откровенный и честный отчет о своем личном опыте в «Исследуя скорбь» ценен прежде всего как подлинный и трогательный рассказ о проживании скорби. Неудивительно, что этот трактат привлек столь широкую аудиторию — он давал точное описание эмоциональной бури, которая обрушивается на человека после утраты любимого. Некоторые читатели даже рекомендовали эту книгу Льюису как прекрасный путеводитель по скорби — не догадываясь о его авторстве. Но эта работа важна и в другом аспекте: она обнажает уязвимость и хрупкость чисто рациональной веры. Хотя Льюис, несомненно, сумел восстановить свою веру после смерти жены, «Исследуя скорбь» свидетельствует о том, что отныне его вера была не слишком похожа на тот холодный и взвешенный подход, который он предлагал в «Страдании».

Некоторые ошибочно сочли, будто «Исследуя скорбь» содержит молчаливое признание неспособности христианства к объяснению смысла утраты, что из процесса оплакивания жены Льюис вышел агностиком. Этот поспешный и поверхностный вывод указывает на невнимательное прочтение как этого текста, так и последующих. Следует помнить, что этот трактат описывает процесс испытания, как его понимал Льюис — испытания не Бога, но Льюиса. «Бог не испытывал мою веру или мою любовь, чтобы проверить их на прочность. Ему и так все известно. Это мне известно не было»[722].

Те, кто желает доказать, будто Льюис в это время сделался агностиком, вынуждены выборочно останавливать его рассказ и выдавать отдельные его части, фазы процесса, за итог. Сам Льюис ясно дает понять, что в горе и растерянности он пытается исследовать любые интеллектуальные ответы. Ни один камень не останется лежать неперевернутым, ни одна тропа — неисследованной. Возможно, Бога нет. Возможно, Бог существует, но он — тиран и садист. Возможно, вера — всего лишь мечта. Как псалмопевец, Льюис погружается в бездну отчаяния, исследуя ее беспощадно, до самой глубины, в полной решимости вырвать из тьмы таящийся в ней смысл. И наконец, к нему возвращается духовное равновесие, и Льюис заново отстраивает свое богословие в свете сокрушительных событий последних недель и месяцев.

Письмо, написанное Льюисом за несколько недель до смерти, кратко передает основной ход рассуждений «Исследуя скорбь» и точно, аккуратно, подводит итоги этого трактата. С начала 1950-х годов Льюис поддерживал переписку с сестрой Мадлевой Вулф (1887–1964), выдающимся исследователем средневековой литературы и поэтом, незадолго до того ушедшей на пенсию с должности главы Сент-Мэри-колледжа университета Нотр-Дам в Саут-Бенде (штат Индиана). Льюис пишет о том, как изливал свою скорбь «изо дня в день, со всем ее неистовством, греховным реакциями и безумствами». Он предостерегает ее: хотя «Исследуя скорбь» в итоге «завершается верой», эта книга тем не менее «по пути поднимает все чернейшие сомнения»[723].

Было бы слишком легко, особенно тем, кто заранее настроен видеть в Льюисе под конец жизни агностика, и тем, кому недостает времени, чтобы внимательно его прочесть, сосредоточиться на этих «греховных реакциях и безумствах», словно они-то и составляют окончательный итог его сметающего преграды исследования всех богословских и атеистических ответов на переживаемый им кризис утраты. Но каждый, кто прочтет этот труд целиком, придет к такому же точно выводу, как тот, что высказан Льюисом в этом письме.

Было бы трудно — и, вероятно, неправильно — указывать отдельный фрагмент, какое-то изолированное высказывание, послужившее поворотным пунктом в этих пробужденных скорбью размышлениях. Но ключевой момент, приводящий в движение мысль, — желание принять на себя страдание любимой. «Ах, если бы я мог разделить, взять на себя ее страдания»[724]. И дальше он думает о том, что ведь это и есть примета истинно любящего — желание взять на себя боль и страдание, избавить хотя бы от самого худшего того, кого он любит.

И отсюда очевидный и тем самым поворачивающий все рассуждение «мостик» к христологии: так ведь это и сделал Христос на кресте. Возможно ли, взывает Льюис, принять на себя страдание ради другого, чтобы тот был избавлен хотя бы от части своей боли и от чувства, что его все оставили? Ответ — в распятом Христе.

Здесь мы видим два взаимосвязанных, но четко различающихся пункта: во-первых, Льюис приходит к осознанию, что сколь бы ни велика была его любовь к жене, у этой любви есть пределы. Любовь к себе не покинет его душу и тем самым ограничена и его готовность принять на себя страдание близкого человека. Во-вторых, Льюис продвигается не столько к пониманию кеносиса, самоотречения Бога (эта богословская идея уже присутствует и в более ранних его работах), сколько к пониманию экзистенциальной значимости кеносиса для проблемы человеческого страдания. Бог мог принять страдание. И он это сделал. Жертва Христа дает нам возможность в свой черед принять сомнения и риски веры, зная, что исход нам гарантирован. «Исследуя скорбь» — история испытания и вызревания веры, а не только ее восстановления, — и уж конечно, это не история утраты веры.

Почему Льюиса так сильно потрясла смерть Джой? Здесь сказался целый ряд причин. Сколь бы сомнительно ни было начало их отношений, Дэвидмен стала возлюбленной Льюиса и его задушевным, интеллектуально равным другом, благодаря ее поддержке он сохранял желание и мотивацию писать. Она играла — а точнее, ей было позволено играть — уникальную роль среди окружавших Льюиса женщин. Это была тяжелая утрата.

Но в конце концов буря утихла, и в построенный Льюисом дом веры перестали бить волны. Это был яростный шторм, предельно суровое испытание. Но итогом вновь оказалась вера, которая, словно золото, лишь ярче сияла, пройдя сквозь огонь в тигле.

