Original title: Sauveur & Fils (saison 1)

Text by Marie-Aude Murail

© 2016 L’école des loisirs, Paris

© М. Ю. Кожевникова, Е. Л. Кожевникова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом „Самокат“», 2019

Спаситель мягким движением открыл дверь приемной. Обычно те, кто видел его впервые, не могли скрыть удивления, если их не предупредили заранее.

— Мадам Дютийо?

Мать глядела на него во все глаза, дочь угрюмо уставилась в пол.

— Вам назначено на сегодня. Меня зовут Спаситель Сент-Ив. Прошу вас!

Он указал на дверь своего кабинета в конце коридора и посторонился, пропуская дам вперед. Проходя мимо него, мадам Дютийо, сорокалетняя шатенка в узких джинсах, нервно застегнула молнию кожаной куртки. Марго, девочка лет четырнадцати, откинув за спину длинные волосы и еще более длинный шерстяной шарф, плотнее закуталась в пуховик, будто спряталась в кокон.

Первый визит — момент ответственный. Для Сент-Ива, психолога, каждый бессознательный жест пациенток был говорящим. Марго и ее мать прошли всего несколько шагов по коридору, а он уже понял: старшая ему не доверяет, младшая настроена крайне враждебно.

— Ну и куда мне сесть? — высокомерно процедила Марго.

— Выбирайте, где вам удобнее, а мне оставьте мое кресло. — У Спасителя был мягкий, завораживающий голос Нэта Кинга Коула, он словно бы пел: «Unforgettable, that’s what you are…»[1]

Мадам Дютийо уселась на краешек кушетки, выпрямилась, положила руки на тесно сведенные колени. Марго отодвинулась от нее как можно дальше, швырнула рюкзак на пол, развалилась, свесила руку с подлокотника. Длинный шарф подметал пол. Ни та ни другая не ожидали, что психолог окажется здоровенным чернокожим парнем под два метра ростом. Впрочем, одет он был в хорошо сшитый костюм, правда, без галстука, и держался непринужденно.

— Вы что, доктор? — спросила мать с наивной прямотой.

— Я психолог.

— Уф-ф! — выдохнула Марго, будто из воздушного шарика выпустили воздух.

Ей было ужасно жарко. Заклепки на воротнике врезались в щеки. Но пуховик она ни за что не снимет, не расстанется со своей броней.

— Да, жарковато тут, — посочувствовал ей Спаситель. — Позволь спросить, что случилось? Почему ты пришла ко мне? Твоя мама упоминала о каких-то «неприятностях в школе»…

— Ясно, что не сама сюда притащилась! — огрызнулась Марго. — Из-за нее все… Нашлась, тоже мне…

«Нашлась, тоже мне…» Кто? Мама? Скорей всего. Но нет!

— Вы только не обижайтесь, — поддержала дочь мадам Дютийо. — Я бы тоже, будь моя воля, к вам ни ногой.

— Выходит, вас обеих насильно заставили со мной общаться, — заключил Спаситель. — Поверьте, мне очень жаль.

Тихий ангел пролетел. Наверное, под самым потолком, потому что именно туда Марго вперила злобный взгляд.

— Нас прислала к вам школьная медсестра, — нарушила молчание мадам Дютийо. — Мадам Сандоз.

— Шпионка проклятая, — театральным шепотом добавила Марго.

— Она весь класс проверила… Всю школу.

Мадам Дютийо опасливо поглядывала на дочь, зная, что любое неосторожное слово подольет масла в огонь и последует взрыв.

— Велела ученицам закатать рукава… Ученикам тоже, но у мальчиков такое реже встречается…

— Реже! Ты-то откуда знаешь? — послышался ядовитый шепот.

— Это у них мода такая. Раньше тату увлекались, пирсингом, а теперь…

— Мода, мода! Ври больше! — проворчала дочь с противоположной стороны кушетки.

Бедная женщина никак не могла признаться, что же именно привело их к психологу. Сент-Ив пришел ей на помощь.

— Не тату, не пирсинг, а каттинг, да?

Он счел, что английское слово прозвучит мягче, чем «самоповреждение», мрачный канцеляризм.

— Медсестра не так это называла, — пролепетала мадам Дютийо. — Но вы ведь лучше нее разбираетесь…

Спаситель развернул кресло к Марго.

— У нескольких человек в твоем классе она что-то обнаружила, так?

Девочка вдруг расправила плечи и сообщила с гордостью:

— У меня и еще у троих.

Спаситель повернулся в другую сторону — теперь он обратился к мадам Дютийо:

— Вы не знали об этом?

Марго злорадно хихикнула:

— Нет, конечно! У дочки всегда рукава длиннющие, рук не видно.

Отвечая на вопрос, она судорожно теребила на запястье браслет из причудливо согнутой вилки.

— Как оригинально!

Спаситель старался каждому сказать что-нибудь приятное.

— Вы о чем? Ах, это! Спасибо, что заметили, хотя… — Мадам Дютийо неожиданно смутилась. — Я сама его сделала. Знаете, хобби у меня такое. Бижутерия. Для себя в основном. Но, бывает, продаю кое-что… Подругам.

— Пф-ф! — фыркнула Марго.

