В 1894 году стало известно, что кто-то из французских военных передает секретные сведения германскому военному атташе в Париже. На кон была поставлена честь французской армии, и нужно было найти козла отпущения. Выбор пал на армейского капитана Альфреда Дрейфуса, еврея. Заговор, целью которого было обвинить в этом преступлении Дрейфуса, замыслили прежде всего потому, что во Франции в то время были крайне сильны антисемитские настроения. Дрейфуса судили, признали виновным, разжаловали и приговорили к пяти годам заключения на Чертовом острове[1]. В 1901 году состоялся новый суд, Дрейфуса помиловали, но окончательно его реабилитировали только в 1906 году.

Писатель Эмиль Золя выступил в защиту Дрейфуса, написав статью под названием J’accuse[2], в которой он называл главными виновниками случившегося высокопоставленных офицеров. Его обвинили в клевете, и он провел год в тюрьме.

Дело Дрейфуса обсуждалось во всем мире. И стало одним из самых громких во Франции. Оно усугубило конфликт между республиканцами, которые выступали в защиту Дрейфуса, и правыми монархистами, которых поддерживала католическая церковь, — они, не имея никаких доказательств, утверждали, что Дрейфус виновен. Но главной причиной, определившей ход первого процесса и дальнейшие события, был набравший во Франции силу антисемитизм.

Этот роман — не попытка осовременить историю Дрейфуса. Здесь речь идет о «синдроме Дрейфуса», который жив во все времена.

Б.Р.

Я сижу и смотрю на эти письма. Перечитываю их снова и снова. Я выучил их наизусть. Я не знаю, что ответить. Хочу ли я написать свою версию случившегося? Точнее, нужно ли мне ее писать? И, самое важное, следует ли? Даже если бы я мог ответить на все эти вопросы и в конце концов с трудом, но взяться за перо, у меня возникло бы множество трудностей. Например, с самой первой фразой. В ней мне надо было бы написать свое имя. Ведь так начинаются все автобиографии. Но мое имя — это уже проблема. Раньше мое имя было Альфред. Так меня звали ребенком, а когда я был совсем маленьким, иногда называли Фредди. Когда я учился в школе, я отзывался на имя Альфред. Кадетом я под этим именем давал присягу. А потом вдруг, чуть ли не в одну ночь, причем во всем мире, мое имя испарилось. Я перестал быть личностью. Я стал «субъектом», «статьей», с бирочкой, прицепленной где-то сбоку. Во Франции, например, на этикетке было написано: «L’Affaire Dreyfus»[3]. Меня перекрестили. Мне дали имя L’Affaire. В Германии оно было Fon, в Италии — Affare. А здесь, в Англии, Дрейфус стал моим именем, а фамилия у меня теперь была Case[4]. Л’Аффер Дрейфус, он же Дрейфус Кейс, — Дело Дрейфуса. Так что имя свое мне назвать трудно. Выбирайте сами. Я вот держусь с некоторым отчаянием за имя, которое дала мне мать. Но уверенности в том, как оно звучит, у меня все меньше и меньше. После суда у меня почти не осталось ощущения себя, своей целостности. Альфред — имя какого-то другого человека, которого я давно не видел. Имя Кейс, по-моему, полностью мне подходит, и я, увы, уже начинаю привыкать к его звучанию. Его пустота в точности отражает отсутствие во мне меня.

Итак, меня зовут Кейс.

Сколько мне лет, вам известно. Вы наверняка узнали об этом из газет. От поры невинности меня отделяют сорок восемь лет. Но в своем возрасте я так же не уверен, как в имени, так как за последний месяц я сильно состарился, но в то же время снова стал ребенком. Потому что именно в воспоминаниях о детстве я нахожу утешение и успокоение. Так что, с моей точки зрения, я — человек любого возраста. Я одновременно пребываю и в младенчестве, и в старческом маразме.

Род моих занятий вам тоже известен — из журналов и из историй, что там рассказаны. Я директор школы. Лучшей школы страны. Но вот чего вы не могли узнать — ни из газет, ни из слухов — так это моего взгляда на этот кейс, на это дело. Видите, господин читатель, я уже рассматриваю себя как дело, кейс, фон, аффер. Даже мне трудно разглядеть живого человека за всей этой историей, увидеть тело, которое вставлено в мой снабженный этикеткой остов. Так что, наверное, мне все-таки стоит принять предложение издателя и написать свою версию: быть может, так я снова соберу себя из разных частей, пойму, кто я есть на самом деле, и тогда смогу прошептать себе: «Альфред», зная, что это именно я. Так почему бы и нет, говорю я себе. Пусть другие разбираются с афферами, фонами, кейсами. И пусть с ними разбирается история. Мне наплевать на посмертные ярлыки. Сейчас, на сорок девятом году жизни, в этом кошмарном месте я должен научиться называть себя по имени. И пусть звук слов «Альфред Дрейфус» эхом разносится по моей камере и, отражаясь от стен, возвращается ко мне.

Слухи по издательскому миру расползлись мгновенно. Одержавший победу «Юбилей» ликовал, а остальные издательства, у которых не хватило дальновидности проявить инициативу, злились и завидовали. Но изменить уже ничего не могли. Дело было сделано. Fait accompli[5]. Однако об агенте пока что ничего слышно не было, и в течение следующих нескольких недель, несмотря на вопросы в заголовках газет, в тюрьму Ее величества в Уондсворте шли потоком письма — за медовыми обещаниями в них стоял точный расчет: права на зарубежные издания, продажа книги в мягкой обложке, перспектива сделать сериал, кино- и телеэкранизации — все это в сумме обещало десять-пятнадцать процентов, а это солидный куш. Вот они и писали, прилагая конверты с марками и своими адресами, расходы за пересылку которых надеялись приплюсовать к своему вознаграждению.

Сэм Темпл пошел другим путем. Сэм Темпл не стал никуда писать. Он позвонил. Позвонил начальнику Уондсвортской тюрьмы и договорился о свидании с Дрейфусом. К воротам оной он явился незамедлительно, задолго до того, как почту Дрейфуса успели разобрать.

Собратья-агенты Сэма Темпла терпеть не могли. И не в последнюю очередь за его слишком уж крупные успехи. Говорили, что он напористый и беспринципный. Весьма вероятно, что его считали тайным педерастом. Но, главное, он был одним из «этих».

Однако Сэм Темпл был не таким уж напористым. Он просто доводил задуманное до конца. И принципы у него имелись. В отличие от многих литагентов он оговаривал условия своих сделок вызывающе четко. А что до его сексуальных предпочтений, то у него были жена и двое детишек где-то в провинции и, по слухам, любовница в Лондоне. Нет, Сэм Темпл не был ни напористым, ни беспринципным, и гомосексуалом он не был. А вот евреем он был, что да, то да. Как и Дрейфус, о чем шепотом напоминали друг другу прочие агенты за рюмочкой предобеденного хереса. Ибо англичане известны своим отменным воспитанием, и их антисемитизм — самого деликатного толка. Сам Сэм Темпл не верил, что существенное преимущество ему обеспечит то, что объединяет его с его вожделенным клиентом. Известно было, что Дрейфус — из тех, кто скрывает свое еврейство, и его вполне могло покоробить любое напоминание о данном аспекте его личности. Эту тему Темпл намеревался обойти. Визит предполагался чисто деловой. Если бы удалось решить вопрос к взаимному удовольствию, отношения могли бы перейти и в дружеские, как это случалось у него со многими клиентами. Он искренне надеялся, что так произойдет и теперь, поскольку он, как и многие, не сомневался в невиновности Дрейфуса.

У Темпла и до Альфреда Дрейфуса бывали клиенты из заключенных. В его списке таких значилось двое, и один из них, осужденный за убийство, начинал свою писательскую карьеру в Уонсдворте. Темпл тогда часто его навещал, и деловые отношения переросли в крепкую дружбу. В ту пору Темплу имело смысл обсуждать дела своих клиентов с начальником тюрьмы, и те встречи также стали фундаментом отношений, которые продолжились и за тюремными стенами. Именно благодаря этим связям Темпл и смог так быстро добиться свидания с Дрейфусом.

Он сидел в кабинете начальника тюрьмы.

— Так он будет писать о своей истории? — спросил начальник.

— Он дал согласие издателю.

— Интересно будет почитать. По-моему, он порядочный человек. Я даже допускаю, что он невиновен. Разумеется, это строго между нами.

— Когда я ходил на суд, у меня создалось то же впечатление, — сказал Сэм Темпл. — Ходят слухи об апелляции.

— Слухи все время ходят. С того момента, как его приговорили. Но нужны новые доказательства. А люди боятся.

— Так он, что, может всю жизнь здесь провести? — спросил Сэм Темпл.

— Есть вероятность. Пойдемте, — начальник тюрьмы встал, — я отведу вас к нему. Встреча будет в его камере. Часы посещений давно закончились. Вы же знаете, он в одиночке. Это его выбор. У вас пятнадцать минут. Полагаю, говорить будете главным образом вы. Наш Дрейфус, он не из болтливых.

Начальник тюрьмы прошел через главный блок, поднялся по винтовой лестнице. Сэм шел следом и, чтобы нарушить гнетущую тишину, походя проводил пишущей ручкой по железным опорам. Под такое музыкальное сопровождение они поднялись наверх, на площадке он убрал ручку и вслед за начальником тюрьмы пошел к камере Дрейфуса.

Охранник у входа, завидев их, отпер дверь.

— Пятнадцать минут, Сэм, — сказал начальник. — Охранник потом вас проводит. — Он пожал Темплу руку. — Мы наверняка еще увидимся. И наверняка, — улыбнулся он, — видеться мы будем часто.

Сэм протиснулся в узкую щель, оставленную охранником. Дрейфус поднялся с койки, и Сэму, когда он услышал, как дверь за ним закрылась, показалось, что теперь он стал его сокамерником. Что его почти развеселило. Он улыбнулся.

— Меня зовут Сэм Темпл, — сказал он. — Я — литературный агент. — Он протянул руку, Дрейфус пожал ее, вяло, отметил Сэм, но решил не делать из этого никаких выводов. — Мы можем присесть? — спросил Сэм.

Дрейфус кивнул, и Сэм сел на койку — больше садиться было некуда. Дрейфус устроился там же, но чуть поодаль.

— Я ничего не знаю о вашей профессии, — сказал он. — Собственно, я даже не знаю, чем занимаются литературные агенты.

— Звучит это пышно, но занятие довольно скромное, — сказал Сэм.

Он заметил выражение полнейшего безразличия на лице собеседника. Однако он постарался описать, чем занимается литагент, некоторые пункты опускал, чтобы сократить рассказ, но Дрейфус ни разу за все время не проявил ни малейшего интереса. Сэм перешел к вопросу о доходности подобной автобиографии, надеясь, что хоть этот аспект пробудит некоторый энтузиазм. Но Дрейфус был все так же апатичен.

— Я не обдумывал ни контракт, ни деньги, — сказал он. — Писать я буду в любом случае. Но причина не в желании обогатиться или избыть угрызения совести, дело лишь во внутренней потребности.

Сэма Темпла столь развернутая фраза привела в восхищение. Это были первые слова, которые за все это время произнес Дрейфус. Столь сдержанный человек вполне может оказаться хорошим писателем, подумал он.

— Причина достойная, — ответил он. — Так может быть, вы доверите всю деловую часть мне? Я добьюсь для вас наилучших условий.

Дрейфус кивнул, но без особого интереса.

— Деньги лишними не бывают, мистер Дрейфус, — сказал Сэм.

— Ими позор с моего имени не смыть.

Дрейфус встал, давая понять, что хотел бы закончить свидание. Теперь Сэм сомневался, что ему удастся склонить этого человека к дружбе.

— Вам остается только подписать договор, — сказал Сэм. — Он даст мне полномочия действовать от вашего имени.

Он протянул Дрейфусу ручку, которую узник взял, и, даже не пробежав договор глазами, поставил над пунктирной линией свою подпись. После чего он подошел к двери и позвал охранника.

— Могу ли я сделать для вас что-нибудь за этими стенами? — спросил Сэм.

— Благодарю вас, — ответил Дрейфус, — ничего.

Сэм Темпл тут же поспешил к себе в контору, откуда позвонил в издательство «Юбилей». Он совершенно не хотел вести переговоры по телефону. Он прекрасно знал, что этот инструмент служит удобным прикрытием для обманов и уловок, поскольку нет опасности, что собеседник раскусит вас по выражению лица. Так что позвонил он, лишь чтобы договориться о встрече и, особо на это не напирая, назначить ее как можно скорее. Секретарь был столь любезен, что предложил посетить издательство в тот же день, под вечер.

Когда Бернарду Уолворти сообщили, что к нему на прием собирается Сэм Темпл, он отнесся к этому, как к досадной мелочи среди в остальном идеально организованного дня. Уолворти был главой издательского дома «Юбилей», президент которого был фигурой номинальной и всегда отсутствовал. Он провел в этой фирме всю свою трудовую жизнь, поначалу разносил чай по кабинетам и за годы усердной работы поднялся до нынешнего высокого положения. В юности он выбрал издательское дело, потому что это почитаемое и почетное занятие в одном ряду с юриспруденцией, медициной и политикой. Но за прошедшие годы престиж этой профессии упал. Теперь в ней оказалось полно карьеристов, парвеню и выскочек, все бухгалтеры по натуре, от деятельности которых так и разило коммерцией. Появилось множество литературных агентств, где также процветал торгашеский дух. Для Бернарда Уолворти, оскорбленного таким положением дел, Сэм Темпл был воплощением этого чужеродного начала, и предстоящая встреча его отнюдь не радовала. Однако отказаться он не мог. Темпл считался одним из лучших агентов в городе и, будучи таковым, умел заманить лучших писателей. В старые времена Уолворти полагал, что, как и следует, агенты работают с издателями заодно. Но теперь люди вроде Сэма Темпла отстаивали интересы своих писателей, и прежний удобный порядок был нарушен. Он и предположить не мог, зачем Темплу понадобилось с ним встречаться, но ожидал, что разговор предстоит нелегкий.

И его ожидания полностью оправдались. Темпл как вошел к нему в кабинет, так с порога и объявил, что он — законный агент Дрейфуса. Эта новость была для Уолворти ударом ниже пояса. Радость, в которой он пребывал, отыграв себе Дрейфуса, испарилась.

— Поздравляю, — сказал он, с трудом изобразив слабое подобие воодушевления. Но улыбку вымучить так и не смог.

— Я пришел обсудить договор. — Темпл сразу перешел к делу. — Вы успели его обдумать?

— В каком смысле? — решил уточнить Уолворти.

— Начнем, например, с аванса, — предложил Сэм.

— Ну… не следует забывать, что мы… э-эээ… идем на серьезный риск, — сказал Уолворти.

Сэм ожидал именно такой линии защиты и к ней подготовился. Он просто рассмеялся Уолворти в лицо.

— Это имя Дрейфуса — риск?

— Вы же не можете утверждать, что он успел зарекомендовать себя как писатель, — Уолворти заговорил громче. — Наверняка Дрейфусу понадобится литературный негр.

— Сомневаюсь, — сказал Темпл. — Я только что от него. Он отлично умеет излагать.

— Вы его видели? — воскликнул Уолворти. Эти проныры везде пролезут, подумал он. — Как вам это удалось?

— Начальник тюрьмы — мой приятель.

«Неужели начальник тоже из евреев?» — подумал Уолворти.

— У вас есть имя — Дрейфус, — продолжал Сэм, — имя, которое нынче оправдывает любые риски. — И, не переводя дыхание, заявил: — Я прошу аванс в четверть миллиона фунтов, это не беря в расчет права на зарубежные издания.

Теперь настал черед смеяться Уолворти.

— Ну, это утопия. К тому же, возможно, выплати мы хоть пенни, сделку могут счесть незаконной. Дрейфус ведь признан виновным, — сказал он.

Сэм Темпл поерзал в кресле, собрал свои бумаги и сделал вид, что встает.

— Вам не хуже моего известно, что Дрейфус пока что с вами ничего не подписал, — заявил он. — Я могу завтра выставить эту книгу на аукцион, и каждый лондонский издатель сделает свою ставку. Последнее предложение будет куда больше того, что я делаю вам сейчас. Я оказываю вам любезность, мистер Уолворти.

Издатель понимал, что его загнали в угол. Его переполняла ненависть к этому человеку.

— Не торопитесь, мистер Темпл, — сказал он. — Нам есть что обсудить. Не хотите ли кофе?

Через десять минут переговоров — Темпл больше не дал бы ни минуты — Уолворти сдался.

— Я пришлю вам договор по почте, — выдавил из себя он. — С вами трудно сговориться, мистер Темпл.

Сэм усмехнулся. Он покидал здание издательства «Юбилей» не триумфатором. А просто человеком, добившимся желаемого. И был уверен в том, что заключил честную сделку.

Уолворти не хотел распространяться о своем поражении, но не сомневался, что уж Темпл-то не станет держать язык за зубами. Однако он ошибался. Темпл отлично знал, как люто его коллеги умеют завидовать, и не хотел их провоцировать. Тем не менее, за несколько часов новости расползлись, а потом и разлетелись по всему издательскому миру. Источником их была секретарша, у которой глаза на лоб лезли, пока она печатала ноль за нолем в договоре. Сначала она шепнула об этом за кофе, известие передали первому же посетителю, внештатному редактору, а тот в свою очередь донес его до своего клуба и вывалил на бильярдный стол. Тут уж новость попала в открытый доступ, и день еще не успел закончиться, а лондонская вечерняя газета разнесла сенсацию по всему городу, при том, что ни Уолворти, ни Темпл не проронили ни слова о сделке.

В своей кухне в Пимлико новость прочитала миссис Люси Дрейфус. И новость ее не порадовала. Она не увидела в ней ничего хорошего. Наоборот, сочла еще одним источником зависти и злобы для тех, кто преследовал ее мужа, да и те, кто ему в душе сочувствовал, теперь могли пересмотреть свое отношение. Она сунула газету в ящик комода в тщетной надежде на то, что новость удастся скрыть от детей.

Не вижу смысла ждать, когда пришлют договор. Я принял решение изложить свою часть истории, и оно не зависит от условий, гонорара или потиражных. К тому же мне не терпится приняться за работу. Чуть ли не с трепетом. Это будет как путешествие в неведанное. Да и просто будет чем заняться.

Поскольку на этих страницах я пытаюсь обрести свое имя, начну с того, как меня крестили. Я понимаю, это не то, чего хотят издатели. Они не смогут понять, и с полным на то основанием, какая связь между моим крещением и событиями, из-за которых я предстал перед судом. Но для меня эта связь существенна. Мое крещение и есть источник тех ярлыков, в которых я на этих страницах пытаюсь разобраться. Если хотят, пусть их пролистают или же прочитают, терпеливо дожидаясь, когда я доберусь до суда, до сути дела. Поскольку их она, суть, и интересует. Меня же интересует моя душа. Так что потерпите.

В свое время я прочитал множество автобиографий. Когда-то это был мой излюбленный жанр. Меня завораживали не изложенные факты, но то, что есть в мире люди, которые готовы обозначить себя при помощи пера и бумаги, более того, они предполагают, что кому-то это будет интересно читать. Автобиография — это признание. Более того, это дерзкий поступок. Первое мне необходимо, а если одно влечет за собой и другое, я извиняться не буду. Пишу я или нет, я по натуре человек дерзкий. Об этом вы могли узнать из журналов. И теперь я благодарю Господа за это, поскольку в таком гадюшнике без дерзости не продержаться. Она — средство выживания. Но я отвлекся. Я писал о своем крещении. Я его не помню. Из прочитанного я знаю: многие писатели утверждают, что помнят все. Подозреваю, что лгут. Рождения, крестины, первые слова, всяческие детские перлы узнаются по чужим рассказам или же увидены взглядом, обращенным в прошлое. Что уже по природе своей ложь, поскольку все события, описанные так, как они видятся из настоящего, далеки от истины. На них напущен туман благоприобретенной мудрости. Так что я буду с вами честен. Как меня крестили, рассказывала мне мать. Это ее точка зрения, поскольку мой взгляд наверняка был затуманен святой водой. Но в чьем видении ни предстало бы мое крещение, оно бесспорно было первой ложью в моей жизни. Через несколько лет через тот же обман прошел мой брат Мэтью. Но эта ложь была не наших рук делом. Она была нам навязана, и ни Мэтью, ни я за нее не ответственны. Это была ложь, потому что мы евреи, а порядочных евреев не крестят.

Но в юные годы меня это не беспокоило. Я не знал, что я еврей. Порой мы ходили в церковь en famille[6], отмечали, как и наши соседи, Рождество и Пасху. Но как-то в школе я случайно сломал карандаш одного мальчика, и тот, набросившись на меня с безудержной яростью десятилетки, назвал меня вонючим евреем. Я не понял его, но еще меньше понял, откуда в душе такая боль. Я не мог осознать, откуда эти слезы, подступившие к глазам, отчего живот скрутила обида, и я со страхом и трепетом заподозрил, что, наверное, я и в самом деле еврей. Родителям я о случившемся не рассказал — боялся, что они подтвердят мои догадки. Я хотел быть как все, не хотел становиться мишенью для оскорблений. Поэтому долгие годы я был тайным евреем, хотя со временем и понял, что неважно, кого я из себя изображаю — еврей ли я, решает тот, кто на меня смотрит. И суд надо мной только убедил меня в этом. Но я был оскорблен тем, что родители навесили на меня эту ложь, и только много лет спустя я начал их понимать и смог простить.

Видите ли, мои родители были детьми страха. Страх был их нянькой, их наставником, он их так выдрессировал, что они прожили под ним всю жизнь. В 1933 году они как раз поступили в школу. Это был зловещий год для европейских евреев. В тот год в Германии впервые забил колокол, провозвестник грядущего геноцида. Их родители были соседями и близкими друзьями. Когда в 1940 году Париж пал и началась немецкая оккупация, стало ясно, что никаких преимуществ от того, что ты французский еврей, не получить. Но бежать им было некуда. Поэтому мамина семья перебралась в квартиру к соседям. Вместе им было поспокойнее. На улицы они редко осмеливались выходить. Мой дед подкупил консьержку, чтобы та о них не сообщала. Она приняла деньги за молчание с удовольствием, как в те годы делали многие вроде нее. Больше нужно было опасаться ее сына. В свои четырнадцать Эмиль умел заработать лишний франк. Немцы хорошо платили доносчикам. За те двадцать франков, что они платили, Эмиль продал бы собственного деда. Но вместо этого продал моего.

Жизнь была трудная, пропитание приходилось добывать. Как-то раз, в июле 1942 года, моей маме ужасно захотелось молока, и обе мои бабушки отправились в молочную лавку в надежде его раздобыть. Обе не вернулись. С тех пор мама к молоку не притрагивалась. Не то что от вкуса, даже от его вида у нее до боли сжималось сердце. Отвращение к молоку она передала мне — такая вот унаследованная вина выжившего. В тот вечер, когда стемнело, их мужья, оба мои деда, наплевав на комендантский час, отправились их искать, и их мы тоже больше никогда не видели. Позже мы узнали, что всех их втихаря отправили в Дранси, место, куда свозили всех французских евреев, а оттуда — поездом в Аушвиц. Путем плоти, уготованным в то время почти всем французским евреям. Рассыпались в прах.

Когда взрослые исчезли, мои родители чудесным образом попали в группу детей, которых рискнули переправить через Па-де-Кале в Дувр, а оттуда в английскую провинцию, в приют. Родители не разлучались с рождения. Кроме этого я мало что о них знаю. Они редко рассказывали о своем детстве, они как-то умели поставить заслон, и это удерживало меня от дальнейших расспросов. Но я помню, с каким испугом они реагировали на имя «Эмиль». Как и у многих, кому удалось выбраться, у моих родителей рты были запечатаны — виной выживших.

Когда срок настал и обоим исполнилось девятнадцать, они поженились, а когда родился я, меня, необрезанного, отнесли в церковь и крестили. Эту ложь я теперь простил, потому что осознал, узнав историю их жизни, сколько им пришлось вытерпеть. Теперь им хотелось покоя — и для себя, и для детей. Поэтому я, когда вырос, не обращая внимания на навешанные на меня ярлыки, разделил их обет молчания — из уважения, и понимая, почему они молчат. Допускаю даже, что именно по этой причине я стал учителем в школе, принадлежавшей англиканской церкви: так я подписывался под их клятвой забыть прошлое. Я не прошу за это прощения, хотя теперь и вижу, что мои усилия были мало того что тщетны и бесполезны, но и подрывали мое чувство собственного достоинства. Надеюсь, занявшись этим исследованием самого себя, я найду свои истоки и с радостью обращусь к ним, я научусь идти дальше с моими дедушками и бабушками, которые, как шесть миллионов им подобных, шли в одиночестве.

Я должен прерваться. Мне принесли ужин, хотя за этими стенами сейчас только наступило время чая. Я представляю себе, как мои дети, Питер и Джин, сидят за столом на кухне. Моя жена, Люси, настаивает на кухне. В столовой, если таковая имеется, им будет тяжко — ведь во главе стола будет пустовать мой стул. На кухне ни у кого нет определенного места. Все садятся как попало, и так им спокойнее.

Здесь я ем в одиночестве, в своей камере. За исключением завтрака мне обычно удается есть одному. Мне так больше нравится, а начальник тюрьмы не возражает. О качестве пищи мне сказать нечего, разве что раньше я питался и получше. Но я не жалуюсь. Питание хоть и не изысканное, но обильное. Сегодня вечером я рад такой передышке. Писательство для меня занятие новое, для него требуется вглядеться в себя. Это не в моей натуре, но в нынешних обстоятельствах я обречен на рефлексию. На свободе я жил в мире с самим собой. У меня не было ни малейшего интереса себя исследовать. Я любил жизнь во всех ее проявлениях и просто продолжал жить. Но теперь я странным образом ничем не занят, и я предаюсь размышлениям о детстве и о родителях, а это уж точно первый шаг к рейду в прошлое. Писание способствует рефлексии, а в этом занятии я новичок. Поэтому сегодня я рад ужину. Я так вроде бы отвлекаюсь и могу перестать копаться в своих мыслях.

Если бы только маме в тот день не захотелось молока, моим дедушкам и бабушкам удалось бы выжить. Или не удалось бы. Они могли, конечно, по прихоти истории, родиться в Австрии и в таком случае оказались бы вторыми в очереди на Аушвиц. Но поскольку жили они во Франции, времени им было отпущено чуть больше, чем их соплеменникам в Голландии, Румынии, Польше, Венгрии или Чехии.

Но в конце концов разницы не оказалось никакой. Все встали в многоязыкую очередь растерянных, озлобленных, тщетно молящихся людей. Все. Молоко там или не молоко было тому виной.

Моих родителей до самой смерти мучили призраки их сиротского детства. О своей семейной тайне они говорили редко. Умерли они три года назад, друг за другом, с разницей в месяц, словно бремя тайны, даже в смерти было слишком тяжкой ношей для одного. К счастью, скончались они до моих неприятностей. Если бы они дожили, если бы стали свидетелями моих бед, они бы этого не вынесли. Поскольку из-за положения, в которое я попал, ложь раскрылась, оказалось, что годы их добровольного отречения были напрасны, все их усилия бессмысленны. Я любил их, любил обоих, однако, должен признаться, мне в некоторой степени стало покойнее, когда они умерли. Оплакивая их, горюя по ним, я не мог сдержать вздох облегчения, ведь они наконец были избавлены от жизни, в которой им приходилось что-то скрывать и идти на тягостный обман.

В детстве я и не догадывался обо всех этих увертках. Моим родителям повезло с опекунами. Беженцев тогда высадили на побережье в Кенте, и остаток жизни они провели в этом графстве. Осели там. Их не разлучили, они продолжали расти вместе, под присмотром доброго деревенского учителя Джона Перси и его жены Элейн — те сами были бездетные, хотя с утра до ночи и занимались детьми. Мистер Перси был директором деревенской школы, они жили в самом здании школы в деревушке неподалеку от Кентербери. В округе евреев было совсем мало: в городах с кафедральными соборами никогда не привечают евреев, и до ближайшей синагоги, если вдруг кому-то она и понадобилась, было километров сорок. Деревенская церковь в нескольких шагах от школы, на той же улице, была куда менее приметным местом, там-то мои родители и обвенчались, там и крестили меня и Мэтью.

Я с супругами Перси знаком не был. Они оба умерли до моего рождения. Но родители рассказывали о них постоянно. Их воспоминания были компенсацией за неукоснительное молчание о своих настоящих родителях, которого они никогда не нарушали. Перси воспитывали их как родных детей, оба учились в той же деревенской школе, при которой жили. В восемнадцать лет отца отправили в учительский колледж в Кентербери, а маму — в школу домоводства. Отучившись, они постепенно взяли всю школьную нагрузку супругов Перси на себя, а когда те вышли на пенсию, ухаживали за ними. Перси умерли через несколько лет, но перед смертью попросили моих родителей взять школу на себя, так что отец и мать до конца жизни оставались в этой деревне. А потом местный викарий похоронил их при церкви, на их могиле надгробие с Иисусом — последнее подтверждение той лжи, в которой они жили.

Теперь, когда я сижу в камере, у меня при мысли об этом сжимается сердце. Они покоятся там, где слышны колокола Кентерберийского собора, за миллионы миль от тех печей, которые стали могилами их родителей. Но я понимаю их, и, поскольку их путем, путем скитальцев, я не пойду, я их прощаю. Но я в отличие от них могу позволить себе помнить о своих отце и матери, поэтому я иногда возил своих детей в тот дом при школе, где провел такое счастливое детство. И да, мы ходили к ним на могилу, на церковное кладбище, и дети не спрашивали, почему дедушку с бабушкой охраняет Иисус. Потому что они тоже никогда не бывали в синагоге, и, хотя и знают про печи, даже не подозревают, что имеют прямое отношение к их семье. Но я клянусь, если когда-нибудь моя невиновность будет доказана и я снова стану свободным человеком, я расскажу им о том, что и Дранси, и товарняки, и многоязычные очереди, и печи — это всё их наследие, наследие семьи.

Могу предположить, что Уолворти к этому моменту пресытится еврейской частью моей истории. Но мне все равно. Ведь это, в конце концов, основа моего рассказа. Это то, что и есть я, Дрейфус. Об этом был и суд, этим подпитывалось обвинение, за это прокляло меня больное общество. Так что придется вам смириться, мистер Уолворти. Без этого и книги не было бы.

Мы с Мэтью росли в деревне, и, хотя до Лондона было всего пара часов езды, столицу я впервые увидел только на восемнадцатом году жизни. И она меня напугала. Моих родителей тоже. Они, привыкшие жить в деревне, чувствовали себя там так же неуверенно. А что до Мэтью, так он вообще этот город не понял. Поездка в Лондон была наградой за то, что я получил стипендию в Оксфорде, где мне предстояло учиться на факультете английского. Родители были на седьмом небе от счастья, для них Оксфорд представлялся средоточием всех влиятельных связей, и тот факт, что я был принят в столь уважаемое заведение с давними традициями, словно аннулировал их чуждое происхождение. Их сын там, и по принципу постепенного внедрения они тоже там. Через год Мэтью должен был отправиться в Манчестер учиться на инженера. Им родители тоже гордились. Они не строили на наш счет честолюбивых планов. Им было бы довольно, если бы мы по их примеру влились в окружающую среду и зарабатывали на пристойную жизнь. Именно так мы и сделали. Оба. Так оно и шло до моего падения, но они до него не дожили.

Годы в Оксфорде прошли замечательно. Я не чувствовал никакой враждебности, легко общался с другими студентами. Я вступил в несколько обществ, но от Еврейского студенческого клуба держался на расстоянии — как какой-нибудь антисемит. И да, признаюсь, мне было стыдно. Но я не хотел привлекать к себе внимание. Иначе я подвел бы своих родителей. Впрочем, одного еврейского друга я завел. Его звали Тобиас Гульд, он изучал юриспруденцию, и мы часто общались. Потом он уехал работать в Канаду, и мы потеряли друг друга из виду. Но когда начался суд, он прилетел меня поддержать. Из всех, с кем я общался в Оксфорде, Тобиас был единственным, кто подтвердил свою дружбу и подал руку помощи. Что касается прочих, большинство делало вид, что меня не знает. Ведь поскольку сторона обвинения представляла истеблишмент, к которому принадлежат и они, я вряд ли мог рассчитывать, что они встанут на сторону защиты, особенно учитывая, что обвиняемый — человек другого сорта. Когда Тобиас в последний раз навещал меня в тюрьме, он рассказывал, что ностальгически посетил альма-матер и слышал, как в общей зале шептались про Дрейфуса. «Ну а чего можно было ожидать? — сказал один из ученых. — Он же из „этих“». Тобиас этот разговор подслушал, поэтому возразить не мог. Да и что толку? Поиски козла отпущения — компульсивный невроз, а с психами не спорят. Мы с Тобиасом посмеялись над этой историей, и, когда он уехал, меня грели воспоминания об этом доказательстве дружбы.

Каждое Рождество мы с Мэтью приезжали в дом при деревенской школе. Родители отмечали Рождество с размахом. Таким образом они просили местных жителей считать их за своих. Поэтому наша рождественская елка была самой высокой, а подарки самыми щедрыми. Венок из остролиста занимал полдвери, и гостям приходилось долго шарить в поисках звонка. В эти праздники у родителей было множество гостей и обильнейшее угощение. Одно Рождество мне особенно запомнилось. В деревне появился новый житель. Я решил, что он иностранец, хотя он и утверждал, что родился в Англии. Но по-английски он говорил как-то уж слишком хорошо, с той безупречностью, которой порой добиваются иностранцы. Он как будто тоже хотел, чтобы его приняли за своего. Звали его Джон Коулман. Он был инженером, получил место на одном из заводов неподалеку от Кентербери. Решил поселиться в нашей деревне, потому что она напомнила ему ту, где он вырос. Холостяк, лет двадцати с чем-то, и мои родители сочли, что ему, должно быть, одиноко. Особенно в рождественские дни. Поэтому вновь прибывшего тут же пригласили на чай в гостиной. Я видел из окна, как он ищет дверной звонок. Решил, пусть поищет. Мне он не понравился. Он был скованный и чересчур услужливый. Наконец он отыскал звонок и радостно нажал на кнопку. Мэтью открыл дверь и проводил его в гостиную. Он пожал руки родителям, представился Мэтью, а тот препоручил его мне.

Теперь, когда я отлично знаю, что из себя представляет Джон Коулман и какое зло он несет, мне трудно подобрать слова, чтобы его описать. К тому же я утомился, а откуда взялась усталость, понять не могу. Сегодня я разве что водил пером по бумаге. Но чувствую себя измотанным физически. Словно за каждое написанное мной слово я отжимался, делал растяжки или наклоны. Сегодня я буду отлично спать. Не сомневаюсь. И, быть может, впервые за время, проведенное в камере, даже с толикой удовольствия.

Сэм Темпл был из тех агентов, кто стремится узнать своих клиентов «со всех сторон». Поэтому ему необходимо было познакомиться с миссис Дрейфус. Он подозревал, что она не примет его, не получив разрешение от мужа, а в согласии Дрейфуса он уверен не был. Он позвонил начальнику тюрьмы, чтобы договориться о следующем свидании, но на этот раз настаивал, чтобы Дрейфуса сначала спросили, примет ли он его. Под вечер ему позвонили из тюрьмы и сказали, что Дрейфус будет рад его видеть, но только ненадолго, потому что он очень занят. Сэм Темпл, услышав это, улыбнулся. «Очень занят» — так говорят писатели. У него не было сомнений: Дрейфус начал писать.

Тот же охранник проводил его в камеру. Дрейфус сидел за столом, за тем столом, который он получил вместе со стулом. Он не встал его поприветствовать. Лишь приподнял голову и пробормотал, что скоро освободится. У Сэма Темпла было чувство, что он пришел наниматься на работу. Он не стал садиться на койку. Стоял и ждал, когда на него обратят внимание. И наблюдал за тем, как пишет его клиент. Он изменился. Выглядел куда спокойнее, как будто даже в согласии с самим собой. Водя пером, он беззвучно шевелил губами, в уголках глаз словно притаилась улыбка. Наконец он отложил ручку, встал и протянул Сэму руку.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал он.

И тогда Сэм Темпл окончательно поверил, что может стать этому человеку другом. Он улыбнулся.

— Вижу, вы уже начали, — сказал он.

— Я рассказываю сам себе историю, — сказал Дрейфус. — Подлинную.

— Я никогда не прошу дать мне почитать только что начатую работу, — сказал Темпл, — но некоторым писателям хочется показывать сделанное. Если вам будет угодно, я с радостью ознакомлюсь.

— Это совершенно ни к чему.

Дрейфус был так непреклонен, что Сэм даже испугался: а вдруг он вообще никогда и никому не даст почитать им написанное, даже когда книга будет закончена. Ему встречались такие авторы. Но эту проблему он будет решать, когда придет время, а пока что попытается завоевать доверие Дрейфуса.

— Не хочу вас отвлекать, — сказал он. — Я просто пришел напомнить, что я рядом, спросить, не могу ли чем-нибудь вам помочь.

— Можете, — ответил Дрейфус. — Буду очень вам благодарен, если вы навестите мою жену. Подозреваю, ей сейчас очень одиноко. Ей разрешено всего одно свидание в месяц, и будет очень кстати, если вы иногда будете передавать ей новости обо мне.

Сэм Темпл пришел в восторг. Дрейфус словно прочитал его мысли.

— Буду только рад! — сказал он. И протянул руку. Дрейфус ответил на рукопожатие, а потом накрыл обе руки левой ладонью и искренне улыбнулся.

— Вы сможете все прочесть, когда я допишу, — сказал он. — Но никаких советов мне не нужно. Это моя история, правда, которую рассказываю я. И я не хочу, чтобы эту правду чем-то разбавляли, чтобы правили грамматику. Особенно грамматику, поскольку зачастую она — лишь способ приукрасить.

Дрейфус говорил это вполне дружественно, но было понятно, что он считает встречу законченной. Сэм Темпл засобирался уходить, пожелал ему удачи с книгой.

— Если позволите, я скоро еще приду, — сказал он.

— Я всегда здесь, — улыбнулся Дрейфус.

Вернувшись к себе в контору, Сэм Темпл написал миссис Дрейфус, сообщил о поручении ее мужа и попросил разрешения ее навестить. Она ответила сразу — позвонила по телефону. И радушно пригласила его на чай — в тот же день.

Он принес цветы и конфеты, не из соображений этикета, а из благодарности. Он так стремился к этой встрече. Его разбирало любопытство. О миссис Дрейфус и ее детях мало что знали. Она ходила на все судебные заседания по делу мужа, репортерам удалось ее сфотографировать. Но никаких комментариев она не давала, рта не раскрывала. Встретиться с миссис Дрейфус было почти такой же удачей, как и заручиться согласием ее мужа взять его в агенты, но он не хотел, чтобы о его визите стало известно. Если газеты об этом пронюхают, пройдохи журналисты ему проходу не дадут.

Дверь она открыла сама. Привлекательная женщина, никак не прихорашивавшаяся. Ни макияжа, ни украшений. Простое черное платье говорило о ее горе, но белый кружевной воротничок подчеркивал, что для траура еще не время. Она провела его в небольшую комнату, служившую и столовой, и гостиной. Сбоку был проход на кухню. Стол в центре комнаты был накрыт к чаю. Меблировка была незатейливая, на стенах висели какие-то безвкусные гравюры. Никто и не пытался это место обживать. Все выглядело уныло и тоскливо, минимальные удобства, предоставленные домохозяином, не более того. Безликая съемная квартира.