Вера Льюиса уцелела, возможно, стала даже крепче. Но о его здоровье этого никак нельзя было сказать. В июне 1961 года Льюис провел в Оксфорде два дня с другом детства Артуром Гривзом. Это были, утверждал он, «счастливейшие дни». Однако в письме Льюиса с благодарностью Гривзу за этот визит обнаруживается и грустный намек: Льюис сообщает другу, что ему предстоит вскоре операция в связи с увеличением простаты[726]. Едва ли эта новость застала Гривза врасплох. Он и сам во время визита отмечал, что Льюис «выглядел очень скверно». С ним явно что-то было не так.

Операция намечалась на 2 июля в больнице Экланд, частном медицинском заведении вне системы национального здравоохранения. Больница располагалась в центре Оксфорда. Врачам почти сразу стало ясно, что оперировать они не смогут: и почки, и сердце пациента работали слишком плохо. Льюис был неоперабелен. Его состояние можно было контролировать, но вылечить его было невозможно. Под конец лета Льюису сделалось так плохо, что он не смог вернуться в Кембридж, чтобы читать лекции в Михайлов семестр 1961 года.

Узнав, что жить ему осталось недолго, Льюис составил завещание. Этот документ, датированный 2 ноября 1961 года, назначал душеприказчиками Оуэна Барфилда и Сесила Харвуда[727]. Льюис завещал все свои книги и рукописи брату, и ему же доходы от публикаций до конца жизни. Все, что останется после смерти Уорни, должно было перейти двум пасынкам Льюиса. Вопрос об авторских правах в завещании не затрагивался: Уорни получал доход от изданий, но не имел юридического права распоряжаться текстами.

Льюис также назначил четырем наследникам выплаты по 100 фунтов в случае, если на его счету в банке окажется на момент смерти достаточная сумма. Эти четверо — Морин Блейк и трое крестников, Лоренс Харвуд, Люси Барфилд и Сара Нейлан[728]. Вскоре Льюис, по-видимому, осознал, что нужен какой-то знак внимания и по отношению к тем, кто верно служил ему в Килнсе, и 10 декабря 1961 года сделал приписку к завещанию, согласно которой садовнику и помощнику по дому Фреду Паксфорду также причиталось сто фунтов, а экономке Молли Миллер — пятьдесят.

Эти суммы кажутся мизерными, учитывая, что по аудиту наследство Льюиса 1 апреля 1961 было оценено в 55 869 фунтов, налог на наследство — 12 828. Но Льюис плохо себе представлял состояние своих финансовых дел, и его постоянно тревожили требования налоговой инспекции; ему казалось, что так и до банкротства недалеко. Завещание Льюиса обнаруживает и беспокойство о том, как следует поступить, если налог на наследство превысит финансовые возможности наследников.

Поначалу он надеялся вернуться к обязанностям лектора в Магдален-колледж в следующем семестре, с января 1962 года. Но проходили месяцы, и Льюис видел, что ему это не по силам. Он написал студенту, которым должен был руководить, извинился за вынужденное отсутствие также и весной 1962 года и пояснил ситуацию:

Лишь 14 апреля 1962 года Льюис смог вернуться в Кембридж и возобновить преподавательскую деятельность, дважды в неделю читая лекции о «Королеве фей» Спенсера[730]. Но он не вылечился, его состояние удалось лишь временно стабилизировать тщательно подобранной диетой и системой упражнений. Месяц спустя, извиняясь перед Толкином за свое отсутствие на торжественном обеде в Мертон-колледже в связи с публикацией сборника эссе (причем этот том был посвящен Льюису), Льюис писал, что он теперь «живет с катетером, соблюдает низкобелковую диету и рано ложится спать»[731].

Катетер представлял собой дилетантскую конструкцию из пробок и резиновых трубок, злонамеренно склонных протекать. Изобретателем этого сооружения был друг Льюиса доктор Роберт Хавард. Поскольку именно он не распознал диагноз Дэвидмэн на том этапе, когда еще возможно было что-то сделать, Льюис имел основания усомниться в его профессиональной компетентности. И он действительно в письме 1960 года сокрушался о недостатках Хаварда и ворчал, что тот «мог и должен был определить болезнь Джой, когда та обратилась к нему с этими симптомами за год до того, как мы поженились»[732]. И тем не менее Льюис по-прежнему доверял Хаварду, прислушивался к его советам по поводу проблем с простатой и в том числе предоставил Хаварду сооружать по своему разумению катетер. Частые сбои в работе этого импровизированного устройства причиняли немалые неудобства, а порой общественная жизнь Льюиса превращалась в хаос, как случилось на скучном (до того момента) вечере в Кембридже, где все чинно пили херес — пока официальную скуку не разбавила хлынувшая из Льюиса струей моча.

Эти последние годы, когда здоровье угасало, не принесли покоя и в семейной жизни. Уорни все чаще срывался в запой, его состояние удавалось облегчить заботливым сестрам из монастыря Богоматери Лурдской в Дроэде, но они вовсе не могли — или даже не пытались — его исцелить. Сестры, кажется, питали слабость к страдавшему алкоголизмом отставному майору, и их снисходительность (происходившая, разумеется, из самых благих намерений) лишь поощряла его порок. Килнс разваливался на глазах, проступали пятна сырости и плесень.

Еще одна проблема — ухудшающиеся отношения с Толкином. Ухудшались они главным образом со стороны Толкина, который все жестче относился к Льюису и его книгам. Сам же Льюис не утратил уважения к Толкину и восхищения его творчеством. Об этом свидетельствует недавно сделавшийся известным эпизод. В начале января 1961 года Льюис написал своему бывшему ученику литературоведу Аластеру Фоулеру, который спрашивал Льюиса, стоит ли ему участвовать в конкурсе на вакантную кафедру английского языка и литературы в университете Эксетера. Льюис велел ему обязательно это сделать и в свою очередь попросил совета: кто, по мнению Фоулера, должен получить в этом году Нобелевскую премию по литературе[733]? Теперь мы знаем, в чем причина этого не совсем обычного на первый взгляд вопроса.