Когда Дрейфусу предъявили обвинение, семья лишилась и дома, и дохода, а миссис Дрейфус, видимо, стремилась вообще не привлекать к себе внимания. У стены стоял диван, сиденье его хранило отпечатки тел предыдущих жильцов, плюш залоснился. Он изрядно загрязнился, но все, кто сидел на диване, были исключительно чисты и аккуратны. Два ребенка и мужчина, поразительно похожий на Дрейфуса. Это были Мэтью, брат Дрейфуса, и дети Дрейфуса — Питер и Джин. Сэм пожалел, что купил такой роскошный букет. На скромном столе он выглядел оскорбительно. Но все держались очень приветливо. Гость совсем недавно видел самого дорогого и близкого им человека.

Все уселись за стол, Сэм занял место, которое ему указали. Дети устроились напротив. Оба выглядели очень серьезными, и взгляд у обоих был погасший — как у их отца, когда Сэм впервые с ним встретился.

— Ваш отец чувствует себя хорошо, — сказал он им. — Я был у него вчера.

Они, должно быть, подумали, что вряд ли ему хорошо, поскольку ничего не ответили.

— Я заварю чай, — сказала миссис Дрейфус и ушла на кухню.

За столом царило молчание, все уставились на тарелки — положение спас только свист чайника, нарушивший тишину. Вскоре миссис Дрейфус принесла чайник, и каждому нашлось чем заняться. Когда наконец все были обслужены, Сэм понял, что вести разговор придется ему. Начал он с детей.

— В какую школу вы ходите? — спросил он. О чем тут же пожалел.

Но Питер ответил:

— Мы не ходим в школу.

— Там говорят жуткие вещи о папе, — добавила Джин.

— Поэтому мы не ходим, — хором сказали оба.

— Что ж, — нашелся Сэм, — в таком случае мы как-нибудь можем вместе сходить в зоопарк. В любой будний день, и нам не придется толкаться в очередях и протискиваться сквозь толпы. Я там сто лет не был. Хотите сходить со мной на днях? Если ваша мама разрешит. Впрочем, мы можем все пойти.

Он выпалил свое приглашение на одном дыхании и с каждым словом заводился все больше. Ему не терпелось получить положительный ответ.

— Мы будем просто счастливы. Мы все, — сказал Мэтью.

Это были первые слова, которые он произнес, и при этом он улыбался — словно радовался тому, что наконец открыл счет. Дальше его уже было не остановить. Он перечислил всех животных, которые ему нравятся, объяснил почему, а затем пустился защищать идею зоосадов, опровергая все аргументы тех, кто требует их закрыть. Сэм заметил, что дети смотрят на дядю изумленно — словно и они впервые за долгое время услышали, как он разговаривает. Они со смехом включились в обсуждение, и миссис Дрейфус тоже, а Сэму показалось, что его присутствие словно ослабило путы, державшие их всех в молчании, молчании из-за непроизносимого, а в компании постороннего, не имеющего к этому отношения человека, они снова вернулись к нормальной жизни. Когда в разговоре возникла крохотная пауза, Сэм ей воспользовался, чтобы договориться о дате похода, и все решили, что лучше сделать это в начале следующей недели.

Он повернулся к миссис Дрейфус.

— Вам будет о чем рассказать мужу.

— Пусть лучше дети расскажут, — сказала она. — У нас свидание через две недели.

Это послужило сигналом к новой паузе, и Сэм не стал нарушать молчание, а взялся за предложенное ему печенье.

— Питер, может, сводим Джин в парк? — предложил Мэтью. Он догадался, что невестке нужно побеседовать с гостем наедине.

Когда они ушли, миссис Дрейфус принялась расставлять цветы в вазе.

— Я очень вам благодарна, мистер Темпл, — сказала она. — Благодаря вам у моего мужа наконец-то появилась цель. Его последнее письмо было почти веселое. Ну и деньги, разумеется, очень кстати. Теперь мне будет много легче. — Она вдруг взяла Сэма за локоть. — Детям очень тяжело, мистер Темпл.

— Могу себе представить.

— Я не осмеливаюсь посылать их в школу. Там их травят и оскорбляют. Даже учителя. Я знаю, что мой муж не виновен. И они знают. Но не могут ничего возразить. Их отец осужден.

— Нужно надеяться на апелляцию, — сказал Сэм. — И, помолчав, спросил: — У вас есть друзья?

— Были, — ответила она, — но теперь никто не желает нас знать. Мэтью замечательный. Приходит к нам в любую свободную минуту. Но и у него друзей не осталось. Дрейфус теперь — нехорошая фамилия, мистер Темпл.

Она отпустила его локоть и принялась убирать со стола.

— Я вам помогу, — пообещал он.

Она не стала его отговаривать, и, когда они перешли в кухню, он спросил:

— Не думаете ли вы найти детям учителя? Им станет куда легче, когда будет чем заняться.

— Конечно, я об этом думала, — сказала она, — и теперь, когда есть деньги, это возможно. Но кто пойдет учителем к детям Дрейфуса? Мне даже наводить справки боязно.

— Доверьте это мне, — попросил Сэм. — Похоже, у меня есть подходящий человек. Человек сочувствующий. Который, как и я, верит в невиновность вашего мужа.

Она лучезарно улыбнулась.

— Я буду так вам благодарна! — Она принялась мыть посуду, а Сэму протянула кухонное полотенце. Ей было приятно, что он рядом. — Вы придете к нам снова? — спросила она.

— Разумеется. А вы — звоните мне в любое время. — Он взял тарелку. — А как вы встретились с вашим мужем?

— Нас познакомила моя подруга Сьюзен. Моя лучшая подруга. Точнее, была таковой. Теперь уже нет. Уже нет… — повторила она.

Сэм не стал расспрашивать, почему дружба прекратилась. Он догадался, что это что-то личное и не связано напрямую с нынешним положением Дрейфуса. Но он ошибся. С этим-то все и было связано, и Люси Дрейфус сама захотела рассказать, почему дружбе пришел конец.

— Альфреда я увидела впервые как-то вечером в квартире Мэтью и Сьюзен, так все и началось. Тогда это казалось такой удачей! Нам было очень хорошо вчетвером. До тех пор, пока не случилось несчастье. Мы вместе ездили в отпуск, все четверо, потом уже и с детьми. Казалось, наша дружба — на века, она скреплена родством, да и дети отлично ладили. Но когда Альфреда арестовали и имя Дрейфуса стало звучать как проклятье, она по-тихому сменила фамилию себе и детям — в одностороннем порядке. Теперь она — Сьюзен Смит. Ни к чему не причастная. Она не разрешает своим детям общаться с Питером и Джин, ее раздражает то, что Мэтью предан семье. А он — просто замечательный. Все время нас поддерживает.

— Они все еще вместе? — спросил Сэм.

— Они живут в одном доме, но брак распался. Он не решается съехать. Можете представить, как тогда газеты все преподнесут?

— Ваш муж об этом знает?

— Нет. И не надо ему знать. Это его ужасно огорчит. — Люси стала расставлять тарелки. — Не представляю, что бы я делала без Мэтью.

— А кем он работает?

— Точнее сказать, кем работал. Он инженер. Занимал очень ответственный пост. Но когда Альфреда арестовали, ему стали намекать, что грядет сокращение штатов, а через несколько недель просто уволили.

— И что же он будет делать?

— У него есть кое-какие сбережения. А деньги от книги мы поделим — Альфред на этом настаивает.

Они вернулись в комнату.

— Я рад, что пришел к вам, — сказал Сэм. — Надеюсь, вы позволите мне бывать у вас часто. — Он назвал день похода в зоопарк и пообещал найти учителя. — Я был бы рад, если бы в зоопарк пошли и дети Мэтью.

— Сьюзен этого не допустит, — сказала Люси. — Знаете, мистер Темпл, мне иногда кажется, что она верит в виновность моего мужа.

Сэма аж передернуло.

— Какой же в их семье раздор, — сказал он. Перед уходом он взял ее за руку. — Миссис Дрейфус, вы можете обращаться ко мне в любое время. И Мэтью тоже. Прошу вас, передайте ему это.

Она проводила его до двери.

— Я скоро увижусь с Альфредом, — сказала она. — Он будет рад узнать, как вы нас поддерживаете.

— Вы увидите совсем другого человека, — сказал Сэм. — Он теперь больше в ладу с самим собой. Осмелюсь даже предположить, что у него бывают и счастливые моменты.

По дороге в контору Сэм прошел через местный парк. Вдалеке, на детской площадке, он разглядел Мэтью, Питера и Джин, они качались на качелях, в такт друг с другом, все выше, выше, выше — будто ничто извне не могло изменить их жизнь. Они словно неслись в то время, где нет прерывистого дыхания, тяжких вздохов, слез, и только когда качели остановятся, они заметят, что тучи сгущаются.

Естественно, мы с Мэтью ходили в деревенскую школу родителей. Мы ведь и жили там. И хотя никакими преимуществами мы не пользовались, мы там были счастливы. Мэтью младше меня, и все детство я был его защитником. Теперь роли в некотором смысле переменились. После того как меня арестовали, он охраняет меня и негодует не меньше моего. Он писал прошения и ходатайства, но главное — он теперь защищает Люси и детей. Я люблю его все больше. Мистер Уолворти, а у вас есть брат? Если есть, вы понимаете, какого это рода любовь. С ней ничто не сравнится. В ее языке нежности нет слов, выражающих ожидания или нарекания, она никак не осуждает. Братская привязанность — это кровная связь, данная Богом при рождении. Отрицать или игнорировать ее — все равно что отрицать гены.

В одиннадцать лет я стал учиться в средней школе в Кентербери, где продолжали обучение большинство детей из нашей сельской школы. Год спустя туда же пошел Мэтью. Это была школа англиканской церкви, и много внимания уделялось религиозным наставлениям. Каждое утро на общем собрании мы пели не меньше двух гимнов. И в каждой песне неминуемо звучало слово «Иисус». Но я его никогда не пропевал. Слово казалось мне слишком исключительным. Вместо него я произносил «Бог», и, хотя оно не вписывалось в размер, это было слово, объединяющее любого и каждого. Но произносил я его шепотом. Думаю, Мэтью делал то же самое. Сейчас я удивляюсь — откуда же пошло желание избежать этого слова. Должно быть, от родителей. Из их уст я этого слова никогда не слышал и, возможно, заметил его отсутствие и что-то заподозрил. Им как-то удавалось его избегать, и теперь мне грустно думать, как они всю жизнь притворялись, вознося почести богу, имя которого они даже произнести не могли. Какой-то уголок сознания родителей так и остался неизменным, они прикусывали язык перед запретным словом, и это табу мы унаследовали с генами. Оно неодолимо.

В школе мы учились хорошо. Оба. Мы сражались, и часто с наслаждением, с теми предметами, которые сейчас даже не преподают. Грамматика, синтаксический разбор, лексический анализ — этим увлекательнейшим темам теперь, похоже, просто нет места в учебной программе, и мне жаль, что мои дети будут этого лишены. Мистер Уолворти, а у вас есть дети?

После Кентербери мне удалось получить стипендию в Оксфорде, и я поступил в педагогический колледж. Год спустя Мэтью отправился в Манчестер учиться на инженера. Это была первая разлука в нашей жизни. До этого я и не подозревал, какой важной частью меня он является, думаю, он чувствовал то же. Мы регулярно друг другу писали, но я скучал по тому, как он улыбается, как пожимает плечами, как толкает меня локтем в бок, по всем тем движениям, которые понятны без слов. Со временем он женился, через несколько лет женился и я. Но связь между нами осталась столь же крепкой.

За долгие годы учебы у меня появилось немало друзей. И мы долгие годы поддерживали связь — переписывались, ходили друг к другу в гости, устраивали встречи выпускников. Все казалось таким незыблемым. Пока не начались мои неприятности. Письма перестали приходить. Все отказывались от меня, от знакомства со мной. За исключением тех, кому мое падение принесло выгоду. Тех, кто выставил наше знакомство напоказ. Тех, кто продавал свои убогие рассказы в газеты. Я УЧИЛСЯ В ШКОЛЕ СО ЗЛОДЕЕМ — гласил заголовок в одной из них, ДРЕЙФУС — ТОТ ЕЩЕ СТАРОСТА! — в другой. Эти статьи меня больно задевали. Они были в основном чистой выдумкой, а подавали их злобно и кровожадно. Больше всего мне было больно за Люси и за детей. Но они не теряли веру в меня. Ни на миг. Это я не выдержал. Это я потерял надежду. Случались даже минуты, кошмарные минуты, когда я и впрямь верил, что виновен во всех тех грехах, в которых меня обвиняли. У меня было странное чувство, что мне легче быть виновным. Это будет почти что освобождением. Что моя вина станет обоснованием жестокого наказания. Сколько дней я сидел в камере и говорил себе, что совершил то, что, по их словам, я совершил. И твердил так, пока это не превратилось в ежедневную мантру. Но убежденности в ней не хватало. Поэтому я заменил ее на фразу «Я невиновен». На эту фразу у меня убежденности хватало, но она не давала надежды. Она просто злила меня, и я много дней выхаживал свою ярость, метаясь взад-вперед по камере. Потом, благодарение Богу, Люси разрешили меня навестить, и я перед ее доверием и лучащейся верой почувствовал себя предателем. Она спасла меня от меня же саморазрушительного, и теперь я снова целостен, целостен в своей невиновности. И непоколебим.

Иногда начальник тюрьмы дает мне газеты, разрешил пользоваться радио. Первые несколько недель я его не включал. Гордыня не давала, потому что я и представить не мог, что в мире происходит что-то важнее моего заточения. Но когда мне доставались газеты, я прочитывал то, что хоть немного будило мой интерес, и потом мне хотелось узнать, как развиваются события. Тогда мне пришлось включить приемник, и с тех пор он почти не умолкал. Так что я au courant[7] текущих событий. Сейчас я слежу за выборами в США, но главным образом меня интересует Ближний Восток. Каждый вечер я жду новостей оттуда, а когда их не бывает, вздыхаю с облегчением. На мой взгляд, хорошие новости из этого региона приходят крайне редко. А под хорошими новостями я подразумеваю те, которые благоприятны для моей стороны. Для Израиля. После того, что со мной произошло, я ни на какой другой стороне не окажусь никогда. Да, эта сторона не всегда права. Меня приводят в ужас те ошибки, которые она порой совершает. Но я хочу, чтобы Израиль выжил, иначе те, кто обвинил меня, будут в некоем переносном смысле оправданы.

Несправедливый приговор был вынесен судом в то время, когда израильтяне из страха пошли в наступление на Западном берегу[8], в ходе которого погибло и получило увечья множество палестинцев, в том числе дети. В газетах эти действия справедливо осуждались, люди выходили на демонстрации. Но к ним присоединились и другие, и все с унаследованным, укоренившимся или благоприобретенным антисемитизмом нашли для своей ненависти новое слово. Это было слово антисионизм, и под таким названием их ненависть к евреям приобрела вполне респектабельный статус. Я был искрой. Имя «Дрейфус» стало генератором.

Я отвлекся. Впрочем, разве отвлекся? Эти темы не посторонние, они напрямую связаны с моей историей. Разве не в них истоки обвинений против меня? Разве не в них суть моего приговора? Нет. Я не отвлекся. Наоборот. Я движусь к самому центру.

Теперь мне нужно прерваться. Я жду мистера Темпла. Он должен был повидаться с Люси и с детьми, и хотя мне крайне не хочется откладывать перо, люди куда важнее писанины.

Сэм Темпл пришел прямиком из зоопарка. Он специально попросил назначить посещение на это время, чтобы рассказать все по свежим следам. Он надеялся, что пропитался запахом обезьянника, где они провели большую часть времени, так что Дрейфус сможет косвенно поучаствовать в их прогулке.

Войдя в камеру, Сэм заметил разбросанные в беспорядке бумаги на столе Дрейфуса и порадовался. Это косвенно указывало на свободу автора. Когда он вошел, Дрейфус тут же встал и, улыбаясь, протянул Сэму обе руки. Сэм отметил, как эти открытость и дружелюбие отличаются от натянутости первой встречи. И не без удовольствия предположил, что Дрейфус так переменился, потому что стал работать, писать, и груз на его душе стал полегче. Они уселись бок о бок на койке.

— Я только что от них, — сказал Сэм. — Мы ходили в зоопарк. Все вместе. Люси, Мэтью, Питер и Джин.

— А Сьюзен с детьми?

Сэм готовился к этому вопросу.

— Ей нужно было отвезти детей к своей матери, — сказал он. — Они заранее договорились. Быть может, в следующий раз.

Дрейфус довольствовался этим объяснением, но Сэм опасался, что долго скрывать от него предательство невестки не получится.

— Рассказывайте все подробно, — попросил Дрейфус.

Он был похож на маленького мальчика, которому не терпится услышать рассказ о гостях, куда его не взяли.

И Сэм подробно описал их маршрут, от слона к обезьянам, далее в аквариум и к змеям, потом опять к обезьянам, оттуда к пандам, медведям, птицам и снова к обезьянам. Рассказывал о каждой остановке, о том, как радовались дети, особенно Джин, как Питер о ней заботился, поднимал ее, чтобы она могла прочитать надписи на клетках. Он описывал, как забавно они передразнивали зверей, но не упомянул о посетителях, которые говорили: «Посмотри-ка! Это же вроде дети Дрейфуса. И их мать. Хватает у них наглости!»

Дрейфус слушал молча, только улыбался и посмеивался.

— А как Мэтью? — спросил он, когда рассказ был закончен.

«Ну что я могу сказать про Мэтью», — подумал Сэм.

— У него все хорошо, — солгал он, вспомнив, как грустен был Мэтью, как заставлял себя радоваться вместе со всеми.

— Чем он занимается?

— Он много бывает у Люси и детей. Он и Сьюзен, — снова солгал Сэм. — Он мне очень нравится. Порядочный человек. Страстно верит в вашу невиновность. Он каждый день с кем-то встречается, пытается добиться апелляции.

Последнее было чистой правдой. Мэтью показал ему список людей, во власти которых было возобновить расследование. И он им всем писал прошения.

— Знаете, я очень по нему скучаю, — с нежностью сказал Дрейфус. — По Люси, конечно, тоже. Но с Мэтью у нас кровная связь. Это совсем другое. Расскажите о детях, — попросил он, помолчав. — Как они выглядят?

— Они очень похожи на Люси. Оба. Красивые, — улыбнулся Сэм. — Мне удалось найти для них учителя. Его зовут Тони Любек, он сын моего друга. Пишет докторскую диссертацию. Он ходит к вам домой каждый день. Длинноволосый, внешность довольно эксцентричная. Питер и Джин от него в восторге.

— Вы очень ко мне добры, мистер Темпл, — сказал Дрейфус. — Надеюсь, когда-нибудь я смогу вас отблагодарить.

Это был подходящий момент перейти ко второй цели визита. Сэму не терпелось узнать, как продвигается книга его клиента, но давить на него он не хотел.

— Как книга? — спросил он как будто невзначай.

— Оказалось, мне нравится писать, — сказал Дрейфус. — Каждый день жду этого с нетерпением. Не знаю, хороший текст получается или плохой, но мне-то точно хорошо.

— Хотите, чтобы я почитал? — спросил Сэм. — Если вам нужно независимое мнение.

Дрейфус поколебался.

— Пожалуй, нет, — сказал он. — Это будет как свой дневник дать почитать.

Сэма этот ответ насторожил. Если Дрейфус уже воспринимает свою работу как исповедь, он вполне может в конце концов отказаться от публикации. Но сейчас Дрейфус этот вопрос поднимать не хотел. Пока рано. Однако он его беспокоил. И Сэм все-таки решил ответить.

— Да, это очень личное занятие, — сказал он, — но в конечном счете цель его — оправдать вас, доказать вашу невиновность, в которой уже убеждены тысячи людей. Вы пишете не только для них, но и для своих обвинителей — чтобы доказать им, что допущена судебная ошибка.

— В настоящий момент это только для меня, — сказал Дрейфус.

Сэм решил пока что оставить все как есть. И больше не спрашивать, как продвигается книга, о чем Дрейфус пишет. В свое время он повидал немало писателей, которые поначалу так же скрытничали, но в конце концов побеждало обыкновенное тщеславие. А Дрейфус при всей своей цельности — человек, такой же как все, и недостатки у него такие же.

— У меня пока что сомнения по поводу формы, — Дрейфус сам продолжил разговор.

Сэм втайне обрадовался — ему послышалась в этой фразе нотка тщеславия.

— Может быть, в следующий раз? — предложил Дрейфус. — Но я не хочу ничего менять, — добавил он. — Даже ради того, чтобы увеличить продажи или получить больше денег. Я не изменю ни единого слова. — В его словах сквозила досада.

Сэм улыбнулся. Вот клиент, который делает только первые, детские шаги в литературе, а уже разговаривает как писатель — с апломбом и чванством, просто прикрывающими недостаток уверенности в себе и низкую самооценку. Сэм был удовлетворен. У нового клиента есть все шансы стать автором бестселлера.

— А может, все изложить в хронологическом порядке? — осторожно спросил Дрейфус.

Теперь у Сэма появилась надежда, что он выйдет из камеры с отрывком из рукописи под мышкой.

— Никаких правил нет, — сказал он. — Если ваши воспоминания идут без хронологии — в исповедальных книгах такое часто встречается — значит, вам так надо. В конце концов логика повествования берет свое. Я бы не стал беспокоиться насчет хронологии.

Дрейфус выслушал это с облегчением. И даже с благодарностью. Он подошел к столу, до которого было всего несколько шагов, сложил в стопку исписанные листы. У Сэма затеплилась надежда, но к койке Дрейфус вернулся с пустыми руками.

— Я все время возвращаюсь к своему детству, — признался он.

— Естественно, — утешил его Сэм. — Тогда-то все и закладывается.

— А потом вдруг вспоминается мысль или событие уже из взрослой жизни. Я… я не уверен в том, что это правильно.

Сэм выдержал паузу.

— Не хотите ли… — начал он.

— Не согласитесь ли вы это почитать? — спросил Дрейфус.

Он сдался быстрее, чем предполагал Сэм.

— Конечно, — ответил он. — Буду рад.

— Но никакой критики, я просто хочу понять, получается или нет.

Сэм и этого предупреждения ждал.

— Никакой критики, — повторил он. — Получается или нет.

— Буду очень благодарен, — пробормотал Дрейфус. Он опять подошел к столу, взял стопку листов. — Только чтобы больше никто этого не видел, — нервно сказал он. — Только вы. Пообещайте мне это.

— Обещаю, — сказал Сэм и взял рукопись. Стараясь скрыть волнение, он убрал ее в портфель — будто это были какие-то самые обычные документы. — Я сделаю копию, — добавил он, — и тут же верну вам рукопись. — Он встал. — Могу ли я как-нибудь помочь вам там, снаружи? — спросил он.

— Вы и так достаточно делаете, — ответил Дрейфус и снова протянул ему обе руки. — Поскорее приходите снова, — сказал он. — И прошу вас, зовите меня Альфредом.

— Только если вы будете звать меня Сэмом.

Они снова пожали друг другу руки, и Сэм подумал, что в следующий визит они, возможно, и обнимутся. Он вызвал охранника. Когда дверь камеры открылась, Дрейфус шепнул ему на ухо:

— Особо позаботьтесь о Мэтью.

Сэм Темпл поспешил в свою контору. В ушах у него звучали последние слова Дрейфуса. Он догадывался, что Дрейфус знает о мучениях Мэтью, может, не в подробностях, но о безысходном отчаянии знает безусловно. Должно быть, он что-то заподозрил, когда Мэтью в последний раз приходил, или Люси случайно намекнула. Такое предательство трудно сохранить в тайне. Сочувствие Дрейфуса его тронуло. Он решил поддерживать связь с Мэтью. Непосредственно с ним. Быть может, пригласить его на ужин. Он позвонит ему из конторы. Но сначала надо сделать копию рукописи. Этим он занялся сам, помня о просьбе никому ее не показывать. И, стоя у копировальной машины, он старался в текст не заглядывать. Не хотел портить удовольствия. Сделав копию, он с курьером послал оригинал в тюрьму. А потом сел за стол и сказал секретарше, чтобы его не беспокоили.

— Но мистер Уолворти уже дважды звонил, — сказала она. — Говорит, дело срочное.

— Меня нет, — сказал Сэм, — и вы не знаете, когда я буду.

Он понимал, почему звонит Уолворти. Беспокоится насчет своего капиталовложения. Хочет увидеть что-то на бумаге. У этого Дрейфуса, мол, было достаточно времени на раскачку. Наверняка будет просить отрывок. «Мне нужно делать обложку, — таков будет предлог. — Мне нужно подготовить аннотацию». Сэм Темпл слышал это не раз. Уолворти подождет. Он, Сэм Темпл, не сомневался, что Уолворти вложил деньги в надежное предприятие. Он налил себе кофе из термоса и взялся за рукопись.

Текста было немного. Только начало, написанное аккуратным, уверенным почерком. Ничего не вычеркнуто, никаких пометок на полях. Явно первый вариант с расчетом на то, что он же станет последним. Он отхлебнул кофе и начал читать. Через час он закончил, абсолютно уверенный в том, что Дрейфус — писатель. В его словах чувствовались злость, недоумение, оскорбленное понимание, и у Сэма не было сомнений, что вся эта энергетика сохранится. Признаться, у него были некоторые сомнения относительно кое-каких аргументов, но он оставит их при себе. Как Дрейфус и хотел, он ничего не будет критиковать, только уверит его, причем искренне, что нарушение хронологии никак не сказывается на последовательности мысли. Он написал Дрейфусу, назвав его Альфредом, несколько строк с похвалами и поощрением. Прежде чем подписаться, он позвонил Мэтью и договорился об ужине, чтобы представить Дрейфусу доказательство: высказанная шепотом просьба услышана. Он подписался «Сэм», тотчас отправил письмо. Затем налил себе еще кофе, закурил, что делал изредка, сигарету и, откинувшись в кресле, с удовольствием затянулся.

И тут зазвонил телефон.

— Это опять мистер Уолворти, — сказала секретарша. — Вы здесь или вас нет?

— Я отвечу, — сказал Сэм.

Не было смысла мариновать беднягу и дальше. Как он и предполагал, издатель беспокоился насчет своего вложения.

— Вы с ним на связи, мистер Темпл? — спросил он.

— Я видел его сегодня утром, — не без ехидства ответил Сэм.

— Как идут дела?

— Он пишет.

— Так… И много он написал? Вы что-нибудь видели?

— Не знаю, сколько он написал, — солгал Сэм. — Нет, я ничего не видел. Думаю, у него пока нет желания мне что-то показывать.

— А вот так не годится! — вскипел Уолворти. — Я имею право посмотреть хотя бы на образчик того, что я приобрел. Я на этом настаиваю, мистер Темпл.

— В договоре нет ничего, мистер Уолворти, — терпеливо объяснил Сэм, — что дает вам право смотреть на работу до ее завершения. Разве что сам мистер Дрейфус этого захочет.

— Но вам-то, его агенту, наверняка интересно знать, как идет работа.

— Признаюсь, интересно, мистер Уолворти, — сказал Сэм, — но опять же — все зависит от желания моего клиента. Я обязан его уважать.

Он чувствовал, как раздражен мистер Уолворти на другом конце провода.

— Что ж, надеюсь, я не совершил ужасной ошибки, — сказал издатель.

— Я нисколько не беспокоюсь, — уверил его Сэм, — и прошу вас тоже не терять веру. — Ему даже стало немного жалко Уолворти. — Даю слово, мистер Уолворти, я постараюсь убедить мистера Дрейфуса показать какой-нибудь отрывок.

— Что ж, тогда доверяю это вам, — сказал мистер Уолворти.

Но Сэм не собирался торопить Дрейфуса. Жесткие сроки будут его только нервировать. В его распоряжении для работы был почти целый день. Но ему нужно было и переключаться. Какое-нибудь развлечение из неутомительных. Через час встреча с Мэтью. Надо спросить, играет ли его брат в шахматы.

Сэм приехал в ресторан заранее, чтобы подготовиться к приходу Мэтью. Он выбрал небольшое бистро неподалеку от Кингз-роуд. Однако, когда Мэтью вошел, Сэм отчетливо расслышал шепот «Дрейфус» с соседних столиков. Лицо Мэтью было известно не меньше, чем лицо его брата. Каждое его прошение, а написал он их немало, разным влиятельным людям фиксировали и фотографировали, и публика смотрела на него с таким же презрением, как на его брата. Вообще, показываться на людях уже было смелостью с его стороны, а тот, кого видели в его компании, тем более за приятной беседой, становился запятнанным опосредованно. Но Сэма это не остановило. Он нисколько не скрывал, что отношения у них дружеские. Он с радостью пожал Мэтью руку, а когда тот усаживался, похлопал его по плечу. И перед тем, как сел сам, с вызовом посмотрел на остальных посетителей. По официанту не было понятно, узнал ли он Мэтью, они быстро все заказали, чтобы поскорее погрузиться в беседу. Сэм отчитался о последнем посещении тюрьмы, но о рукописи не упомянул. Когда им принесли еду, они замолчали. Не хотели, чтобы их подслушивали.

Наконец Мэтью заговорил.

— Вам ведь известно о моих неприятностях, — сказал он.

— В самых общих чертах, — кивнул Сэм. — Мне Люси говорила.

— Если позволите, я вам расскажу. Разумеется, это должно остаться между нами.

— Можете мне доверять, — ответил Сэм, — как, думаю, доверяет мне ваш брат.

Мэтью огляделся по сторонам. Говорил он шепотом, опасаясь, что его услышат посторонние.

— Фамилию сменила не только Сьюзен. Мои дети, Адам и Зак, тоже. Это само по себе плохо. Но есть кое-что похуже.

Сэм видел, как расстроен его собеседник, но даже представить не мог, что хуже предательства жены.

— Мне очень стыдно об этом говорить, — продолжал Мэтью. — Я Люси и то не сказал. Это разобьет ей сердце.

— Вы уверены, что стоит рассказывать это мне?

— Мне нужно с кем-то поделиться, — сказал Мэтью. — Вы единственный, кому я могу доверять. Помочь вы ничем не сможете, но мне будет легче, если я кому-то откроюсь.

— Я весь внимание, — сказал Сэм.

Мэтью отложил нож и вилку, подался к Сэму.

— Дело в том, что Сьюзен действительно убеждена в виновности Альфреда. Она сама мне так сказала, — прошептал он, и Сэм заметил, что краска стыда залила его лицо. — Она в этом убеждена. Как она могла хотя бы представить себе, что Альфред способен на такое злодейство!

Голос его дрожал. Сэм не знал, что сказать. Он хотел бы встретиться с этой женщиной и как следует ее отчитать. Даже если она верила, что ее деверь виновен, ей следовало его поддерживать. Но он все равно не смог бы ее переубедить. У него, как и у Мэтью, не было доказательств того, что Альфред непричастен к этому преступлению. Он просто не мог поверить в его вину и знал, что многие думают так же.

— Искренне вам сочувствую, — сказал он и, помолчав, спросил: — А вы пытались с ней поговорить?

— Разговора у нас не получится, — сказал Мэтью. — Мы вообще не общаемся. В нашем доме царит тишина, мистер Темпл. Даже дети смотрят на меня с подозрением, словно согласны с вердиктом, который вынесла их мать. Я не знаю, что делать, — сказал он растерянно. — Я не могу от нее уйти. Это будет поводом для сплетен. И она не может меня оставить по той же причине.

Он словно говорил сам с собой, взвешивал за и против, пытался сделать выбор, хотя понимал, что никакого выбора у него нет. Сэм выдержал паузу и сказал:

— Вы ничего не можете поделать. Ничего.

Мэтью взглянул на него.

— Я поделился с вами, и мне стало полегче, — сказал он. И добавил, подумав: — Альфред так ее любит. Он ее очень ценит.

— Пусть и продолжает ее ценить, — сказал Сэм. Еще одна пауза. — А что дети? Как у них в школе?

— У них же теперь другая фамилия. Они к ней даже привыкли. Все время учатся произносить ее вслух, словно нарочно хотят меня помучить, и я чувствую, что они меня предали.

Он снова покраснел.

— Кажется, Сьюзен подыскала другую школу. За рекой. Сочинит какую-нибудь историю.

— Она рискует, — сказал Сэм.

— Это она понимает. По-моему, ей даже хочется, чтобы все узнали, что она сменила фамилию. Тогда она сможет открыто уйти от меня и забрать детей. Альфред прочтет об этом в газетах, и это его доконает.

Бедняга Мэтью был на грани, и Сэм опасался за него.

— Вы должны быть сильным, ради вашего брата, — сказал он.

Это была банальная фраза, но он не знал, как утешить Мэтью. Ему хотелось убить Сьюзен — за все те мучения, которые она доставляла. И вдруг его осенило:

— А может, вам стоит уехать на время? У меня есть домик в Суррее. Там сейчас никого нет. Моя семья на этой неделе в Лондоне. Там тихо и спокойно. Вы сможете хоть немного передохнуть от своих проблем. Погуляете, послушаете музыку, почитаете. Я уверен, вам это поможет. Пойдемте ко мне в контору. Я дам вам ключи и запишу адрес.

Мэтью улыбнулся.

— А вы ведь тоже рискуете, — сказал он. — Сдаете свой дом Дрейфусу.

— Об этом никто не узнает, — ответил Сэм.

— Почему вы нам помогаете? — спросил Мэтью.

— Потому что верю, что ваш брат невиновен.

Когда они выходили из ресторана, кто-то опять прошептал: «Дрейфус!», но на сей раз Мэтью не стал отмалчиваться.

— Да, — сказал он, обращаясь ко всем, — я — Мэтью Дрейфус, и мой брат невиновен.

Когда я окончил колледж, мне предложили место в гимназии в Бристоле. Родители мной гордились. Я ведь пошел по их стопам. Мэтью, получив диплом, остался в Манчестере, стал работать инженером в одной крупной компании. Но мы по-прежнему встречались на Рождество и на Пасху в нашем старом доме при школе.

В Бристоле мне было не так уж хорошо. Репутация у школы была отличная, заслуженная, но ее директор был отъявленным мерзавцем. Человек малообразованный, хотя и имевший различные дипломы, он часто прибегал к физическому насилию — прикрываясь тем, что якобы «мне это еще больнее, чем вам», но испытывал при этом садистское удовольствие. Не будет преувеличением сказать, что я его ненавидел. Каждое утро после общего собрания я шел мимо очереди из перепуганных мальчишек, в основном младшеклассников (директор предпочитал самых юных), ждавших своей порции наказаний, от которых «мне еще больнее» и т. д. Иногда я ждал вместе с ними. Я ничего не говорил, но надеялся, что они почувствуют мою поддержку. А потом я слышал из-за двери рыдания, и, что бы ни утверждал директор, это были не его боль и не его слезы. Все время, пока я работал там, мне удавалось его избегать, и встречались мы только на педсоветах. Потом, к счастью (да простит меня Господь), он скончался. Ему было слегка за пятьдесят, но жалко мне его не было. Злой он был человек, и детям без него жилось куда лучше. На его похороны я шел с радостью.

Временно исполняющим обязанности директора стал его заместитель, человек предпенсионного возраста. Я к тому времени уже возглавлял английскую кафедру, и когда через полгода был официально объявлен конкурс на должность директора, я решил, что у меня есть некоторые шансы занять место покойного грешника. Но мне в ту пору было всего тридцать лет, и хотя я подозревал, что моя относительная молодость может оказаться помехой, я все-таки подал заявление. Об этом я сообщил в учительской, но на это никто не отозвался. Никто не пытался меня отговорить или переубедить. И я решил сам эту тему не форсировать. До меня доходили слухи, что есть шесть серьезных претендентов. Но я ждал, когда меня вызовут на собеседование. Ждал напрасно. Меня даже не пригласили поговорить. Кандидатура наконец была выбрана, должность получил человек немногим старше меня. Мне было не по себе, я недоумевал, чувствовал себя униженным. И решил поискать новую работу.

Мэтью устроился работать в Лондоне, и я мечтал перебраться в столицу, быть к нему поближе. В Хаммерсмите требовался заместитель директора, и я немедленно отправил туда заявку. Удача мне сопутствовала, и я, безмерно радуясь, покинул Бристоль безо всякого сожаления, разве что расстался с несколькими друзьями.

Наступило Рождество, время для семейного сбора. Мэтью приехал не один. Ее звали Сьюзен Коэн. Интересное сочетание, подумал я тогда. В нем чувствовалась нерешительность. Фамилия не оставляла сомнений в ее религиозном происхождении[9], а имя было совершенно христианским. Похоже, ее родители вступили на тот же путь, что и мои, но, в отличие от них, до конца не пошли. Сьюзен была красивая девушка, добрая и обаятельная. Они с Мэтью очень подходили друг другу, и я был рад за обоих.

— Пора и тебе остепениться, — подтрунивала надо мной Сьюзен.

Прежде я серьезно не задумывался о браке. Иногда я ходил с какой-нибудь подругой поужинать или в театр. Мне нравилось женское общество, но ни одна не вызывала у меня чувств глубже, чем дружеские. А теперь мне хотелось быть наравне с Мэтью. Я боялся, что, если останусь холостяком, наши отношения перестанут быть такими близкими. Родители тоже меня поддразнивали. Они мечтали, чтобы мы оба остепенились. И с нетерпением ждали внуков.

То Рождество было последним в домике при школе. А в конце учебного года родители вышли на пенсию и купили небольшой коттедж неподалеку. Уговорить их перебраться в Лондон не удалось. Они, хоть и родились в столице, стали настоящими деревенскими жителями. Возможно, причиной было их трагическое детство, но в большие города их совсем не тянуло.

Я снял квартиру в Хаммерсмите, рядом со школой. Мэтью жил довольно близко, в Ноттинг-Хилле. Они с Сьюзен готовились к свадьбе. В ту пору мы часто виделись, и однажды вечером я у них в квартире познакомился с Люси, лучшей подругой Сьюзен. Через несколько недель мы уже были счастливой четверкой. Однажды я решился пригласить Люси на свидание и еще через несколько недель понял, что люблю ее. Я остерегался просить ее руки — боялся отказа. Это она, в високосный 1980 год, сама сделала мне предложение, за что я буду благодарен ей всю жизнь.

Новая школа пришлась мне по вкусу. Я собирался поработать там некоторое время, чтобы набраться административного опыта. Я был честолюбив. Должен в этом со стыдом признаться. Я мечтал стать директором. Но не просто директором. Я хотел управлять лучшей частной школой Англии.

В 1981 году мы с Люси поженились и поселились в большой квартире в Хаммерсмите. Мэтью и Сьюзен тоже поженились и уже ждали первого ребенка. Родители были счастливы на пенсии, у всех Дрейфусов все шло прекрасно. Теперь, вспоминая эти годы, я с трудом верю, что было время в нашей жизни, когда несчастья обходили нас стороной. Этих дней не вернуть, и мне нужно стараться не думать о будущем.

Но я о нем все равно думаю. Ничего не могу с собой поделать. Там, за тюремными стенами, готовятся к апелляции. Но на нее не подать без новых доказательств. Я знаю, Мэтью постоянно собирает подписи под заявлением о судебной ошибке. Бедный Мэтью! Только этим он и занят. Потому что работы у него нет. Вскоре после моего ареста его уволили по сокращению штатов. Я погубил всю свою семью. Нет! Я не должен так думать. Потому что тогда я снова поверю в свою виновность. Это они нас погубили. Те, кто жаждал найти козла отпущения. Нас погубили их зависть и страх. Я к этому непричастен. Меня так и подмывает назвать имя человека, который меня затравил. Устроил на меня погоню, преследовал, а когда я совсем обессилел, загнал меня. Сейчас я закрою глаза и напишу его имя. Эклз. Марк Эклз.

Мне что-то не по себе. Ощущение, будто его имя застряло у меня в глотке. Нужно отдохнуть. Писательство плохо на меня действует. Однако я уже не могу не писать. Интересно, у всех писателей такое бывает? Я про тех, кто пишет исповеди. Только ни один из них не носит имени Дрейфус. Наверняка у каждого из них бывают моменты, когда он чувствует себя Дрейфусом, когда понимает, что к нему были чудовищно несправедливы. Откладывает ли он тогда перо, как это делаю я, думает ли, откуда придет следующая фраза и придет ли вообще? В такие мгновения я вспоминаю Люси и детей. Они помогут мне найти слова, которые следует написать, они подскажут, как это следует написать, потому что без слов у меня нет будущего.

Я писал почти весь день — за исключением короткого перерыва на зарядку. Я даже не взглянул на газету, которую сегодня утром передал мне начальник тюрьмы. Сейчас лягу на койку и прогляжу заголовки. Только заголовки. Так я буду хоть немного в курсе. Читать подробности и комментарии сейчас свыше моих сил.

А теперь начинается история моего краха.

Мое падение было до ужаса внезапным, но увертюра разыгрывалась медленно, можно сказать неспешно, и с коварной вежливостью. Так я все понимаю теперь, задним числом, но тогда я об этом и не подозревал. Тут я должен немедленно заявить, что знаю себя довольно хорошо. Я одновременно застенчив и амбициозен, это просто две стороны одной монеты. Мне нужно признание (а кому оно не нужно?), и порой я чувствую, что не соответствую своему образу, но всячески стараюсь это скрывать. Мне присущи все эти свойства, но я не параноик. Однако в тот миг, когда я переступил порог своей новой школы, учреждения, которое было верхом моих честолюбивых мечтаний, я почувствовал холодок враждебности. Я не мог объяснить, в чем это выражается, но точно знал, что так оно и есть. И источник этой враждебности я обнаружил лишь к концу семестра.

На территории школы был дом директора, там мы и жили, Люси, я и дети. Дети были записаны в местные школы. У Люси никаких особых обязанностей не было, но как жена директора она должна была время от времени принимать гостей, в том числе иностранных ученых, изучавших английскую методику преподавания.

Дом у нас был елизаветинских времен, и дух его тщательно поддерживался. Современные ванные, кухня, центральное отопление были установлены так, чтобы ничего не нарушить. Мы переехали в наше новое жилище незадолго до начала зимнего семестра. Как-то на выходные приехали Мэтью и Сьюзен. Это было счастливое для нас всех время. Я вспоминаю его с радостью и закрываю глаза на те еще невидимые тени, которые омрачат потом и мое будущее, и жизнь моих близких. Теперь эти тени явили себя, они известны с момента моего краха, и мне трудно погружаться в тогдашнюю радость, не ощущая надвигающейся тьмы.

Но перед моим первым семестром никаких теней я еще не замечал и с нетерпением ждал начала своего правления — великодушного, но в меру строгого, которое должно было длиться до выхода в надлежащее время на пенсию.

Семестр начинался в понедельник, и я решил накануне вечером пригласить гостей на коктейль. Днем эшелонами съезжались учителя и ученики. Я в это время сидел в кабинете — не хотел, чтобы решили, что я чей-то приезд приветствую особо. Я стоял у окна, за шторой, наблюдая за вереницей «роллс-ройсов» на подъездной аллее. Шоферы в основном были в форме, и я вздохнул с облегчением, заметив потрепанный «ситроенчик», нагло прибившийся к этой стае. Среди автомобильной роскоши этот убогий драндулет был усладой для глаз. Я нисколько не удивился, увидев, как Фенби, преподаватель музыки, вылезает, столь же потрепанный, из-за руля, тащит столь же потрепанный рюкзак. Он оглядел здание, которого давненько не видел, и, похоже, был удовлетворен, поскольку одобрительно улыбнулся. С ним поздоровалось несколько мальчиков. Один из них предложил поднести рюкзак, от чего Фенби отказался, но потрепал мальчишку по голове — в знак того, что его обходительность оценена.

Люси нервничала, да и я, честно признаться, тоже. Хозяева мы были неопытные. Если кого и приглашали, то только родственников и близких друзей. А уж коктейлей никогда не устраивали. Но бывали на них неоднократно, так что знали, как положено.

Люси превзошла себя. Обеденный стол был уставлен подносами с канапе на любой вкус. Шампанское я решил не подавать — боялся, что это будет выглядеть слишком претенциозно. Но белое и красное вино было наготове. Люси отказалась нанимать кого-нибудь в помощь, настояла, что вино буду разливать я, а она будет разносить закуски. Гости должны были прибыть в шесть тридцать. Было только шесть, а Люси уже расхаживала в волнении по комнате. Я уговорил ее выпить бокал вина, чтобы успокоиться, и я выпил с ней, потому что и сам немного нервничал. Мы чокнулись, она пожелала мне удачи. И вдруг она сказала одну странную вещь. Странную, потому что это было совсем на нее не похоже.

— Почему-то, — сказала она, — я чувствую себя совсем чужой.

Я как-то отшутился, но на самом деле она описала и мои чувства. Но она не стала углубляться, за что я был ей благодарен, и дальше мы сидели и ждали гостей молча.

Собираться начали заранее, почти все пришли одновременно, и к половине седьмого все уже были в сборе. Компания собралась отличная, дружелюбная, теплая, все весело болтали, шутливо желали мне успехов на новом месте. Многие лица я запомнил по собранию за преподавательским столом, на котором я и проходил собеседование. Но мне нужно было соединить лица с именами, запомнить, кого как зовут, кто какой предмет преподает. Фенби со стареньким «ситроеном» — музыка, это я не забыл, Смит, вспомнил я, географ, а Тернер — что-то из естественных наук. Мы с Люси обходили гостей, знакомились со всеми. После вечеринки, с глазу на глаз, мы, наверное, могли бы устроить перекличку. Я заметил, что Эклз, возглавлявший кафедру истории, стоял поодаль от остальных. Казалось, он смотрит на происходящее с некоторым презрением. По своему великодушию я решил, что он держится отчужденно из застенчивости, но, узнав его за несколько недель получше, я понял, что это именно презрение, проистекавшее из чувства собственного превосходства. Но тогда, на вечеринке, я подошел побеседовать с ним, рассчитывая преодолеть его застенчивость. Он был вежлив, но к беседе расположен не был. Я сказал, что очень хочу посетить один из его уроков — так я собирался знакомиться со всеми преподавателями. Он взглянул на меня с ужасом.

— Я знаю, что прежде здесь такое не практиковалось, — сказал я, — но мне хочется получше узнать, как и чему здесь учат. Я не собираюсь ограничиваться только административной работой.

Я почувствовал его враждебность, мне стало неприятно, и я отошел, оставив его наедине с его надменностью. Позже Фенби, который стал моим близким другом, рассказывал: Марк Эклз был убежден, что директором назначат его, чем и объяснялась враждебность к чужаку, захватившему его место. «Придется ему с этим смириться, — сказал тогда Фенби. — У него есть кучка фанатов, такие „групи“. Человек десять. Они ходят к нему пить чай. Похоже, они его обожают. Но я бы не стал из-за этого беспокоиться, — продолжал Фенби. — Ко мне тоже ходят ученики, только фанатов у меня не так много. Иногда приходит какой-нибудь юный музыкант, мы играем вместе сонаты или еще что. Ничего предосудительного, — усмехнулся он. — Боюсь, сэр Альфред, вы скоро убедитесь, что наша школа до тоски добродетельна».

Милый добрый Фенби, как он ошибался. Но он остался моим другом. Одним из немногих. Он меня не навещает, но время от времени пишет. Держит в курсе музыкальной жизни, описывает оперы и концерты, на которых побывал, но о школе даже не упоминает. Он понимает, как мне было бы больно.

Но я снова отвлекся. Пора вернуться к вечеринке и к тем безмятежным дням. Люси оживленно беседовала с биологом, имя которого я успел позабыть. Поэтому я продолжал обход один, не забывая наполнять бокалы гостей. Все чувствовали себя как дома. Естественно, ведь этот дом они знали лучше, чем я. Мой предшественник часто устраивал коктейли, и я на какой-то миг почувствовал себя там посторонним, словно я тоже был гостем. Расхаживая по комнате, я слышал обрывки разговоров о летних поездках. На одном из кругов я путешествовал от Барбадоса до Кейптауна, потом меня занесло в Париж и Неаполь, откуда я отправился в деревушку в Котсволде, где у доктора Рейнольдса, заместителя директора, был домик. Тут я остановился, подлил вина Брауну и выслушал несколько его рыбацких баек о сорвавшейся в последний момент рыбе.

Когда первые гости засобирались домой, я взглянул на часы. Было всего девять вечера. Как мне показалось, прием удался. Остальные гости тоже вскоре ушли, и мы с Люси, убирая посуду, перечислили всех — по именам и по предметам. На следующее утро, к началу семестра, я знал весь педагогический состав.

Когда я заканчивал завтрак, ко мне постучался доктор Рейнольдс. Я еще не очень хорошо ориентировался в здании. Знал, где мой кабинет, но не совсем понимал, как туда попасть. Равно как и в зал собраний, где мне предстояло появиться в девять часов, чтобы поприветствовать учеников, старых и новых, и ознакомиться со школьным гимном. Я нервничал. Твердил себе, что много лет ходил на подобные собрания, что наговорил речей на много часов, знаю все о противостоянии мужчин и мальчиков. Да еще у меня есть титул — для пущей уверенности. Однако у меня тряслись поджилки. Меня вели по коридорам и просторным залам, где все было пропитано историей, историей, которая ко мне не имела никакого отношения. Я шел мимо бронзовых статуй святых, мимо старинных портретов основателей школы, чувствовал себя, как сказала Люси, чужим и не без стыда думал о своих дедушках и бабушках. Из-за всего этого у меня и тряслись поджилки.

А может, это мне теперь кажется, что поджилки тряслись? Или я действительно с трепетом шел по коридорам, овеянным традицией, которую я наблюдал лишь издали? Точно не скажу. Нынешний Дрейфус, лишенный титула, очень отличается от тогдашнего сэра Дрейфуса. Мое заточение парадоксальным образом стало своего рода освобождением, оно помогло мне выпутаться из клубка лжи, в которой я жил, из тех недоговорок, к которым я прибегал, чтобы забыть о своем происхождении. Потому что мои корни тогда мне только мешали, они были препятствием на моем пути вперед. Теперь я понимаю, насколько бесполезными были эти увертки. Итак, не знаю, в реальности ли или так мне помнилось, но я дрожал.

Доктор Рейнольдс шел впереди, и я был благодарен ему за то, что он не знакомит меня с краткими биографиями моих предшественников, чьи портреты висели на обшитыми деревянными панелями стенах. Он оставил меня в моем кабинете, пообещав вернуться около девяти и проводить меня в главный зал. Я был только рад побыть немного в одиночестве. Я набрал добавочный своего дома. Мне было нужно поговорить с Люси. Мне особенно нечего было ей сказать. Просто хотелось услышать ее голос. Просто хотелось закрепиться в знакомой мне реальности — ведь сейчас вокруг меня была терра инкогнита. Она рассказала мне, что обнаружила в встроенном шкафу потайной ящик. Событие пустяковое, но она специально об этом заговорила, чтобы отвлечь, понимала, что я наверняка волнуюсь перед выступлением.

— Увидимся за обедом, — сказал я.

И она прошептала:

— Альфред, я знаю, все будет хорошо.

Я взглянул на часы. Было уже почти девять. Доктор Рейнольдс постучал и спросил из-за двери:

— Сэр Альфред, вы готовы?

Я был благодарен за то, что он упомянул мой титул. Это всегда повышало мою уверенность в себе. Я вышел из кабинета и отправился с ним вместе в зал собраний.

Мы зашли через заднюю дверь. Думаю, собралось шестьсот мальчиков или около того, и ни один не повернул голову, не посмотрел на меня. Несколько ступенек вели к возвышению, где были стол и сбоку от него кафедра. За нее уже зашел школьный капеллан. Я встал за столом, доктор Рейнольдс со мной рядом.

Капеллан выбрал стих из Исайи. «И перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы»[12]. Я ожидал отрывка из Нового Завета, учитывая церковные корни школы, и подумал: уж не указывает ли таким образом капеллан на меня, а значит, меня так быстро раскусили. Но я подавил свою тревогу. Он говорил о том, сколько сейчас на Земле агрессии, как нужно искать мира. Проповедь его была чудесная, короткая и добрая. И тут настала моя очередь. Я поднялся — стояла оглушительная тишина, наполненная ожиданием. Я представился, ни словом не упомянул о своих корнях, рассказал только, кем и в каких школах я работал. Изредка я шутил, но не перебарщивал: потому что начальство должно соответствовать своему месту; некогда мне повстречался слишком компанейский пастор, и мне было трудно и неловко с ним общаться. Говорил я минут десять, а сев на место, увидел, что мистер Фенби направился к пианино. Настало время гимнов, исполняли «Быть паломником» Баньяна[13], какое облегчение — имени Иисуса там не упоминалось. И я с воодушевлением присоединился к хору. Затем мальчики сидя выслушали различные объявления доктора Рейнольдса, а потом встали снова — уже для школьного гимна. Мистер Фенби прорепетировал его со мной накануне вечером, и я распевал его как заправский ветеран. После собрания я решил, что справился вполне неплохо, и был рад, когда доктор Рейнольдс сердечно пожал мне руку. Я вернулся к себе в кабинет, но Люси звонить не стал. Ее я должен был увидеть во время своего следующего Ватерлоо — за обедом.

Утро я провел, знакомясь со школьными порядками и разбираясь с бумагами, присланными мне на рассмотрение. Доктор Рейнольдс зашел за мной в одиннадцать и повел меня на кофе — начался утренний перерыв — в комнату старших преподавателей. Он меня предупредил, что мое присутствие необязательно и мой предшественник пил кофе у себя в кабинете. Но я выразил желание присоединиться к сотрудникам, по крайней мере в первый день.

Когда я вошел, в комнате воцарилась тишина. Я решил, что нужно извиниться за свое появление и пообещать, что в привычку это у меня не войдет, но в первый день мне захотелось познакомиться со здешними обычаями. Меня поприветствовали, принесли мне кофе, и мы расселись в креслах у ярко пылающего камина.

Разговор шел о статье из утреннего номера «Таймс». В парламент поступило предложение считать отрицание Холокоста противозаконным. И снова, как с цитатой из Исайи, я подумал: не иначе как эту тему подняли из-за меня, но отогнал от себя эту мысль, потому что так можно было и в паранойю впасть. Мистер Фенби заявил, что он против. Да, отрицать Холокост позорно, но подобный запрет противоречит принципу свободы слова. Смит с кафедры географии с ним согласился. Браун с кафедры химии поддерживал это предложение, цитировал книги одного так называемого историка, рьяного отрицателя Холокоста, и говорил, что эти книги следует сжечь. Я молча с ним соглашался, однако у идеи насчет костров из книг был мерзкий привкус прежних времен, подобное было и в моем детстве.

Тогда высказался и Эклз.

— Я считаю, что отрицание Холокоста — это чудовищно. Имеется столько свидетельств. И столько доказательств. Боже правый, шесть миллионов! Ужас!

Я наблюдал за ним, пока он говорил, но он этого не заметил. Назвав цифру, он — я готов был в этом поклясться — подмигнул. Да, подмигнул. У меня сердце зашлось. Я так ужаснулся этому подмигиванию, что не успел понять, кому оно предназначалось. Могло — любому из присутствовавших.

Я допил кофе и вернулся к себе в кабинет. Мне свело живот, меня мутило. Теперь я уверен, что это оскорбительное подмигивание обозначило начало моего краха. Но тогда меня огорчало прежде всего то, что этот человек преподает историю, более того, возглавляет кафедру. Я бы вызвал его к себе, но формально мне не в чем было его обвинить. Допустим, я возмутился бы тем, что он подмигнул, но он ответил бы, что у него нервный тик, и я бы выглядел круглым дураком, пошли бы разговоры, что я параноик. Я понимал, что поделать ничего не могу, остается разве что все время быть с ним начеку. Я твердо решил, что первым делом посещу его урок по истории двадцатого века. Но сначала выжду и буду прислушиваться ко всему, что он говорит. Чтобы отвлечься, я снова занялся бумагами, но из головы никак не шло его подмигивание. До сих пор эта издевка является мне в кошмарных снах.

Я изучал учебный план, и тут зазвонил церковный колокол. И снова у моей двери появился доктор Рейнольдс. Аппетита у меня не было, но мне не терпелось увидеть Люси, которая по традиции должна была обедать за директорским столом. Я открыл дверь: рядом с доктором Рейнольдсом стояла Люси. В первый день он взял себе за труд за ней зайти. Мы вместе отправились в столовую. Снова дубовые панели на стенах, снова портреты. И кое-что еще. Списки погибших, которые начинались с Крымской войны, с тех времен, когда мои предки бежали из Одессы. Я взял Люси за руку, но при входе в столовую нас разъединили. Мальчики уже собрались, и, когда мы вошли, они дружно встали, а сели снова, только когда расселись мы.

Преподавательский стол стоял на возвышении, за ним сидели главы кафедр, несколько воспитателей и староста школы. Посуда и приборы у нас были более изысканные, но меню то же самое. После того подмигивания за кофе я был не в настроении беседовать, поэтому сам разговоров не заводил. Я посмотрел через стол на старосту: он, как и я, молчал. Я улыбнулся ему.

— Я здесь новенький, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Я тоже когда-то был новеньким, — сказал он. — Тыщу лет назад.

— Так все плохо?

— Да нет. Мне будет грустно расставаться со школой. Буду скучать по пудингу с патокой.

Я спросил, чем он собирается заняться. Он ответил, что рассчитывает поступить в Оксфорд, на юридический. У него отец судья, объяснил он.

Я знал, что его фамилия Стенсон. И, разумеется, слышал о его отце, строгом судье с правыми взглядами. Он ясно дал понять, что ратует за возвращение смертной казни. Я таких людей сторонюсь, но о сыне рано было судить — я надеялся, что он выберет не такой жесткий курс. Стенсон мне понравился.

— Заходите ко мне в любое время, — сказал я.

Его, похоже, мое предложение удивило. Видимо, у директоров этой школы не было принято запросто общаться с учениками. Я решил этот обычай переменить. Мне не хотелось быть лишь номинальной фигурой. И я надеялся, что мне удалось наладить с ним контакт. А он уж расскажет всей школе, что новый директор готов общаться.

После обеда я собрал у себя в кабинете старших воспитателей и обсудил с ними их отчеты. Рабочий день у меня выдался долгий, и я был рад наконец вернуться в наш дом. Странно, но я чувствовал себя вымотанным. Люси назвала это эмоциональной усталостью. Наверное, она была права, потому что меня все время преследовали воспоминания об этом подмигивании.

Следующие несколько недель я следовал распорядку, который сам себе и разработал. Я все время посматривал на мистера Эклза, прислушивался к нему. Приходил без предупреждения на его уроки — методика преподавания у него была великолепная. То же можно было сказать и про остальных учителей, разве что преподаватели английского были более приземленными, они явно уступали своим коллегам из Хаммерсмита. Поскольку я был неравнодушен к поэзии, я ввел в том семестре одно-единственное новшество. Я назначил «главного поэта школы». Задачей его было наладить контакт с любым мальчиком, который открыто или тайно (случай более частый) пробовал свои силы в поэзии. Слишком больших надежд на то, что его призывы будут услышаны, я не возлагал. Но Ричард Уортинг — так его звали — был настроен оптимистично. И действительно, через несколько недель на удивление много будущих Байронов и Диланов уже стучались в его дверь. Однажды я пригласил его за свой стол, но ему было явно неуютно в столь чопорной компании. Он предпочитал обедать с учениками.

Мое присутствие на утренней молитве было необязательным, но время от времени я на нее приходил — лишь для того, чтобы оправдать свои еженедельные посещения еврейских молитвенных собраний. Важно было показать, что у меня интересы разносторонние. В школе было совсем немного учеников-евреев, десятка два, не больше, но я подозреваю, имелось немало и тех, кто, как и я, скрывал свое еврейство и выбрал христианскую общину. Школа раз в неделю приглашала раввина из синагоги в соседнем городке. Приближалось время, когда в еврейском календаре праздник следует за праздником: собственно Новый год, затем Судный день, потом Симхат Тора, когда заканчивается годичный цикл чтения Торы и начинается новый. Так что в темах для коротких проповедей у раввина недостатка не было. Мне нравились эти еженедельные собрания. Атмосфера там была непринужденная, и мне не надо было бормотать под нос запретное имя. И хотя песен, которые они пели, я прежде не знал, они казались мне на удивление знакомыми, и через несколько недель я выучил их наизусть.

Семестр прошел быстро, в последний день мы с Люси перед Рождеством позвали на обед почти всех преподавателей. Все рассказывали о планах на праздники. Фенби собирался принять участие в музыкальном фестивале в Дартингтоне, доктор Рейнольдс хотел пожить в своей лондонской квартирке, Тернер, физик, ехал кататься на лыжах, а Браун с кафедры химии отправлялся в Сан-Франциско, но зачем — не рассказывал. Наш поэт Ричард намеревался ходить с вечеринки на вечеринку в поисках подходящей подружки. Эклз признался, что едет в Марсель, место, на мой взгляд, не самое рождественское, но он уверял, что у него там друзья. Что до меня, то я возвращался в свою родную деревню отмечать первое Рождество без родителей.

Мы с Мэтью были исполнены решимости устроить настоящий праздник, хотя бы ради детей. Я очень горевал по родителям, вдобавок мне все меньше хотелось праздновать рождение пророка, чье имя я даже не мог произнести. Дня меня каникулы были передышкой от той полулжи, в которой я жил. Поэтому я сосредоточился на ритуалах — на свечах, елке, подарках, венке из остролиста на двери, индейке, пудинге, потому что ничто из этого не имело отношения к Тому, в чье поруганное имя мои дедушки и бабушки отправились в печи. Мы каждый день ходили на могилы родителей, приносили цветы и плакали. Мы ходили в гости к их соседям, снова встретились со старыми школьными друзьями, наши дети играли с их детьми. Это был праздник памяти, и благодаря этой памяти он стал торжеством.

В последний вечер я пошел на кладбище один. Я присел на корточки у родительских могил — преклонять колени было не в моем характере — и рассказал им все о своей новой школе. Рассказал, как я счастлив, поблагодарил их за их наставления. Я открыл им свою душу, ту ее часть, которую можно было открыть. Но о том, как подмигнул Эклз, не сказал.

— Его дети растут без него, — сказал Мэтью. — Все это так несправедливо.

Сэм и Мэтью сидели в кафе на берегу реки.

— Насчет апелляции какие-нибудь новости есть? — спросил Сэм.

— Я не хочу апелляции, — сказал Мэтью твердо. — Не хочу, чтобы просто сократили срок. Милосердие нам не нужно. Это подразумевает его виновность. Я хочу пересмотра дела. На меньшее я не согласен.

Как он изменился, подумал Сэм. Стал решительнее. Совсем недавно был пехотинцем, которому нужна подмога, а теперь — отважный крестоносец.

— Я нашел адвоката, — сказал он, и Мэтью заметил, как блеснули, вроде бы совсем некстати, его глаза. — Это женщина, — продолжал Мэтью. — Ребекка Моррис. Она молода, опыта у нее немного, но она горит желанием защищать Альфреда. У нее есть все материалы, и она подробно, слово за словом, их изучает. Она уже обнаружила недочеты и несоответствия в показаниях.

— Альфред об этом знает? — спросил Сэм.

— Нет, пока что нет. И я не хочу, чтобы он знал. Не стоит заранее вселять в него надежду.

— Как Сьюзен? — спросил, помолчав, Сэм. — Вы так и живете порознь?

— Я уже довольно давно ее не видел, — сказал Мэтью. — С детьми я встречаюсь, но, когда я за ними захожу, она куда-то исчезает. Я все еще живу у Люси. Как продвигается книга?

— Хорошо, — ответил Сэм, — но медленно. Вспоминать бывает тяжело, особенно таким правдивым людям, как Альфред. Сейчас он описывает те события, которые привели к катастрофе. Это наверняка непросто. Но он держится. Я видел его на прошлой неделе. Принес ему плеер и несколько кассет. По-моему, ему было приятно.

— Люси разрешили свидание на следующей неделе, — сказал Мэтью. — Я привел к ней Ребекку познакомиться, и она очень приободрилась. Мы должны надеяться, должны. — И с тоской добавил: — Что еще нам остается….

— Только надежда, — сказал Сэм. — Ее нам терять нельзя.

Они немного помолчали. А потом Сэм спросил:

— Не мог бы я встретиться с Сьюзен? Поговорить с ней?

— Не можете, — ответил Мэтью. — А если бы и могли, я бы этого не хотел. Между нами все кончено. После предательства обратного пути нет. Удар уже нанесен. Надеюсь только, что когда-нибудь она об этом пожалеет.

— Обязательно пожалеет, — сказал Сэм. И заговорил о том, почему ему понадобилось встретиться с Мэтью. — Альфред когда-нибудь рассказывал вам о мистере Эклзе? Он преподавал историю в той школе.

— Нет, — сказал Мэтью, — ничего такого не помню. А почему вы спрашиваете?

— Мне кажется, Альфред считает его врагом. Вы бы попросили Ребекку внимательно изучить его показания.

Сэм прочитал последний отрывок из исповеди Дрейфуса и с тех пор только и думал о том, как Эклз тогда подмигнул. У него тоже было такое чувство, что в этом ключ к разгадке тайны.

Расставаясь, они договорились, что скоро непременно встретятся опять. Когда Мэтью уходил, Сэм смотрел ему вслед. И, глядя на его прямую спину, думал о том, как ссутулился от отчаяния его брат.

Мой первый год в школе прошел без особых проблем. Разве что меня настораживало количество различных группировок. В моей педагогической работе группировки всегда меня настораживали. Я их не поощрял, так как эти закрытые сообщества всегда тяготеют к избранности и нетерпимости. Относительно просто разбить группу мальчишек, которые постоянно общались друг с другом: достаточно обратить их внимание на то, чем занимаются другие группы. Но когда группу возглавляет учитель, это куда опаснее. А ученики из клики мистера Эклза напоминали мне заговорщиков. Его фанаты вели себя как его верные последователи, вечно ходили к нему пить чай, прогуливались с ним после занятий и даже ходили с ним в театр, походы куда он, с моего разрешения, организовывал. Я ничего не мог с этим поделать. Своими опасениями я поделился с Фенби, но тот только отмахнулся.

— Сколько я помню, — сказал он, — у Эклза всегда так. А я тут уже двадцать лет. У него всегда какие-нибудь поклонники. Ничего предосудительного в этом нет.

Мне оставалось только надеяться, что он прав. Да, у меня не шло из головы то, как он год назад кому-то подмигнул, эта сцена так и стояла у меня перед глазами, не исключено, что именно поэтому я с подозрением относился ко всему, что делал Эклз.

В каникулы в середине весеннего семестра он обычно возил группу учеников в одно и то же место в Австрии, кататься на лыжах. И снова он не нуждался в моем разрешении. Ученики, записавшиеся на эту поездку, были все те же, с дюжину имен, но в тот год поступила заявка от мальчика, которого я не считал членом этой клики. Звали его Джордж Тилбери.

Вряд ли мне нужно объяснять, кто это. Потому что имя Джорджа стало известно, как и мое, всему миру, но в отличие от моего, ставшего бесславным, к нему не пристали никакие ярлыки. Оно осталось таким же, каким было дано при крещении, и когда я его пишу, меня захлестывают сострадание и ярость.

Отцом Джорджа был член кабинета министров, сэр Генри Тилбери. Я видел его однажды, на торжественном собрании в конце учебного года, это был видный мужчина, с доставшимся по наследству титулом. Умеренно правых взглядов, преданный монархист, но в то же время одобрявший Европейский Союз. На мой взгляд, он был олицетворением лучших качеств истинного англичанина, был патриотом, склонным к толерантности. И Джордж был точно такой же. Лучшим его другом был еврейский мальчик, Дэвид Соломон, сын хирурга-ортопеда.

Мне Джордж нравился. Он не был блестящим учеником, но отличался прилежанием, и были в нем качества, увы, в основном школьникам не присущие — чувство юмора и, порой, склонность к шалостям. Я никогда не причислял Джорджа к последователям Эклза, равно как и сам Эклз, поэтому он и пришел ко мне обсудить просьбу Джорджа. Эклз сказал, что, если включить Джорджа, получится тринадцать человек, и хотя он не суеверен, мальчикам это число может не понравиться. Я такую вероятность отмел сразу. У меня возникло подозрение, что суеверие — всего лишь отговорка и он сам не хочет включать Джорджа в группу, поэтому я настоял на этом. Я искренне надеялся, что оказываю юному Джорджу услугу.

— Возможно, вы и правы, сэр Альфред, — сказал Эклз.

Не знаю почему, но в том, как мой титул произносили такие, как Эклз, мне слышалось что-то слегка оскорбительное.

Итак, в каникулы они уехали, и я с нетерпением ждал возвращения Джорджа. Мы с Люси взяли детей и отправились на неделю в деревню. Мэтью с нами не поехал. У его детей каникулы были в другое время. Поэтому я пригласил провести с нами несколько дней нашего «главного поэта школы». Ричард так и не обзавелся постоянной девушкой, и перспектива новых лугов и пастбищ его крайне воодушевила. У меня не было особых надежд на то, что поэт будет востребован в нашей деревушке. Ее жители с подозрением относились к любым деятелям искусства, но отговаривать его я не хотел.

Прошло меньше года со смерти моих родителей. Я постепенно привыкал к своему сиротству, но боль от утраты не уходила. Их могилы были уставлены цветами даже в наше отсутствие, что доказывало, как их уважали в этой маленькой общине. И нас там всегда привечали — будто им сохранение этих связей было важно не меньше, чем нам. Ричарда тоже приглашали на чай и на ужин, даже предложили ему устроить поэтический вечер в тамошнем зале собраний. К моему удивлению, он согласился, и я беспокоился, хорошо ли его примут. Я думал, народу соберется немного, отнесутся к нему с недоверием, но собрался полный зал, публика была воодушевлена. Ричард по такому случаю надел чистые джинсы и розовую рубашку с шейным платком в цветочек. Он вышел на сцену и не успел открыть рот, как раздались аплодисменты; весь следующий час публика сидела и молча внимала его завораживающим стихам. Когда же он закончил, раздались разочарованные возгласы — зрители хотели продолжения. А когда они отбили ладони, то вместо аплодисментов топали ногами. По-моему, все девушки и женщины в зале и даже несколько мужчин чуть ли в него не влюбились, так что мы с Люси удалились, оставив его в шквале оваций. Я был уверен, что больше ему не придется ездить в поисках постоянной привязанности — он найдет ее у нас в деревне.

На тех каникулах я часто думал о Джордже, мне очень хотелось, чтобы он провел время с удовольствием. Но порой я боялся, что вернусь в школу и окажется, что я совершил ошибку. Однако, едва увидев Джорджа, я понял, что у него все хорошо. Как-то раз я пригласил на обед за свой стол его и его друга Дэвида Соломона. Я спросил его о поездке, он сказал, что это были лучшие его каникулы и что он непременно поедет туда снова на следующий год.

Я заметил, что после каникул он тоже стал ходить на чай к Эклзу. Я видел, как он шагает со всей группой по полям во время прогулок после уроков. И мне показалось, что к концу года Джордж Тилбери окончательно попался на крючок к Эклзу. Мне эта привязанность совсем не нравилась, но еще неприятнее было заметить, что он перестал дружить с Дэвидом Соломоном. Вряд ли они поссорились, но прежней близости не было и в помине, и меня это почему-то серьезно заботило. Видно было, что Джордж Тилбери в корне переменился и поэтому, увы, потерял чувство юмора. Мне очень хотелось с ним поговорить, но у меня не было никаких причин вызвать его к себе в кабинет. Ко мне постоянно заходил кто-нибудь из учеников, но я никого не приглашал специально. Если не имелось на то серьезных причин, я никого не уговаривал — это не в моем обычае. А с Джорджем причин не было. До летнего семестра, когда из отчета воспитателя я понял, что у него вдруг существенно упала успеваемость. Я вызвал Джорджа к себе и спросил, чем он это объясняет.

— Я стараюсь как могу, сэр, — сказал он.

В его голосе слышалась дерзость, совсем не свойственная прежнему Джорджу.

— Вы способны на большее, — сказал я.

— Это мой максимум, сэр, — ответил он, мол, ничего другого предложить не могу.

И тут я рассердился.

— На следующий год вам сдавать экзамены на аттестат, а при таких показателях на университет рассчитывать не приходится. Ваш отец очень расстроится.

Мне самому было противно, что я прибегаю к таким аргументам. Это свидетельствовало о моей же слабости. Джордж ничего не ответил. Просто презрительно смотрел на меня. Я уставился на него. А потом спросил:

— Джордж, вас что-то беспокоит?

— Ничего, сэр. Совершенно ничего.

Его тон изменился. Он снова стал маленьким мальчиком, и я понял: сколько бы он это ни отрицал, что-то его тревожит.

— Вы же понимаете, вы всегда можете прийти поговорить со мной.

— Благодарю вас, сэр.

Он сделал шаг назад — ему явно хотелось поскорее сбежать. Мне показалось, что за дверью моего кабинета он расплачется.

— В любое время, — продолжал я. — Помните об этом. Можете идти, — к его радости, сказал я.

— Благодарю вас, — пробормотал он и вышел.

Потом я побеседовал с его воспитателем. Тот тоже заметил, что мальчик ходит угрюмый, но иногда вдруг ведет себя дерзко. Он пообещал присмотреть за ним.

Джордж не шел у меня из головы, и скоро его образ стал преследовать меня по ночам — вместе с подмигивающим Эклзом.

Незадолго до начала летнего семестра в дверь моего кабинета робко постучали — так робко, что я сразу понял: это кто-то из учеников. Я не стал говорить «входите», как сказал бы любому учителю. Я подошел и открыл дверь сам, чтобы придать чуть больше уверенности тому, кто за ней стоял. Там оказался Джеймс Тернкасл, и я даже предположить не мог, что ему от меня понадобилось. Джеймс был блестящим учеником, одним из лучших в школе. Я мало что о нем знал, кроме того, что он выученик Эклза. Его отец был дипломатом где-то на Ближнем Востоке, но родителей его я никогда не видел. Джеймс хоть и входил в группу при Эклзе, мне он всегда казался скорее одиночкой. Он был красивый мальчик, выглядел немного старше своих лет. Он собирался сдавать обязательные экзамены на аттестат. В то лето по всем параметрам его академической подготовки хватило бы для поступления в университет. Я предложил ему сесть. Усевшись, он заерзал на стуле.

— Не спешите, — сказал я, поняв, что ему трудно высказать свою просьбу. — Чем я могу помочь?

— Я хочу пропустить год. После обязательных экзаменов на аттестат, — выпалил он. Сказал он это так быстро, будто хотел поскорее покончить с этим делом.

Его просьба меня удивила.

— Почему вдруг? — не мог не спросить я.

— Я хочу сделать перерыв перед тем, как сдавать на аттестат о полном образовании.

— На этом этапе обычно перерывов не делают, — сказал я. — А вот после экзаменов о полном образовании часто пропускают год и уже потом идут в университет. Сейчас не самое удачное время делать перерыв в занятиях.

Он не ответил, и я понял, что надо расспросить его поподробнее.

— А что вы собираетесь делать в свободный год?

— Друзья в Вене пригласили меня пожить у них. Я познакомился с ними, когда мы с мистером Эклзом ездили туда кататься на лыжах.

— Вы обсуждали это с родителями?

— В этом нет необходимости, — сказал он. — Им все равно.

Я подумал, что последняя фраза — ключ к загадке, и решил, что надо узнать побольше. Джеймс поступил в школу еще до моего назначения. Где-то должна быть информация о его семье. Я посмотрел на него.

— Прошу вас, сэр! — сказал он.

— Мне надо это обдумать, — ответил я. — Зайдите ко мне в конце недели.

Он встал.

— Спасибо, сэр! — И повторил: — Спасибо!

Наконец-то у меня появился повод пригласить Эклза ко мне в кабинет. Он не только преподавал историю, он был еще и воспитателем. Он пришел после занятий, вел себя, как всегда, чуть ли не подобострастно. Налив ему хереса, я рассказал о просьбе Тернкасла.

— Что вы знаете о мальчике? — спросил я. — Из какой он семьи?

— Там, увы, все не очень радостно, — сказал Эклз. — Он единственный ребенок, родители никогда детей не хотели. Для этой пары главное — карьера, они очень богаты и очень эгоистичны. Он редко их видит. На каникулы его сплавляют к тетке в Девон, и за все время, пока он у нас учится, ни отец, ни мать здесь не появились.

— Ну а что его тянет в Вену? — спросил я.

— У него там действительно друзья. И я могу за них поручиться. Я знаком с их родителями. Они примут его как родного.

— А деньги на поездку, на проживание и так далее?

Эклз улыбнулся.

— Тернкаслу дают баснословные деньги на карманные расходы. Вне сомнения, для очистки совести.

— А вы как думаете? — спросил я. — Стоит его отпустить?

— Это вам решать, сэр Альфред.

— Но вы-то что думаете?

— Ну, он по крайней мере начнет свободно говорить по-немецки. Я бы сказал, очень неплохой навык.

Я намеревался разрешить мальчику сделать так, как ему хочется, потому что считал: отказав, я причиню ему больше вреда. Но сначала решил написать его родителям и тете и получить их официальное согласие. Когда в конце недели Тернкасл снова пришел, я сказал, что жду ответа от его родителей. Он рассмеялся.

— С тех пор, как я здесь, то есть почти за четыре года, я не получил от них ни строчки. Даже открытки на день рождения. Надеюсь, вам повезет больше, сэр.

Но мне не повезло. Семестр подошел к концу, а ни родители, ни тетя из Девона мне не ответили. Дождавшись окончания экзаменов, я вызвал Джеймса к себе в кабинет. Постучал он опять робко, вид у него был нервный. Я предложил ему сесть, улыбнулся. Он догадывался, что новости у меня хорошие, но по-прежнему был напряжен.

— Я решил вас отпустить, — сказал я. — Но только на год. Рассчитываю, что в следующем сентябре вы снова появитесь в школе и при этом будете свободно говорить по-немецки.

Джеймс выдохнул — с благодарностью.

— При одном условии, — продолжал я. — Вы должны мне регулярно писать. Достаточно просто открыток. Но регулярно. Мне нужны будут ваш адрес и номер телефона.

— Конечно, сэр, — ответил он.

— Да, и желаю удачи!

Он встал. А потом сделал нечто необычайное. Подошел к столу и обнял меня. Я не отстранился. Меня глубоко тронул его порыв хоть как-то выразить чувства. Я тоже обнял его. Он был мне в тот момент как сын, а он, не сомневаюсь, видел тогда во мне своего отца.

Он отодвинулся, отвернулся. Мне показалось, он плакал.

— Удачи! — повторил я. — Наслаждайтесь каждым мигом.

Он поспешно ушел, а я стоял у стола и мысленно желал ему всего самого хорошего, как желал бы своему сыну.