В январе 2012 года исследователи получили доступ к архивам Шведской академии за 1961 год, и обнаружилось, что Льюис выдвигал на эту премию Толкина[734]. Как профессор английской литературы Кембриджского университета он получил в конце 1960 года запрос от Нобелевского комитета по литературе с предложением номинировать писателя в 1961 году. В письме от 16 января 1961 года Льюис предлагает в качестве своего кандидата Толкина, который, по его мнению, заслужил эту награду «прославленной романтической трилогией „Властелин колец“»[735]. Премия в итоге досталась югославскому писателю Иво Андричу (1892–1975). Толкин не выдержал конкуренции с такими соперниками, как Андрич и Грэм Грин (1904–1991), и все же решение Льюиса выдвинуть на высшую литературную премию именно Толкина — важное доказательство того, что он по-прежнему уважал и высоко ценил творчество своего друга, хотя их личные отношения становились все более отчужденными. Если Толкин знал о поступке Льюиса (его переписка не обнаруживает никаких на это намеков), то и это не способствовало улучшению их пришедших в упадок отношений.

Словно этого было мало — у обоих сыновей Дэвидмен, оставшихся на попечении Льюиса и Уорни, начались проблемы, которые тоже требовали решения, в том числе и проблемы с учебой. Дэвид, прошедший через кризис идентичности, вернулся к религиозным корням матери и предков и сделался набожным иудеем. Это означало, что Льюису пришлось искать кошерные продукты, чтобы пасынок мог соблюдать пищевые предписания этой религии (в итоге такие продукты нашлись в «Палмс деликатессен» на крытом рынке Оксфорда). Льюис поощрял Дэвида в возращении к еврейским корням, в том числе добился, чтобы в школе при Магдален-колледже ему заменили латынь на иврит. Также Льюис просил совета у оксфордского преподавателя постбиблейских еврейских исследований Сесиля Рота (1899–1970): как выстроить траекторию возвращения юноши в лоно иудаизма. По рекомендации Рота Дэвид поступил в Талмудический колледж в Голдерс-Грине (Лондон)[736].

Весной 1963 года здоровье Льюиса настолько улучшилось, что он смог в пасхальный семестр преподавать в Кембридже.

В мае 1963 он планировал лекции на Михайлов семестр. Ему предстояло читать курс средневековой литературы по утрам каждый вторник и четверг, начиная с 10 октября[737].

В тот момент Льюис обрел друга, которому предстояло сыграть важнейшую роль в последние месяцы жизни писателя, а затем, после его смерти, вновь пробудить интерес к Льюису. У Льюиса было немало американских поклонников, с которыми он переписывался на протяжении ряда лет. Среди них был и Уолтер Хупер (род. 1931), в ту пору молодой исследователь из университета Кентукки. Он прочел книги Льюиса и захотел сам написать о нем. В переписку с Льюисом Хупер вступил 23 ноября 1954 года, когда служил в армии США, и сохранил интерес к творчеству Льюиса также в дальнейшей своей исследовательской работе. Особенно сильное впечатление на него произвело короткое предисловие Льюиса к «Посланиям к младшим Церквям» (1947) — это осовремененный перевод новозаветных посланий, выполненный английским религиозным автором Дж. Б. Филлипсом (1906–1982). Уже в 1957 году Льюис выражал готовность увидеться с Хупером, если тот когда-либо соберется посетить Англию[738].

В итоге визит Хупера не состоялся, но переписка продолжалась. В декабре 1962 года Хупер отправил Льюису составленную им библиографию его опубликованных трудов, и Льюис ее с благодарностью дополнил и исправил. Он снова пригласил Хупера в гости и сообщил, что в июне 1963 рассчитывает быть у себя дома в Оксфорде[739]. Встреча произошла 7 июня, когда Хупер приехал в Оксфорд и принял участие в Международной летней школе колледжа Эксетер.

Льюис явно был рад знакомству и пригласил Хупера на очередное собрание инклингов в понедельник. Теперь они собирались по другую сторону от Сент-Джайлса, нехотя перебравшись из «Орла и ребенка» в «Ягненка и флаг»: ремонт и нововведения лишили «Кроличью» прежнего уюта[740]. Поскольку семестры Льюис проводил в Кембридже, инклинги встречались теперь по понедельникам, чтобы после заседания Льюис успевал на медленный дневной поезд в свой университет. Хупер, в ту пору прихожанин епископальной церкви, в воскресенье утром отправился вместе с Льюисом в церковь Св. Троицы в Хидингтон-кварри.

На конец июля была запланирована поездка в Ирландию, к Артуру Гривзу. Поскольку здоровье заметно ухудшилось, Льюис попросил Дугласа Грешэма проводить его, в том числе ему требовалась помощь с багажом. 7 июня, когда Льюис вернулся в Оксфорд на исходе кембриджских летних каникул, Уорни отправился в Ирландию, полагая, что в следующем месяце за ним последует и брат. Но этого не случилось. В первую неделю июля Льюису сделалось хуже.

11 июля Льюис с сожалением написал Гривзу об отмене поездки. У него «случился коллапс, в смысле проблем с сердцем»[741]. Он сильно уставал, не мог сосредоточиться, то и дело засыпал. Почки плохо функционировали, в крови накапливались яды, вызывавшие постоянную усталость. Помочь могло только переливание крови, и действительно, эти процедуры немного облегчили его состояние (до повсеместного применения диализа оставалось еще несколько лет).

Когда Уолтер Хупер приехал в Килнс воскресным утром 14 июля 1963 года, чтобы проводить Льюиса в церковь, он понял, что Льюис тяжело болен. Он был изнурен, с трудом подносил к губам чашку чая, плохо ориентировался. Опасаясь, что в отсутствие брата ему не справиться с перепиской, Льюис попросил Хупера занять должность его личного секретаря. Хупер уже согласился вести занятия в университете Кентукки в осенний семестр, но готов был перейти на службу к Льюису с января 1964 года. Однако Льюис, дезориентированный, неспособный сосредоточиться, так и не смог пояснить, какое жалование предложит Хуперу за эту работу или какие требования предъявит к нему.