Я отвлекаюсь. Я откладываю на потом. Мысли мои блуждают, рука набрасывает жуткие картинки моего суда. Я обманываю себя, предполагая, что рисунок обозначит сцену, которую я сейчас должен описать, что так слова польются легче. Я расставляю декорации, чтобы понимать, где я сейчас. Но я сам себя ввожу в заблуждение. Я точно знаю, где я, знаю и почему я здесь, как это ни ужасно. И тем не менее я расставляю декорации. И не только. Я должен одеться соответственно роли. Я надеваю костюм, который Мэтью принес мне в тюрьму. Я должен выглядеть прилично. А главное, я должен выглядеть невиновным. Но, Господи Боже мой, я и так невиновен, в костюме или без костюма. Я должен говорить громко и четко, чтобы передать залу свою веру в себя. Поэтому, расхаживая по камере, я тренируюсь: «Не признаю, ваша честь», а потом задумываюсь: зачем же я заявляю о своей невиновности, если ни у кого нет никаких причин меня обвинять. Тем не менее я должен смотреть на присяжных без страха, и я отрабатываю этот взгляд, смотря на четыре пустые стены.

Я готовлюсь к суду. Я расставляю декорации. Я подбираю реквизит. Я одеваюсь к спектаклю, размечаю мизансцены, которые вообще ни к чему не привязаны. Занимаюсь чем угодно, лишь бы не облекать все в слова, их я не могу найти. Поэтому, чтобы еще потянуть время, я включаю радио. И слышу об очередном террористе-смертнике, подорвавшем себя в Тель-Авиве. Погибло еще четыре человека, бессчетное количество раненых. Среди них много детей. И вдруг я перестаю себя жалеть.

Хватит заниматься чепухой, хватит отвлекаться. Я беру ручку, крепко сжимаю ее, понимая, как ей хочется выскользнуть. Но я подчиняю ее себе и начинаю искать слова, которые так опасливо попрятались.

Они пришли ко мне, когда на тюремных часах пробило восемь, и я вспомнил, как не так давно тот же колокол пробил, когда повесили несчастного заключенного, который тоже вполне мог быть невиновен. Меня бросило в дрожь. Поднос с завтраком унесли нетронутым. Когда я брился, за мной наблюдали. Брился я ежедневно, но редко смотрел на себя в зеркало. Однако в то утро я внимательно себя рассмотрел и впервые в жизни заметил, какая еврейская у меня внешность. Почему именно в это самое утро я заметил в себе черты, на которые всю жизнь не обращал внимания, надеясь, что и окружающие поступят так же? А если бы я всегда ходил в маске, меня все равно видели бы насквозь? Ноги у меня тоже еврейские? А руки? Эти мысли меня беспокоили. И именно в то утро я понял, почему. Они просто отражали смысл суда надо мной, были сутью моего приговора. Надев на себя костюм невиновного, я закончил свои приготовления.

В фургоне я заметил традиционное одеяло, и подумал: кого оно скрывало до меня, все ли еще оно пахнет его виной или невиновностью? Когда фургон подъехал к зданию суда, гул толпы оповестил меня о моем приговоре, и я был рад укрывшему меня одеялу. В здание я вошел, спотыкаясь, как человек виновный.

Некоторое время мне пришлось ждать в камере в подвале. Саймон был уже там, он снова перечислил предъявленные мне обвинения. Он много улыбался, даже несколько раз пошутил, но я понимал, что так он пытается скрыть свой пессимизм. Он снова прорепетировал со мной мое «Не признаю», и теперь, когда я его повторял, оно казалось мне совершенно бессмысленным. И дальше я репетировать отказался. Мы посидели молча. Саймон, похоже, уже и не знал, что мне посоветовать, и мы оба обрадовались, когда за мной наконец пришли охранники.

— Увидимся в зале суда, — сказал он, хотя другого варианта и не было.

Я стоял между двумя охранниками, каждый держал меня под локоть. Я заметил, что держали они меня осторожно, и подумал, что они, быть может, на моей стороне. В отчаянии человек хватается за любую соломинку. Перед нами был длинный и узкий коридор. В конце его, разглядел я, начиналась лестница. Я понимал, что она ведет в зал суда и к скамье подсудимых, где я услышу приговор, и вдруг эти ступени показались мне ступенями на эшафот, и я от ужаса запнулся. Руки охранников крепче сжали мои локти.

— Идите же, — сказал один из охранников.

Сказал вполне дружелюбно, и я — выбора не было — послушался. Но когда мы поднимались по лестнице, я снова запнулся. Меня всего, с ног до головы, колотило от страха. Меня снова схватили покрепче, на этот раз более жестко, и чуть ли не протащили наверх, к возвышению, где стояла скамья подсудимых. Появление мое было неудачным. Я явно не хотел входить, одно это уже говорило о моей виновности, и не раз отрепетированное заявление прозвучит неубедительно. Заняв место на скамье, я расправил плечи, но понимал: сколько я ни демонстрируй свою невиновность, впечатление от моего неловкого появления уже не исправишь. Я уставился на поручень перед скамьей. Перевести взгляд я не решался. Не доверял своему лицу. Боялся, что его выражения я контролировать не смогу. Уголком глаза я видел зал заседаний, места для публики и море незнакомых лиц. Мне не хотелось встречаться взглядом ни с кем из знакомых. Так и тянуло зажмуриться — как в детстве, когда думаешь, что так тебя не увидят. Заметив, что все встали, я догадался, что вошел судья, но сам так и смотрел на поручень. Не осмеливался даже оглядеться. Смущенный вид, опущенный взгляд красноречиво говорили о том, что мне стыдно, что я раскаиваюсь. Но я ничего подобного не испытывал, и причин для этого у меня не было. Так что я выпрямился и посмотрел на судью, затем на секретаря суда, который зачитывал предъявление обвинения.

— Сэр Альфред Бенджамин Дрейфус, — провозгласил он на весь зал мое имя.

Я с облегчением услышал, что меня титулуют, но радость тут же была подпорчена: я услышал свое второе имя, я его обычно опускал и почти позабыл о нем. Бенджамин. На иврите это значит «сын моей правой руки». Красивое имя, подумал я, но уж безусловно еврейское. Имя «Альфред» — это «считайте меня своим», а вот с Бенджамином успеха не добьешься. Меня так и подмывало посмотреть на присяжных, увидеть их реакцию, но я боялся, что лицо меня выдаст.

Голос секретаря суда прервал мои размышления, и мне пришлось выслушать обвинение.

— Вы обвиняетесь в том, что четвертого апреля сего года или около того дня убили Джорджа Генри Тилбери. Вы признаете себя виновным или нет?

У меня словно язык отсох. Говорят, чем больше тренируешься, тем легче. Это не так. Господь свидетель, я тренировался, как мог. Но слова куда-то улетучились. Испарились из моего сознания и даже, опасался я, из сердца. Обвинение было столь абсурдным, что опровергать его казалось бесполезным. Секретарь снова повторил вопрос, и опять я не мог произнести ни слова. Я взглянул на Саймона: он смотрел на меня озадаченно. А потом, как суфлер, попытался одними губами подсказать нужное слово. «Не признаю, — произнес я вслед за Саймоном и снова повторил: — Не признаю», чтобы дважды ответить на дважды заданный вопрос. Я понимал, что сам себе все порчу. И мое робкое появление, и моя задержка с ответом — все это не свидетельствовало в мою пользу. Я заметил, как Саймон утер лоб. Я его подвел.

Секретарь суда, исполнив все, что следовало, со мной, обратился к присяжным. Я был рад возможности наконец взглянуть на них — я понимал, что сейчас они на меня смотреть не будут, потому что сосредоточены на указаниях, которые дает им секретарь. Все они были довольно мрачны, понимали, какая тяжелая ответственность на них возложена. Увидев среди них двух чернокожих, мужчину и женщину, я обрадовался, их присутствие вселяло в меня некоторую надежду. Их народ ведь тоже преследовали — так повелось с тех пор, когда белая раса стала расой власти. В каком-то смысле, думал я, удел чернокожих тяжелее, потому что они, в отличие от евреев, никак не могут «сойти за своих». Изучая присяжных, я слушал, что говорит секретарь.

— Господа присяжные, — сказал он, — человек на скамье подсудимых обвиняется в убийстве Джорджа Генри Тилбери, случившемся примерно четвертого апреля сего года. Он заявил, что считает себя невиновным. Вам предстоит решить, услышав все доказательства, виновен он или нет.

В конце его короткой речи все они посмотрели на меня, и я отвернулся, хотя понимал, что так делать не надо, и мне было жаль Саймона: я только усложнял ему работу. Мне сказали, что я могу сесть, за что я был благодарен — я устал, страх меня измотал. Я смотрел, как поднимается со своего места прокурор. Делал он это медленно. Не то чтобы ему было трудно встать. Он специально не торопился. Он именно что не вставал, а поднимался — как пристало человеку, облеченному его должностью и властью, и все это время он не спускал глаз с меня. На сей раз я не отвернулся. Я смотрел на него с вызовом. Возможно, и это было ошибкой, но мне казалось, что бы я ни делал и как бы себя ни вел, все истолкуют не в мою пользу. И меня снова охватило ощущение беспомощности, плечи мои поникли — при таком настроении иначе и быть не могло.

Наконец поднявшись, прокурор так же неспешно принял удобную позу. Я не видел его ног, но предположил, что он их слегка расставил, потому что перед тем, как заговорить, он качнулся сначала вправо, к присяжным, затем влево, в сторону судьи, а потом замер посредине, уставившись глазами-бусинками на меня. Я начинал его ненавидеть.

Сначала он развернулся к присяжным.

— Леди и джентльмены, — сказал он, — это дело, как известно, широко обсуждалось и в прессе, и на телевидении. Я бы попросил вас забыть обо всем, что вы слышали. К правосудию это никакого отношения не имеет. Мы собрались здесь для того, чтобы обеспечить обвиняемому справедливый суд. Дело будет разбираться на основании доказательств, и, основываясь исключительно на этих доказательствах, вы вынесете свой вердикт.

Затем он повернулся к судье.

— С вашего позволения, ваша честь, — сказал он, — в этом деле я буду представителем Короны, вместе с моим другом и коллегой Дереком Чамберсом. Интересы обвиняемого, сэра Альфреда Бенджамина Дрейфуса, представляет мой друг и коллега Саймон Познер, ему помогает Джеймс Виндзор.

Мне было неприятно услышать, что Саймон — друг моего обвинителя, но я счел это оборотом речи и надеялся, что на самом деле это не так.

И наконец он обернулся ко мне.

— Подсудимый обвиняется в том, — сказал он, — что приблизительно четвертого апреля сего года он убил Джорджа Генри Тилбери и закопал тело в саду около своего дома в Кенте.

Он взял паузу — выпил воды. Я понимал, что пить ему не хочется. Он сделал это намеренно, так же, как он медленно поднимался, разворачивался в разные стороны, и пока он утолял жажду, которой не испытывал, я обвел взглядом публику. Сначала я увидел Люси, она сидела между Мэтью и Сьюзен. Они улыбнулись мне, все трое, но тревогу, проглядывавшую сквозь их улыбки, скрыть не смогли. Никого из своих коллег по школе я не увидел и предположил, что их вызвали в качестве свидетелей. Я пытался отыскать и учеников, но не находил и их, пока не заметил Дэвида Соломона, который улыбнулся мне так же, как мои родственники.

Прокурор поставил стакан обратно на стол.

— Обвинение представляет это следующим образом, — сказал он. Теперь он снова повернулся к присяжным. — Леди и джентльмены, — начал он, — это трагическое происшествие. Юношу, совсем мальчика, по имени Джордж Тилбери, зарезали. Ему едва исполнилось четырнадцать лет, и ему не суждено было стать взрослым. Не суждено доучиться в школе, не суждено влюбиться, не суждено вступить в брак, не суждено иметь детей. Это противно естественному ходу вещей, леди и джентльмены, чтобы родители переживали своих детей, и перед нами теперь несчастные мать и отец, горе которых безутешно. — Здесь он выдержал паузу, дал время присяжным, публике и мне согласиться с каждым сказанным им словом. Затем он обратил гневный взор на меня. — Сэр Альфред Дрейфус, — сказал он, — человек, которого вы видите на скамье подсудимых, обвиняется и, по мнению государственного обвинения, обвиняется справедливо в убийстве Джорджа Тилбери. Но зачем же, спросите вы, кому-то понадобилось убивать юного и безвинного человека? Ответ в данном случае — просто из жадности, тщеславия и желания возвеличиться. Вряд ли, можете подумать вы, этого достаточно, чтобы пойти на убийство. Но если вы добавите к этим причинам вспышку зла, воплощенного зла, никак не меньше, друзья мои, вы поймете, равно с болью, как и с ужасом, почему произошла эта трагедия.

Он снова без нужды утолил жажду, впрочем, на сей раз я мог и ошибаться. Более чем вероятно, что во рту у него действительно пересохло. Слюны, образовавшейся естественным образом, вряд ли хватило, чтобы так ее разбрызгивать во время этого представления. Он пил жадно, словно ему это было в самом деле нужно, и я могу поклясться, что все присутствовавшие мысленно пили с ним — из сочувствия.

— Сэр Альфред Дрейфус, подсудимый, — продолжал он, — человек высокообразованный, достигший больших успехов в своей области и получивший от королевы рыцарское звание за заслуги на поприще образования. Он работал учителем и директором во многих прекрасных школах, лучшая из которых — та, где он служит нынче. Он действительно достиг наибольших высот в своей профессии. Однако этот человек, этот обвиняемый, леди и джентльмены, этот человек сорока восьми лет, всю свою жизнь прожил во лжи. Это была не ложь по необходимости, леди и джентльмены, нет, причина была куда более мерзкая. Это была ложь сокрытия. Другими словами, он утаил тот факт, что он еврей. Да, вы вполне можете сказать: «Ну и что? Если человек хочет, чтобы его не считали евреем, жаль, конечно, но это его дело, в таком намерении нет ничего преступного». И вы будете правы, господа присяжные. Но если он не может открыть свою национальную принадлежность и пользуется буквально всеми способами ее скрыть, чтобы получить должность директора лучшей школы страны, школы, учрежденной англиканской церковью, если он утаивает свою национальность, поскольку она помешала бы ему возглавить столь знаменитую школу, если, повторяю я, он так усердно старается ее скрыть, настолько усердно, что доходит до убийства, тогда, полагаю, леди и джентльмены, мы имеем дело с чудовищным преступлением. Обвиняемый, он очень изворотлив, и был столь ловок и хитроумен, что ему все сошло бы с рук, если бы не невинный, робкий и богобоязненный Джордж Тилбери, который, раскрыв этот обман, решил сделать его достоянием гласности. И поплатился за свои убеждения жизнью.

Я не мог не восхищаться этим человеком, и не я один. Я осмелился взглянуть на присяжных: все они взирали на него с благоговением. На публику я смотреть не решался и уж точно не решался бросить взгляд на Саймона, поскольку опасался, что он не сможет тягаться в красноречии со своим противником.

Мой обвинитель припал к очередному стакану воды. Медленно, с наслаждением сделал глоток, театральным жестом отставил стакан.

— А теперь, ваша честь, — обернулся он к судье, — я вызываю своего первого свидетеля. Мистера Джеймса Тернкасла.

Теперь я должен остановиться. Дальше писать не могу. В сердце моем отзовутся эхом потоки лжи, извергавшиеся из уст того, к кому я относился как к сыну, а этого я вынести не в состоянии. Более того, я чувствую себя больным. Совершенно больным. Сердце бешено стучит, виски пульсируют ему в такт. И хотя мне нечего ждать от жизни, кроме долгих безрадостных дней в этом мрачном узилище, я все еще беспокоюсь о своем здоровье. Я не хочу умирать. Моя невиновность запрещает мне умереть. Я не хочу быть реабилитирован посмертно.

Я вызываю охранника. Я пытаюсь докричаться до него. Я напуган. Ко мне приводят врача. Это милый человек, он, смею надеяться, верит в мою невиновность. Он направляет меня в тюремную больницу.

— Мы за вами понаблюдаем, — говорит он. — Вы будете в палате с другими заключенными, — шепчет он мне на ухо. Он думает, что я страдаю от тягот одиночества, и, возможно, он прав.

Как только меня укладывают в кровать, которая стоит между кроватями двух других заключенных, мне становится немного лучше. Но меня подсоединили к аппарату «искусственное сердце», мне меряют давление, пульс и температуру. Я лежу в кровати три дня, под постоянным наблюдением, и в конце концов моя ярость стихает. Я не хочу возвращаться в камеру. Там меня ждут мои записи, а я не уверен, что снова готов писать. Я привык к обществу других людей, к звуку их голосов, к их стонам, вздохам и даже к редким обменам репликами. Человек справа от меня тоже осужден пожизненно. Он говорит, что его зовут Мартин. Мое имя он знает.

— Вы знаменитость, — говорит он.

Мне незачем спрашивать, за что он сидит. Пожизненное — это почти всегда за убийство. А может, думаю я, он тоже невиновен? Но я его не спрашиваю. Я так долго пробыл в одиночке, что не научился ни тюремному жаргону, ни тюремному этикету. Я знаю, что есть вопросы, которых не задают, и догадываюсь, что «виновен — не виновен?» один из них. Но на второй день моего обследования Мартин сам начинает разговор.

— Я убил свою жену, — говорит он.

— За что? — спрашиваю я. Я понимаю, что должен как-то отреагировать.

— Она меня раздражала.

Не знаю почему, но мне хочется смеяться. В жизни каждого человека есть множество людей, которые его раздражают. Вряд ли это оправдывает убийство.

— Вы когда-нибудь жалеете об этом? — спрашиваю я.

— Никогда, — смеется он в ответ. — Да я жить начал, только когда здесь оказался. У меня никогда не было столько приятелей. Здесь просто клуб. Я буду по ним скучать.

— Вас отпускают? — спрашиваю я не без зависти.

— Вроде того. — Он снова смеется. — Нет, приятель, — продолжает он. — Я скоро сыграю в ящик. Рак у меня. Дают еще пару недель. Что поделаешь, надо смириться. Жизнь вообще несправедливая штука.

К его жене она точно была несправедлива, думаю я. Но мне все равно его жалко.

— Просто несправедливая, — повторяет он. — Нарвался на мерзкого судью, и все. Не повезло. Он был из этих, из ваших.

Я пропускаю это мимо ушей. Человек же умирает. Нет смысла с ним ссориться. Никакой угрозы он скоро не будет представлять.

— А чем вы занимались на воле? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.

— Каменщик я был, — говорит он. — Начальник мой тоже был из ваших. Иисусе, они ведь везде, куда ни кинь.

— Здесь их не то чтобы много, — не могу удержаться я, и это заставляет его умолкнуть, но сердце у меня все равно колотится.

Я понимаю, что при таком соседстве пульс будет частить. Взглянув на него, я вижу, что он заснул, удивляюсь тому, каким невинным он выглядит во сне, и думаю, как выгляжу во сне я. Вдалеке часы бьют восемь раз. Обычно у меня это уже время отбоя. Снова подходит медбрат, меряет мне пульс, давление и температуру. Дает, спасибо ему, лекарство, чтобы я заснул. Я выпиваю его, и меня сразу обволакивает дремота. Мартин стонет во сне, и вид у него уже не такой невинный. Он спит беспокойно. Рука пытается нашарить что-то на одеяле, я вижу, как подрагивают его ступни под одеялом. Я поворачиваюсь к нему спиной, устраиваюсь на боку и утром просыпаюсь в том же положении. Я спал так крепко, что не сразу соображаю, где я и почему я здесь. Я поворачиваюсь посмотреть, проснулся ли Мартин. Его кровать пуста. Белье с нее снято. И я понимаю, что ночью, когда я лежал, повернувшись к нему своей еврейской спиной, он умер. И я скорблю о нем. В старые времена его бы повесили. Быть может, это было бы милосерднее. А вместо этого его приговорили к долгому, медленному, болезненному уходу, и он в последних судорогах совершенно законно протянул ноги.

Несмотря на подавленность, я съедаю обильный завтрак, и позже врач, осмотрев меня, объявляет меня здоровым настолько, что я могу вернуться в камеру. Я к этому готов. Мои записи ждут. Со смертью Мартина в мире стало на одного антисемита меньше. Но это не повод для торжеств. В мартинах недостатка никогда не будет. Но, как он сказал, «Иисусе, они ведь везде», и я должен писать дальше, чтобы доказать: Мартин и ему подобные правы. Мы действительно везде. Более того, мы никуда не денемся.

Я смотрел, как Джеймс идет давать показания. Я подумал о Люси, о том, что она сейчас думает, но я знал: она так же, как и я, сожалеет о том, сколько внимания и заботы мы уделили мальчику, который всего этого, увы, был лишен. Он выступал свидетелем со стороны обвинения — одно это демонстрировало, что он наплевал на нашу заботу, что нет в нем ни благодарности, ни преданности.

Ввиду его юного возраста судья разрешил ему не давать присягу. Спросил только, понимает ли он разницу между тем, что хорошо, а что плохо, между ложью и правдой.

Джеймс кивнул.

— Скажите «да» или «нет», — велел судья.

— Да, — твердо ответил Джеймс. — Я понимаю разницу.

После формальностей — имя, место жительства (Джеймс назвал Девон) — прокурор попросил описать его отношения с обвиняемым.

— Мы были очень близки, — начал он. — Он относился ко мне как к сыну. Ввел меня в свою семью. Я дружил с его детьми. Я считал его вторым отцом.

Пока что все правда, подумал я. Но ничего хорошего это не предвещало. Это было вступление, а далее все прискорбным образом переменилось.

— Когда у вас появились первые сомнения относительно обвиняемого? — помог ему прокурор. — Можете не торопиться, — снова поддержал он Джеймса.

— Однажды я проводил выходные у него дома, — сказал Джеймс. — Мы собирались на прогулку, было очень холодно. Я хотел сходить в школу за джемпером. Но сэр Альфред предложил взять какой-нибудь из его и объяснил, где. В ящике комода среди свитеров я заметил кусок шелка, вытащил его, чтобы рассмотреть получше. Белый, с голубыми полосками и с шелковыми кистями по краям. Я знал, что это такое. Видел в кино. Это было еврейское молитвенное покрывало, и я удивился, что оно лежит у сэра Альфреда в комоде. Ему я ничего не сказал, но меня это немного обеспокоило.

У меня действительно было молитвенное покрывало, но Джеймс его видеть не мог, потому что оно лежало в запертом сундуке. Я нашел его после смерти отца и, признаться, был озадачен. И тронут до глубины души. Я никогда не видел, чтобы он его надевал. Впрочем, у него и поводов для этого не было, потому что, насколько мне известно, он никогда не ходил в синагогу. Я предположил, что это было дедово покрывало, а когда мой отец мальчишкой бежал из Франции, он взял его с собой, при том что мало чего мог увезти. Молитвенное покрывало так просто не бросишь: оставить его — все равно что раньше времени похоронить его владельца.

— Почему вас это обеспокоило? — услышал я вопрос прокурора.

— Потому что я стал подозревать, не еврей ли сэр Альфред, а если да, то почему он стал директором нашей школы.

— Почему бы еврею не быть директором вашей школы? — подтолкнул прокурор Джеймса к развернутому ответу.

— Потому что это школа англиканской церкви, и не в ее обычаях приглашать на работу нехристиан. Тем более на пост директора.

— Было ли еще что-то, что вызвало у вас подозрения в том, что обвиняемый исповедует иудаизм?

— Да, сэр, — ответил Джеймс. — Как-то утром в воскресенье — я тогда ночевал у него дома — я шел в ванную мимо спальни сэра Альфреда. Дверь была приоткрыта. Я услышал какое-то бормотанье на незнакомом мне языке. Я заглянул в щелочку. Знаю, я не должен был так делать, но мне было любопытно, и я увидел, как сэр Альфред раскачивается из стороны в сторону и молится. На лбу у него была маленькая коробочка, а руки обмотаны полосками кожи.

Я не смог сдержать улыбку. Я никогда в жизни не видел филактерии, разве что на старинных гравюрах. И там обычно на юношах, уже прошедших бар мицву, или на старом раввине. Я предположил, что Джеймс по чьей-то подсказке изучил книгу по еврейской традиции, и мне даже стало интересно, что еще он придумает.

— Были ли другие обстоятельства, которые привели вас к мысли о том, что обвиняемый еврей? — сказал прокурор.

Я был уверен, что теперь Джеймс расскажет о непонятных нитяных кистях, которые я, по-видимому, носил, и оказался прав.

— В другие выходные, — стал рассказывать Джеймс. — И тоже в воскресенье. Было очень жарко, и сэр Альфред предложил сходить на озеро искупаться. Когда мы раздевались на берегу, я заметил на нем что-то вроде шелкового пояса со свисающими с него кистями[14]. Меня удивило, что он носит такую странную вещь, но я ничего не сказал. Позже я выяснил, что это такое, и тогда я окончательно убедился в том, что сэр Альфред еврей.

— Вы можете объяснить суду, что это было такое? Начните с коробочки на лбу.

— Их называют филактериями, — сказал Джеймс. — В коробочке находятся тексты из Торы, евреи надевают их каждое утро, когда молятся. Кроме шабата.

— А кисти? — Тон у прокурора был самый доброжелательный.

— Это самая важная деталь одежды ортодоксальных евреев, они их носят с рождения.

«Наш Джеймс отлично подготовился», — подумал я. Он перечислил три неопровержимых доказательства принадлежности к иудаизму.

— Благодарю вас, мистер Тернкасл, — сказал прокурор.

Я нашел глазами Люси. Она категорично мотала головой. У Мэтью на лице застыла гримаса отвращения, а Сьюзен опустила голову — будто она не хотела больше ничего видеть и слышать.

— Изменились ли ваши отношения с обвиняемым после того, как вы это обнаружили? — мягко направлял прокурор Джеймса.

— Да, сэр, — сказал Джеймс. — Но я не знал, как поступить. Я хотел сказать ему, что ничего плохого в том, что он еврей, нет, но он не должен это скрывать. Я понимал, что если об этом станет известно в школе, его уволят, но мне казалось, что обманывать нельзя.

— Вы когда-нибудь пытались об этом поговорить?

— Я боялся, — сказал Джеймс. — Я понимал, чем ему придется заплатить, если все раскроется.

— Так что вы держали это при себе?

— Нет, — сказал Джеймс. — И это самое ужасное. Я доверил эту тайну Джорджу. Джорджу Тилбери. — Его голос очень убедительно дрогнул, когда он произносил имя погибшего мальчика, и я подумал, каким же законченным лжецом оказался Джеймс. Насколько мне известно, он никогда не был другом Джорджа. Собственно, кроме той встречи у моего кабинета я никогда не видел их вместе. Кто же помогал Джеймсу готовиться к выступлению в суде? Кто так тщательно с ним отрепетировал его показания? Кто подсказывал, где нужно сделать паузу, где должен дрогнуть голос, как напустить на себя печальный вид? Если бы я сумел вычислить режиссера, я бы смог найти ключ к этой лжи и раз и навсегда доказать свою невиновность.

— Не торопитесь, — говорил прокурор, — я понимаю, как вам тяжело. Расскажите, что сказал Джордж, когда вы с ним поделились.

— Он пришел в ужас. Точно как я, — сказал Джеймс. — Но он тоже не хотел говорить с сэром Альфредом. Но, как и я, считал, что это нельзя скрывать. Поэтому он хотел рассказать отцу, чтобы отец этим занялся.

— И что вы сделали? — спросил прокурор. — Я вас не тороплю.

— Я очень хорошо относился к сэру Альфреду, — сказал Джеймс. — Он был мне как отец.

И снова голос дрогнул. Этот мальчик — талант, определенно, талант.

— Я подумал, что лучше его предупредить. По крайней мере, это я мог сделать. Я пришел к нему в кабинет и сказал, что ему надо уволиться, так или иначе все раскроется. Джордж об этом позаботится.

И тут Джеймс заплакал. Не знаю, откуда он взял слезы, но получилось весьма убедительно.

— Я думаю, — через силу выговорил он, — не упомяни я о Джордже, он был бы жив. Это все я виноват.

Тут он разрыдался окончательно.

И тогда вступил судья. Он объявил перерыв на обед и сказал, что заседание возобновится в два часа.

Когда он ушел, меня увели вниз, в крохотную комнатку. Мне принесли еду, а вскоре появился Саймон.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— А вы как думаете? Мальчишка лжет.

— Он выдаст себя, не беспокойтесь, — сказал Саймон. — А если ничего другого не останется, я его выведу на чистую воду.

— Что еще он может наплести?

— Не знаю, — сказал Саймон. — Не знаю, что припасли мои ученые друзья. Но никто и слову из всего этого не поверит.

Но Саймон, как мне показалось, говорил не слишком уверенно. В его голосе слышались нотки сомнения.

— Ешьте обед, — сказал он. — Увидимся в суде.

Он явно спешил уйти, а я не мог придумать никакого вопроса, чтобы его задержать. Вернее, у меня было слишком много вопросов. Чересчур много. Но я понимал, что ответов на них нет. Я боялся возвращаться в зал суда. Боялся новых обвинений и сфабрикованных доказательств. Потому что я был бессилен. Я мог только яростно мотать головой.

Но довольно скоро за мной пришли, и я снова оказался на скамье подсудимых. Я боялся, что теперь уже выгляжу не невиновным, а напуганным, и могут счесть — раз я боюсь, значит, виновен.

Когда суд снова собрался, Джеймс вернулся на прежнее место.

— Мистер Тернкасл, чувствуете ли вы в себе силы продолжать давать показания? — заботливо спросил прокурор.

— Да, сэр.

Я понял, что за все это время Джеймс ни разу не взглянул в мою сторону. Я хотел поймать его взгляд, понять, как быстро он отведет глаза, продолжая изливать потоки лжи. Так что я уставился на него, рассчитывая, что он обернется ко мне и сам ужаснется своему предательству. Но он был слишком труслив. Он все время смотрел на прокурора, время от времени поглядывал на присяжных, чтобы убедить их в своей искренности.

— Вы разговаривали с обвиняемым в его кабинете, сказали вы, — продолжил прокурор. — В какой день это было?

— Это было второго апреля. Я запомнил, потому что мне в тот день исполнилось семнадцать лет.

Впервые за все это время он сказал правду. Второго апреля у него действительно был день рождения. Но не было ни одной открытки, ни одного подарка. Никто не подал знака, что о нем помнят. Но Люси об этом не забыла. Она подарила ему томик Шекспира в кожаном переплете. Об этом он, разумеется, не упомянул. Ему основательно промыли мозги.

— Второго апреля, — повторил прокурор. — И вы предупредили обвиняемого, что Джордж Тилбери расскажет обо всем своему отцу. Вы просили его уволиться. Что произошло потом?

— Он сказал, что в этом нет необходимости, — ответил Джеймс. — Сказал, что все будет в порядке, главное, чтобы я держал рот на замке. Тогда я спросил: «А как же Джордж?» И он опять сказал, что все будет в порядке. Я напомнил ему, что отец Джорджа член кабинета министров, а он ответил, что беспокоиться не о чем.

— Как он выглядел, когда говорил это? Как он себя вел?

— Он явно нервничал, — сказал Джеймс, — и попросил меня уйти. Сказал, что у него дела.

— Какие дела? — со значением спросил прокурор.

— Не знаю, — ответил Джеймс.

— И чем вы занимались потом?

— Ничем, — сказал Джеймс. — Я старался об этом не думать. Позже я встретил Джорджа, но ничего ему не рассказал. Я надеялся, что все утихнет и как-то обойдется. На следующее утро я видел Джорджа за завтраком, но все равно ничего не сказал. После завтрака Джордж пошел в свой в класс, а я в свой. За обедом мы не встретились, потому что я опоздал. Мне нужно было кое-что сделать для мистера Эклза. А после обеда, около двух, я проходил мимо дома сэра Альфреда, он как раз шел к своей машине. Я удивился, увидев рядом с ним Джорджа. Сэр Альфред приобнимал Джорджа за плечи. Они о чем-то вполне дружелюбно беседовали. Так что я нисколько не забеспокоился. Я подумал, что сэр Альфред решил все ему объяснить. Потом они сели в машину и уехали.

— Вы говорите, это было третьего апреля около двух часов? — Прокурор нарочно подчеркнул дату и время.

— Да, — сказал Джеймс. И, помолчав, добавил: — Больше я Джорджа не видел.

Я ждал, дрогнет ли опять у него голос, но нет, не дрогнул.

— Не хотите ли вы передохнуть? — заботливо спросил прокурор.

— Нет, — сказал Джеймс. — Я хочу рассказать все.

— Теперь перейдем к следующему дню. Четвертое апреля. Что произошло тогда? — спросил прокурор. — Вы можете не торопиться, — добавил он, потому что знал, что последует.

— Было совсем рано. Мое окно выходит на аллею, которая ведет к дому сэра Альфреда. Меня разбудил шорох шин по гравию. Я посмотрел на часы. Три часа ночи. Я подошел к окну и увидел, как сэр Альфред вышел из машины и направился к дому.

— Он был один?

— Да, — сказал Джеймс.

— Перед этим вы видели, как он уезжал с Джорджем в два часа дня. А на следующий день в три часа ночи машина вернулась, но Джорджа в ней не было.

— Именно так, сэр, — сказал Джеймс.

Прокурор повернулся к присяжным.

— Итак, обвиняемого не было в школе в течение тринадцати часов. — Он рассчитывал, что они сами сделают выводы, прикинув, сколько нужно времени, чтобы съездить в Кент и вернуться. Прокурор снова крутанулся, на сей раз обернувшись к Саймону.

— Свидетель ваш, — сказал он, в его тоне сквозили презрение и жалость.

Саймон поспешно встал. Он должен был выступать совершенно иначе. Никаких разворотов, никаких стаканов воды. Никаких спектаклей. И свидетелю он их не позволит. Он сразу перешел к делу.

— Давайте поговорим о молитвенном покрывале, — сказал он. — А затем о филактериях. Мистер Тернкасл, вам известно, что вы выбрали самые приметные символы иудаизма?

Он ждал ответа, но Джеймс, видимо, счел вопрос риторическим, потому что сразу не ответил.

— Вы слышали мой вопрос? — спросил Саймон.

— Да, — ответил Джеймс.

— Тогда я жду вашего ответа.

— Да, сэр, — сказал Джеймс, — мне это известно.

— Мне кажется, мистер Тернкасл, что вы выбирали эти символы весьма тщательно. Словно сначала изучили вопрос. Словно прочитали книгу о ритуалах в иудаизме и отобрали именно то, что подтвердило бы ваши подозрения в том, какую веру исповедует мой клиент. Как называлась эта книга, мистер Тернкасл?

— Я не читал книг на эту тему, — сказал Джеймс.

— Значит, кто-то вас этому научил.

— Меня никто не учил, — сказал Джеймс.

Но я заметил, что его голос дрогнул, и меня порадовал первый знак, свидетельствовавший о том, что его показания недостоверны.

Теперь пришла очередь Саймона держать паузу. Он развернулся к присяжным.

— Наш свидетель не так уж уверен, — отметил он. И, снова повернувшись к Джеймсу, сказал: — Позвольте напомнить вам, что символы, которые вы выбрали, чтобы указать на вероисповедание моего клиента, используются ортодоксальными евреями. Благочестивыми евреями. Соблюдающими закон. Теми евреями, которые никогда не бреются и не ходят с непокрытой головой. Взгляните на обвиняемого и скажите, есть ли у него борода?

Так Джеймса вынудили взглянуть на меня, и когда он повернулся, мне стало его жалко — было очевидно, что ему трудно на меня смотреть. Это был мимолетный взгляд, но и его Джеймсу хватило, потому что он тут же развернулся к залу.

— Нет, — сказал Джеймс.

— Будьте добры, посмотрите еще раз, скажите, покрыта ли у него голова.

Джеймс еще раз бегло взглянул на меня.

— Нет, — сказал он.

— В таком случае крайне маловероятно, что мой клиент использовал какой-либо из этих предметов, и получается, что вы солгали о том, что их видели.

— Нет, — сказал Джеймс. — Я их видел. Клянусь честью.

Он снова стал маленьким мальчиком, врунишкой, который старается выпутаться из неприятностей, и хотя я считал, что Саймон отменно разрушает показания Джеймса, мне все равно стало его жалко.

— Что же касается смехотворной истории про купание, — продолжал Саймон, — я предполагаю, что это, как и все ваши прочие фантазии, чистая выдумка. Ортодоксальный еврей, который накрывается молитвенным покрывалом, носит цицит, надевает филактерии, бородат и ходит с покрытой головой, такой еврей не купается в общественном месте, где могут оказаться не только мужчины, но и женщины. И если в вашей книжонке про еврейские обряды написано, что он так может делать, значит, в ней ошибка.

Джеймс молчал. Он даже опустил голову.

— Теперь давайте перейдем к дню перед тем, когда стало известно об исчезновении Джорджа Тилбери. Вы утверждаете, что в два часа вы видели, как обвиняемый шел к машине вместе с Джорджем Тилбери.

— Да, видел.

— Это была середина дня. Там должно было быть довольно много людей. Кто-то шел на урок, кто-то — заниматься спортом. Однако больше ни один человек не сообщил, что видел Джорджа Тилбери в обществе обвиняемого. Который к тому же обнимал его за плечи. Наверняка другие тоже заметили бы это?

— Я там больше никого не видел, — сказал Джеймс.

— Что касается машины, которая вернулась в три часа ночи четвертого апреля, есть и другие учащиеся, чьи комнаты выходят на дом директора. Этот шум, шорох шин по гравию, если он был таким громким, что разбудил вас, разве не странно, что никто больше этого не слышал, никто не подтвердил увиденного вами на следующее утро? Быть может, вам все это приснилось, мистер Тернкасл?

Джеймс ничего не ответил, и я буквально слышал, как рассыпаются все его показания.

— Вопросов больше нет, — сказал Саймон. И очень медленно вернулся на свое место.

Судья стукнул молотком, призывая к тишине, хотя в зале и так было тихо.

— Объявляется перерыв. Следующее заседание состоится завтра в десять утра.

Так закончился мой первый день в уголовном суде. Меня вывели через заднюю дверь, но и там собралась толпа, в том числе фотографы. И снова я порадовался тому, что меня укрывает одеяло, хотя уши я зажать не мог и слышал крики: «Убийца!» и «Подонок!» Ночью, в камере, я никак не мог заснуть. Саймон отчасти опроверг показания Джеймса, но надежды у меня становилось все меньше. Я чувствовал, что меня уже признали виновным, и если среди свидетелей обвинения найдутся лжецы искуснее Джеймса, всё, я приговорен.

И на следующий день первый же свидетель подтвердил мои страхи.

— Вызывается констебль Дерек Берд, — провозгласил пристав.

Свидетель вошел в боковую дверь. Его лицо мне было знакомо: я видел, как он пешком патрулировал соседнюю деревню, и мы с ним даже раскланивались. У него было свирепое лицо, волосы острижены чуть ли не налысо, а обвисшие щеки придавали ему надменный вид. На меня он не смотрел, что было непросто — я находился точно напротив него, и я сразу догадался, что его, как и Джеймса, натренировали на ложные показания. Он принес присягу, что я счел дерзостью, затем назвал свое имя и, стыдясь, чин, ниже которого не бывает.

— Можете ли вы сообщить суду, — сказал прокурор, — какие служебные обязанности вы исполняли ночью четвертого апреля сего года?

Констебль Берд откашлялся. Я решил, что он нервничает, и, хотя был уверен, что он сейчас вывалит кучу лжи, понимал, что человек в форме обычно вызывает доверие.

— Меня вызвали расследовать проникновение в табачную лавку, — сказал он. — Когда я направлялся туда, я заметил «седан», шедший на большой скорости по главной дороге по направлению к школе. Когда он поравнялся со мной, я с удивлением заметил, что ведет его обвиняемый. Это была его машина. Я часто видел ее. Я посмотрел на часы. Было два часа сорок минут.

Он произнес все это на одном дыхании. Он явно выучил свою речь наизусть и боялся запнуться. Когда он закончил, его щеки словно обвисли еще больше. По-моему, он ждал аплодисментов.

— Вопросов больше нет, — сказал прокурор.

И тут же встал Саймон.

— Констебль Берд, — сказал он, — вы утверждаете, что ночью четвертого апреля видели машину, ехавшую на большой скорости к дороге.

— Да, сэр, — ответил Берд.

— Вы сказали, что было два часа сорок минут.

И снова:

— Да, сэр. — Отвечая односложно, Берд чувствовал себя увереннее.

— Вы говорите, вас вызвали расследовать проникновение в табачную лавку.

— Да, сэр. — Берд был все еще доволен собой.

— Однако в полицейском участке нет записей о подобном инциденте в это время, — сказал Саймон. — Мы также провели расследование. Ни единого упоминания. Как вы это объясните, констебль Берд?

Констебль растерялся.

— Должно быть, забыли записать, — промямлил он.

— Не думаю, что забыли. Просто нечего было записывать. Не было никакого проникновения, вот и нет никаких свидетельств. Вы действительно были в ту ночь на дежурстве, но обходили участок на другом конце деревни, вдали от главной дороги. И я предполагаю, что вы вообще не видели машину и уж тем более обвиняемого на водительском сиденье. Вопросов больше нет, — быстро сказал Саймон. И махнул рукой, давая понять, что показания констебля Берда — чепуха.

Я видел, что Саймон неплохо справляется, и лучик надежды служил мне поддержкой. Но он угас, как только я увидел следующего свидетеля, чье появление в суде меня потрясло. Энтони Эллис, учитель математики из моей прежней школы в Хаммерсмите. Я запомнил его не как преподавателя — преподавателем он был довольно средним, но разве мог я забыть его в учительском туалете в тот позорный день? Я уже писал об этом постыдном инциденте и не намерен описывать его еще раз. Но мне пришлось выслушать Эллиса, изложившего, не без удовольствия, историю моего обмана. Он был красноречив, использовал выражения «непристойно выставил напоказ» и «наглая демонстрация». Из публики доносился презрительный гул, и я понял, что обречен. Мне уже виделись шокирующие заголовки утренних газет. Я не осмеливался взглянуть на Эллиса, поэтому не знаю, смотрел ли он на меня. Но я подозреваю, что он взирал на меня победно. Эллис некогда очень хотел стать директором школы в Хаммерсмите, и он блистательно мне отомстил.

В какой-то момент Саймон встал выразить протест.

— Ваша честь, — сказал он, — я полагаю, что данная история никак не связана с нынешним разбирательством. Мой подопечный обвиняется в убийстве. Рассказ свидетеля не имеет к этому никакого отношения. Он совершенно несущественен.

— Ваша честь, — прервал его прокурор, — я лишь хочу установить тот факт, что обвиняемый старался на публике продемонстрировать, что он не обрезан и что он не еврей. И это имеет непосредственное отношение к доказательствам.

— Продолжайте — сказал судья, и Саймону пришлось сесть.

Но, к счастью, этого свидетеля он допрашивать не стал, и я обрадовался, что эту тему второй раз обсуждать не будут. Однако Эллис сказал правду, и, кроме моих показаний, это были, пожалуй, единственные слова правды за все слушанье.

Следующим свидетелем обвинения был Смит с кафедры географии.

— Расскажите, пожалуйста, суду о вашей первой встрече с обвиняемым, — обратился к нему прокурор.

Я об этой встрече успел позабыть, а теперь с ужасом вспомнил. Вот она, расплата за ошибки.

— Это было на ужине в школе, — сказал Смит, — еще до того, как обвиняемого назначили директором. Мы сидели в библиотеке, речь зашла о том, какое у кого было детство. Он сказал, что вырос в деревне, в Кенте. Он рассказывал о сельской церкви, о том, что в ней венчались его родители. И добавил, что его самого в этой церкви крестили.

— А как вы рассматриваете эту беседу в свете того, что мы знаем сейчас? — задал наводящий вопрос прокурор.

— Я считаю, что нас нарочно вводили в заблуждение, — сказал Смит возмущенно.

Прокурор, держа долгую паузу, стал медленно вращаться на месте. Описав круг, он снова обратился к Смиту:

— А теперь расскажите, что происходило в школе утром четвертого апреля.

— Я узнал, что Джордж Тилбери исчез, когда сэр Альфред объявил об этом сотрудникам и ученикам старших классов. Он организовал поиски. Мне показалось странным, что он не сообщил в полицию немедленно. Когда я сказал ему об этом, он ответил, что не хочет вмешивать в дело полицию до того, как поговорит с родителями Джорджа. Он надеялся, что Джордж найдется раньше, чем поднимется паника.

— И как вы расценили это промедление? — спросил прокурор.

— В свете открывшихся подробностей, — сказал Смит, — я предполагаю, что сэру нужно было время, чтобы спрятать тело, поэтому он и не сообщал в полицию.

— Благодарю вас, — сказал прокурор. И обратился к Саймону: — Свидетель ваш.

— Мистер Смит, вы утверждаете, — начал Саймон, — что обвиняемый не торопился вызывать полицию, потому что хотел выиграть время и успеть спрятать тело.

— Именно так, сэр.

— Вы говорите, что это ваше мнение. Просто ваше мнение. Позвольте вам напомнить, мистер Смит, что свидетельская трибуна — не то место, где вы можете выражать свое мнение. Здесь излагают факты. Вопросов больше нет.

Я видел, что Саймон ведет опрос свидетелей слишком осторожно и неубедительно, хотя и хорохорится, и, в свете мнений Смита вкупе с показаниями Эллиса, мои и так жалкие надежды на оправдательный приговор рушились. Показания следующего свидетеля нисколько их не укрепили.

Лицо его было мне знакомо, кажется, по детству, а когда он назвал свое имя и род занятий, я тут же его вспомнил. Это был некий мистер Клерк, алтарник Кентерберийского собора, он жил с сестрой в нашей деревне. Их там не особенно любили. Они были чванливы и держались особняком. Никто никогда не бывал у них в доме, но ходили слухи, что там настоящий музей, у них целая коллекция, только никто точно не знал, коллекция чего. Еще поговаривали, что они не брат и сестра.

Я нисколько не был рад его увидеть. Он принял присягу, затем уставился на меня. Я отвел взгляд — боялся его показаний. Он сообщил суду, что вечером третьего апреля, около девяти часов, он шел по полю за нашим домом и заметил, что в саду вырыта яма.

— Я решил, что это из-за проблем со стоком воды, — сказал он, — и не придал этому значения. В тот вечер я засиделся допоздна, нужно было сделать работу для собора, — уточнил он для присяжных, — и спать пошел в половине двенадцатого. Задергивая шторы в спальне, я увидел какого-то человека в саду обвиняемого и заметил, что яма засыпана.

— Вы узнали этого человека? — спросил прокурор.

— Нет. Было темно, и из моего окна это место не так уж хорошо видно. Возможно, это был мужчина, но, честно говоря, подробнее я описать его не могу.

Это признание делало его показания, и так данные под присягой, еще более достоверными. Я посмотрел на присяжных: на них это произвело впечатление.

— И что было потом, мистер Клерк? — спросил прокурор.

— Меня это немного озадачило, — сказал добродетельный алтарник, — но больше я об этом не думал. Но когда я узнал, где было обнаружено тело Джорджа Тилбери, я решил, что нужно пойти в полицию и рассказать о том, что видел.

Мистер Клерк производил впечатление добропорядочного и достойного гражданина. Его показания были немногословны. Он говорил так, как говорит человек, который выполняет свой долг. Я посмотрел на галерею, где сидели зрители, и увидел среди них его сестру. Я заметил, что она улыбается. И тут вдруг, вспомнив всех свидетелей, которые дали показания против меня, я учуял явственный запах заговора.

— Свидетель ваш, — сказал прокурор, и, к моему ужасу, Саймон отказался его расспрашивать.

Не знаю, смог ли бы он заставить присяжных усомниться в рассказе алтарника, но он и не попытался это сделать и тем самым признал его достоверность. Уж не засомневался ли он в моей невиновности, подумал я. Мистер Клерк сошел с помоста и, выходя из зала, взглянул на сестру, ища ее одобрения.

Я был рад, что объявили перерыв, потому что у присяжных появилось время подумать. Но после обеда сюжет, до деталей кем-то прописанный, стал закручиваться совсем неожиданно.

Следующим свидетелем обвинения был некий Альберт Кассиди, владелец скобяной лавки в Лондоне, на Тотнем-Корт-роуд. Я его никогда в жизни не видел и был обескуражен, когда он кивнул мне как знакомому. А потом догадался, что он тоже участник заговора. Он сообщил суду, причем под этой смехотворной присягой, что второго апреля в три часа дня к нему в магазин пришел джентльмен и долго рассматривал выставленные на полке разнообразные ножи.

— Я заметил, что у некоторых он пробует пальцем лезвие и кончик. Других посетителей в магазине не было, поэтому я отлично его рассмотрел. Минут через пять он наконец определился с выбором и расплатился. Он купил широкий кухонный нож с короткой ручкой. Очень острый. Стоил он двенадцать фунтов восемьдесят пенсов. Нержавеющая сталь, — добавил он, взглянув на судью. — Я выбил чек. Увидев в газете фото обвиняемого, я узнал в нем того покупателя и передал чек полиции.

Он свои показания заучил наизусть, подумал я, и отрепетировал так же старательно, как я свое «не признаю», и его показания были так же точно ложью, как мое утверждение точно было правдой. Счет в качестве вещественного доказательства был передан судьям, и мне стало совсем не по себе. Будь я присяжным, я без лишних колебаний признал бы меня виновным, и когда Саймон опять отказался задавать вопросы свидетелю, я понял, что обречен.

Не допрашивал он и следующего свидетеля, помощника мистера Кассиди, который поклялся, что видел меня в магазине у полки с ножами. К этому моменту у меня не осталось и капли надежды. Я действительно был в тот день в Лондоне. Было известно, что я поехал на собрание школьных инспекторов. Также было известно, что собрание предполагалось закончить к обеду. Об этом знали сотрудники школы. И Люси об этом тоже знала. Я поискал ее глазами среди публики и тут же нашел. У нее было очень странное выражение лица. Я никогда прежде не видел ее такой и испугался. У нее был вид человека, у которого кончился запас доверия, и мне на мгновение стало страшно: а вдруг она сомневается в цели нашей поездки в Лондон, вдруг подумала, что я уговорил ее поехать со мной, чтобы заполучить алиби хотя бы на часть дня. Мне хотелось заорать: «Это неправда! Это неправда! Все это неправда!» Просто для Люси. За время судебного разбирательства я пережил много тяжелых моментов, но этот был самым невыносимым.

Следующим свидетелем был инспектор Уилкинс, офицер, который меня арестовал. Я не питал в отношении него никаких надежд — как не питал и в отношении других свидетелей. Правда в этом зале суда оказалась бы неуместной. Но Уилкинс оказался исключением.

— На основании какой информации вы арестовали обвиняемого? — спросил прокурор.

— В участок поступил телефонный звонок. Звонивший не представился, номер, с которого он звонил, установить не удалось. Он заявил, что видел человека, который закапывал нечто, напоминавшее тело, в саду при коттедже, принадлежащем обвиняемому. Я спросил, может ли он описать этого человека, он сказал, что человек был среднего роста, лет сорока с небольшим.

— Другими словами, — сказал прокурор, — по описанию это мог быть и обвиняемый.

Инспектор Уилкинс возмутился.

— В тот момент это не пришло мне в голову, — сказал он. — Под это описание подходят тысячи мужчин.

— Что вы предприняли?

— В участок часто поступают ложные звонки, и я с подозрением отношусь к тем, которые нельзя отследить, — ответил честный Уилкинс. — Но меня насторожило место, на которое указали. Я должен был отреагировать на этот звонок. Я решил осмотреть это место. Там мы и обнаружили тело. Несколько часов спустя я арестовал обвиняемого.

— Благодарю вас, господин инспектор, — сказал прокурор.

Саймон снова отказался допрашивать свидетеля. Он знал, что Уилкинс говорит правду. Если против его клиента и имел место заговор, инспектор в нем не участвовал. Он просто сделал то, что должен был сделать.

Тогда прокурор вызвал своего последнего свидетеля, и я понял, что его он оставлял для решающего удара. Этого человека я не знал, но он был в полицейской форме, в чинах и заявил, что служит в полицейском управлении Кента. Он утверждал, что вместе с криминалистами тщательно обследовал машину обвиняемого. Следов крови или кожи он не обнаружил, но были отпечатки пальцев. Кроме отпечатков пальцев обвиняемого на приборной доске имелись достаточно свежие отпечатки пальцев Джорджа.

— Было ли еще что-либо? — спросил прокурор, который отлично знал, что есть еще много того, что меня изобличит.

— Была пуговица, — сообщил свидетель. — Ее обнаружили у спинки переднего пассажирского кресла. После осмотра тела выяснилось, что она идентична той, которой не хватает на школьном пиджаке Джорджа.

На миг мне показалось, что я читаю какой-то захватывающий детектив, причем написанный очень убедительно. Мне не терпелось дочитать до конца и порадоваться, узнав, что злоумышленник получил по заслугам. И тут вдруг я услышал, как владельца машины — меня — назвали «обвиняемым», и вздрогнул: понял, что главный герой я и это вовсе не детективный роман.

Когда сокрушительное доказательство было предъявлено судьям, прокурор с удовлетворением произнес:

— С позволения уважаемого суда, обвинение на этом заканчивает опрос свидетелей.

И тогда меня начала бить дрожь. Я представил себе, что действительно виновен, но я старался рассматривать эту мысль исключительно как фантазию. Джордж действительно представлял угрозу моему пребыванию на посту директора. От него нужно было избавиться. Я не мог использовать слово «убить». Даже в своих фантазиях. Но я мог вообразить его тело в моих руках, пуговицу, которая оторвалась. Потом — как тело закапывают в моем саду. В этом святом для меня месте моя фантазия иссякла, я увидел свои руки, обагренные кровью Джорджа, и возмутился тому, насколько мое воображение ограничено. Мой лоб покрылся испариной, меня бил озноб. Я схватился за поручень и закричал во весь голос:

— Я сделал это. Я убил Джорджа, да простит меня Господь! И я не знаю, как и почему я это сделал!

Падая, я видел, как мои потные пальцы отпускают поручень. И валяясь на полу, я слышал вдалеке голос Саймона:

— Прошу вашу честь не принимать во внимание эти слова обвиняемого. Мой клиент бредит, он находится в состоянии глубочайшего стресса.

Но Саймон говорил не слишком убедительно. Наверное, решил, что я наконец сказал правду.

Больше я ничего не слышал. Почувствовал только, что мне плеснули холодной воды в лицо, до меня доносился гул в зале. Меня унесли и положили на какую-то скамью, охранники о чем-то перешептывались, а судья объявил перерыв. Когда я наконец пришел в себя, я с ужасом вспомнил те мысли, которые спровоцировали мой обморок. И испугался, что это могли быть и не фантазии. А вдруг я на самом деле убил мальчика, но это было так ужасно, что я вытеснил все подробности из памяти?

В общем и целом государственному обвинителю понадобилось более двух недель, чтобы представить версию обвинения. Я не вдавался во все подробности. Я опустил все процедурные моменты, случаи, когда судья прерывал заседания. Да, на кону стояла моя жизнь, но я счел все это слишком скучным и не хотел утомлять читателя ненужными деталями. Мне важно было передать суть аргументов обвинения. И они были убийственными. Я и вообразить не мог, как Саймон будет строить защиту. В конце концов все сводилось к моему слову против их, но их слово было слишком уж внушительным. К тому же я был уверен, что мой обморок под конец выступлений свидетелей обвинения указывал и на мою вину, и на угрызения совести.

Представление версии защиты начиналось в понедельник. Я ждал, когда меня отвезут в суд. Я рассчитывал, что Саймон придет со мной пообщаться, но увидел я его, уже когда сидел на скамье подсудимых. Он мне улыбнулся, но я понял, что он меня избегает.

Настала моя очередь давать показания, искать тысячи слов, которые доказывали бы мою невиновность. Я принял присягу, принял со всем пылом: редко когда обещание говорить правду, правду и ничего кроме правды давалось с большим рвением. Саймон снова мне улыбнулся.

Его первый вопрос сразу был по сути дела.

— Сэр Альфред, — сказал он, — кто вы по вероисповеданию?

Я был рад, что он дал мне возможность высказаться вслух на тему, которая до тех пор обсуждалась лишь шепотом, вполголоса, на ухо — так обычно делятся сплетнями или подозрениями.

— Я еврей, — заявил я. Впервые в жизни, говоря это, я испытал определенную гордость, которую, впрочем, постарался не выказать. — Мои родители родились в Париже, и когда город оккупировали немцы, было неблагоразумно выставлять веру напоказ. Им удалось убежать, но почти все их родные остались там. — Я подумал, что можно рассказать суду про моих дедушек и бабушек, погибших в печах, но память о них — святое, и я не хотел пользоваться этим, чтобы защитить себя. — Они приехали в Англию, — продолжал я, — где родился я. Они никогда не демонстрировали принадлежность к своей вере. Но мы никогда не обращались в другую. Я еврей, — сказал я, — и я никогда этого не отрицал.

И тут в зале кто-то кашлянул. Возможно, человеку просто нужно было прочистить горло, но я был настолько затравлен, что легкий приступ паранойи мне можно простить. Я решил, что так кто-то выражает свои подозрения. И меня охватил гнев.

— Меня судят как еврея? — спросил я. — Или как убийцу?

Саймон слегка усмехнулся. Ему понравилось, что я взорвался, но он должен был продемонстрировать, что может меня сдерживать.

— Вас обвиняют в убийстве, сэр Альфред, — сказал он тихо. И тут же перешел к следующему вопросу.

— Расскажите суду о своих отношениях со свидетелем Джеймсом Тернкаслом, — сказал он.

— Я к нему относился как к сыну, — ответил я. И подробно рассказал, как многого он был лишен потому, что родители не выказывали ни интереса к нему, ни любви. Я вспомнил, как он играл с моими детьми, как съездил на выходные к нам в Кент. — Он был для нас как член семьи, — сказал я.

— Можем ли мы поговорить о предметах, которые Джеймс Тернкасл, по его словам, видел на вас и в вашем доме? О предметах культа.

Я сказал, что у меня действительно есть молитвенное покрывало. Я нашел его в нашем деревенском доме после смерти отца. Но оно лежало не в ящике комода. Оно было в запертом сундуке у меня в кабинете. А что до филактерий и цицит, то у меня их никогда не было. Я добавил, что, хоть я и еврей и никогда этого не отрицал, я не соблюдаю обряды.

— Джеймс Тернкасл заявил, что он был близким другом Джорджа Тилбери, — сказал Саймон. — Вы это можете подтвердить?

— Нет, — ответил я. — Я никогда не видел их вместе. У Джеймса были друзья, но Джордж Тилбери не входил в их число. Вместе я видел их только однажды, за день до исчезновения Джорджа. Джордж стоял около моего кабинета, и я как раз собирался спросить, что ему нужно, но тут появился Джеймс и увел его. Мне показалось, что Джордж хотел мне что-то рассказать, а Джеймс не хотел, чтобы это стало кому-то известно.

— Теперь давайте посмотрим, где вы находились в день или ночь убийства Джорджа Тилбери, — сказал Саймон. — Третье апреля, день. Свидетель обвинения Джеймс Тернкасл сообщил под присягой, что видел, как вы уехали из школы в два часа, и в машине сидел Джордж Тилбери. Это так?

— Не совсем, — сказал я. — Я действительно уехал из школы в два часа, но я был один.

— Куда вы отправились?

— Я был записан к зубному врачу. Раз в полгода я хожу на профилактический осмотр.

— На какое время вы были записаны?

— На половину третьего. Это записано у меня в ежедневнике, наверняка то же зафиксировано в журнале мистера Твиди.

— Что вы делали у зубного врача?

— Мне пришлось немного подождать, мистер Твиди принял меня только без десяти три.

— И что было потом?

— Он меня осмотрел — лечения не потребовались. Он просто сделал мне чистку зубов, и в три часа я оттуда ушел.

— А потом что было?

— Я поехал назад в школу. Мне нужно было подготовить статью для «Таймс эдьюкейшнл саплмент»[15], и я работал над ней до вечера.

— Благодарю вас, сэр Альфред, — сказал Саймон, он явно хотел вселить в меня уверенность.

— Теперь очередь показаний констебля Берда, который под присягой, — не преминул подчеркнуть он, — сообщил, что ночью четвертого апреля, в два часа сорок минут, видел, как вы ехали по главной дороге к школе. Где вы были в это время?

— Я был дома, спал, — сказал я.

Это прозвучало так просто, так добропорядочно, так скучно. Но правда такая и есть, и мне нечего было сообщить, кроме банальной правды.

— Почему вы не сообщили в полицию сразу же, когда узнали, что Джордж исчез?

Снова — только правда.

— Я хотел поискать его. Думал, что он где-то неподалеку. Но после целого дня бесполезных поисков я сообщил его родителям. И сразу после этого — полиции.

Далее Саймон перешел к яме в моем саду в Кенте, то есть сначала яме, а потом уже не яме. Я поклялся, что ничего об этом не знаю и что последний раз я был в своем доме за несколько недель до исчезновения Джорджа.

Когда Саймон закончил, я уже набрал немного уверенности, но прокурор быстро ее подорвал. Он перечислил один за другим все пункты моих показаний и дал понять, что со всех сторон я выхожу отъявленным лжецом. Я мог лишь отрицать все, в чем он меня обвинял.

— Нет, — твердил я. — Это неправда.

Я повторял это снова и снова — как совсем недавно репетировал мантру «не признаю».

Под конец допроса он развернулся к присяжным и презрительно пожал плечами. Я сошел с трибуны, ноги у меня подкашивались.

С облегчением я увидел, как на трибуну поднялся мистер Твиди. У меня не было сомнений, что он подтвердит мое алиби. Что он и сделал, быстро, без колебаний и практически теми же словами, как и те, что я произнес в свою защиту. Усомниться в его правдивости было невозможно, и обвинитель на этот раз отказался от допроса.

В то, что я пишу сейчас, невозможно поверить. Обвинение потратило две недели на допрос длинной череды свидетелей, чтобы доказать мою виновность. Жалкие попытки защитить меня длились меньше дня. Кроме мистера Твида Саймон откопал еще двух свидетелей защиты — кого сумел. И ни один из них не мог дать убедительных показаний. Первым был вызван Эклз, я и понял, что если моя жизнь зависит от человека вроде Эклза — а того подмигивания я так и не смог забыть, — значит, битва и вправду проиграна.

Я слушал его показания почти с восхищением. Он сказал, что я идеальный директор, человек твердых принципов и убеждений. Что я заслужил признание и уважение, как учитель и как автор методик преподавания. Моя работа в системе образования получила высокую оценку. Причем совершенно заслуженно. А затем он превзошел себя.

— Прежде всего, — сказал он, — я считаю его преданным и близким другом и не могу себе представить, что он мог совершить преступление, в котором его обвиняют.

Прокурор даже не потрудился его допросить. Он только пожал плечами, словно знал, что Эклза подучили это говорить. За Эклзом последовал Фенби, показания он давал вяло, но вполне искренне. Но прокурор проигнорировал и его. Когда Фенби закончил, в зале воцарилась напряженная тишина. Все словно ждали, каким будет следующий ход Саймона.

Он нехотя встал и обратился к судье.

— Ваша честь, — сказал он, — на этом версия защиты закончена.

Зал удивленно загудел. Это было все равно что выбросить полотенце на ринг и заявить, что его клиент виновен. Присяжные вздохнули с облегчением. Они, наверное, прикидывали, что успеют домой к ужину, потому что вердикт был очевиден. Но сначала им предстояло выдержать заключительную речь прокурора и защитника, а также заключительное обращение судьи к присяжным, после чего им предстояло удалиться на совещание и вернуться с вердиктом.

Но тут судья объявил запоздалый перерыв на обед, и меня снова отвели в камеру. Выходя из зала, я заметил, как мистер Эклз торопливо пробирается к выходу — словно у него какое-то срочное дело. Я должен был испытывать к нему благодарность за лестные для меня показания, но и они почему-то попахивали заговором. В обеденный перерыв Саймон ко мне даже не заглянул, и я решил, что он готовит заключительную речь. К еде я не притронулся. Я понимал, что обречен, и даже не видел смысла возвращаться в зал. Но за мной все равно пришли.

Меня била дрожь. Я не сомневался, что со свободой, в которой меня и так уже ограничили, мне придется распрощаться окончательно. Однако я еще лелеял надежду. Как же иначе? Потому что даже если присяжные и не были уверены в моей невиновности, а я и сам уже не был в ней совершенно уверен, их наверняка одолевали сомнения. Наверняка в их обсуждении встречались слова «подтасовка фактов» и «заговор». Двенадцать добропорядочных мужчин и женщин. Они не могли позволить себе легковесные суждения. Они непременно сомневались, колебались, раздумывали. Они не могли с чистым сердцем прийти к однозначному выводу. Я всей душой желал поселить в них сомнения. Больше мне на что было надеяться.

Судья еще не вошел. Присяжные расселись и ждали продолжения. Я взглянул на прокурора: он сидел неподвижно, но по лицу его блуждала улыбка. Он очевидно рассчитывал на вердикт, за который и ратовал. Затем я посмотрел на Саймона и был потрясен. Он сидел, склонив голову, сокрушенно понурив плечи. Я ждал, когда он поглядит на меня, и, поймав наконец его взгляд, увидел, что лицо его посерело. Он покачал головой. «Мы проиграли, — словно говорил он мне. — Надежды нет». Неужели за обеденный перерыв появились новые доказательства, которые лишили его всякой надежды? И вскоре я все узнал.

Вошел судья, мы встали. Зал замер в ожидании. Настало последнее действие пьесы. Могло случиться все, что угодно. И случилось.

— Прежде чем мы перейдем к заключительным речам, — объявил судья, — обвинитель обратился с просьбой представить контрдоказательства. Сторона обвинения вызывает мистера Твиди.

Тут я машинально стал искать глазами Эклза, потому что понимал: то, как он поспешно покинул зал, связано с этими новыми показаниями. Я взглянул на Саймона, тот лишь беспомощно пожал плечами.

Мистер Твиди снова поднялся на трибуну и снова принял присягу.

— Вы хотите отозвать свои предыдущие показания? — спросил прокурор. Спросил зло: явно хотел показать присяжным, что он к лжесвидетельству непричастен.

— Да, — сказал Твиди. — Я говорил неправду.

— А теперь вы хотите внести изменения в показания?

— Да, — смиренно ответил Твиди.

— Вы утверждали, что третьего апреля между половиной третьего и тремя часами дня вы принимали обвиняемого в своем зубоврачебном кабинете. Так или нет?

— Я его не принимал, — сказал Твиди. — Он был записан на половину третьего. Но не пришел. Я прождал его до трех часов. А потом принял другого пациента.

Я был потрясен. Твиди, как и все они, нагло лгал. Я провел языком по зубам, пытался нащупать какое-нибудь доказательство того, что он сделал мне чистку. Но ощущал я только налет на языке, так что подумал: может, мистер Твиди и прав. А вдруг я действительно пропустил прием и этот человек говорит правду?

— Значит, хотя обвиняемый и утверждает, что был у вас в тот день, — настаивал прокурор, — вы говорите, что в назначенное время он не появился. И вы вообще не видели его в тот день? — Прокурор хотел, чтобы обличающие меня доказательства были очевидны.

— Не видел, сэр, — сказал Твиди.

Прокурор развернулся к Саймону.

— Свидетель ваш, — сказал он, источая жалость к коллеге.

Саймон заставил себя встать.

— Мистер Твиди, — начал он, — у меня имеются ваши показания, где вы сообщаете, что четвертого апреля в половине третьего дня сэр Альфред был у вас на приеме. Эти показания вы подписали у меня в конторе перед судебным заседанием. Вы подтверждаете, что подписали показания?

— Подписал, — сказал мистер Твиди.

— А теперь вы вдруг отказываетесь от них. Можете объяснить, почему?

— Эти показания были ложью, — сказал Твиди, — ия решил рассказать правду. Чтобы успокоить свою совесть.

— Совесть? — переспросил Саймон, он своим тоном как бы говорил: да имеется ли она вообще у свидетеля. — Вы понимаете, — продолжал он, — что в таком случае ваши первые показания являются лжесвидетельством, а это уголовное преступление?

— Да, и я сожалею об этом, — сказал Твиди.

— Тогда почему же вы солгали? Если, — добавил Саймон, — вы действительно солгали.

— Обвиняемый был моим другом, — сказал Твиди. — Я не хотел его подвести.

— Уверен, мой клиент по достоинству оценит вашу дружбу, — съязвил Саймон — а что ему оставалось?

Он вернулся на свое место. Мне было его жалко. Ему вот-вот предстояло выступить с заключительной речью, а с учетом новых показаний ему, понимал я, и слов-то нужных было не наскрести. Он с жадностью пил воду, а я смотрел на него.

Прокурор занял место для заключительной речи. Она оказалась на удивление короткой. Он явно был уверен, что присяжных не нужно убеждать.

— В ходе этого судебного разбирательства, — сказал он, — мы смогли установить и представить мотив, что является необходимым при предъявлении обвинения в убийстве. Но недостаточно представить мотив. Необходимы доказательства, существенные доказательства виновности обвиняемого. Их у нас предостаточно. Свидетели, которым можно верить, сообщили, что видели Джорджа в компании обвиняемого в два часа дня третьего апреля. И с тех пор Джорджа никто не видел. У нас есть доказательства, что второго апреля обвиняемый приобрел в Лондоне орудие убийства. Есть свидетель, видевший яму в саду обвиняемого в Кенте, яму, в которой позднее обнаружили тело Джорджа. Машину обвиняемого не видели у дома до трех часов ночи четвертого апреля — дня, когда было объявлено об исчезновении Джорджа. Машина отсутствовала в течение тринадцати часов — этого времени с избытком хватит, чтобы съездить в Кент, разделаться с Джорджем и закопать его тело. А затем вернуться в школу. Судмедэксперты предоставили изобличающие доказательства: отпечатки пальцев жертвы обнаружили на приборной панели в машине обвиняемого, а пуговицу с пиджака — на сиденье. Но самыми существенными стали показания мистера Твиди, который отказался от первоначальных показаний, данных им из дружественных побуждений, и наконец рассказал правду. О том, что алиби у обвиняемого нет: он не был на приеме у врача. Какие еще доказательства нам нужны, леди и джентльмены, чтобы признать обвиняемого виновным?

С учетом перечисленных прокурором доказательств признать меня невиновным присяжные никак не могли.

Саймон с трудом поднялся с места. Он направился к присяжным, но даже в его походке сквозила беспомощность.

— Господа присяжные, — начал он. — Это дело основывается на предположении, что сэр Альфред Дрейфус тщательно скрывал, что он еврей, и опасался, что лишится должности директора школы, если этот факт станет известен. Вряд ли человек за такое может убить. Тем более столь уважаемый и порядочный человек, как сэр Альфред Дрейфус. Сторона обвинения не представила никаких доказательств того, что сэр Альфред когда-либо отрицал свое еврейство. Да, он его не афишировал, и я уверен, что если бы его спросили, какой он веры, он ответил бы на это достойно. Но, леди и джентльмены, господа присяжные, его никогда об этом не спрашивали, так что где свидетельство того, что он это отрицал? Убийство ребенка — чудовищное преступление. Это неоспоримо. Но убить ребенка ради работы, даже ради такой уникальной, это, леди и джентльмены, просто немыслимо. Невообразимо. У сэра Альфреда у самого двое детей. Он знает, что такое быть отцом. И он никогда бы даже не пожелал такого горя другому родителю. Он так же потрясен этой трагедией, как и все мы.

Давайте вспомним те свидетельства, которые дали против него. Не показалось ли вам, что все они отрепетированы? Все до единого! Как прекрасно выучил свою роль Джеймс Тернкасл! Как старательно вызубрил свои слова констебль Берд! Как отскакивали от зубов реплики мистера Кассиди! Как без подсказки выдал свою речь мистер Клерк! Осмелюсь предположить, что даже полицейского из управления Кента натренировали. Не говоря уж о том, как подозрительно быстро сменил свою позицию мистер Твиди. Господа присяжные, не показалось ли вам это лицедейство частью заговора? Не почуяли ли вы в этом интригу? Махинации, которые стоят за этим? Потому что, леди и джентльмены, я смею предположить, что сэр Альфред Дрейфус невиновен и был по какой-то причине оговорен. Когда сэр Альфред говорит, что он невиновен, эти слова идут из глубины души, и в них лишь звучат нотки горького недоумения — за что его вообще обвиняют? Я призываю вас, леди и джентльмены, прислушаться к его словам «Я невиновен», расслышать, как они созвучны его непричастности к случившейся трагедии. Несчастный Джордж Тилбери мертв. Он был жестоко убит, а его тело коварно закопали в саду сэра Альфреда в Кенте. И есть некто, кто свободно расхаживает сегодня по улицам, по паркам, по площадям, возможно, он даже сидит сейчас в этом зале — тот, у кого руки обагрены кровью Джорджа. Но кровь эта — не на руках сэра Альфреда Дрейфуса. Вслушайтесь в его слова: «Я невиновен», пусть они найдут отклик в ваших сердцах, когда вы будете принимать решение, и вынесете правильный и справедливый вердикт. Подтверждающий, что сэр Альфред Дрейфус невиновен.

Блистательный ход. Я даже подумал: быть может, есть шанс на оправдательный приговор. Версию заговора действительно следовало рассмотреть попристальнее.

Заключительная речь судьи касалась в основном норм права, которыми я читателя утомлять не стану. Мне все показалось правильным, он никоим образом не настраивал присяжных. Он вкратце напомнил все показания свидетелей со стороны обвинения и со стороны защиты, но никак их не комментировал. Закончив, он отправил присяжных совещаться.

Когда они покинули зал, было пять часов. Пять часов пополудни. Час матадора и его жертвы. Вернулись они в половине шестого. Никаких сомнений в их вердикте не было. Собственно говоря, удивительно еще, что, при всех свидетельствах не в мою пользу, они принимали решение так долго.

Меня попросили встать. Представив, какое мрачное будущее меня ожидает, я ухватился за поручень. Секретарь суда спросил старосту присяжных, пришли ли они к решению. И, получив утвердительный ответ, спросил:

— Вы признаете обвиняемого, сэра Альфреда Дрейфуса, виновным или невиновным?

Я мог ответить за старосту и за всех присяжных.

— Виновным, — сказал староста.

Зал возбужденно зашумел и стих, только когда судья ударил молотком по столу. Я взглянул на галерею с публикой и заметил человека, который показался мне смутно знакомым. Он сиял от радости. Судя по этому, воспоминания о нем должны быть не из приятных. И тут память мне все подсказала. Это был сосед по нашей деревне в Кенте, Джон Коулман, тот самый, чей английский был столь безукоризненным. Я вспомнил тот рождественский день, когда он впервые пришел к нам в дом. Вспомнил, что он сразу мне не понравился. Я не понимал, что он делает на этом суде и почему так радуется результату. Так нагло, так рьяно — словно это важно ему лично. Отзвук его выкриков, его счастливая ухмылка — они будут по ночам преследовать меня в камере.

Секретарь обернулся ко мне и спросил, хочу ли я что-либо сказать до объявления приговора. Сказать мне было нечего кроме давно затверженной мантры, но повторять ее я не видел смысла. Я покачал головой. Я был так потрясен, что не находил слов. И никак не мог решить, куда посмотреть. Снова глядеть на Саймона мне не хотелось, а на родных я даже взглянуть боялся. Поэтому я посмотрел на судью. К нему я никаких чувств не испытывал. Он был просто человеком, исполняющим свою работу.

— Сэр Альфред Дрейфус, — сказал он, и я удивился, что он все еще считает меня достойным титула, — мой долг — приговорить вас к единственному наказанию, которое предусматривает закон за намеренное убийство. Суд приговаривает вас к пожизненному заключению, и я рекомендую заключение на срок не менее пятнадцати лет.

Я быстро провел вычисление в уме. Когда я выйду, мне будет шестьдесят два года. Вероятно, я уже стану дедом. Еще более вероятно, что я буду разведен, и кто же, подумал я, будет приходить меня навещать? Конечно же, Мэтью. Я отыскал его в публике и сосредоточился на нем. Я не глядел ни на Люси с одного боку от него, ни на Сьюзен с другого. Видел только Мэтью и знал, что он будет стариться со мной вместе, что он будет своим присутствием скрашивать мое одиночество. Когда меня уводили, он мне улыбнулся, я улыбнулся в ответ. Потом меня накрыли одеялом и доставили в тюрьму, а там — в камеру.

Моим первым посетителем после приговора был тюремный капеллан. Он сказал, что зашел поболтать. Не поговорить, а именно поболтать. Держался он по-приятельски. Я взглянул на крест, висевший у него на груди, и вежливо попросил его уйти. Его это, по-моему, задело, поэтому я извинился.

— Прошу меня простить, — сказал я, — но я бы предпочел повидаться с раввином.

— Я узнаю, что можно сделать, — сказал он.

Через несколько дней ко мне пришел раввин.

— Меня никогда прежде не вызывали в такое место, — сказал он.

Он, видимо, хотел, чтобы мне стало стыдно: ведь я его подвел, не дал ему установить рекорд. И я рассердился.

— Я никого не опозорил, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы знали: я невиновен, и если вы не верите в это искренне и честно, тогда в ваших посещениях нет смысла.

— Если вы говорите, что невиновны, я должен вам поверить, — ответил раввин.

— А вы действительно мне верите? Всем сердцем?

— Если вы так говорите… — уклонился он от ответа.

— По-моему, вы верите приговору суда, — сказал я.

Он промолчал, и его молчание уже было ответом. Я попросил его уйти. Он не возражал. По-моему, он был рад уйти.

Моим первым настоящим посетителем стал Мэтью, и я кинулся к нему в объятия. Поначалу мы почти ничего не говорили. Молча сидели рядом, потрясенные. А потом по непонятной мне причине он засмеялся. Смех был горький, но все равно — смех. Я спросил, что он нашел такого забавного, и он ответил, что я попал на первые полосы всех газет. А потом рассказал, как реагировал мир на этот суд. Французские газеты вспомнили про моего тезку, но ни словом не упомянули о том, что его невиновность была доказана. Немецкие газеты, как и следовало ожидать, заняли уклончивую позицию, но в некоторых приговор горячо одобряли. Один из журналистов предположил, что, поскольку дело было незадолго до Пасхи, это было ритуальное убийство, из тех, что, по слухам, совершают евреи перед Песахом. Австрийская пресса, всегда готовая следовать за вождем, с этим согласилась. Ватикан безоговорочно меня осудил, и их отчет о случившемся обидел меня больше всего. Как посмела эта контора, которая в свое время с легкостью посылала мой народ в печи, которая снабжала паспортами Ватикана беглых убийц, как посмела она высказывать свое мнение? Только голландская и скандинавская пресса поставила под сомнение справедливость приговора и заявила, что версия заговора требует дальнейшего расследования.

Теперь и я рассмеялся так же горько, как и Мэтью, а потом мы снова замолчали. Для Мэтью, похоже, эта встреча была столь же болезненной, как и для меня, и он засобирался уходить раньше времени. Он пообещал, что скоро придет опять. И Люси тоже, а еще он постарается привести моих детей.

— Я вытащу тебя отсюда, — сказал он. — Обязательно.

Он быстро пошел к двери, но вернулся меня обнять. Я смотрел ему вслед, и его мне было жалко больше, чем себя.