Утром в понедельник 15 июля Льюис написал короткое письмо Мэри Уиллис Шелбурн, сообщил ей, что утратил способность концентрироваться и вынужден лечь в больницу для обследования и оценки своего состояния[742]. Он прибыл в больницу Экленд в тот же день в пять часов вечера и почти сразу же по прибытии у него случился инфаркт. Льюис впал в кому и, по мнению врачей, был обречен. Больница известила Остина и Кэтрин Фарреров, поскольку не смогла связаться с ближайшим родственником — Уорни[743].

На следующее утро Остин Фаррер решил, что Льюис, жизнь которого поддерживали с помощью кислородной маски, хотел бы принять последнее причастие. Он договорился с Майклом Уоттсом, настоятелем церкви Св. Марии Магдалины, в нескольких минутах пешком от больницы, чтобы тот навестил с этой целью Льюиса. В 2 часа пополудни Уоттс совершил обряд. Час спустя, к изумлению медиков, Льюис очнулся и попросил чаю, очевидно, и не подозревая, что почти сутки пробыл в коме.

Впоследствии Льюис говорил друзьям, что предпочел бы не выходить из комы. «Весь этот процесс, — писал он Сесилу Харвурду, — был очень мягким»[744]. А теперь ему, словно Лазарю, предстояло умирать во второй раз. В более подробном — и последнем — письме своему верному Артуру Гривзу он пояснял:

Льюис регулярно переписывался с Гривзом начиная с июня 1914 года. Это были одни из самых значительных и задушевных отношений в его жизни, причем мало кто в его кругу знал о Гривзе, пока публикация «Настигнут радостью» не поведала о юношеской дружбе (но и тогда Льюис не упоминал о том, как эта дружба продолжалась в зрелые годы). Характерно для Льюиса извиниться за печальные последствия своей болезни: «Похоже, в этой жизни мы с тобой уже не увидимся».

Хотя после выхода из комы Льюис два дня провел в полном сознании, затем наступил темный период «снов, иллюзий и моментов, когда разум путался»[746]. 18 июля, в тот самый день, когда начались эти явления, Льюиса навестил Джордж Сэйер — и был смущен и удручен его состоянием. Льюис сообщил Сэйеру, что его только что назначили литературным душеприказчиком Чарльза Уильямса и ему необходимо как можно скорее отыскать рукопись, спрятанную под матрасом миссис Уильямс. Проблема, по его словам, заключалась в том, что миссис Уильямс требовала непомерный гонорар за эту рукопись, у Льюиса не было десяти тысяч фунтов, которые она хотела получить. Когда Льюис упомянул миссис Мур так, словно она была все еще жива, Сэйер окончательно понял, что его друг бредит, и потому, когда Льюис затем сказал, что временно пригласил Уолтера Хупера на должность секретаря, помочь ему разобраться с корреспонденцией, Сэйер — что вполне естественно — счел и это за одну из составляющих бреда[747].

Когда же выяснилось, что Уолтер Хупер существует в реальности, за пределами темного царства галлюцинаций, где находился в тот момент Льюис, Сэйер решил оставить Льюиса на попечении Хупера и поехать в Ирландию за Уорни. Увы, когда ему удалось отыскать Уорни, тот пребывал в столь глубоком алкогольном забытьи, что не мог даже толком понять, что творится с братом, не говоря уж о том, чтобы поспешить ему на помощь. Сэйер вернулся в Оксфорд без него.

6 августа Льюису позволили перебраться в Килнс. Больница приставила к нему Алека Росса, опытного медбрата, привыкшего ухаживать за богатыми пациентами в роскошных домах. Алек был шокирован запущенностью Килнса, особенно его возмутила грязная кухня. Он тут же организовал генеральную уборку, чтобы создать приемлемые условия для жизни в доме. Льюису нельзя было подниматься по лестнице, пришлось устроить его на первом этаже. Хупер поселился в прежней спальне Льюиса наверху и стал выполнять обязанности секретаря. Ему пришлось написать немало душераздирающих писем от имени Льюиса, в том числе — прошение об отставке с кафедры кембриджского университета и об увольнении из членов Магдален-колледжа.

Но как перевезти из Кембриджа библиотеку? Сам Льюис был не в состоянии путешествовать. 12 августа он обратился к Бернету, казначею колледжа, с предупреждением, что по его поручению в Кембридж приедет Уолтер Хупер и заберет его вещи. На следующий день Льюис написал Бернету еще более отчаянное письмо с просьбой продать все, что останется после вывоза его имущества. 14 августа Уолтер Хупер и Дуглас Грешэм явились в Кембридж, вооруженные подробной инструкцией на семи страницах, которой снабдил их Льюис. На разбор вещей ушло два дня. 16 августа они вернулись в Килнс на грузовике с тысячами книг, которые сложили стопками на полу в ожидании, пока найдется место в шкафах.

В сентябре Хупер уехал в Штаты, где его ожидали преподавательские обязанности, оставив Льюиса на попечении Паксфорда и экономки, миссис Молли Миллер. Льюис явно был напуган своим положением. Где же Уорни, когда он вернется? С горечью Льюис говорил о том, что брат «совершенно покинул» его, хотя должен был бы понимать серьезность его состояния. «Он в Ирландии с июня и даже не пишет, наверное, собирается допиться до смерти»[748]. В Ирландии Уорни все еще пребывал и 20 сентября, когда Льюис написал Хуперу полутайное письмо, пытаясь прояснить условия, на которых Хупер мог бы у него работать.

Очевидно, Льюис не продумал как следует ни обязанности Хупера в качестве личного секретаря, ни финансовую сторону их отношений[749]. Когда Хупер написал ему с просьбой уточнить предполагаемое жалование, Льюис несколько смущенно признался, что не располагает средствами, приведя при этом хотя и правдоподобные, но довольно слабые извинения: теперь, когда он ушел с кафедры, у него больше нет постоянной зарплаты, а вдруг кому-то из юных Грэшемов понадобится помощь[750]? Нет, он не может позволить себе такую роскошь, как «платный секретарь». Но если Хупер сможет приехать в июне 1964 года, он был бы ему очень рад. Невысказанное условие — Хупер должен каким-то образом сам оплатить свой труд.

Вот что тяжелым грузом давило на Льюиса после увольнения с кембриджской кафедры — мысль о деньгах. Он все еще жил в страхе перед новыми налоговыми требованиями, которые он не сможет удовлетворить. Единственным источником дохода теперь оставались книги. Льюис получал в тот момент достаточно большие отчисления, но был убежден, что роялти скоро сойдут на нет, так как интерес к его трудам иссякнет. В сентябре месяце страхи насчет финансовых перспектив усугублялись и одиночеством: рядом не было близкого человека, с кем он мог бы поделиться своими тревогами.

Месяц спустя Льюис вновь писал Хуперу — на этот раз сообщил хорошую новость о возвращении Уорни[751]. Однако финансовые тревоги по-прежнему терзали Льюиса, он был не уверен, сколько сможет платить Хуперу, да и сможет ли вообще. Лучшее, что он мог придумать: поселить Хупера в Килнсе, тогда у него будет бесплатный стол и никаких расходов на отопление. Только вот еще проблема с Уорни, как бы он не воспротивился появлению чужого человека. Наличными же он может выделить не более пяти фунтов в неделю, эквивалент 14 долларов[752]. Не слишком щедрое предложение, и все же Хупер в итоге его принял. Его приезд был запланирован на первые числа января 1964 года[753].

В середине ноября Льюис получил из Оксфордского университета письмо, которое мог бы воспринять как знак — если в таком знаке была нужда — что его репутация в этом университете полностью восстановлена. Его приглашали прочесть Романесовскую лекцию — самую, пожалуй, почетную из оксфордских публичных лекций. С большим сожалением Льюис попросил Уорни «как можно любезнее отказаться»[754].

Пятница, 22 ноября 1963 года, началась в Килнсе по заведенному распорядку. Впоследствии Уорни рассказывал: после завтрака они ответили на письма и попробовали разгадать кроссворд. После обеда Уорни заметил, что Льюис выглядит усталым, и посоветовал ему прилечь. В 4 часа дня он принес ему чашку чая и застал его «сонным, но вроде бы в хорошем состоянии». В 5.30 из спальни Льюиса раздался «грохот». Уорни вбежал в комнату и застал брата без сознания на полу, возле кровати. Через несколько секунд Льюис скончался[755]. Свидетельство о смерти перечисляет несколько причин смерти: отказ почек, обструкция уретры в связи с гиперплазией простаты, дегенерация сердца.

В этот самый момент автомобиль президента Джона Кеннеди выехал из аэропорта Далласа, направляясь в центр города. Час спустя Кеннеди был ранен пулями снайпера и умер в мемориальной больнице Паркленда. Трагедия в Далласе полностью затмила в прессе известие о смерти Льюиса.

Уорни был сокрушен смертью брата и в очередной раз ударился в запой. Он отказывался сообщать кому-либо, когда состоятся похороны[756]. В итоге Дуглас Грэшем и другие близкие Льюису люди обзвонили немногочисленных друзей и известили их о назначенном часе. Во вторник 26 ноября, пока Уорни валялся в постели с бутылкой виски, все остальные собрались морозным и солнечным утром, чтобы отпеть Льюиса в церкви Св. Троицы на Хидингтон-кварри в Оксфорде. Траурной процессии не было, гроб с телом доставили в церковь с вечера. Не было и публичного объявления о похоронах. Церемония состоялась в узком кругу — присутствовали Барфилд, Толкин, Сэйер и глава Магдален-колледжа. Службу провел настоятель этой церкви Рональд Хед, проповедь прочел Остин Фаррер. Поскольку там не оказалось никого из ближайших родственников, небольшую процессию из церкви на кладбище возглавили Морин Блейк[757] и Дуглас Грешэм. Впереди несли крест и свечи. Так они подошли к только что вырытой могиле[758].

Для надписи на надгробье брата Уорни выбрал довольно мрачный текст из шекспировского календаря, того самого, что остался в «Маленьком Ли» открытым на дате смерти их матери в августе 1908 года: «Претерпеть как свой приход, так и уход отсюда». Но возможно, собственные слова Льюиса, написанные несколькими месяцами ранее, лучше передают и его стиль, и его упование перед лицом неминуемой смерти, чем эта суровая эпитафия.

Под конец жизни Льюис говорил Уолтеру Хуперу, что его забудут лет через пять после смерти. И многие в 1960-е годы согласились бы с этим прогнозом: казалось, Льюис слишком укоренен в культуре более ранних поколений, чтобы слава его могла продлиться дольше. На всяк час свой человек — и час Льюиса уже ушел в прошлое. «Длинные шестидесятые» (1960–1973) — пора стремительных культурных перемен, когда новое поколение стремилось дистанцироваться от культуры и ценностей своих родителей[760]. Льюис остался по ту сторону водораздела.

В 1965 году Чэд Уолш (1914–1991), американский литературовед, первым опубликовавший книгу о Льюисе еще в 1949 году, заявил, что в США влияние Льюиса «угасает»[761]. Популярность Льюиса в Соединенных Штатах была обусловлена возрождением интереса к религиозным вопросам после войны, и этот интерес сохранялся до конца 1950-х годов, но затем пошел на спад. В 1960-е годы те, кто интересовался религией, с теоретических вопросов переключились на практические. Молодому поколению Льюис казался слишком теоретическим и отвлеченным. От него мало что ждали в разгар великих споров этой эпохи — войны во Вьетнаме, сексуальной революции и «смерти Бога».

Та волна, что вознесла Льюиса к славе, в 1960-е годы отступила, и писатель остался на отмели. Так воспринимали его в бурные годы перемен. В некрологе журнал Time назвал Льюиса «одним из малых пророков христианства», защитником веры, который «модной эрудированностью отстаивал немодную ортодоксию против ересей своего времени»[762]. Но тон некролога был — прощание с ушедшим, а не надежда на воскресение. Льюиса, дескать, будут помнить как «заметного ученого» — те, кто привык оглядываться назад.