Через неделю я получил первое письмо в тюрьму. Оно было из королевской канцелярии, и я, не читая, догадался, о чем оно. Я вскрыл его не сразу, положил на койку, вспомнил, как радовался, когда впервые получил письмо оттуда. Я распечатал конверт. Надо было убедиться в том, что я и подозревал. В письме сообщалось, что ввиду обвинительного приговора меня лишили титула. Моя дорогая Люси теперь просто миссис Дрейфус. А мое имя — Кейс, дело.

Меня должны были навестить родные. Если не считать короткого свидания с Мэтью после суда, нам предстояло встретиться впервые с тех пор, как огласили приговор. Признаться, я боялся этой встречи. Мне было слишком стыдно.

Меня отвели в комнату для свиданий, усадили за стол, и я стал ждать. Я впервые увидел других заключенных, а они впервые увидели меня. Я догадался, что они ждут, хотят посмотреть, кто ко мне придет. Я уже знал, что про товарища по заключению можно много понять по тем, кто к нему приходит. Я надеялся, что мои будут одеты просто, безо всяких изысков. Хотя никто из моих родственников не одевается по haute couture[16], я очень волновался насчет их внешнего вида. А то, что я приговорен сидеть в этой тюрьме до конца своих дней, меня в тот момент мало заботило. Главным было, как будут выглядеть Люси, мои дети, Мэтью и Сьюзен. Мне и так было стыдно за себя, и я предполагал, что им так же будет стыдно за меня, и надеялся только, что это будет не очень заметно.

Пока я ждал, остальные дружелюбно болтали друг с другом — я им завидовал, но что-то меня настораживало. Они здесь были давно, освоились в заключении, свыклись с ним. Я боялся, что со временем тоже стану тут ветераном. Мне казалось, что надо перед ними извиниться — за то, что я такой несчастный. Мне вообще хотелось извиниться практически перед всеми — просто за то, что я здесь нахожусь. Я не знал, куда спрятать глаза. Боялся встретиться с другими заключенными, поэтому я просто уставился в стол. Я разглядывал поцарапанный пластик столешницы, истертой потными руками людей, ждавших посетителей — а те, бывало, так и не приходили, — или свиданий, без которых они были бы куда счастливее. Я думал о похоронах близких, на которые не смогу прийти, о свадьбах сыновей и дочерей, на которых все вопияло об отсутствующем госте. Еще я думал о всех браках, которые распались за этим пластиковым столом, и я мысленно простил Люси за то, что она меня оставила. Но тут я увидел ее, точнее, ее руку, накрывшую мою. Я поднял голову — она улыбалась мне. И в этот миг я был в ней абсолютно уверен, но в то же время я чувствовал, что не заслуживаю такой преданности. Должен признаться, когда я посмотрел на нее, я даже испытал некоторую неприязнь.

Я оглядел всех по очереди — своих детей, Мэтью, Сьюзен, и мне захотелось, чтобы они оказались как можно дальше отсюда. Кажется, они заметили, что мне не по себе.

— Нас что, слишком много пришло? — спросил Мэтью.

Как я мог ему сказать, что мне и одного его с лихвой хватило бы, что я хочу быть один, хочу зарыться в своем стыде.

— Ты невиновен, — шепнула Люси. — Мы все это знаем.

— От этого мне еще труднее, — сказал я.

Питер расставил стулья, и мы сидели, словно собрались обсуждать что-то за круглым столом, только вот темы подобрать не могли.

— Ты не должен терять надежду, — сказал Мэтью. — Мы подготовим апелляцию. За границей многие считают, что приговор неправосуден.

Меня немного озадачили его слова. Мой дорогой брат, который вообще-то был не очень разговорчив и старался высказываться односложно, уже начал говорить как юрист. Мне хотелось обнять его. У меня ком стоял в горле.

— Поговорите со мной, Питер, Джини, — сказал я. — Чем вы занимаетесь?

Я тут же пожалел, что спросил. Чем могли заниматься теперь дети Дрейфуса — разве что замкнуться друг на дружке, ходить, затыкая уши, чтобы не слышать насмешек и оскорблений, которые наверняка неслись им вслед, где бы они ни появлялись.

— Вы ведь знаете, что я невиновен? — спросил я.

Они оба кивнули одновременно.

— Всегда об этом помните, — сказал я. — Это вам поможет. Я не сделал ничего такого, за что вам было бы стыдно.

— Этого ты можешь нам не говорить, — ответил Питер.

— Что тебе принести? — спросила Люси.

— Я еще не знаю, что можно. Если разрешат, книги.

Я был рад, когда прозвенел звонок — час посещений закончился. Для всех нас напряжение было слишком велико.

— Не беспокойся, — твердил Мэтью. — Мы тебя отсюда вытащим.

Он так хотел чем-то утешиться, а я, увы, ничем не мог ему помочь.

Когда они ушли, я вдруг вспомнил, что за все время Сьюзен и рта не раскрыла. И по ее нарочитому молчанию я понял, что рано или поздно она по-своему, но предаст меня.

Ребекка Моррис была очень занята. За последние несколько месяцев она много чего раскопала. Но и ей надо было зарабатывать на жизнь, она же адвокат. Ей был необходим частный детектив, который помог бы ей вести расследование, и с разрешения Мэтью она его наняла. Она наметила для него обширное поле деятельности, нужно было следить за многими подозреваемыми, но одно направление, скорее всего, самое плодотворное, она оставила себе. Она решила лично провести расследование по Джеймсу Тернкаслу.

Знакомый психиатр представил ее сотрудникам центра социальной помощи в Девоне. Она приехала в центр и сказала, что занимается исследованием реабилитационных мероприятий для психических больных. Призналась, что она адвокат, и сказала, что хотела бы заниматься делами, связанными с психическим здоровьем. Ее пригласили вместе с одним из сотрудников центра посетить клинику, где находился Джеймс. Это была единственная психиатрическая лечебница в округе, так что в другую ее и не направили бы, этого она могла не опасаться. Приехав в клинику, она не упоминала имени Джеймса и старалась задавать вопросы общего порядка. Поэтому она ознакомилась с историями болезни нескольких пациентов и в следующие приезды общалась с теми, про кого имела информацию. Она приезжала каждую неделю и только на пятый раз будто бы случайно включила в свое исследование и Джеймса. В его карте было написано, что он страдает депрессией. Родственники не интересовались его состоянием, только его тетя, которая жила неподалеку, однажды навестила его, других посетителей у него не было. Он поступил в клинику добровольно и не выказывал ни малейшего желания выписаться. Когда же ему это предложили, он попытался покончить собой. Он ежедневно встречался с психотерапевтом, но держался замкнуто и на контакт не шел. Изредка у него случалась истерика, которая заканчивалась так же быстро, как и возникала.

Ребекка спросила у одного из медбратьев, может ли она поговорить с Джеймсом.

— Желаю удачи, — усмехнулся он. — Только говорить в основном придется вам.

Ее отвели к нему в палату.

— Джейми, милый, к тебе гости, — крикнул с порога медбрат. Ребекка вошла и закрыла за собой дверь.

Увидела она только его спину. Джеймс сидел в кресле, развернутом к окну. На слова медбрата он не откликнулся. Для человека, которого никто не навещает, он был до странности нелюбопытен. Головы не повернул, даже не пошевелился. Ребекка подошла к нему, встала сбоку, представилась, объяснила, зачем пришла. Она старательно не употребляла словечек из жаргона социальных работников — знала, как это отталкивает.

— Я хотела с вами побеседовать, — сказала она.

— Валяйте, — пробормотал он, не двинувшись с места.

Она смотрела на его профиль. На его лице застыло выражение глубокой меланхолии, и ей стало его жалко. Она очень осторожно начала его расспрашивать. Он очевидно не хотел вступать в контакт. Назвал только имя и возраст и решил, что этого более чем достаточно. А затем развернулся в кресле, оказавшись к ней спиной. Так он дал понять, что беседа окончена. Она спросила, можно ли ей прийти еще, но ответа не получила.

Но Ребекка не сдавалась. Она взяла на работе отпуск на две недели, поехала в Девон, сняла совсем рядом с клиникой номер в гостинице, чтобы ходить к Джеймсу каждый день. Персонал клиники запомнил ее, ее пускали беспрепятственно. Для проформы она посещала и других пациентов, но большую часть времени проводила с Джеймсом. Вопросов она ему уже не задавала. Просто разговаривала с ним, рассказывала истории про свою работу, про самые интересные дела, которые вела. Время от времени она спрашивала его мнение или даже просила совета, и постепенно Джеймс стал оттаивать. К концу второй недели монологи сменились некоторым подобием диалогов, и ей казалось, что Джеймсу даже нравятся их беседы.

Настал последний день ее отпуска. Они сидели у эркера в общей гостиной, и, рассказывая очередную судебную историю, Ребекка решилась упомянуть имя Дрейфуса.

Время было послеобеденное, тихое. Старушка вязала бесконечный шарф, который уже вился вокруг ее ног, и в тишине слышалось только позвякивание спиц, когда она спускала и подхватывала петлю. В вазе на столе мирно стояли розы. Все вокруг словно замерло. Но тут вдруг ваза ударилась Ребекке в плечо, шипы оцарапали ей щеку, у ног ее расплескалась лужица зеленоватой воды с осколками стекла. Джеймс стоял у окна, расставив ноги, рука его так и замерла в броске. И он вопил. Дикий крик рвался из его глотки. Стих он, только когда Джеймсу нужно было перевести дыхание, и тут же понесся снова. Это была сирена, подававшая сигнал бедствия. Ребекка глядела на него, видела, как напряглись на его полусогнутой руке мускулы. Она хотела приблизиться к нему, но его ярость била через край, и она боялась, что он убьет ее — такой ужас это имя в нем всколыхнуло. Она молча наблюдала, как два медбрата пронеслись мимо нее, осторожно подхватили его под руки и увели в палату. Она проводила их взглядом, слушая, как отчаянный вопль постепенно стихал, пока не смолк окончательно.

Ребекку трясло — ответственность за случившееся легла на нее тяжким бременем. Она понимала, что сломала его, одним-единственным словом добилась того прорыва, который не случился за месяцы лечения. Она села, осторожно потерла оцарапанную щеку. В гостиной стояла тишина. Вспышка Джеймса, похоже, не произвела никакого впечатления. Она прикрыла глаза и снова услышала его крики, и хотя Джеймсу уже вкололи успокоительное и он затих, эти крики все еще звенели у нее в ушах. Она думала о том, помог ли ему укол забыть имя Дрейфуса или же Джеймс проснется с ним на пересохших губах. И тут кто-то довольно грубо тронул ее за плечо. Она подняла голову и увидела незнакомую медсестру.

— Вас вызывают, — сказала женщина сурово, и Ребекка поняла, что ее будут ругать.

Заведующая ждала ее. Она сразу перешла к делу.

— Мы полагаем, вам не следует больше навещать мистера Тернкасла. Очевидно, что вы его тревожите. Кто знает, какой вред вы ему причинили.

Ребекка разозлилась. Эту женщину нисколько не интересовало, из-за чего Джеймс вдруг начал вопить. Она просто хотела избавиться от той, из-за кого это случилось. Но Ребекка уселась на стул, всем своим видом давая понять, что уходить не намерена.

— А вы не хотите узнать, что послужило поводом? — спросила она.

— Я знаю только, что ваши посещения его тревожат, — сказала заведующая, — и мне этого достаточно. А теперь я попрошу вас уйти.

— Вы правы, — сказала Ребекка. — Я действительно растревожила Джеймса. Но я думаю, что это привело к важному прорыву. Я хочу поговорить с его врачом.

Заведующая окинула ее презрительным взглядом.

— Увы, это невозможно, — сказала она. — Вы ему даже не родственница. Несколько недель вас пускали сюда беспрепятственно. Мы предоставили вам свободу действий. Теперь этому конец. Вас сюда больше не пустят.

— Я не уйду, пока не поговорю с врачом, — заявила Ребекка, закинула ногу на ногу и уселась поудобнее.

Некоторое время обе молчали. Ребекка достала из портфеля ручку и блокнот и начала писать. Писала она что-то несущественное, но заведующая поняла: Ребекка уходить не намерена. Молчание так и длилось, но когда Ребекка открыла новую страницу блокнота, заведующая поняла, что пора что-то предпринять. Она позвонила по телефону и попросила пригласить доктора Филда к ней в кабинет. Положив трубку на рычаг, она сказала:

— Должна отметить, что это противоречит всем нашим правилам.

Ребекка не стала отвечать. Смысла сыпать соль на раны не было.

Заведующая подошла к двери кабинета. Она явно намеревалась сначала переговорить с доктором Филдом. Поэтому она вышла навстречу ему в коридор.

— Это та самая мисс Моррис, — сказала она, — которая довела до срыва Джеймса Тернкасла. Она настаивает на встрече с вами. Иначе отказывается уходить.

— Я с ней разберусь, — жестко ответил доктор Филд.

Он не испытывал никакого желания обсуждать своего пациента с женщиной, из-за которой поднялся такой шум. Он ей выскажет ей все, что думает. Поэтому он решительно направился в кабинет, а заведующая не без облегчения удалилась в кухню для персонала, где собиралась запить свое поражение чашкой чая.

— Чего вы хотите? — сказал доктор Филд, войдя в кабинет.

— Как там Джеймс? — спросила Ребекка. Сначала — о главном, решила она.

— Нисколько не лучше из-за вашего вмешательства, — ответил он.

— Я поражена, — сказала Ребекка. — Вы же его врач. Неужели вас нисколько не интересует, из-за чего он сорвался? Не кажется ли вам, что эта информация может помочь в лечении Джеймса?

— Мадам, — ответил доктор Филд сдержанно, — лечение Джеймса я провожу, основываясь исключительно на том, что узнаю от самого Джеймса. Все, что говорят посторонние, для меня значения не имеет.

Ребекка встала.

— Имеет значение или нет, доктор Филд, — сказала она, — я намерена вам это сообщить. Сегодня я растревожила его тем, что упомянула имя, которое, возможно, и есть источник его депрессии. Я просто сочла, что вам нужно это знать.

Ребекке иногда, если это требовалось для защиты, приходилось консультироваться с психиатрами. И она часто приходила к выводу, что толку от них мало. Они держались так, будто им все известно и они никогда не ошибаются. А когда в чем-то сомневались, начинали сыпать малопонятными терминами, чего она и ожидала теперь от доктора Филда.

— Вам известно, что такое трансфер? — спросил он язвительно.

Ребекка его вопрос проигнорировала, а в ответ задала свой:

— Вам известно, что стоит за именем Дрейфус?

Он растерялся. Разумеется, это имя он слышал, но явно никак не связывал его со своим пациентом, и Ребекке оставалось только удивляться тому, чем же он занимался все двенадцать месяцев, которые Джеймс провел в больнице. Она собрала все свои бумаги.

— Запомните это имя, доктор Филд, — сказала она презрительно. — Именно оно вызвало у Джеймса такую бурную реакцию. Запомните его. Возможно, пригодится.

И вышла из кабинета до того, как он успел дать волю гневу. А он взбесился не на шутку. Эта женщина имела наглость объяснять, как ему выполнять свою работу. Но он был зол и на себя — за мелкий, но прокол, показавший его некомпетентность.

Ребекка вернулась в Лондон не совсем довольная. Она искренне считала, что нашла правильный вектор для лечения Джеймса, но ей запретили посещать клинику. Она многого ждала от его рассказа и твердо верила, что докопается до правды. Теперь эту правду Джеймс мог открыть, а мог и не открыть доктору Филду, который совершенно точно с ней бы делиться не стал. Тем более с тем, кто первым указал ему верный путь. Но она надеялась, что частный сыщик сумеет многое разузнать.

И он действительно разузнал. Из Австрии он привез множество рассказов, которые давали первые зацепки к раскрытию целого заговора, а то, что он узнал в Марселе, подтвердило эту версию.

— Мы на правильном пути, — сказал он Ребекке. — А что Джеймс?

Она рассказала, что ее расследование пришлось прекратить, и объяснила почему.

Но сыщик воодушевился.

— Вы убедились, что связь есть, — сказал он. — Вот что важно. Что-нибудь мы из этого да выудим. Иначе и быть не может. Надо только запастись терпением.

— Это вы посоветуйте бедняге Дрейфусу, — сказала Ребекка.

Вернувшись в камеру после первого свидания с семьей, я впал в глубокую депрессию. Мне хотелось отделить себя от семьи. Точнее, я мечтал, чтобы они меня бросили. Пусть уедут, уедут из этой страны куда-нибудь далеко-далеко, сменят фамилию и заживут жизнью не-Дрейфусов. В их отсутствие я буду меньше сокрушаться о катастрофе, в которую я превратил их жизнь. Буду настаивать на их отъезде, решил я. Буду его требовать. А если они откажутся, откажусь с ними встречаться. Я так себя накачивал, что начал кричать вслух: «Убирайтесь! Все убирайтесь! Оставьте меня в покое». Решетка на моей двери клацнула, в окошечке появилась пара глаз: проверяли, все ли в порядке. Я не пытался покончить с собой, у меня не шла изо рта пена. И, главное, я не был мертв. Ничего предосудительного. Решетка захлопнулась — не без презрения к моему приступу злости.

Не помню, как я пережил следующие несколько дней. Депрессия меня не отпускала. Время от времени я видел других людей. За обедом в столовой. Я заметил, что меня сторонятся. Никто не подходил, не предлагал дружбу, не заводил бесед. Напротив, я чувствовал явную враждебность, что меня очень расстраивало. Если я решил избавиться от родственников, мне необходимо было обзавестись какими-то приятелями. Даже из числа тех несчастных, с которыми на воле я никогда не стал бы общаться. Но мне надо было умерить свои притязания. В корне пересмотреть свои ценности. Хоть я и был невиновен, мне надо было научиться вести себя как преступник. Более того, научиться думать как преступник. Но у меня не было никакого опыта. Мне следовало поучиться. Я должен был научиться контактировать с ними. Да, контактировать. А потом, если удастся, и влиться в их компанию.

Для этого я решил не пропускать спортивные занятия, которыми прежде не интересовался. С некоторой опаской я позволил отвести себя во двор для спортивных занятий. Там было полно народу. Шла игра в мяч, в которой, похоже, не было правил, а побеждал тот, кто больше бранился и ругался. Сам мяч был, считай, ни при чем. Кто-то бегал по кругу, и даже это занятие сопровождалось злобными монологами. На площадке только и делали, что поносили всё и вся.

Я некоторое время постоял у стенки. Наверное, ждал, когда мне скажут хоть слово или хотя бы кивнут. Я заметил, что несколько человек, переглянувшись, посмотрели на меня. Что ж, меня хотя бы заметили. Я решил обежать рысцой двор. Это же было место для спортивных занятий, и глупо было так и стоять у стенки. Начав пробежку, я заметил на себе их взгляды. Взгляды были недобрые, и я почувствовал угрозу. Чтобы отогнать страх, я запел. Изо рта у меня откуда ни возьмись — если не считать двух тысячелетий памяти — полилась мелодия, которую пела мне мама, когда я был маленьким. Ту, что пела ей ее мама. Эта песня на идише была единственным еврейским наследием, которого моя мама не таила. Песня бабушки, которую даже печи не смогли заглушить. Я пел ее себе и представлял ее лицо, вместе с ней шептал на идише отдельные слова, которые вдруг всплывали в памяти, и эти воспоминания так меня радовали, что на миг я забыл, где я и почему. Даже забыл о своей главной беде, забыл, кто я. Пока я пел, память находила все новые слова, меня унесло в ту парижскую квартиру, в те времена, когда она еще не пошла за молоком, а мой дед еще не пошел ее искать. И некоторое время бежал и пел. А потом услышал пронзительный свисток и замер как вкопанный. Гестаповский свисток, звук которого сопровождал их страхи в их последние парижские дни. И тогда я огляделся по сторонам, увидел, где я, и понял, почему я тут, вспомнил свое имя. Слова песни пропали, пропала и мелодия — меня погнали в строй, повели обратно в камеру. Оказавшись там, я уже не мог вспомнить ни мелодию, ни отдельные слова, даже лицо бабушки словно заволокло дымкой. Но я не падал духом. Я уверял себя, что, если буду ходить во двор, память вернется. Однако она слабела. Мелодию я вспомнил, но слов вспоминалось все меньше, и у меня уже не получалось забыть, кто я и почему здесь, как это было в то волшебное утро, когда я впервые вышел на зарядку.

Все здесь были ко мне неизменно враждебны. Я решил сделать первый шаг, задать какой-нибудь безобидный вопрос о погоде или о еде — на самые нейтральные темы. Это будет началом. В следующий обед я направился к столу, где сидел всегда. Туда меня посадили, когда я впервые пришел в столовую. Стол был небольшой, меньше остальных, человек на десять, он стоял у двери, неподалеку от охранников. Ни его размер, ни место мне были не важны, но однажды я наконец понял, чем он отличается от остальных. Я сидел вместе со всеми и наконец нарушил молчание, сказав какую-то банальность о погоде. К моему удивлению, на мою реплику откликнулись. Не кто-то один, а все. Похоже, они так же стремились к общению, как и я. Но о погоде долго не побеседуешь, и вскоре снова воцарилась тишина. Я заметил, что один мужчина открыл было рот, собираясь что-то сказать, но передумал. И тут его пихнул локтем в бок сосед.

— Ну, давай, — сказал он. — Спроси его.

— О чем меня спросить? — сказал я, радуясь, что может завязаться разговор.

— Ты ведь один из нас, да? — спросил тот, которого пихнули.

Я был озадачен. Я, естественно, был одним их них, потому что тоже был заключенным. Но он же не это имел в виду. Его «один из нас» означало что-то другое. Сначала я подумал, может, за столом собрались евреи, и они берут меня в свою компанию. Но ни один из них не был похож на еврея. У двоих я заметил кресты на шее. Я решил не рисковать.

— Ну конечно, — ответил я. — Я такой же заключенный, как и вы.

Мужчины усмехнулись. Я явно не угадал.

— Так вы не это имели в виду? — робко спросил я.

И тут один перегнулся через стол. Он сидел напротив меня, и когда подался вперед, его серебряный крестик звякнул о тарелку.

— Мы все детоубийцы, — прошептал он.

Я думал, что расплачусь. Обычно я не плачу. Я по пальцам одной руки могу пересчитать, сколько раз я плакал. По-настоящему, со слезами. Пальцев на одной руке хватит, чтобы пересчитать такие случаи. Я плакал, когда умер отец, и, кажется, это был последний раз. Но теперь я чувствовал, как горят глаза, понимал, что сейчас польются слезы, но мне было плевать. Я был готов плакать по юному Джорджу Тилбери, которого я не убивал. Я был готов плакать по тем, с кем я был вынужден сидеть вместе, потому что за этим столом нас собрали как прокаженных, а охранники рядом были готовы оградить нас от насилия. И не стал сдерживать слезы. Я хотел сказать им, что я невиновен, но боялся, что они рассмеются мне в лицо. В их обществе я чувствовал себя замаранным, и меня бросало в дрожь при мысли о том, что мне до конца жизни придется преломлять с ними хлеб.

Я вышел из-за стола и попросил, чтобы меня отвели в камеру: сказал, что у меня раскалывается голова и мне надо побыть одному. Охранник велел мне подождать, и мне пришлось сидеть за столом, заливаясь слезами.

— Это нормально, — сказал тот, с крестом. — Нам всем иногда бывает жалко. А потом мы об этом забываем. Хорошие дни. Плохие… — Он поглядел на товарищей. — Правда, парни?

Они согласно кивнули и сосредоточились на своих пудингах. Они приняли меня в члены своего клуба. Хотел я этого или нет, но я был одним из них. Официальным членом клуба, со всеми привилегиями парии.

Оказавшись в камере, я осмелился подумать о том, что же со мной стало. И мне снова вспомнилась бабушка с ее песней и обрывками слов. Это воспоминание странным образом меня успокоило, и я удивился тому, как это мне в голову пришло отсылать куда-нибудь свою семью.

Несмотря на общую враждебность, я стойко терпел общество своих сотрапезников и продолжал одинокие пробежки по двору. Как-то, во время утренней разминки, я подумал, что можно заняться чем-то посущественней бега. Надо попробовать растяжку, решил я, может быть, наклоны. Я человек физически не очень развитый. Спортом не занимаюсь. Иногда гуляю, изредка плаваю, вернее, гулял и плавал, когда был на свободе. Но я никогда всерьез не тренировался. Решив, что пришла пора это исправить, я даже слегка воодушевился.

Я нашел себе местечко в углу двора. У меня не было сомнений, что мне никто не помешает. Стоило мне появиться, и все расступались. Я повернулся лицом к стене. Поворачиваться к людям мне не хотелось. Меня немного беспокоили мои атлетические способности, и я не хотел видеть их презрительные усмешки. Некоторое время я бежал на месте — разогревал мускулы, и в ушах у меня звучала бабушкина песня. Потом попробовал сделать наклон. Не сгибая колени, я не мог дотянуться до пальцев ног, только до середины голени. Но я не отчаивался. Я буду тренироваться. Поставлю перед собой цель. И к концу недели легко буду дотрагиваться до ступней. Я сделал глубокий вдох и повторил попытку. Во второй раз получилось ничуть не лучше, но стало чуть легче, что меня обнадежило. Я сделал еще несколько наклонов и тут услышал у себя за спиной какой-то шорох.

— Помощь нужна? — спросил какой-то мужчина.

Я услышал в его голосе презрение, а затем меня с силой стукнули по заду, и руки мои впервые, хоть и вынужденно, коснулись ступней. Я рухнул, больно ударившись, наземь и с ужасом уставился на две пары тяжелых черных ботинок, оказавшихся как раз на уровне моих глаз. Чуть развернувшись, я увидел еще четыре такие же пары и понял, что окружен. На меня посыпался шквал ударов. Били жестоко, яростно, в такт ругательствам. «Детоубийца, — повторяли они. И еще: — Жид пархатый». Они твердили это снова и снова, потому что даже бранный лексикон у них был ограниченный. Я лежал, беспомощный, корчась от боли, и, слушая их истовые проклятия, пытался понять, себя-то они кем считают. Стали бы они себя так яростно избивать, если бы знали, что они убийцы? Стали бы себя терзать за отсутствие раскаяния, эти люди, которые убивали своих жен, уничтожали деловых партнеров, истязали своих врагов и измывались над их останками? Хорошо ли они себя оценивали, могли ли прощать тех, кто совершал схожие преступления? И меня осенило: в ярость они впали не потому, что я детоубийца. Виновен я или нет — это было неважно, они били еврея и все, с чем еврей для них связан. И я, скрючившийся у их ног, был представителем того проклятого народа, на который они выплескивали свою злобу, я был козлом отпущения. Меня нисколько не удивило, что «детоубийцу» быстро отбросили, остался только «жид пархатый» — это подтвердило мою уверенность: убийца я или нет, но я в своем еврейском обличье был отличной мишенью, на меня можно было выплеснуть гложущую их тоску. Я не знал, терпеть ли мне истязания, пока не прозвучит свисток, или оказать хоть какое-то сопротивление. Я выбрал первое, надеясь, что такой беззащитный объект им скоро наскучит. Они и в самом деле вскоре притомились. Удары стали реже, да и ругань поиссякла. Я валялся там, и от следов от их башмаков боль растекалась по каждой клеточке тела. Одно только приносило облегчение: пытка наконец закончилась, и я даже был им почти благодарен — лица они не тронули. Вот ведь странно: как ни унизительно было мое положение, тщеславие меня не оставило.

Я так и лежал, пока не прозвучал свисток. Оба охранника так и не двинулись с места. Но они наблюдали все представление, вне всякого сомнения — с одобрением. Я попытался подняться, но не знал, удержусь ли на ногах. Я с трудом встал на четвереньки, а затем меня крепко подхватили под руки и подняли. Охранники наконец хоть что-то сделали. Они молча дотащили меня до камеры, и хотя я и не смотрел на них, я знал, что они улыбаются.

Каким облегчением было улечься на койку, без свидетелей ждать, пока боль, став нестерпимой, потихоньку уймется. Так я пролежал весь день. На звонок к обеду и ужину я не реагировал. Из-за боли я и пошевелиться не мог. Мои мучители наверняка порадуются моему отсутствию. Припишут его трусости. Но, как ни странно, мне не было страшно. Я собирался, как только боль стихнет, снова отправиться во двор. Никто меня оттуда не прогонит. Наверное, сил мне придавала моя невиновность.

На следующее утро я заставил себя встать и присоединиться к остальным. Меня гнало чувство голода, а не желание быть героем. Все тело ныло, но я заставил себя распрямить плечи. Я подошел к своему столу изгоев и удивился тому, как радушно меня встретили. Но одновременно и оскорбился: не хотел, чтобы меня к ним причисляли.

— Мы не ходим заниматься во двор, — сказал один из них. — Отжимаемся у себя в камерах.

— Им меня не остановить, — сказал я.

Это только усилило их восхищение. У меня создалось малоприятное впечатление, что они выдвигают меня в свои вожаки. Поэтому больше я ничего не сказал. Я даже не мог заставить себя им улыбнуться. Я хотел, чтобы они ненавидели меня за то, что я не один из них. Но в это они бы ни за что не поверили. В их глазах я был таким же детоубийцей, как и они, и поэтому имел все основания войти в их клуб. А членство в нем было обязательным.

После завтрака я отправился во двор. Идя к своему углу, я ловил на себе удивленные взгляды, услышал: «Готов ко второй порции». Я совершенно не волновался и благодарил Господа, что Он дал мне смелость. Я напевал бабушкину песню и решил начать с пробежки по двору. Игра в мяч прекратилась, отжиматься и разминаться тоже перестали. У меня набралось немало зрителей. Они молча понаблюдали за моей пробежкой, послушали мою веселую песенку, а когда я пошел на третий круг, вернулись к своим занятиям, и остаток отведенного на спорт времени меня никто не трогал. Я понял, что одержал маленькую, но победу. В камере я улегся на койку, тело ныло, но я испытывал несказанную радость.

Следующие несколько недель я обедал и занимался спортом с теми париями, к которым меня причислили, и наконец решил, что добился своего. С тех пор я упражнялся у себя в камере, еду мне приносили туда же. За то недолгое время, что я провел в тюрьме, начальник успел со мной подружиться. Иногда он заглядывал ко мне в камеру узнать, как я. Думаю, он верил в мою невиновность. Он приносил мне новости с воли, иногда оставлял газету почитать. По-моему, он понимал, что мне нужно одиночество. Я не стал жаловаться, что меня избили, но ему наверняка об этом доложили, и он беспокоился о моей безопасности. Поэтому он удовлетворил мою просьбу, хоть она и была необычной. Некоторое время я наслаждался уединением, но не мог не признать, что одиночество мое было удручающим. Однако мысль о тех, с кем я здесь общался, претила мне настолько, что только усугубляла депрессию. Дни тянулись очень медленно, но это было ничто по сравнению с пятнадцатью годами, которые мне предстояло отбыть. Люси навещала меня постоянно, рассказывала мне новости, и это ненадолго, но приободряло меня, а потом лишь напоминало о той жизни, которая шла без меня. Но я не терял надежды. Я все еще не мог поверить в то, что со мной случилось. Это был какой-то фарс, и я иногда улыбался, глядя на решетку на своем окне.

А потом, в один день, жизнь моя изменилась. Тогда я этого не знал, но, оглядываясь назад, я понимаю, какие перемены принес тот визит. В тот день ко мне пришел Сэм Темпл. В нашу первую встречу он меня к себе не расположил. Видимо, в том угнетенном состоянии я бы ни к кому не расположился. Впрочем, думаю, и я ему не очень-то понравился. Я был с ним суров, возможно, даже груб. Я почти растерял навыки общения, и когда он ушел, я сожалел, что держался столь холодно. Однако я все-таки начал писать. Наверное, потому, что мне больше нечем было заняться. Но стоило мне начать, и у меня появилась цель. Я нашел способ доказать свою невиновность. Во всяком случае, я так думал. С того времени у меня бывали периоды сомнения, я порой ощущал бесплодность своих усилий. Но по большей части писание давало мне, если я могу так выразиться, радость, и порой случались волшебные мгновения, когда я понимал, что тюремные решетки — это ничто. Сэм стал частым посетителем и, осмелюсь сказать, близким другом. Он познакомился с моими близкими, постоянно видится с ними, помогает им. И, главное, он отлично умеет слушать и сочувствовать. Он помогает мне прояснить ум, разобраться, где реальность, а где вымысел. Во многих смыслах это ему я обязан тем, что выжил.

Мне только что принесли на подносе ужин. Тело у меня болит, но я знаю, что буду отлично спать, потому что завтра придет Сэм, буду ему читать, а он будет слушать.

Ронни Коупс, частный детектив, нанятый Ребеккой, превзошел себя и не только выполнил задание, но и насладился отличным отпуском. Поскольку ему пришлось попутешествовать. Первым пунктом назначения была деревушка в Австрийских Альпах. Предварительное расследование привело его в ту самую деревню, куда Эклз постоянно возил своих учеников кататься на лыжах, а еще он без труда нашел ту семью в Вене, у которой жил Джеймс, когда на семестр прервал учебу. Ронни, сделав вид, что ищет жилье на неделю, заглянул к ним. Ему предложили комнату, и он тут же въехал туда. За неделю он заработал расположение всего семейства. Фрау Мюллер была англичанкой, родом из Шеффилда. В юности она отправилась в Австрию покататься на лыжах, влюбилась в своего инструктора и вышла за него замуж. В Шеффилд она возвратилась лишь однажды, но в родном городе ее больше ничто не интересовало. «Теперь мой дом — Вена, — сказала она ему, — и я тут очень счастлива».

Она рассказала, что у нее двое детей, у них уже свои семьи, и они живут в Мюнхене. Она показала ему фотографии своих родных. Среди них был и портрет молодого'человека в военной форме.

— Это Петер, — сказала она, явно гордясь своим мужем.

Ронни познакомился с Петером, и тот непрестанно говорил о «старых добрых временах».

— Благодарю Господа за то, что мои дети унаследовали представления о чести и о патриотизме, что они так же верят, что дни былой славы вернутся.

Ронни съехал от Мюллеров, не прожив всей недели. Но он пробыл у них достаточно и успел собрать информацию, которую счел одновременно и занятной, и отвратительной.

Следующим пунктом был Марсель, и, используя наводки, которые он выудил у Мюллеров, Ронни отыскал друзей Эклза. С ними он разыгрывал из себя англичанина, которого возмущают орды иммигрантов, наводнивших его страну, и власть наглых евреев, которые, похоже, управляют всем и вся. У бедняги Ронни эти слова застревали в горле. Его тепло приняли в этом кругу, и пребывание в Марселе оказалось даже более плодотворным, чем жизнь у Мюллеров.

Из Марселя он отправился в Виргинию, в Аппалачи, где, сосредоточившись на очередной добыче, получил информацию, подтвердившую то, что ему уже удалось разузнать.

Последним пунктом стала деревушка в Кенте, где закопали тело Джорджа Тилбери. Для расследования это была золотая жила. У Ронни Коупса был список имен тех жителей деревни, которые давали на суде показания против Дрейфуса. Прикинувшись туристом, он почти все время торчал в местном пабе и за две недели изысканий добыл информацию по каждому из них. Однако ни один из них не заподозрил, что его изучают так пристально. Ронни победоносно вернулся в Лондон и представил весь собранный им материал своей работодательнице, ожидавшей его с нетерпением. Ребекка была более чем довольна. С открытиями Ронни она могла выйти на новый уровень расследования. У них почти хватало доказательств, чтобы подать на апелляцию. Но одна деталь отсутствовала. Самая важная. Джеймс Тернкасл. У нее не было доказательств, что его история — согласись он вдруг ее рассказать — подтвердит то, что раскопал Ронни. Она знала только, что Джеймс Тернкасл, измученный болезнью, думал о Дрейфусе.

Прошло уже несколько месяцев с их последней встречи. Окольными путями она узнала, что вскоре после той их встречи его выписали из клиники. Но она понятия не имела, где он. Письмо девонской тетке осталось без ответа, и даже Ронни со всей его изобретательностью не сумел выяснить, где он. Они оба опасались, что Джеймс уехал из страны. Она снова изучила все собранные на тот момент материалы, рассортировала их в нужном порядке, потому что уже начала готовить прошение об апелляции министру внутренних дел, и, перечитав все, убедилась, что в показаниях очевидны лакуны. Без Джеймса свести воедино все, что они отыскали, было невозможно. Однако новых доказательств хватало, чтобы поделиться ими с Мэтью. Она решила рассказать все ему вечером, дома. Потому что теперь у них был общий дом. Несколько месяцев назад Мэтью переехал к ней. Их отношения перестали быть тайной, но им повезло, и журналисты о них не прознали. Люси радовалась вместе с ними, но хранила молчание, как и Сэм Темпл, который часто у них бывал. Если Сьюзен и знала о Мэтью и Ребекке, то молчала из стыда и ревности. От Дрейфуса по-прежнему скрывали предательство Сьюзен. Мэтью, который виделся с братом регулярно, почувствовал, что Дрейфус догадался о переменах, но не хотел этого показывать. Он никогда не спрашивал о Сьюзен, а Мэтью сам ничего о ней не рассказывал.

Вечером за ужином Ребекка перечислила все доказательства, собранные Ронни Коупсом. И сказала, что надежды у нее прибавилось, но настоятельно попросила не делиться новостями с Дрейфусом.

— Если не удастся разыскать Джеймса, неопровержимых доказательств у нас не будет. Но Джеймса мало найти, он еще должен захотеть рассказать свою историю. Более того, дать показания в суде. А он может быть где угодно. Кто его разберет? Поди найди его.

— Попробуй узнать у его родителей, — сказал Мэтью. — Может, они теперь хоть как-то проявили к нему интерес.

— Я к ним уже обращалась, — сказала Ребекка. — Они говорят, что не знают, где он, и похоже, им на него плевать.

Правдой это было лишь наполовину. Родителям действительно было плевать на Джеймса, но они знали, где он. Квартиры его они никогда не видели, потому что купили ее по телефону через риелтора. Квартира была великолепная, настолько роскошная, что могла бы унять любые угрызения совести. Что в их случае и произошло. Потрясающая гостиная, итальянская терраса, строгая столовая, безукоризненные спальни и уборные — так они расплатились за то, что долгие годы никак не проявляли себя в качестве родителей. Стильная шведская мебель, серебро и фарфор закрыли их долги по недоданной любви, а отсутствие телефона, факса или интернета явно подтверждало, что табу на общение с ними остается в силе.

Джеймс расхаживал по квартире, смотрел на каждый предмет, которым они с ним расплатились, и постепенно начал их жалеть. За время, проведенное в клинике, его злоба на родителей поутихла. Постепенно он освободился от не очень-то желанной для них связи, на которой он некогда сам настаивал и которую пытался поддерживать. Теперь это были какие-то два человека на другом конце планеты, занятые только самими собой, и он потихоньку распробовал, что такое свобода. Такая свобода достигается, когда вдруг оказываешься ничьим сыном. Это свобода быть самому себе хозяином, не искать ничьего одобрения, не бояться его лишиться. Такова полная свобода, пытался убедить он себя, но понимал, что она неполная. И путь, в конце которого ждет облегчение, не похож на ровное шоссе. Есть и стоянки для рефлексии, и объездные пути для раздумий, а возможно, и перекрытый проезд или тупик, из которого не выбраться. Пока он сидел в своей роскошной квартире, он был в безопасности. Никакие препятствия его тут не поджидали. Но иногда в приливе смелости он отправлялся к конторе Ребекки, стоял на улице и смотрел на ее окна. А когда случайно видел ее в окне, в ужасе застывал на месте. Он боялся своих порывов, боялся приблизиться к ней и разрушить последнюю помеху на пути к свободе. Он понимал, что однажды ему придется набраться храбрости, прийти к ней и выложить все. Освободиться от той мерзости, что скопилась в душе. Но всякий раз он разворачивался и уходил, утешая себя мыслью о том, что сделал еще один шаг по пути к признанию. Выйдя из клиники, он стал наводить справки. Он читал газеты, прислушивался к сплетням, слышал, что она готовит апелляцию, нашел адрес ее конторы. Он узнал про Мэтью, брата человека, чье имя он все еще не решался произнести — боялся боли, которую оно всколыхнет. Он узнал столько, сколько можно узнать со стороны. Он сделал домашнее задание и успокоил себя теми фактами, которые сумел собрать, уверил себя в том, что изыскания закончены. Но шли недели, и он обнаружил, что не может удержаться и почти каждый день выходит из дому и ошивается под теми самыми окнами, за которыми то самое непроизносимое имя звучит с нотками и надежды, и отчаяния. Однако он по-прежнему не мог заставить себя сдвинуться с места.