А что впереди? Уолш проявил разумную осмотрительность, предупреждая о невозможности на тот момент определить будущее Льюиса в Америке. Сам он полагал, что более «прямые и однозначные труды» Льюиса утратят привлекательность для читателя, ведь такие произведения «религиозного журнализма» интересны главным образом современникам. Будучи сам литературоведом, Уолш надеялся, что «более художественные книги» Льюиса, в том числе его «великолепная серия из семи сказок Нарнии для детей» будут жить и сделаются «постоянным элементом нашего литературного и религиозного наследия». Но это произойдет — если вообще произойдет — в отдаленном будущем. А сразу после смерти Льюис вступит в период «относительного забвения»[763].

Действительно, в 1960-е годы у Льюиса в Северной Америке оставалось мало поклонников. Читали и продвигали его в основном члены епископальной церкви, такие как Чэд Уолш и Уолтер Хупер, хотя кое-какие признаки пробуждающегося интереса проявляли и некоторые влиятельные католики. Евангелики — активно росшая в Америке шестидесятых религиозная община — явно относились к Льюису с подозрением: он отклонялся и от их социальных норм, и от их религиозных догм. В богословских вопросах у евангеликов было мало общего с Льюисом, который предлагал художественное объяснение тому факту, что Библия находится в средоточии христианской веры, а не теологическую аргументацию, доказывающую, что это место Библия занимает по праву. Помимо довольно слабой связи с оксфордским пасторатом (через посредство Сократовского клуба), Льюис не общался с британскими евангеликами ни в Оксфорде, ни в Кембридже. В год смерти Льюиса Мартин Ллойд-Джонс (1899–1981), один из самых известных британских евангелических проповедников того времени, объявил, что во многих вопросах на Льюиса нельзя полагаться, особенно в учении о спасении[764].

В конце 1950-х и в начале 1960-х годов Льюис оставался совершенным чужаком для американских евангеликов, большинство из которых считало серьезной духовной угрозой даже поход в кино. Какой же евангелик захотел бы иметь что-то общее с человеком, который много курил, литрами потреблял пиво и высказывал о Библии, искуплении и чистилище мысли, неприемлемые для тогдашней евангелической общины? Хотя некоторые евангелики в 1960-е годы откликнулись на апологетические сочинения Льюиса, большинство относилось к нему с недоверием.

Было бы несправедливо утверждать, будто к 1970 году Льюиса вовсе «списали в утиль». Точнее было бы сказать, что отхлынула та приливная волна, которая некогда вынесла Льюиса на всеобщее обозрение, и теперь он оставался на отмели, не на виду. Он не был опровергнут или отвергнут — его попросту отодвинули на обочину. То возрождение религиозного интереса в период с 1942 по 1957 год, которое изначально обеспечило Льюису заметное место в литературном мире, сменилось новой культурной модой, склонной отмахиваться от религии как от устаревшего образа мыслей, спешившей избавиться от последних следов былых влияний. Социологические прогнозы 1960-х годов предвещали, что религия утратит и интеллектуальную, и социальную привлекательность. Секулярный век вступал в свои права.

Общекультурный настрой Длинных шестидесятых хорошо передан Томом Вулфом в эссе «Великое переобучение» (The Great Relearning, 1987). Все старое нужно отбросить, отмести, чтобы реконструировать культуру «с беспрецедентного начала, с нуля»[765]. Новые пророки, религиозные и литературные, явились в Америке и Европе, и Льюис остался на обочине. Он был отчетливо религиозным голосом в наступающем секулярном веке, и, что еще важнее, он требовал серьезного отношения к прошлому, когда почти все хотели полностью избавиться от прошлого как от тягостного бремени.

В сфере литературы влияние художественных произведений Льюиса, в том числе и нарнийского цикла, затмевалось поразительным успехом «Властелина колец», который в 1960-е уже приобрел культовый статус, особенно с тех пор, как в Штатах начали выходить дешевые издания в бумажном переплете. Толкин возрастал, а Льюис умалялся. Сложная структура и тщательно проработанная предыстория «Властелина колец» свидетельствовали об изощренности и глубине мысли, которых, как казалось, недоставало «Хроникам Нарнии».

Эпическая повесть Толкина о патологии власти совпала с тревогами этой эпохи, опасавшейся ядерного апокалипсиса. Хотя трилогия была задумана задолго до появления Бомбы, кольцо, управляющее всеми, показалось точным образом оружия массового уничтожения, таящегося в нем рокового соблазна и той власти, которую оно приобретает над своим хозяином — на самом деле, своим рабом. К собственному немалому удивлению, Толкин обнаружил, что превращается в кумира студентов, причем именно того типа студентов, которых он прежде безжалостно изгонял со своих оксфордских лекций.

И все же Льюис вернулся. Объяснить первую волну популярности Льюиса, сначала в мрачную военную пору начала 1940-х и потом вновь в 1950-е годы, когда читателей покоряла магия Нарнии, достаточно просто. Но как объяснить воскресение интереса спустя поколение? Многие популярные авторы 1940-х и 1950-х годов попросту затонули без следа. Вот пять американских бестселлеров 1947 года, занимавшие верхние строки в рейтинге художественной литературы:

Среди американцев, с пользой для души читавших Льюиса в 1970-е годы, все большее число составляли евангелики. В следующем поколении Льюис сделался культурной и религиозной иконой этого движения, порой Льюиса даже называли «святым покровителем» американского евангелизма. Каким же образом это движение, первоначально относившееся к Льюису с глубоким подозрением, в итоге приняло его, а там и короновало? Чтобы истолковать несколько неожиданный рост влияния Льюиса среди американских евангеликов, нужно присмотреться к тем изменениям, которые произошли в самом евангелизме после 1945 года.

В 1920-е годы американский евангелизм определялся главным образом укреплением фундаментализма, в результате чего евангелики в значительной степени оказались в культурной изоляции от соотечественников. Дух этого движения начал меняться во второй половине 1940-х годов, отчасти под влиянием таких авторов, как Билли Грэм (род. 1918[772]) и Карл Генри (1913–2003), которые активно вовлекали паству в общение с американским культурным мейнстримом. Этот «новый евангелизм», поначалу движение меньшинства, стал расти во главе с такими личностями, как Грэм, благодаря также таким изданиям, как Christianity Today, и таким институтам, как Фуллеровская богословская семинария в Пасадене (Калифорния)[773]. Новая форма американского евангелизма оказалась сильным популистским движением, захватившим многие сердца. В то же время нередко отмечалось, что этому движению следует еще найти подступ и к умам и осознать, как важна связь с интеллектуальной субкультурой.

Когда американские евангелики начали искать отрады не только для души, но и для ума, они обрели то, чего им недоставало, в британских писателях, главным образом принадлежавших Англиканской церкви. В 1950-е и 1960-е годы известный британский евангелик Джон Р. У. Стотт (1921–2011) формировал интеллектуально требовательный подход к евангелизму, который был тепло воспринят в Соединенных Штатах. Сам по себе этот подход трудно назвать привлекательным для всех, но его сильной стороной были рациональные размышления о вере. В глазах американских евангеликов, желавших возлюбить Господа всем своим разумом, Стотт сделался героем. Его «Основы христианства» (Basic Christianity, 1958) — подлинный шедевр рациональной аргументации, задача которой — продемонстрировать «интеллектуальную респектабельность» христианской веры.

И тогда евангелики начали читать Льюиса. Хронометрировать этот процесс хотя бы с минимальной точностью затруднительно, но косвенные данные предполагают в качестве точки отсчета середину 1970-х годов. Однако первые предвестия такого отношения к Льюису появляются намного раньше, особенно у лидеров. Мало кто знает о том, что и Джон Стотт, и Билли Грэм обращались к Льюису за советом, готовя миссию Грэма в Кембриджский университет в 1955 году[774]. В том же году Карл Ф. Х. Генри попросил Льюиса написать апологетические тексты для флагманского евангелического журнала Christianity Today[775].

Лидеры евангеликов, пришедшие к вере из мирской среды в 1970-е годы, часто называли «Просто христианство» Льюиса в качестве главной причины своего обращения — в их числе был Чарльз «Чак» Уэнделл Колсон (1931–2012), советник президента Ричарда Никсона, замешанный в Уотергейтском скандале. После своего обращения в 1973 году он занял заметное место среди евангельских христиан. Евангелические авторы начали ссылаться в своих работах на Льюиса, особенно на «Просто христианство», и тем самым они поощряли свою аудиторию относиться к этому важному писателю с уважением и глубже исследовать его труды.

По мере того как евангелизм развивал диалог со светской культурой, возрастала роль апологетики. Вскоре Льюис получил среди евангеликов признание именно как мастер этого жанра. Апологетический подход Джона Стотта в «Основах христианства» предполагал, что читатели уже достаточно знакомы с Библией и будут рады прочесть комментарии к библейским стихам. Льюис в «Просто христианстве» такого рода требований не предъявлял, его апологетический подход опирается на общие принципы, тонкие наблюдения и единый для человечества опыт.

Организации студентов-евангеликов, такие как Межуниверситетское христианское братство (InterVarsity Christian Fellowship), включили в обязательный набор чтения книги Льюиса, оценив и их доступность, и стиль. Знающие извиняли Льюису недостаток формальной принадлежности к евангелизму, но большинство евангеликов попросту принимали Льюиса за своего. Разве он не пришел к вере от атеизма? В глазах многих этого было достаточно, чтобы считать Льюиса «заново рожденным» христианином.

Читая Льюиса, американские евангелики знакомились с версией христианской веры, которая показалась им интеллектуально крепкой, убедительной для воображения и плодотворной с этической точки зрения. Те, кто изначально ценил Льюиса за рациональную защиту христианской веры, теперь научились ценить его воздействие на воображение и эмоции. Многогранная концепция христианства у Льюиса показала евангеликам пример того, как можно обогатить свою веру, не разбавляя ее, и как взаимодействовать со светской культурой не только в форме рациональных дискуссий.

И все же растущая популярность Льюиса среди евангеликов объясняется не только его увлекательным и внятным изложением христианской веры. Еще большее значение и привлекательность Льюису придал тектонический сдвиг культуры. Никто толком не знает, в какой момент в США совершился переход от модернизма к постмодернизму, или почему и как это произошло. Одни относят окончательное поражение модернизма к 1960-м годам, другие к 1980-м. Но последствия этого культурного сдвига неоспоримы: интуитивные формы размышления, оперирующие образами и сюжетами, взяли верх над логическим рассуждением, основанным исключительно на рациональности.

Строго дидактический подход к вере, предложенный Джоном Стоттом в «Основах христианства», обладает многими достоинствами модерна, но с ростом постмодернизма такой подход все более закрепляется за прежним поколением апологетов. «Основы христианства» практически никогда не взывают к воображению, не принимают во внимание эмоциональную составляющую веры. Когда американские евангелики осознали роль нарратива и воображения в вере, они предпочли Стотту Льюиса в качестве руководителя.

Льюис помогал читателю воспринимать образы и сюжеты, обогащая ими свою жизнь в вере, но не упуская при этом из виду здравую и разумную суть христианского Евангелия. Пока американские евангелики вели в 1980-е годы и в начале 1990-х арьергардные бои с постмодернизмом, книги Льюиса помогали более молодым евангеликам обжиться в новых культурных реалиях. Старая гвардия требовала от младшего поколения полностью отвернуться от новых тенденций, зато Льюис учил, как сильно и убедительно работать с ними.

В 1998 году Christianity Today в статье к столетию со дня рождения Льюиса провозгласил его «Аквинатом, Августином и Эзопом современного евангелизма»[776]. Несомненно, Льюис сыграл важную роль в переориентации отношений американского евангелизма с культурой. В 1950-е годы евангелизм с подозрением относился к литературе, кино и искусству[777]. Любовь евангеликов к Льюису, вероятно, началась с уважения к его идеям, но быстро переросла в уважение к тем формам и образам, в которые Льюис облекает эти идеи.