Он стал просыпаться с мыслью об этом непроизносимом имени, обладатель которого гнил, несправедливо осужденный, за решеткой, походы к ее конторе стали для Джеймса неискоренимой привычкой, и он понимал, что со временем ему придется произнести это имя вслух.

Однажды он даже дошел до входа в здание, но у лифта ноги отказались ему повиноваться, и он помчался назад, к своему посту на углу улицы. На следующий день ему удалось вызвать лифт, но войти в него он не сумел. Прошла еще неделя, прежде чем он заставил себя сесть в лифт и подняться на пятый этаж, к конторе, где так часто звучало то имя, но рука сама потянулась к кнопке «вниз».

Однако на следующий день он впихнул себя в лифт, доехал до ее этажа, дошел до ее двери и постучался. И вдруг он оказался внутри, какая-то женщина спросила, по какому он делу. Он, запинаясь, называл имя Ребекки, потому что нужно было хоть что-то сказать, и с неимоверным облегчением услышал, что она в суде.

— Но вы можете подождать, — сказала женщина. — Мисс Моррис скоро придет.

— Я зайду в другой раз, — сказал он и кинулся к двери.

Он попытался, и сама попытка уже была крохотной победой. К лифту он шагал радостно. Он нажал на кнопку «вниз» и стал ждать. Лифт бесшумно остановился на пятом этаже, дверь вежливо, по-джентльменски скользнула вбок. И он увидел то лицо, которого не мог забыть, те губы, которые будто все еще произносили то горестное имя. Он словно увидел четкие буквы: Д, Р, Е и Й, хотя ему и так было достаточно. Они столкнулись лицом к лицу, что было неизбежно. Ребекке хотелось обнять его, выразить так свою радость и придать ему смелости. Но она только протянула руку.

Джеймс пожал ее. Это было началом его признания. Он все расскажет. Не станет больше ничего скрывать. И покончит со всем этим. Он произнесет имя, то самое имя, которое он часто путал со словом «отец». А иногда действительно считал этого человека отцом. Потому что человек с этим именем любил его как сына.

— Вы пришли ко мне? — спросила Ребекка.

— Я часто прихожу, — сказал он. — На сей раз меня поймали.

— По-моему, вы этого и хотели, — сказала она.

Она отвела его к себе в кабинет.

— Садитесь, рассказывайте, как вы.

Она решила, что не заговорит о Дрейфусе. Подождет — может, Джеймс сам начнет. Она опасалась снова упомянуть имя, которое он не мог слышать.

— Мне лучше, — сказал Джеймс. — Я вышел из клиники четыре месяца назад.

— И где вы теперь живете? — спросила она.

— В Фулеме, — ответил он. — Я купил квартиру. Точнее, родители ее мне купили. — Он едва заметно усмехнулся.

— Значит, вы снова с ними общаетесь?

— Нет, — улыбнулся Джеймс. — Они просто прислали мне деньги. Деньги, если они у вас есть, отдавать проще всего. Это обходится дешевле любви и заботы.

В его голосе не было горечи. Он переборол и боль, и недоверие. Теперь он, кажется, относился к родителям как к злой шутке.

— Мне действительно очень приятно видеть вас снова, — сказала Ребекка. — Я скучала по нашим встречам. И в последний раз я думала, что больше вас не увижу.

Упоминание о том случае вырвалось у нее случайно, и она испугалась — как он отреагирует? Но он улыбался.

— Да, это была такая встряска — просто классический случай, — сказал он. — Вы же знаете, у меня был нервный срыв. Но почему-то после того вашего визита я стал потихоньку приходить в себя.

Ребекка могла объяснить ему, в чем причина, а еще, подумала она, у нее были все основания выставить счет его психиатру — за оказанные услуги.

— Чем же вы теперь занимаетесь? — спросила она.

— Мне много чего надо сделать, — сказал он. — Поэтому я и пришел к вам.

Ребекка подумала, что он решил подобрать себе какое-нибудь занятие.

— Вы ищете работу? — спросила она.

— Нет-нет, я о другом, — сказал он и, помолчав, продолжил: — Есть у меня одно незаконченное дело.

Она хотела спросить, не имеет ли он в виду дело Дрейфуса, а именно этого она и ждала, но не осмелилась произнести это имя.

— Все так сложно, — сказал он.

— Начните сначала, — подтолкнула его Ребекка. — Я никуда не спешу.

— Я слышал, вы готовите апелляцию, — сказал Джеймс. — Вот почему я здесь. — Он сделал глубокий вдох. — Вот, наконец-то я заговорил. Вы даже не представляете, как часто я это репетировал.

— Вы смелый человек, — сказала Ребекка. — И я вас за это уважаю.

Ей не терпелось поскорее прийти домой и рассказать все Мэтью, потому что, похоже, Джеймс решил все выложить начистоту, и тогда заговору конец.

— А если я приглашу вас поужинать? — предложила Ребекка. — Я знаю одно тихое местечко неподалеку отсюда. Итальянский ресторанчик. Подойдет?

Джеймс улыбнулся.

— Люблю итальянскую кухню, — сказал он.

Ужин затянулся. Ребекка поила и кормила его, а сама все слушала его рассказ. Каждое слово было подтверждением того, что раскопал Ронни Коупс. Но участие Джеймса в заговоре ее совсем потрясло. Он был рад, что наконец облегчил душу.

— Я хочу дать показания на повторном разбирательстве, — сказал он. — Я должен это сделать. И тогда я смогу начать жизнь заново.

Ребекка спросила, согласится ли он прийти утром и записать свой рассказ на магнитофон. Джеймс был готов сделать буквально все возможное, чтобы очистить свою совесть. Когда он уходил, она смотрела ему вслед, и ей показалось, что он напевает.

— Вот теперь ты можешь рассказать все Альфреду, — сказала она Мэтью, когда добралась до дома. — А я подготовлю бумаги для министра внутренних дел. Наконец, — добавила она, — у нас есть все основания надеяться.

Джеймс, как и обещал, пришел с утра пораньше и записал свои показания. А Мэтью отправился на свидание с братом.

Не знаю, как начать. Много раз мне бывало трудно взяться за перо. Мне мешало отчаяние. И после встречи с Мэтью перо опять не слушалось, но уже не от отчаяния, а от радости. Мне хотелось петь и танцевать, чем я и занимался после ухода Мэтью. Меня пьянил запах возможной свободы. Я был готов прощать. Я был готов усмирить свой гнев. Но я понимал, что надо удерживаться и от того, и от другого. Нужно было преодолеть еще одно препятствие: следовало заручиться согласием министра. Но Мэтью сказал, что доказательства заговора столь убедительны, столь неопровержимы, подтверждены столькими свидетелями, что отказ невозможен. Однако министр внутренних дел был евреем. Я бы предпочел, чтобы он им не был. Я не мог забыть, что Розенбергов на электрический стул послал судья-еврей. Еще один еврей из серии «считайте меня за своего». Помоги мне Господь, но мы все-таки безумный народ.

Я ждал. Не помню, как прошли следующие несколько недель. Мэтью приходил часто, но сообщал только, что они все еще ждут ответа министра. Он, как всегда, был настроен оптимистично. Как и Люси, которая раньше была очень осторожна и не хотела подпитывать мои надежды понапрасну. Я хотел обсудить с ними, что мне делать, когда я окажусь на свободе, но Люси отказалась говорить на эту тему.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — обратился ко мне Мэтью.

Я поначалу испугался, что случилась какая-то заминка с делом, что апелляция откладывается или появились сведения, что в ней может быть отказано. Должно быть, я побледнел, потому что Мэтью поспешил продолжить:

— К апелляции это отношения не имеет. Это касается меня и Сьюзен. Она бросила меня вскоре после приговора. Поменяла фамилию себе и Адаму с Заком.

— Мне кажется, я об этом знал, — сказал я, обрадовавшись, что Мэтью наконец поделился со мной. Мне хотелось укутать его своим состраданием. — Очень тебе сочувствую, — сказал я.

— Не стоит меня жалеть, — ответил он. — Я постоянно вижусь с детьми, а еще я живу с Ребеккой. Уже год. Мы очень счастливы вместе.

— А как Сьюзен? — спросил я, хотя в глубине души меня это совершенно не волновало.

— Злится, — вставила Люси.

Мы снова замолчали и так, молча, исключили Сьюзен из членов нашей семьи.

Когда они ушли, я снова взялся за свой рассказ, но не мог подобрать слов, чтобы описать ожидание. Бывали дни, когда надежда так меня переполняла, что я просто терпеливо ждал освобождения. Но бывали и дни, когда я впадал в отчаяние и был уверен, что останусь в этой камере до конца своих дней. Так меня и бросало из крайности в крайность, и, находясь в одной крайности, я даже представить не мог, какова эта другая.

Вот как раз в такое время, время неопределенности, ко мне пришел Сэм. Он не был у меня почти месяц, и я скучал по нему. Он меня предупреждал, что поедет в Америку — чтобы я не удивлялся его отсутствию. Однако это не помогло. Я не мог понять, почему он меня оставил, порой я даже на него злился. Но я был безмерно рад снова его увидеть.

Он вошел в камеру и по-свойски уселся на койку. Это мне всегда нравилось в Сэме. Его никогда не пугала моя камера. Я думаю, при неблагоприятных обстоятельствах, от чего, конечно, оборони Господь, он стал бы отличным заключенным. У него было полно красочных историй о поездке в Америку, но сначала он хотел поговорить об апелляции. Мэтью ввел его в курс всех новых поворотов в деле, и ему не терпелось рассказать мне, как он рад и окрылен надеждой.

— Книга становится длиннее, — лукаво улыбнулся он. — Там появятся главы, о которых мы могли только мечтать.

И тут я понял, что совершенно позабыл о книге. Когда мне нечем было заполнить время, писание приносило пользу, а иногда и удовольствие, но скоро, будем надеяться, мне это уже не понадобится. Сэм, похоже, прочитал мои мысли.

— Теперь у книги задачи шире, — сказал он. — Если повезет, она не будет просто своего рода терапией. Это будет протест против несправедливости, против предрассудков, разложения и гонений. Против всего вместе. А это выходит за рамки дела Дрейфуса. Это проблемы важны для всех. Вам нужно ее дописать, вне зависимости от результата апелляции. Это ваш долг, друг мой.

Тут он улыбнулся и рассказал, как воодушевились американские издатели, с каким нетерпением они ждут рукопись.

— Я постараюсь, — ответил я.

И тогда он стал рассказывать мне о Нью-Йорке. Я был там всего однажды, в те счастливые времена, когда я разъезжал с лекциями. И пока он говорил, я решил, что непременно поеду в Нью-Йорк, как только освобожусь. Я даже мысленно составил маршрут. Этот так увлекло меня, что я постепенно перестал слушать Сэма. Но тут он задал мне вопрос, касавшийся его рассказа, и мне пришлось признаться, что мысли мои далеко.

— Вы планируете свою свободную жизнь, — сказал он.

Сказал, словно предупреждая, и это меня огорчило.

— Разве я не могу помечтать? — спросил я.

— Вот и считайте это мечтами — ответил Сэм. — Пока что. — А затем продолжил: — Я ведь пришел, чтобы вы почитали.

С последней нашей встречи я много писал — до тех самых пор, когда Мэтью принес мне новости, в которые трудно было поверить. Тогда мне часто хотелось, чтобы Сэм меня послушал: я все еще опасался, не покажется ли написанное мной не правдой, а вымыслом. Теперь же, читая ему, я понимал, что это истинная правда, каждое слово, каждая буква, потому что в моем мозгу накрепко засело ожидание свободы. И благодаря этому ожиданию я уже не считал, что в правду поверить трудно. Потому что если свобода возможна, случается и заплатить заключением.

Когда я закончил читать, Сэм сказал, что ему нравится этот отрывок, и, думаю, он также понял, что больше я в слушателе не нуждаюсь.

— Вы почти дошли до настоящего времени, — сказал он, — и если повезет, в последней главе вы опишете апелляцию. Но даже если ее отклонят, — продолжал Сэм, — вы обязательно должны написать о новых доказательствах.

— Я не верю, что ее отклонят, — сказал я.

Он положил мне руку на плечо.

— Согласен, — сказал он. — Но пусть вам не снится свобода. Пусть лучше вам снится ваше заключение, потому что, я думаю, вы скоро пробудитесь.

Когда он ушел, я снова взялся за перо. Но, сколько я ни старался, найти слов, чтобы описать ожидание, я не мог. Я сидел и смотрел в рукопись, вскоре заснул, и мне приснился сон. Не о свободе, а, как и советовал Сэм, о моей камере и о решетке на окне. И это был кошмарный сон.

Шли дни, и каждый день я отжимался, делал наклоны, ел в одиночестве и ждал. И вот однажды утром я проснулся, точно зная, какое сегодня число. Двадцать первое мая. Не знаю, как я это понял. Я почти не замечал смены времен года, тем более не следил за датами. Эта мысль поутру меня озадачила, у меня так и звенело в ушах — двадцать первое мая, и я догадался, что по каким-то причинам это знаменательный день. Я чувствовал, что что-то произойдет. Чувствовал всем существом. Пальцами ног, когда делал наклоны, плечами, когда отжимался. В то утро я торопился поскорее закончить зарядку. Хотел переделать дела до того, как то, что случится, станет известно. Так же торопливо я разделался с завтраком и, когда поднос унесли, сел и стал ждать. Но ничего ускорить я своим ожиданием не мог. Двадцать первое мая, повторял я себе, сам не зная почему. Я пытался читать, но не мог сосредоточиться. Я устал, но боялся закрыть глаза — а вдруг я засну и пропущу то, что должно случиться? Я встал на койку и заглянул в зарешеченное окно. Может, рассчитывал увидеть, что начался пожар или бунт, что-то, что сделало бы этот день памятным. Ничего такого я не увидел, но дата накрепко засела в мыслях.

Я снова сел на койку, попробовал почитать. Уши мои ловили каждый звук, но стояла оглушительная тишина. И вдруг я услышал шаги в коридоре и понял, что они замрут у двери в мою камеру. Это были тяжелые шаги охранника, но рядом слышались другие, не такие ритмичные и легче — кто-то шел не в ботинках, а в туфлях. Затаив дыхание, я смотрел, как открывается дверь в камеру. Я увидел ботинки и черные брюки охранника, поднял глаза, увидел его суровое лицо: он придерживал дверь для начальника тюрьмы. Начальник иногда ко мне захаживал, но обычно вечером, перед отбоем. Так я понял, что это необычный визит, и он случился двадцать первого мая. Я слышал, как колотится мое сердце. Он кивнул охраннику, тот вышел, и я, дрожа всем телом, встал. И увидел, как лицо начальника тюрьмы расплылось в улыбке.

— Хорошие новости, — сказал он. — Утром мне сообщили, что министр внутренних дел дал согласие на апелляцию.

Мне хотелось обнять его. Мне хотелось обнять весь мир. Он протянул мне руку и, когда я протянул свою, крепко ее пожал.

— Я счастлив так же, как, должно быть, счастливы вы, — сказал он. — И желаю вам самого лучшего! — Он пошел к двери. — Постарайтесь запастись терпением, — посоветовал он.

— Я так долго ждал, — ответил я. — Я научился быть терпеливым.

В тот день у меня было три посетителя. Люси, Мэтью и Ребекка. С Ребеккой я виделся прежде лишь однажды, когда она приходила расспрашивать меня о суде. А теперь я впервые увидел ее с Мэтью, и они как пара мне понравились.

— Начальник тюрьмы все мне рассказал, — сообщил я, едва их увидел.

Мы обнялись. Слов мы подобрать не могли. Их мы все растратили за время тоскливого ожидания.

Мы сидели не у меня в камере, а в комнате для свиданий. Это предложил начальник тюрьмы. Я сразу понял, что другие заключенные знают о счастливых переменах в моей судьбе: они глядели на меня с еще большими подозрением и завистью. Один из них прошел мимо нашего стола.

— Умеют ваши дела обделывать, — прошипел он.

Я улыбнулся ему, а он аж побагровел от ярости.

Мы сидели друг напротив друга и держались за руки, а потом я наконец осмелился спросить, когда начнется повторное слушание.

— На подготовку уйдет около месяца, — сказала Ребекка. — Назначат дату, вызовут в суд всех свидетелей, которые давали показания против вас.

— А как же Эклз? — спросил я. — Он же свидетельствовал в мою пользу.

— Для прикрытия, — ответила Ребекка. — Эклза тоже вызовут. Его — в первую очередь.

— А кого еще? — спросил я.

— Есть одна неожиданная фигура, — сказал Мэтью. — Старина Джон Коулман из деревни.

— Мне так не терпится допросить его, — призналась Ребекка.

Мы все рассмеялись — как дети. Смехом невинных людей, а мужчины вокруг сдавленно хихикали и исходили завистью.

Как Ребекка и предсказывала, апелляция должна была состояться через пять недель, и ждать ее было почти приятно. Я снова рискнул ходить в столовую и заметил, что сотрапезники стали ко мне куда менее дружелюбны. Они заподозрили, что я все-таки не один из них. Но во двор заниматься зарядкой я выходить не рискнул. Не хотел приковылять в зал суда искалеченным. Пока длилось ожидание, я усердно писал, и когда Сэм, который был в восторге от новостей, пришел меня навестить, он сразу понял, что слушатель мне теперь не нужен.

Вечером перед апелляцией Мэтью принес мне в тюрьму костюм. Не тот, который был на мне, когда зачитывали тот ужасный приговор. Он принес костюм, который я надевал, когда ездил с лекциями: он напоминал о прежних счастливых днях и давал надежду на новое счастье. Я не похудел и не поправился, но немного накачал мускулы. Однако костюм сидел на мне идеально.

У Мэтью были новости.

— Увы, мы лишились одного свидетеля, — сказал он.

— Эклза? — спросил я.

— Нет, Эклз вызван в суд. Он там будет. Я о Джоне Коулмане. Он исчез ночью. Похоже, сбежал. Его дом в деревне выставлен на продажу. Никто не видел, как он уезжал, никто не знает, где он.

— Этого человека я подозревал с самого начала, — сказал я. — Причин особых не было. Я просто ему не доверял. В тот день, когда он пришел к нам на чай, он, должно быть, уже планировал мой крах.

— Не именно твой, — сказал Мэтью. — Ты просто оказался подходящей мишенью.

Он обнял меня.

— Встретимся завтра, — сказал он. — Все вместе. Мы так надеемся! Даже Люси. Она чуть было не купила новую шляпку. Но удержалась.

Той ночью я почти не спал, но мне приснился странный сон — будто костюм на мне не сходится. Он оказался слишком тесен, и я проснулся как раз, когда стали отлетать пуговицы.

Мне принесли завтрак, с лишним, заметил я, куском хлеба. Мне разрешили принять ванну, охранники наблюдали, как я бреюсь, как надеваю костюм.

— Вам идет, — выговорил один.

А второй сказал:

— Удачи!

Это были те самые охранники, которые молча и равнодушно наблюдали, когда меня избивали во дворе. Но я простил их, подумав, впрочем, не слишком ли я рано их прощаю. Оставалось еще немного времени до поездки в суд, и я нисколько не удивился, когда ко мне заглянул начальник тюрьмы.

— Я пришел пожелать вам всего самого хорошего, — сказал он и протянул мне свежую газету. — Будет что почитать, пока вы ждете.

Я почему-то с радостью и интересом стал просматривать заголовки и тут наткнулся на один — он меня как громом поразил.

Не читая дальше, я уже знал, кто это. Новость меня взволновала, и я могу, ничуть не сожалея и не раскаиваясь, признаться, что статейку я читал с некоторым удовольствием. «Тело Марка Эклза, возглавлявшего кафедру истории в одной из лучших частных школ Англии, было найдено вчера поздно вечером в его номере в „Отел де ла мер“ в Марселе. Подозрений в насильственной смерти нет».

Самоубийство Эклза может сыграть мне на пользу в суде, подумал я, но более всего я был доволен тем, что хотя бы в чем-то справедливость восторжествовала.

Когда наконец за мной пришли, чтобы отвезти в суд, я пребывал в прекрасном расположении духа.

Пожелайте мне удачи, мистер Уолворти.

Давно я не видел то одеяло. Интересно, подумал я, неужели то же самое, провонявшее запахом пота и испуга, и попытался представить, сколько невинных или виновных людей укрывало оно, когда их вели в суд. Но на этот раз я не собирался под ним прятаться. Что бы ни вопили плакаты перед зданием суда, за что бы ни ратовали те, кто их держит, я войду в зал суда с гордо поднятой головой, поскольку я невиновен и был невиновен всегда. Но теперь я куда меньше боюсь.

Когда фургон сбавил скорость и мотор тихонько заурчал, я услышал хор скандирующих голосов. Я разобрал слова, когда мы остановились. «Свободу Дрейфусу! Свободу Дрейфусу!» Вылезая из фургона, я разглядел плакаты — про мою невиновность. От благодарности меня даже в дрожь бросило.

Меня повели в комнату, где нужно было ждать начала. Я вспомнил, как подкашивались у меня ноги, когда я впервые шел на заседание суда, тогда я запинался на каждом шагу от отчаяния. Теперь же я чуть ли не бежал. Мне казалось, что я иду на представление, что у меня главная, звездная роль и лучшие места. Я не осмеливался думать о развязке драмы. Она должна была случиться в конце спектакля.

Меня там ждала Ребекка, и впервые за много лет я подумал о Саймоне Познере, моем прежнем адвокате, который так бездарно меня защищал. Мэтью никогда о нем не упоминал, и я предполагал, что их дружбе пришел конец. Ребекка радостно меня приветствовала. Похоже, она волновалась не меньше меня.

— Мы лишились Эклза, — сказала она.

— Знаю. Прочел в газете сегодня утром.

— Для нас это не потеря, — сказала она. — Его самоубийство можно расценить как признание вины. Так что нам это только на пользу.

— У него была семья? — спросил я. Мне вдруг стало жаль его.

— Нет, только друзья, — сказала она. — Так называемые друзья. Некоторые из них будут сегодня в суде.

И я снова почувствовал себя в театре. Я уже знал сюжет и большую часть действующих лиц, но актеры на эпизодические роли и статисты мне известны не были. И мне не терпелось занять место в первом ряду.

Снова длинный коридор, но на этот раз я чуть ли не летел по нему, несмотря на то, что меня крепко держали под руки. Меня отвели на мое место сбоку. Оно было отгорожено решеткой, но уже не казалось мне клеткой. Я не так чувствовал себя в изоляции, в карантине, я воспринимал все как репетицию освобождения. Зал суда казался мне небольшим и приятным. В кошмарах, которые мучили меня в камере, зал уголовного суда раздувался до огромных размеров, из всех стыков сочились ложь и предубеждение, и все хотели моей крови. А это помещение было удобным, с уютной площадкой в центре. Приличного вида зрители расположились в партере. Они смотрели на меня с некоторым любопытством, и я не боялся встретиться с ними взглядом. Мы все встали, когда появились трое судей, и я ожидал, что сейчас приглушат свет и представление начнется.

Я не намерен подробно описывать начало заседания. Я воспринимал все эти процедуры как режиссерские указания, инструкции о том, как придерживаться сюжета и не развалить спектакль. Ребекка зачитала обвинение, а именно: апеллянт осужден за убийство Джорджа Тилбери. Мне понравилось, как меня стали называть. Я больше не был «заключенным». Я чуть меньше зависел от других.

Я посмотрел на государственного обвинителя, это был тот же любитель повращаться. Но выглядел он иначе. Казалось, что он уже устал, подавлен, его лицо говорило о поражении. Ему явно сообщили о новых доказательствах, и свое появление на заседании он расценивал как простую формальность.

— С вашего позволения, уважаемый суд, — начал он, — я выступаю по поручению короны. — Лицо у него вытянулось — он словно сожалел, что корона дала ему такое поручение. И затем он тихо и с бесконечной тоской сделал ошеломительное заявление: — Корона не имеет возражений против апелляции.

По залу пронесся гул удивления, послышался возбужденный шепот. Неужели публике не сообщат, почему сняты обвинения, не расскажут о доказательствах, подтвердивших мою невиновность? Им нужно было увидеть воочию, как творится правосудие, и судьи понимали, что правила должны быть соблюдены.

— Я учту ваше мнение, — сказал главный судья. — Но решение принимать или отклонять апелляцию принимается нами и только нами. По этой причине мы заслушаем показания свидетелей.

Слухи о странном повороте событий в апелляционном суде уже попали в дневные газеты. Зал был полон, и тишины добились не сразу. Ребекка встала и обратилась к судьям.

— В ходе опроса свидетелей, уважаемый суд, — сказала она, — будут представлены доказательства лжесвидетельств, и эти доказательства, вне всякого сомнения, будут переданы генеральному прокурору. Но моему первому свидетелю эти обвинения не могут быть предъявлены. Два года назад, когда он выступал свидетелем обвинения, ему не исполнилось восемнадцати, и судья не обязал его принести присягу. Сейчас ему двадцать лет, и он даст показания под присягой. Я вызываю Джеймса Тернкасла.

Я смотрел, как он приносит присягу, и меня снова захлестнули отцовские чувства, которые я испытывал к нему, когда он был школьником. Прошло два года, но он почти не изменился. Может быть, немного похудел, но у него было все то же живое, полное интереса к жизни лицо, так расположившее меня к нему в те времена, когда он еще не запятнал себя.

— Мистер Тернкасл, — сказала Ребекка, — вы, должно быть, слышали о внезапной смерти вашего учителя истории, мистера Эклза.

— Вы имеете в виду его самоубийство? — спросил Джеймс.

— Расскажите суду, — продолжала Ребекка, — о ваших отношениях с мистером Эклзом.

— Был клуб, — начал Джеймс. — «Железный круг». Так он назывался.

— Расскажите об этом клубе, — попросила Ребекка. — Кто его организовал? Каковы были его цели?

— Это всемирная организация, — сказал Джеймс. — Создал ее в Англии лет двадцать пять назад человек, который называл себя Джоном Коулманом. Его прислали из Вены — открыть английское отделение. У него было прикрытие — будто бы он инженер, который приехал работать на завод неподалеку от Кентербери. Жил он в той же деревне, что сэр Альфред.

У меня екнуло сердце. Я снова был директором школы, на меня нахлынула ностальгия.

— Он вербовал людей по всей Англии, — говорил Джеймс.

— Мистер Эклз был одним из членов? — спросила Ребекка.

— Да, — ответил Джеймс. — Он был одним из руководителей.

— В чем заключались его обязанности?

— Вербовать новых членов «Железного круга». Юных.

— Какова была цель этой организации?

Джеймс замялся.

— Она была крайне правой. — А затем, уже громче: — Она была фашистской. Там царил культ Германии. Героем был Гитлер.

Услышав, как зал охнул, я обрадовался. Я знал, что последует немало подробностей такого рода, и публика была восприимчивая.

— Не могли бы вы рассказать подробнее об их деятельности? — сказала Ребекка.

— Все они были настроены против иммигрантов. Белые — это еще туда-сюда. Но не черные. «Железный круг» стоял за расистскими бунтами и убийствами иммигрантов-азиатов. Они поджигали их дома и мечети. По всей Европе, не только в Англии. И они ненавидят евреев. Они сжигают синагоги, громят кладбища. Они хотят, чтобы Европа была свободной от евреев. И от чернокожих. Они стремятся к чистоте расы.

— Вы лично принимали участие в их деятельности?

— Нет, — ответил Джеймс. — Меня готовили на место одного из лидеров. Нас всех к этому готовили. Всех, кто входил в школе в группу мистера Эклза. Он называл нас элитой.

— Элитой… — повторила Ребекка и выдержала паузу. — Расскажите суду, как вы ездили кататься на лыжах в Австрию.

— Мистер Эклз вывозил нашу группу каждый год, на Пасху. Мы жили в хостеле, а мистер Эклз останавливался у Мюллеров. Они были членами новой нацистской партии, и, покатавшись на лыжах, мы собирались у них в квартире, слушали лекции, смотрели фильмы о Гитлере и о Гитлерюгенде. Мистер Эклз отправил меня к ним пожить — я тогда пропустил семестр в школе.

— И чем вы занимались в это время?

— В основном я находился в Мюнхене с сыном Мюллеров, посещал партийные собрания.

— Каково было ваше отношение к партии?

— Поначалу я был в восторге, мне нравились их марши и песни, но я вряд ли остался бы в «Железном круге» надолго.

— Теперь, может быть, вы расскажете нам о Джордже Тилбери? — сказала Ребекка.

— С этого-то и начались все неприятности, — сказал Джеймс. — Однажды Джордж захотел поехать с нами на Пасху кататься на лыжах. Мистер Эклз его брать не хотел. Он боялся, что Джордж узнает слишком много, расскажет своему отцу, члену кабинета министров. Брать Джорджа было слишком рискованно. Но не было причин ему отказывать, во всяком случае, таких причин, о которых мистер Эклз мог рассказать сэру Альфреду. Так что Джордж должен был поехать с нами. Мы все старались не посвящать его в свои секреты. К Мюллерам мы его с собой не брали, но ко второй поездке он все вычислил. Те каникулы ему совсем не понравились, и мы боялись, что он проболтается. Больше всех этого опасался мистер Эклз. И когда мы вернулись в школу, он велел мне присматривать за Джорджем. Джордж говорил мне, что расскажет обо всем сэру Альфреду, и однажды, увидев его у кабинета директора, я его оттуда увел. И тут же отправился к мистеру Эклзу и сказал, что из-за Джорджа у нас могут быть большие неприятности. Мистер Эклз сказал: «Я с этим разберусь». На следующий день я узнал, что Джордж исчез, и мистер Эклз вызвал меня к себе. Он сказал мне, что причин для беспокойства нет. «Джордж нам мешать не будет», — сказал он. Именно такими словами. «Джордж нам мешать не будет».

Ребекка обернулась к судьям.

— «Джордж нам мешать не будет», — произнесла она. И снова повернулась к Джеймсу. — Вы спросили его, что он имеет в виду? — сказала она.

— Нет, — ответил Джеймс. — Я опасался худшего, боялся, что мне об этом расскажут. Он велел мне присоединиться к поискам и искать как можно ревностнее. Я пошел нагонять поисковую партию и по дороге встретил Дэвида Соломона, он сидел на стене и плакал. Я подошел к нему, и он сказал: «Джордж рассказал мне об этих поездках на лыжах». Он был испуган. «Чего ты боишься?» — спросил я. «Не знаю. Просто боюсь», — ответил он. Встретив в поисковой партии мистера Эклза, я рассказал ему о Дэвиде, но он только рассмеялся.

— Мистер Эклз рассмеялся, — повторила Ребекка, обращаясь к судьям. — Джордж мешать не будет, а мистер Эклз рассмеялся.

В рассказе Джеймса не было ничего для меня нового. Ребекка зачитала мне его показания еще до заседания. Но я восхищался его смелостью. Он, как появился в зале, еще ни разу не взглянул на меня. Но я понимал, что настанет момент, когда он посмотрит мне в глаза и, быть может, даже улыбнется. Потому что сам я уже готов был ему улыбнуться.

— Расскажите, пожалуйста, суду, — попросила Ребекка, — что произошло потом. Когда поиски шли полным ходом.

— Это было перед тем, как тело Джорджа обнаружили в саду сэра Альфреда. В тот вечер мистер Эклз попросил меня зайти к нему. Когда я пришел, там уже было много народа. В то время я еще не знал, кто эти люди. Но теперь знаю, поскольку все они были свидетелями на суде.

— Вы можете назвать суду фамилии присутствовавших? — спросила Ребекка.

— Там были констебль Берд из соседней деревни, мистер Клерк — алтарник Кентерберийского собора, мистер Кассиди из Лондона — владелец скобяной лавки и еще один полицейский из полицейского участка Кентербери.

— Констебль Берд, мистер Клерк, мистер Кассиди и еще один полицейский, — медленно повторила Ребекка и повернулась к судьям. — Уважаемый суд, — сказала она, — все они вызваны в качестве свидетелей. — Затем она снова обратилась к Джеймсу. — Кроме вас, вышеперечисленных и мистера Эклза был кто-то еще?

— Был один человек, — сказал Джеймс. — Я прежде его не видел. Но он, похоже, был там главным. Его называли Джоном.

— Джон Коулман, — объяснила Ребекка судьям. — Он был вызван в качестве свидетеля, уважаемый суд, но он исчез.

Я увидел, что судьи едва заметно улыбнулись, и почему-то принял это за подтверждение того, что меня оправдают. Я попытался найти в публике Люси. Она тоже улыбалась. Рядом с ней сидели Мэтью, Питер и Джинни. Мои родные. Те, к которым я скоро вернусь.

— Расскажите суду, что происходило на собрании, — сказала Ребекка. — Можете не торопиться.

Она знала, что Джеймс собирается раскрыть суть заговора против меня, и хотела, чтобы его слушали внимательно.

— Этот Джон сказал, что тело Джорджа спрятано. Я был потрясен. Мистер Эклз говорил мне, что Джордж мешать не будет, но мне и в голову не приходило, что это означало убийство. Я спросил этого Джона, кто его убил. «Ваш руководитель, — сказал он. — Он лишь выполнял приказ». Мне было совершенно ясно, что приказ отдал Джон, а мистер Эклз его послушно выполнил. Помню, меня мутило. Мне хотелось уйти. Я не хотел иметь к этому никакого отношения. Я попытался уйти, но мне не дали. «Вы член „Круга“, — сказал Джон. — У вас есть обязательства». «Какие же?» — спросил я. Он протянул мне два листа бумаги: это были показания, которые я должен был дать в суде. Я пробежал их глазами и, к своему ужасу, понял, что убийство свалили на сэра Альфреда, а тело Джорджа закопали в его саду в Кенте. «Я не могу этого сделать», — сказал я. «Тогда с тобой будет то же, что с Джорджем», — ответил Джон. Мне пришлось остаться и слушать их. Им всем раздали показания и велели выучить наизусть. Всем, кроме Эклза. Ему поручили выступать в защиту сэра Альфреда. Это должно было быть его прикрытием. Все происходившее казалось мне дурным сном.

И тут Джеймс впервые посмотрел на меня.

— Мне очень стыдно, — прошептал он.

Я сдержал улыбку. Еще не время: Джеймсу было бы трудно ее вынести.

— Вы встречались с ним еще? — спросила Ребекка.

— Да, — ответил Джеймс. — Джон сказал, что надо все отрепетировать. И вечером перед арестом сэра Альфреда мы повторяли наши роли.

Я отлично помнил тот вечер. Мы с Мэтью возвращались из паба. Я вспомнил, как заметил свет в окнах Эклза и тени за шторами. Читка, как сказал Джеймс. Первый акт моего краха.

— Что произошло на той читке? — спросила Ребекка.

— Джон изображал прокурора, — сказал Джеймс, — а мы зачитывали свои показания. Констебль Берд зачитал, как он в тот вечер видел сэра Альфреда в машине, — чистый вымысел. Алтарник — как увидел яму в саду сэра Альфреда, а потом яма оказалась закопанной. Мистер Кассиди рассказывал, как сэр Альфред купил нож, а констебль из Кента — об отпечатках, обнаруженных на пуговице, которую нашли в машине. Все роли были написаны Джоном, и, по-моему, ему нравилось быть режиссером этой пьесы. Джону оставалось только позвонить в полицию и донести на сэра Альфреда, что он и сделал еще утром. Мы оставались там почти всю ночь, видели, как сэра Альфреда арестовали. Затем они выпили шампанского, которое принес Джон, и подняли тост в память об Адольфе Гитлере.

Публика снова потрясенно охнула, Ребекка выдержала паузу — ждала, пока утихнет эхо.

— Были ли еще подобные собрания? — спросила она.

— Да, — ответил Джеймс. — До суда мы собирались почти каждый вечер. Пока у нас все не стало от зубов отскакивать. Я понимал, что сэра Альфреда осудят, — сказал он. — Мы не оставили защите никаких лазеек.

— Последний вопрос, мистер Тернкасл, — сказала Ребекка. — Почему спустя столько времени вы решили рассказать правду?

— Я не мог с этим жить, — сказал Джеймс. — Вскоре после суда у меня случился нервный срыв. Я пытался покончить с собой. Меня мучило чувство вины. Затем меня поместили в психиатрическую клинику. И, пройдя лечение, я решил рассказать правду. Рассказать вслух, чтобы это услышали все. Потому что сэр Альфред невиновен. Он никогда никого бы и пальцем не тронул.

Он снова повернулся ко мне, и на этот раз я не стал сдерживать улыбку.

— Благодарю вас, мистер Тернкасл, — сказала Ребекка.

Джеймс сошел с подиума. Я видел, что его трясет. Он шел, пошатываясь, долгое и смелое выступление отняло все его силы. Выходя из зала, он схватился за перила, и, думаю, в коридоре он просто рухнул на ближайший стул и заплакал, ощутив наконец, что свободен.

Заседание отложили до следующего утра. Меня отвели вниз, посадили, не закрывая одеялом, в фургон. Оказавшись в камере, я опустился на койку и дал волю слезам. Тем слезам, которые все эти долгие месяцы и годы подступали к глазам, тем слезам, которым я не давал пролиться. Я плакал о годах, которые потерял, о своей верной семье, о своей будущей свободе. Но прежде всего я плакал о Джордже Тилбери.

Ребекка хотела просить, чтобы меня выпустили под залог. Она уверяла меня, что ввиду открывшихся сведений эту просьбу удовлетворят. «Вы сможете поехать домой», — сказала она. Но я ее отговорил. Потому что на самом деле я не хотел домой. Я боялся. Мне вдруг понадобилось оказаться в укрытии — в своей камере. Там я чувствовал себя как дома. Я бы чувствовал себя не в своей тарелке за столом с белой скатертью, фарфором и серебром. Я растерял навыки общения, стеснялся бы, боялся бы вопросов, на которые не мог ответить, злился бы, что каких-то вопросов не задают. Но прежде всего я опасался, что не смогу писать где-нибудь, кроме камеры. Что моя узкая койка, мое зарешеченное окно, мой деревянный стол на восемнадцати, что ли, квадратных метрах подсказывали мне каждое слово, помогали выстраивать каждую фразу, подстегивали мое воображение, заставляли писать, когда мне этого совсем не хотелось. Я не мог представить, каково это — писать на свободе? Но я понимал, что это — единственная радость, которой я готов лишиться, и думал, неужели все писатели должны сами строить себе тюрьму.

В тот вечер ужин мне принес сам начальник тюрьмы. Он следил за апелляцией пристальнее многих журналистов. Он сказал, что очень рад тому, как продвигается дело, но от обсуждения воздержался. И оставил мне вечернюю газету.

На первой полосе была фотография Джеймса. «Заговорщик признался». Я был оскорблен этим заголовком. Оскорблен за Джеймса. Так он выглядел преступником, но Джеймс во многих смыслах был так же невиновен, как и я, его ввели в заблуждение, он был слишком доверчив, запуган, но все же невиновен. На второй полосе было фото Ребекки. На лице ее играла полуулыбка — она как бы предчувствовала победу. Я смотрел на снимок и пытался вспомнить лицо Сьюзен, но оно было как в тумане. Половину третьей полосы занимала моя фотография. Не знаю, где меня снимали, потому что фона разглядеть не получалось. Меня никак нельзя назвать красавцем. Лицо у меня непропорциональное. Лоб слишком широкий, уши нагло торчат, подбородок чересчур гордый. Были времена, когда я ненавидел свой нос, но теперь, глядя на то, какой он по-еврейски длинный, я нахожу его почти красивым. Рассматривая снимок, я понял, что когда-то его уже видел, и сообразил, что его напечатали в день, когда был оглашен тот несправедливый приговор. Но теперь его отретушировали. Убрали виноватый взгляд, сделали его невинным. Я выглядел теперь неподкупно честным, весь мой образ свидетельствовал о непорочности. Отчет о заседании суда я читать не стал. Каждое слово из показаний Джеймса все еще звучало у меня в ушах, и я не уставал восхищаться его смелостью. Я надеялся, что они с Питером подружатся. Я надеялся, надеялся, надеялся. Мне хотелось, чтобы все было так, как теперь, но я понимал, что это невозможно.

Я лег на койку и позволил себе помечтать о возвращении домой. Я воображал, как буду себя держать, представлял, как буду отвечать на вопросы, которые посыплются. Я сидел во главе обеденного стола, на своем прежнем месте, резал ростбиф и разливал вино. Я смотрел на Люси напротив, на Питера и Джин по обеим сторонам от меня. С болью должен признаться, что я не чувствовал себя дома. Должно быть, я так и просидел за столом, пока в камере не выключили свет. Я сидел там, пока спал, и утром оставался там же, Альфред Дрейфус, глава семьи, супруг Люси, брат Мэтью, отец Питера и Джин. Я оглядел камеру — утренний свет уже пробился сквозь решетки — и понял, что, когда придет время ее покинуть, я покину свой дом. Да поможет мне Бог, подумал я. Я слишком долго пробыл в заключении.

На следующий день первым свидетелем был Дэвид Соломон. В последний раз я видел его на галерее в первый день суда. Юный Дэвид был одним из евреев, взятых в школу для соблюдения приличий. Он вырос, повзрослел и, дав присягу на Ветхом Завете — он настоял на этом, — обернулся ко мне и улыбнулся.

— Мистер Соломон, — сказала Ребекка, — мы слышали от мистера Тернкасла, что покойный Джордж Тилбери рассказывал вам о своих подозрениях касательно группы мистера Эклза.

— Да, — сказал Дэвид. — Это было вскоре после того, как они вернулись с катанья на лыжах.

— Что именно он вам говорил?

— Он рассказал, что эта группа — часть фашистской организации. Что ее членов готовят в лидеры. Он рассказал, что они собирались по вечерам у Мюллеров, но туда его не допускали. Он точно не знал, что там происходило, но то, что он случайно слышал, внушало ему подозрения. Я посоветовал ему рассказать об этом сэру Альфреду, и он сказал, что так и сделает.

— Что произошло потом?

— В тот же день, позже, один из старост сказал мне, что мистер Эклз вызывает меня к себе в кабинет. Мистер Эклз не был моим воспитателем, и я не мог предположить, что ему от меня понадобилось. Он был очень дружелюбен и сказал, что я не должен обращать внимания на слова Джорджа. Еще добавил, что у Джорджа слишком буйное воображение. Мне никогда не нравился мистер Эклз, и я рассердился: я считал, что Джордж рассказал мне правду, поэтому я ответил, что если Джордж ничего не скажет сэру Альфреду, я сам ему скажу. Тогда мистер Эклз схватил меня за руку и заявил: «Если вы хоть пикнете, мистер Соломон, вы отправитесь туда же, куда и Джордж». Я не понимал, о чем речь, но я испугался. Особенно, когда узнал, что Джордж мертв. Вот почему я ничего не сказал на суде.

— Благодарю вас, мистер Соломон, — сказала Ребекка.

Сойдя с помоста, Дэвид снова мне улыбнулся. Вот он выйдет из зала и, как Джеймс, вдохнет воздух свободы.

Следующим свидетелем был констебль Берд. И свой первый же вопрос Ребекка задала о заговоре.

— Констебль Берд, — сказала она, — являетесь ли вы членом «Железного круга»? Помните, вы под присягой.

Берд опустил голову — видимо, хотел так изобразить, что ему стыдно.

— Да, — прошептал он.

— Громче! — велела Ребекка.

— Да, — повторил он.

— Давно ли вы в нем состоите?

— Шестнадцать лет, — ответил он.

— Как вы туда вступили?

— Меня позвал мистер Коулман.

— А почему вы вступили?

— Он сказал, мы можем избавиться от чужеземцев. Англия для англичан, сказал он.

— И вам это понравилось?

— Да, — сказал Берд уверенно — похоже, он и сейчас в это верил.

— Англия для англичан, — повторила Ребекка для судей. — Теперь давайте вспомним ваши показания в суде, — продолжила она. — Вы сказали, что утром четвертого апреля были на дежурстве, расследовали поступивший сигнал о проникновении в табачную лавку. По полицейским сводкам мы установили, что такого сигнала не поступало.

— Мне сказали, что он был, — запинаясь, сказал Берд.

— Вы также сказали, что в два часа сорок минут вы видели автомобиль «седан», который на большой скорости проехал к школе, и на водительском месте вы разглядели апеллянта. Вы все еще утверждаете это?

— Не помню, — промямлил Берд. А потом почти истерично выкрикнул: — Я не помню! Это было давно.

— Да ну же, констебль Берд! — стала упрашивать его Ребекка. — Вы слишком молоды, рановато терять память. Так вы видели или не видели автомобиль? А если видели, находился апеллянт на водительском месте или нет?

— Нет, — буркнул Берд, — кажется, нет.

— Тогда почему же вы показали под присягой, что он там находился?

— Так это же была моя роль! — закричал Берд. — Они мне велели так сказать.

— Кто «они»?

— Коулман, — ответил Берд.

— И вы выучили показания наизусть?

— Да.

— И много раз репетировали?

— Да.

— Так все ваши показания были ложью?

— Я только выполнял приказы, — сказал Берд.

— Ну, разумеется. — Ребекка повернулась к судьям. — Он только выполнял приказы, — сказала она. И снова обратилась к Берду: — А теперь давайте побеседуем о мистере Эклзе.

— Я об этом ничего не знаю, — быстро сказал Берд. — Меня там не было. Я этого не видел.

— Где вас не было? Чего вы не видели?

— Вы сами знаете.

— Нет, не знаю, — терпеливо ответила Ребекка. — Вы мне расскажите.

— Убийство, — сказал Берд, — оно произошло до того, как вызвали меня.

— Откуда вам известно, что убийство совершил Эклз?

— Нам сказали. Он просто выполнял свой долг. Он не мог не сделать этого, иначе все раскрылось бы.

— Что раскрылось бы?

— Насчет «Железного круга». И того, чем мы занимались.

— А чем вы занимались?

— Я не знаю. Я был там мелкой сошкой. Мне никто ничего не рассказывал.

Возможно, он рассчитывал, что мы пожалеем его, беднягу: ведь он, не задавая вопросов, только выполнял приказы. Но мы помнили, что те же самые оправдания звучали из уст доктора Менгеле[17], Эйхмана[18], лейтенанта Кэлли в Май-Лаи[19]. Но у публики он сочувствия не вызвал. Хотелось только плюнуть в лицо ему и ему подобным.

— Благодарю вас, констебль Берд, — сказала Ребекка исключительно вежливо. — Больше к вам вопросов нет.

Я смотрел на его согбенную спину, когда он выходил из зала. Как и Джеймс, он рухнет на ближайший стул. Возможно, тоже заплачет. Но не оттого, что освободился, а оттого, что его неизбежно настигнет наказание.

Следующим свидетелем Ребекки был мистер Клерк из Кентерберийского собора. Она напомнила ему, что он под присягой, и спросила, является ли он членом «Железного круга». Он с гордостью сообщил, что является и что его позвал в эту организацию Джон Коулман. И тогда Ребекка задала вопрос, который вроде бы не имел отношения к апелляции.

— Как я понимаю, мистер Клерк, у вас есть хобби. Не могли бы вы рассказать суду, что это за хобби.

— Я собираю памятные вещи, связанные с Гитлером, — сказал он не без гордости. — Моя коллекция высоко котируется в Европе. — Он взглянул на свою сестру, которая сидела среди публики, и отреагировал на вздох, прокатившийся по залу. — Ничего плохого в этом нет, — сказал он.

— Каждому свое, — бросила Ребекка. — Вы, очевидно, большой поклонник Гитлера.

— Безусловно. Я думаю, ему следовало пойти дальше.

В зале кто-то возмущенно зашипел, все заговорили, и главному судье пришлось стукнуть молотком, призывая к тишине. Но мистера Клерка было не угомонить.

— Эта чушь про шесть миллионов евреев, сказки, и только.

Этот человек сам себе копал могилу, но я не мог не восхищаться его отвагой. Он выбрал зал суда как площадку, где можно высказать свои убеждения.

Судья вновь стукнул молотком по столу.

— Вы рискуете получить обвинение в нарушении спокойствия, мистер Клерк. Я больше этого не потерплю. Госпожа защитник, — обратился он к Ребекке, — продолжайте опрос свидетеля.

Ребекка сообщила о том, какие показания давал алтарник: он утверждал, что видел яму в саду в Кенте, которую вдруг засыпали, о чем он и сообщил в полицию.

— Вы настаиваете на этих показаниях? — спросила она.

— Мне велели произнести эти слова. Такова была моя роль. Согласно сценарию, который дал мне Джон.

Ребекка повернулась к судьям и пожала плечами.

— Последний вопрос, — обратилась она к мистеру Клерку. — Вы знали, какое участие принимал в этом деле мистер Эклз?

Мистер Клерк едва дождался, когда она закончит. Упоминание об Эклзе его явно растревожило.

— Я ничего об этом не знал, — выкрикнул он. — Совсем ничего. И я говорю это под присягой.

Он вдруг увидел в присяге спасательный круг и чуть ли не сиял от собственной честности.

— Благодарю вас, мистер Клерк, — сказала Ребекка. — У меня больше нет вопросов.

Но мистер Клерк, прежде чем уйти, посмотрел на сестру и улыбнулся. Он вслух провозгласил их с ней воззрения.

И он со временем отправится в тюрьму, подумал я, где наверняка найдет множество друзей, потенциальных членов великого «Железного круга».

Объявили перерыв на обед. И снова меня вежливо сопроводили в комнату для ожиданий и вскоре принесли поднос с каким-то малоаппетитным обедом. А мне вдруг безумно захотелось стакан хорошего кларета, и когда у меня буквально потекли слюнки, я понял, что скоро окажусь на свободе. Ребекка в этот перерыв ко мне не зашла. Она обедала с Мэтью, Люси и детьми. Мне было приятно думать, что они там все вместе, потому что я уже считал Ребекку членом нашей семьи.

Охранник забрал мой поднос.

— Теперь уже недолго осталось, — сказал он.

Не знаю, имел ли он в виду апелляцию или обеденный перерыв. Но тон у него был дружелюбный, и это много для меня значило. Я был на пути к прощению, и я уже не считал этот путь опасным.

Первым после перерыва давал показания мистер Кассиди из скобяной лавки на Тотнем-Корт-роуд. Он признал, что был членом «Железного круга», сообщил, что его завербовал мистер Эклз. Имя это, хоть и взрывоопасное, он произнес без запинки. Более того, он все время повторял, что мистер Эклз был его близким другом.

— Покупал ли он что-нибудь в вашем магазине? — спросила Ребекка.

— Да, время от времени покупал какие-то вещи.

— Например, ножи? — спросила Ребекка.

— Возможно, — уклончиво ответил мистер Кассиди.

Ребекка пока что не стала на этом задерживаться. А затем:

— В ваших показаниях на суде вы под присягой заявили, что апеллянт купил у вас в магазине нож за несколько дней до исчезновения Джорджа Тилбери. Вы готовы это подтвердить?

— Разумеется, нет, — чуть не рассмеялся мистер Кассиди. — Так говорилось в сценарии. Такая у меня была роль. Коулман со мной репетировал. Он со всеми нами репетировал.

И опять Ребекка лишь сокрушенно пожала плечами. Они все облегчали ей работу, она вообще могла бы на заседании не присутствовать.

— Покупал ли мистер Эклз нож в вашем магазине? Вы под присягой, мистер Кассиди, — напомнила ему Ребекка.

— Нет, — сказал мистер Кассиди. — Отвечаю под присягой. — И тут он решил подразнить публику: — Он его не покупал. Я с друзей денег не беру. Я отдал ему нож даром.

— Вы знали, зачем он ему?

— Нет. Нож можно использовать как угодно.

— Вопросов больше нет, — сказала Ребекка.

Давать показания вызвали помощника мистера Кассиди. Это был тощий прыщавый юнец. Не глядя, можно было сказать, что ногти у него изгрызены до мяса. На вопрос, член ли он «Железного круга», он ответил, что у него пока что испытательный срок, но он надеется скоро стать полноправным членом.

— Видели вы апеллянта в тот день в магазине или нет?

— Я только говорил то, что мне велел сказать мистер Кассиди. Он объяснил, что это часть моего испытания.

— Но вы видели апеллянта или нет? — настаивала Ребекка.

— Нет, — ответил юнец. — Я только сказал то, что велели.

— Вопросов больше нет, — сказала Ребекка.

— Да здравствует «Железный круг»! — промямлил парень: наверняка по приказу, не иначе как ему пообещали сделать его полноправным членом. Есть ли у него мать, подумал я, и если есть, гордится она своим сыном или стыдится за него? В любом случае ей придется навещать его в тюрьме, где кто-нибудь объяснит ему, что влечет за собой лжесвидетельство.

Когда с торговцами скобяными товарами разобрались, судьи объявили заседание закрытым. Я был рад новой отсрочке. Я соскучился по дому. По своей камере. Ребекка снова заговорила о том, что можно подать прошение и меня выпустят под залог, и я снова отказался. Как же там будет без меня моя койка? И мое зарешеченное окно. Они ждали меня. Я не мог их подвести.

По дороге к фургону я, несмотря на эйфорию, подумал, уж не свихнулся ли я.

Я понимал, что апелляцию могут удовлетворить на следующий день, и возможно, это будет последняя ночь, которую я проведу в своей камере. Мне не хотелось упустить ни минуты. Я решил, что спать не буду, полежу на койке, может быть, немного почитаю, а в перерывах буду вбирать в себя все, что есть в моем маленьком доме. Не то чтобы я хотел запомнить все как можно лучше. Я вряд ли это когда-нибудь забуду. Скорее, я хотел все это осмыслить — каждый уголок места, где я провел в заключении месяцы и годы, проклясть его за все невзгоды и возблагодарить за то, что было мне приютом, что удерживало здесь мое перо. Так что я лежал без сна, переводя взгляд со страницы на стены, окно, на пол, по которому я столько в отчаянии расхаживал. Лучи рассвета мягко струились сквозь решетку, и, чтобы приветствовать его, я запел бабушкину песню.

Принесли завтрак с дополнительным куском хлеба. Я быстро оделся. Мне все еще нужно было немного времени, чтобы оглядеть камеру. Через час за мной придут. Вскоре зашел начальник тюрьмы. Он принес утреннюю газету и, отдавая ее мне, сказал:

— По-моему, это значит, что все закончилось. — Он протянул мне руку. — Наверное, это прощание, — сказал он, и его лицо расплылось в улыбке.

— Вы были ко мне очень добры, — сказал я, — примите мою благодарность.

Довольно официальное прощание. Так и должно было быть. Ведь он — официальное лицо. И останется таковым, когда я уйду.

Я мог и не разворачивать газету. Новости о процессе были на первой полосе, половину ее занимали два портрета — Эклза и мой. Такое соседство меня покоробило. Сначала я посмотрел на свой снимок. Та же фотография, где под ретушью мой виноватый вид становится невинным. Выглядел я так обаятельно — чуть ли ни кинозвезда. Рядом был Эклз, и, когда я взглянул на него, мне показалось, что он мне подмигнул. Точно так же, как в тот раз, которого я не забуду никогда.

Заголовок гласил: «ПОСЛЕДНЕЕ ПРИЗНАНИЕ САМОУБИЙЦЫ». А ниже было написано: «Предсмертная записка была обнаружена рядом с телом Ричарда Эклза, найденного мертвым во вторник в одном из отелей Марселя. В ней он признается в убийстве Джорджа Тилбери и заявляет, что Дрейфус невиновен. Ожидается, что рассмотрение апелляции по делу Дрейфуса завершится сегодня».

О себе я даже не подумал. Все мои мысли были с сэром Генри, с леди Тилбери: принесет ли это известие им хоть какое-то облегчение? Джордж теперь был бы уже совсем взрослым, и мне казалось, что больше ни о чем они думать не могут. Мне было жаль, что Эклз умер — я хотел бы убить его своими руками.

Наконец за мной пришли. Как я ни жаждал свободы, настроение у меня было никудышное, меня грызла ненависть к Эклзу. Я в последний раз оглядел свою камеру. Никакой ностальгии. Никаких ожиданий. Меня вдруг охватило полное равнодушие.

В последний день первым давал показания мистер Твиди. Выглядел он неплохо. Сильно загорел, на что тут же обратила внимание Ребекка.

— Вы отдыхали, мистер Твиди? — спросила она.

— Да, — ответил он.

— В Испании, наверное? У вас ведь там вилла.

— Совершенно верно, — сказал мистер Твиди. Он слегка запинался — понимал, к чему она клонит.

— И как давно вы ей владеете?

— Около двух лет, — выдавил из себя мистер Твиди.

— То есть вы купили ее вскоре после суда над апеллянтом.

— Да, — вынужден был согласиться мистер Твиди.

Ребекка не стала развивать эту тему. Просто посмотрела на судей и пожала плечами.

— По делу апеллянта вы дважды давали показания, — продолжала она. — В первый раз вы, подтвердив его алиби, сказали, что лечили ему зубы у себя в кабинете третьего апреля между половиной третьего и тремя часами дня. Позже вы отозвали эти показания и заявили, что апеллянт в назначенное время не явился. Мистер Твиди, напоминаю, что вы под присягой. Так какое же из показаний было правдой?

— Первое, — сказал он. — Я лечил его в своем кабинете. Он пришел в назначенное время.

— Почему позже вы отозвали это заявление?

— Так предложил мистер Эклз.

— Вы член «Железного круга»?

— Разумеется, нет, — с достоинством ответил мистер Твиди.

— Тогда почему же вы оказали услугу мистеру Эклзу?

— Он пообещал мне это компенсировать.

— Каким образом?

— Тогда он не сказал, каким.

— Ну же, мистер Твиди, — Ребекка начала терять терпение. — Как он вам это компенсировал?

— Виллой… — пробормотал мистер Твиди. Ему было стыдно. Его почти не было слышно, поэтому Ребекка повторила: «Виллой», — чтобы зал услышал.

— Благодарю вас, мистер Твиди, — сказала она.

Оставалось вызвать еще одного свидетеля. Это был инспектор из полицейского участка Кентербери.

— На суде вы заявили, что осмотрели машину апеллянта.

— Скажем так: я проследил за тем, чтобы ее осмотрели.

— Что это значит? — спросила Ребекка.

— Это значит, что я не осматривал ее лично. Осмотр произвел один из моих помощников.

— Если вы не осматривали машину, откуда вам известно, что отпечатки пальцев Джорджа Тилбери были обнаружены на приборной доске? И пуговица от школьного пиджака на пассажирском сиденье?

— Так мне сказали, — ответил инспектор.

— Но вы сами их не нашли?

— Нет, — вынужден был признать он.

— Так они могли быть откуда угодно. Отпечатки пальцев Джорджа Тилбери можно было взять в любое время. То же и с пуговицей, — сказала Ребекка. — Вскоре после суда, — продолжала она, — вы повезли свою семью в кругосветный круиз. Довольно дорогая поездка. Как вам это удалось на инспекторскую зарплату?

— Круиз был подарком, — сказал он. — Это запрещено?

— Никоим образом, — ответила Ребекка. И обернулась к судьям. — Он говорит, круиз был подарком, — повторила она, — и на этом, уважаемый суд, защита прекращает опрос свидетелей.

Было только одиннадцать часов. Я понадеялся — вот до чего осмелел, — что мне не придется обедать в комнате для ожидания. Главный судья призвал зал к порядку, хотя в этом не было необходимости. Публика и так замерла в предвкушении.

— Сейчас мы сделаем короткий перерыв, — сказал он.

Мы встали, суд удалился. Ребекка подошла ко мне.

— Они скоро вернутся, — сказала она. И улыбнулась. Мы оба знали, каким будет приговор.

И действительно, через десять минут судьи вернулись. Мы все снова встали и стояли, пока они не расселись. Вид у них был такой довольный, словно они только что хорошо прогулялись. У меня было впечатление, что из зала они выходили только для того, чтобы заказать на обед столик получше. Главный судья даже не потрудился встать, зачитывая приговор.

— В данном случае, — сказал он, — апеллянт подал жалобу на приговор, по которому он был осужден за убийство, на том основании, что он оказался жертвой заговора с целью извратить правосудие. На основании показаний, которые мы услышали, нам совершенно ясно, что обвинение в заговоре полностью справедливо. В процессе апелляции мы слышали показания, от которых кровь стынет в жилах. Налицо нарушение правосудия, и виновные дорого за это заплатят. Выражаем соболезнования родителям Джорджа Тилбери, которым пришлось выслушивать то, что напоминало им об их трагической утрате. И также апеллянту, который был несправедливо приговорен отбывать наказание за преступления других. Апелляция удовлетворена, и апеллянт объявляется свободным.

Я слышал радостные возгласы в зале. Я почувствовал, что Ребекка меня обнимает. И остальные тоже. Наверное, это были мои родные. Но все расплывалось перед глазами. Никаких подробностей я не помню. Помню только, что запел бабушкину песню, и слова на идише легко слетали с языка — я вспомнил их все до единого.

Теперь все было кончено. Но не для Дрейфуса. Не для сэра Альфреда, которым он вновь стал, когда королевская канцелярия вернула ему титул. Потому что Дрейфусу предстоял еще один суд. Дрейфус против Дрейфуса, и провести его мог только сам Дрейфус. Только он мог себя обвинять, только он мог себя защищать, и лишь он мог вынести приговор. И только после всего этого он мог подойти к черте, к которой подошли его родители. Он приобщит к этому и детей, пусть они никогда не стремятся к тому, чтобы их «считали своими» — это вряд ли поможет спастись. Они вместе обратятся к своему наследию, к долгой истории побед, поражений и бесконечного горя. Они вместе поставят точку в долгой череде отрицаний. И его родители через детей пожнут этот столь разнообразный урожай.

Они с Мэтью повезли семью в ту деревню в Кенте, где прошло их детство. Он вспомнил поездку в Париж с родителями, когда они посетили дом, из которого бежали. То же самое тяжелое чувство он испытал, когда они въехали в деревню. Ему хотелось развернуться и уехать: это место вызывало у него отвращение. Он не видел никакой прелести в зеленых полях, где играл мальчишкой. Деревенская церковь и все, что она собой символизировала, воспринималась как насмешка, но рядом с ней лежали те, кто дал ему жизнь, его возлюбленные предки, хотя им и приходилось скрывать, кто они. Но теперь он положит этой лжи конец. Он договорился, что прах его родителей будет эксгумирован.

Вместе с Мэтью он подошел к могилам. Они заросли сорняками. И так они нравились ему больше. Тогда, до суда, они, такие аккуратные, ухоженные, словно отдавали дань Иисусу, укрывшему их. Статую так и не починили. Рука была обломана по локоть, и по потрескавшемуся гипсу расползались пятна алой краски. Дрейфус и Мэтью отвернулись, предоставив могильщикам заниматься своей работой.

А потом они ехали за катафалком через всю деревню.

— Мы никогда сюда не вернемся, — сказал Мэтью.

Раввин ждал их на Уиллесденском еврейском кладбище, и там, в тишине и покое, они похоронили родителей согласно традиции. Так они прошли первую станцию искупления.

Дрейфус спланировал весь маршрут, и намеревался, насколько возможно, проследовать по пути, который пришлось проделать его дедушкам и бабушкам. С того самого дня, когда их загнали в телячьи вагоны и повезли к печам. В архивах указывалась дата — 17 июля, через четыре дня после того, как их схватили. 13 июля 1942 года его бабушки отправились за молоком, и в тот же вечер, презрев комендантский час, дедушки отправились их искать. А 14 июля они не вернулись. Дрейфус не знал, где именно в Париже их поймали, но предполагал, что их отправили либо в Вель д’Ив, либо в Дранси. И надеялся только, что перед тем, как попасть в газовые камеры, они хотя бы успели обняться.

Дрейфус и его семья приехали в Париж 16 июля, пятьдесят с лишним лет спустя. Приехав, они сразу пошли на рю дю Бак и там побродили около дома. Оттуда они переулочками вышли к кондитерской, где некогда продавали и молоко. Теперь там был парикмахерский салон, но миновать это место они не могли. А потом отправились пешком на бульвар Распай. Не глазея на витрины, не разглядывая достопримечательности. Свернули направо, на рю Варенн, оттуда — к Дому инвалидов. У него они не задержались — Наполеон к нынешней цели Дрейфуса никакого отношения не имел. На авеню Ла Мотт и бульвар Гренель. Здесь Дрейфус остановился. Они шли по жаре больше часа. Где-то по пути их следования его дедушек и бабушек схватили, и место, куда их отправили, уже было видно. Вель д’Ив, на углу с рю Нелатон. До войны там был стадион, где парижане собирались отдохнуть и развлечься. Когда пришли немцы, там по-прежнему собирали парижан, но уже не для развлечений. В Вель д’Ив сгоняли евреев, это была их первая остановка на пути к печам. Именно о Вель д’Ив бурлили слухи. В Париже давно ходили рассказы о том, что ждет европейских евреев, но это было так ужасно, что они казались неправдоподобными. В Вель д’Ив эти истории не казались такими уж маловероятными, такими неправдоподобными, на этом стадионе разве что дети плакали, а так царила тишина, потому что передавать такие слухи громко значило признавать их правдивость.

Дрейфус повел семью туда. Стадион снесли, на его месте построили одно из зданий министерства внутренних дел, но, тем не менее, и это место они не могли миновать. Поблизости от этого позорного места они передохнули, но недолго — воспоминания влекли их дальше.

В тот день, когда схватили его дедушек и бабушек, было очень жарко, даже для июля, а на всем стадионе, как слышал Дрейфус, был всего один кран с водой. В тот день на стадион доставили тысячи евреев, и из-за жажды, утолить которую было нечем, на беспощадном солнце погибло много старых и слабых. Но смерть там была благом, потому что тех, кто выжили в Вель д’Ив, ждали невообразимые мучения. Многие подумывали о самоубийстве, но мешало то, что там было слишком тесно. Дрейфус не знал, сколько времени его деды и бабки мучились на стадионе. Это зависело от того, сколько схватили евреев, сколько было поездов, чтобы отвезти их к конечному для них пункту. К концу июля через Вель д’Ив из Парижа вывезли четырнадцать тысяч евреев, так что возможно, и деды с бабками были среди них.

— Пить хочу, — сказал Питер, но, тут же устыдившись, добавил: — Это неважно.

Они пошли в ресторан и впервые за день поели, а потом — в отель, где те, кто сумел, заснули. Дрейфус проворочался почти всю ночь. Он отлично понимал, что делает, и поиски действовали на него вдохновляюще, потому что это был путь к личной свободе. Он сам себе удивлялся, почему он так долго это откладывал. Почему с такой легкостью игнорировал то, в чем у него была истинная потребность? И еще ему было стыдно, что он так долго жил во лжи, во лжи, которая перешла к нему по наследству от родителей. Своим детям он такого ложного наследства не оставит. Они, как и он, будут искать правду, пусть и горькую.

На следующий день они отправились на экспрессе в Дранси. Дранси — одно из предместий Парижа, в наши дни там ничего особенного нет. Но в 1942 году название Дранси звучало особо. Для евреев это были ворота в ад.

Наступило семнадцатое июля. Все шло по плану Дрейфуса. В этот день более пятидесяти лет назад его дедов и бабок загнали, как скот, в телячьи вагоны и повезли в места, о которых ходили те жуткие слухи, в которые никто не хотел верить. Неподалеку от станции находились здания, где перепуганные пассажиры и ждали своих поездов. Эти здания буквой «П» некогда предполагались как жилье для бедных. Но гестапо по приказу Эйхмана превратило их в пересыльные бараки для людей с шестиконечными желтыми звездами. Дома были четырехэтажные, и тем, кому в Ведь д’Ив не хватило места, хватило его здесь. Под окнами были бетонные плиты, на них и падали тела тех, кто не желал ехать на восток в телячьем вагоне. А когда их раздавленные горем родственники убирали останки, на тех же плитах играли дети. Никаких подвижных игр не затевали: не могли ни бегать, ни прыгать — были слишком голодны. Только сидячие игры и еще пение. Пели они о Пичипое[20] — такое название они придумали для места, куда отвезут их поезда, места, где они снова встретятся со своими родителями, где они будут вместе есть, смеяться, петь. А их родители к тому времени уже стали пеплом.

«Мы поедем в Пичипой», — пели они и верили в это, потому что ничего другого им не оставалось.

Каждый день прибывали новые эшелоны, желтые звезды заполняли бараки. Дети слышали речь на незнакомых языках. Во всех зданиях царило смешение языков — польского, венгерского, греческого, но слово «Пичипой» понимал каждый, и все хотели верить, что такое место существует.

Дрейфус, покопавшись в архивах, узнал, что его дедов и бабок по прибытии в Аушвиц-Биркенау отправили в газовые камеры. Указывалась дата — двадцать первое июля. В этот день он рассчитывал прибыть на последний пункт маршрута, подойти к самому краю того прошлого, от которого он так долго отрекался. Путь от Парижа до печей занял около четырех дней и ночей. Соотносясь с их расписанием, он собирался остаться в Дранси до пяти утра, ждать вместе с ними у запасных путей. Именно в это время его деды и бабки должны были отправиться в свое последнее путешествие.

На станции было пусто, только несколько рабочих, проходивших по платформе, с удивлением поглядывали на собравшихся на запасных путях Дрейфусов. Они были слишком молоды, поэтому дежавю ни у кого не случилось, иначе бы им стало не по себе и они остановились бы. Немцы отличались чрезвычайной пунктуальностью, и когда часы на соседней церкви пробили пять, Дрейфус с Мэтью поднялись на платформу, и вместе прочли кадиш, еврейскую молитву об усопших. После чего вернулись в Париж и с Северного вокзала отправились поездом по пути своих предков.

Из Парижа вагоны для скота отправили в Компьен. Оттуда в Лаон, а потом в приграничный Нойберг. Вагоны, почти не останавливаясь, прогромыхали тысячу миль по Германии на восток, пока наконец не дотащились до Аушвица. Путешествие заняло почти четыре дня, столько Дрейфус отвел и на свое паломничество. По тому же самому маршруту. По дороге пришлось несколько раз пересаживаться, были и передышки, у дедушек и бабушек их не было — их набили как сельдей в бочку, по сто с лишним человек в вагон, где не то что места, воздуха не хватало. Впрочем, нашлось место для двух бесценных ведер. Одно, для питьевой воды, опорожнили за несколько часов. В другое эти сто с лишним человек должны были справлять нужду, и оно быстро наполнилось и переливалось через край. Некоторые из пассажиров, обхитрив газовые камеры, умерли по дороге, и на их тела садились или опирались. Молитвы перемежались с песнями — первые выражали смирение, вторые — надежду. Но песенка «Мы едем в Пичипой» звучала теперь не так обнадеживающе, и дети, которым внушили, что их ждет рай, бубнили ее машинально. Пели и другую песню, в ней звенела надежда, и она отлично ложилась на ритм постукивающих колес. «Cela пе va pas durer ainsi». Так быть не может. Эта песня стоном раздавалась по дороге в Бухенвальд, Берген-Бельзен, Майданек, Равенсбрюк, Треблинку, Флоссенбург, Маутхаузен, Люблин, Заксенхаузен, Ораниенбург, Терезиенштадт, Собибор — на долгие мили растянулся этот горестный стальной кортеж, песню пели на греческом, польском, немецком, венгерском, голландском, итальянском, и симфония мольбы о жизни так и будет вечно звучать вдоль этих путей. Четыре долгих дня песен и молитвы, голода, жажды и смерти, так что когда наконец на станции Аушвиц двери распахнулись, они восприняли это как избавление.

Двадцать первого июля в 5:33 вечера Дрейфус с семьей стояли там, где кончались рельсы. Пути заросли сорняками, было тихо и почти мирно. Но Дрейфус слышал, как лаяли собаки, когда раздвинули двери вагонов. Слышал, как кричали охранники, как щелкали кнутами. Видел чемоданы, сваленные грудой у рельсов. У его дедушек и бабушек не было багажа. Молоко, даже если бы бабушки его раздобыли, давно уже утолило чью-то жажду. У них была только замызганная одежда на них, а скоро, когда ее с них снимут, они умрут нагими — как нагими они пришли в этот мир. Дрейфус видел длинную череду изможденных тел. Если они и не чуяли запах дыма, они наверняка видели, как из трубы вдалеке поднимается дым: вот он, источник слухов, которые подтвердились.

Дрейфус повел семью на площадку, где сортировали вновь прибывших. Достаточно было взглянуть на его дедушек и бабушек, чтобы понять — они слишком стары, никакой практической пользы от них не будет. Дедушки уже не могли работать, а бабушки были слишком стары для опытов. Так что их отправили в правую колонну, к детям и беременным женщинам. В тот день, судя по регистрационному журналу, в камеру было отправлено тысяча двадцать пять человек, но нерожденные дети в это число не входили.

Кто-то в очереди хотел прихватить свой багаж, дети хотели взять в Пичипой игрушки. Охранники им пообещали, что багаж отправят следом, но не добавили, что сначала из него изымут все ценности, а затем выбросят.

Дрейфус собрал всех своих вместе и медленно повел к крематорию. Большую часть лагеря немцы, уничтожая улики, разрушили. Но и то, что осталось, свидетельствовало: здесь был настоящий Армагеддон. Километры и километры грубо скрученной колючей проволоки, развалины четырех крематориев в Биркенау. Прожектора, чьи лучи выхватывали тела убитых током на проволоке. В подвале сохранились нетронутыми две комнаты, где раздевали и стригли волосы, и несколько газовых камер, где боль становилась нестерпимой, а потом прекращалась.

В музее Дрейфус увидел все, о чем читал. Он знал о горах обуви, о кучах протезов, о россыпи очков. Обо всем этом он знал. Но теперь знал по-другому. И от этого ему никогда не уйти. Это было доказательство. Доказательство в чистом виде, без метафор и литературных изысков. Куча детских башмачков — она и есть куча детских башмачков, и любое сравнение ее принижает. Они ходили там молча. Ужас было не выразить словами.

Здесь кончалось паломничество Дрейфуса, и они всей семьей направились к единственной сохранившейся печи лагеря. Там было много скорбящих, но все стояли по отдельности, потому что горе у каждого свое, и еще в воздухе витала вина выживших. Дрейфус стоял перед печью — это был последний пункт их маршрута, и они с Мэтью снова прочли кадиш. А потом он начал свой пост. Не по иудейскому календарю, а по велению сердца, он решил, что это будет его день искупления, точнее, день воссоединения, потому что он наконец пришел к своим предкам.

Вот теперь суд действительно закончился. Он дал показания под присягой, и эта правда станет сопровождать его всю жизнь, ее радость и ее свобода, но горя, которым за это заплачено, никогда не избыть.

По возвращении Дрейфуса ожидали несколько писем. Одно от издателя.

Английская писательница Бернис Рубенс (1928–2004) родилась в Кардиффе (Уэльс).

Ее отец Эли Рубенс иммигрировал в Англию из Литвы, мать Дороти Коэн — из Польши. Оба были сионистами и в войну опекали и селили у себя евреев, бежавших из Европы.

Семья была очень музыкальная. Два брата Б. Рубенс стали известными скрипачами. Сама она играла на фортепиано и виолончели. Не случайно герои многих ее романов — музыканты.

Бернис Рубенс училась в Валлийском университете. После университета преподавала в школе, затем занималась документальным кино. Писать начала в тридцать и лишь в последнее десятилетие своей жизни перестала делить время между литературой и кино.

Первый ее роман «На зубах оскомина» вышел в 1960 году.

А уже в 1970 году она получила премию Мэн-Букер за роман «Избранный член» (1970). В основу романа легла история ее брата, талантливого музыканта, заболевшего шизофренией.

По ее роману «Мадам Сузацка» (1962) в 1988 году снял фильм знаменитый режиссер Джон Шлезингер с Ширли Маклейн в главной роли.

По роману «Я послал письмо моей любимой» (1975) израильский режиссер Моше Мизрахи поставил в 1980 году фильм (он шел под названием «Chère Inconnue» — «Дорогая незнакомка»), где играли Симона Синьоре и Жан Рошфор.

По роману «Крестовый поход мистера Уэйкфилда» (1985) был снят телесериал (1992).

В 1993 году вышла в свет ее автобиография под названием «Автобиопсия».

С годами Бернис Рубенс все сильнее ощущала свое еврейство, оно стало играть все большую роль в ее творчестве.

Так весь роман «Я, Дрейфус» (1999) пронизывает мысль о неизбывности антисемитизма: недаром Бернис Рубенс сделала своего героя однофамильцем облыжно обвиненного антисемитами Альфреда Дрейфуса, суд над которым всколыхнул общество в конце XIX века.

Воспоминания Бернис Рубенс «Когда я росла» были изданы уже посмертно в 2005 году.

Всего Бернис Рубенс написала 24 романа.

Больше всего, как она говорила, ее интересуют человеческие отношения, прежде всего в семье, и преимущественно в еврейской семье, так как там они проявляются наиболее ярко.

Чертов остров — один из островов у побережья Французской Гвианы. — Здесь и далее примечания переводчика.

«Я обвиняю» (фр.).

«Дело Дрейфуса» (фр.).

L’Affaire, Fon, Affare, Case значит «дело» на французском, немецком, итальянском и английском языках.

Свершившийся факт (фр.).

Семьей (фр.).

В курсе (фр.).

Имеется в виду Западный берег реки Иордан.

Коэн — фамилия, свидетельствующая о принадлежности к роду еврейских первосвященников, когенов.

Изыскание (фр.).

Консьерж, привратник (фр.).

Исайя, 2:4.

Джон Баньян (1628–1688) — английский писатель и баптистский проповедник.

Тернкасл описывает цицит, сплетенные в пучки нити, их носят иудеи на углах четырехугольной одежды.

«Таймс эдьюкейшнл саплмент» (Times Educational Supplement) — еженедельное английское издание, посвященное вопросам образования.

Высокая мода (фр.).

Йозеф Менгеле (1911–1979) проводил в 1943–1944 годах медицинские опыты на заключенных концлагеря Аушвиц.

Отто Адольф Эйхман (1906–1962) — офицер гестапо, непосредственно ответственный за массовое уничтожение евреев.

Уильям Кэлли (р. 1943) — американский военный, руководил уничтожением мирных жителей вьетнамской деревни Май-Лаи в марте 1968 г.

Пичипой — воображаемое место, куда надеялись отправиться дети из Дранси.