К середине 1980-х годов евангелические колледжи — такие как флагманский колледж Уитон, — поощряли евангеликов заниматься литературой, обогащая таким образом свою веру, и в пример при этом приводили Льюиса. На данный момент в центре внимания евангеликов остается группа писателей, так или иначе исторически связанных с Льюисом, — это Оуэн Барфилд, Г. К. Честертон, Джордж Макдональд, Дж. Р. Р. Толкин, Дороти Сэйерс и Чарльз Уильямс. Нам еще предстоит понять, как далеко зайдет эта тенденция, но сейчас мы видим все признаки того, что евангелизм начинает всерьез воспринимать потенциал литературы, ее способность обогащать, распространять и утверждать веру.

С 1985 года я веду в Оксфорде летние школы, собирающие большое количество американских евангеликов. На протяжении многих лет основной темой наших бесед был Льюис. Благодаря этим продолжавшимся более четверти века разговорам я пришел к собственным выводам относительно того, почему Льюис оказался столь по сердцу новому поколению евангельских христиан Америки: он обогащал веру, не разбавляя ее. Иными словами, евангелики обрели в Льюисе ключ к более глубокому видению христианской веры, возможность увлечь и ум, и чувства, и воображение, не колебля при этом основ. Льюис дополняет основы христианства, не страгивая их с места. Для этого требуется выборочное чтение Льюиса, но большой проблемы в том никто не видит. Льюис соответствует основным концепциям евангеликов и он беспощадно разбирает слабости любой веры. Многие молодые евангелики подтверждают, что чтение Льюиса укрепило их приверженность вере.

Но некоторые протестантские фундаменталисты в Соединенных Штатах по-прежнему считали Льюиса опасным еретиком. Обличительный тон этих критиков Льюиса прекрасно передает такой текст:

Другие фундаменталисты утверждали, что увлечение современных евангеликов Льюисом само по себе свидетельствует о том, что евангелики сбились с пути и забыли свое первородство[779]. Хотя это — точка зрения меньшинства, она напоминает о том, что часть старшего поколения евангеликов тревожилась о правильности траектории этого движения в Америке в последнее время. Но богословские вопросы тут отступают на второй план: многие полагают, что на самом деле спор идет о власти и влиянии. Льюис потеснил кое-кого из тех, кто считал себя безусловным авторитетом в американском евангелическом движении.

Сейчас наибольшую аудиторию, и среди обычных читателей, и особенно в христианских кругах США, привлекают художественные произведения Льюиса, и в первую очередь «Хроники Нарнии». Сбылось предсказание, сделанное Чэдом Уолшем в 1965 году о возможной привлекательности Льюиса для будущих поколений. Теперь Льюис считается одним из лучших авторов фэнтези, наряду (а для многих и выше) с Дж. М. Барри, Фрэнком Баумом, Льюисом Кэрролом, Нейлом Гейманом, Кеннетом Грэмом, Редьярдом Киплингом, Мадлен Л’Энгл, Урсулой Ле Гуин, Терри Пратчеттом, Филипом Пулманом, Дж. К. Роулинг и Дж. Р. Р. Толкином.

Литературный жанр фэнтези не закреплен за какой-то конкретной идеологией. Его можно использовать для распространения — или для опровержения — как светского гуманизма, так и христианства. Секулярный гуманист, современный английский автор фэнтези Филип Пулман ненавидит Льюиса до такой степени, что недавно обнародовал желание «выкопать его и побить камнями»[780]. Хотя подобная мысль большинству людей покажется малость странной и зловещей, но она вполне соответствует той «яростной богословской ненависти», по выражению одного критика, что Пулман проявляет по отношению ко всем, с кем он не согласен[781].

На самом деле, трилогия Пулмана «Темные начала» вовсе не сбрасывает Льюиса со счетов, а явно признает в Льюисе выразителя той позиции, с которой Пулман намерен бороться ни на жизнь, а на смерть. Чем больше Пулман критикует Льюиса, тем очевиднее он признает его культурную роль. В итоге сама привлекательность Пулмана для читателей оказывается паразитической, он полностью зависит от того культурного влияния Нарнии, которое пытается ниспровергнуть. Недавние исследования подтвердили, что Пулман «отдает своего рода извращенную дань своему предшественнику, умышленно выстраивая некую анти-Нарнию, светскую и гуманистическую альтернативу христианскому фэнтези Льюиса»[782].

Литературоведы объясняют, как Пулман во многих аспектах продолжает Льюиса — например, он также подчеркивает важность сюжета, он сходно описывает творческий процесс, он зачарован мистическим измерением некоторых литературных произведений, и ему тоже присущ «в высшей степени романтический взгляд на воображение»[783]. Парадоксально — самый жестокий критик Льюиса оказался одним из главных доказательств нынешнего его влияния и значимости.

Невозможно усомниться в современном статусе Льюиса как художественного и религиозного автора. Его книги с начала 1990-х годов попадают в списки религиозных бестселлеров светских книжных магазинов и остаются в верхних строках рейтинга поныне. С выходом на экраны в 1994 году голливудской версии «Страны теней» с Энтони Хопкинсом и Деброй Уингер в главных ролях возник интерес и к Льюису — живому человеку, что опять-таки способствовало подъему продаж.

К столетию со дня рождения Льюиса (1998) было уже очевидно, что он не только вернулся, но и достиг новых высот влияния. К примеру, почта Великобритании выпустила серию сувенирных марок с персонажами Нарнии. В 2011 году почта выпустила еще одну серию из восьми марок с волшебными персонажами британской литературы. Двое из восьми персонажей нарнийцы: Аслан и Белая Колдунья[784].

Появление серии киноблокбастеров по «Хроникам Нарнии», начиная с «Льва, колдуньи и платяного шкафа» в 2005 году, еще более увеличило популярность Льюиса, затронув новые круги зрителей и читателей. Международный успех этих фильмов способствовал новым переводам или переизданиям его богословских трудов на других языках. В опросах американских христиан «Просто христианство» регулярно упоминается как самая влиятельная богословская книга, в то время как опросы общей читательской аудитории подтверждают неизменную любовь к сказке «Лев, колдунья и платяной шкаф», ставшей классикой детской литературы ХХ века.