Они пришли сюда с ее проблемами разбираться или о маминых побрякушках болтать?!

Спаситель почувствовал: девочка вот-вот замкнется, отгородится полностью. Еще немного, и понадобится не вилка, а устричный нож… Он поспешил сменить тактику:

— Вы не могли бы ненадолго оставить нас, мадам Дютийо? Пожалуйста, подождите в приемной.

— Мне уйти? Уже? Да мы только начали!

— Не обижайтесь. Но, вполне возможно, Марго поначалу трудно при вас… высказывать свою точку зрения.

Мадам Дютийо медлила. Лучше бы ей остаться и посмотреть, как пойдет дело.

— Совсем ненадолго, минут на пятнадцать. Там много журналов. Обратите внимание, Национальное географическое общество целый номер посвятило обезьянам бонобо, интереснейшие статьи!

Он что, издевается? Или из вежливости советует?

Спаситель проводил мадам Дютийо до приемной, вернулся, не спеша закрыл дверь, медленно подошел к столу, взял ежедневник и принялся стоя его перелистывать. Затем снова уселся в кресло.

— Значит, ты считаешь, что тебе здесь делать нечего? — обратился он наконец к Марго.

— А меня никто не спрашивал. Медсестра объявила матери, что, если меня не покажут немедленно мозгоправу, поездка в Рим в марте месяце мне не светит.

— Школьная поездка?

— Для тех, кто учит латынь. Для девчонок наших. В группе у нас одни девочки.

— Ты и те трое?

— Не только.

Внезапно из кокона-пуховика проклюнулась совсем другая Марго. И умильно захлопала ресницами.

— Пожалуйста, доктор, выпишите мне справку! Типа «Марго не псих». Или «Марго — псих, но это лечится». — Она умоляюще сложила руки. — Без справки меня в Рим не пустят, и я повешусь! Поймите, я с десяти лет пламенная фанатка Нерона!

Спаситель одобрительно кивнул. Он всегда радовался, если подросток проявлял находчивость, чувство юмора, характер, а тут еще и кругозор…

— Ты чем режешься — ножом или лезвием? — спросил он так, будто осведомлялся, чем она предпочитает рисовать: гуашью или акварелью.

Марго опять зарылась в пуховик.

— Любопытных ненавижу!

И тут же спохватилась: испугалась, что все испортила, что справки ей не видать…

— Я не то хотела сказать…

— Нет, ты права. Любопытных лучше посылать куда подальше.

Тут его осенило, и он сообщил с улыбкой:

— Мои предки уж точно резали себя! Стоит придумать что-то прикольное, белые сейчас же всё слижут. Блюз, рэп, тату, пирсинг, каттинг — это же всё наша культура! — Он свирепо завращал глазами. — Негритянская!

Спаситель нарочно пошутил про негров, чтобы девочка расслабилась, перестала отгонять мысль о том, что он черный. Марго душил смех, но в ответ она снова только презрительно фыркнула.

— А что говорит о твоих шрамах школьная медсестра? — поинтересовался Сент-Ив.

— Что дело плохо. Что я веду себя плохо. Что мне самой плохо. Одно из трёх. Или всё вместе.

Марго яростно теребила левый рукав, будто выдирала из него, как нитки, короткие фразы.

— Так дадите мне справку?

— Поездка в марте? Что ж, времени у нас достаточно.

— Времени достаточно? Вы мне психоанализ не втюхивайте, я не за тем пришла!

Девочке действительно плохо? Если да, то насколько? За неё на этот вопрос могут ответить шрамы: они бывают на руках, на предплечьях, даже на бёдрах. Много ли ран, насколько они глубоки, как расположены… Возможно, она нанесла их себе, подражая кому-то, в знак принадлежности к некой группе. Или поддалась тяге к саморазрушению? Прежде у Сент-Ива не было пациентов с подобными проблемами, однако он знал о них куда больше, чем дал понять Марго. Статистика утверждает, что новоявленной «моде» следуют 5–10 % подростков, по преимуществу девочки от 13 до 15 лет. Впрочем, данные не вполне достоверны, ведь делается это втайне.

— Считаешь, много шума из ничего?

— Вот-вот. Нет бы реальными проблемами заняться!

— Реальными — это какими?

— Ну, к примеру, я задолбалась с матерью жить. Вот РЕАЛЬНАЯ проблема!

Спаситель понял, что ему удалось ухватить путеводную нить, и с тревогой взглянул на циферблат больших круглых часов, висящих напротив стола. У него осталось всего несколько минут на то, чтобы отыскать центр лабиринта.

— А твои родители давно развелись?

— Папа ушёл от мамы, когда мне было десять. — Она решительно вскинула руку, как бы заранее возражая. — Я на него не в обиде. Она его довела. Прямо со свету сживала.

— Сживала со свету?

— Ну да, мы с ним всё обсудили. — Марго опять преисполнилась высокомерия, гордясь доверием отца. — Вам когда-нибудь приходилось жить с депрессивной женщиной?

— Депрессивной? — удивился Сент-Ив.

Ни единого признака депрессии у мадам Дютийо он не заметил.

Его недоверие возмутило Марго, она принялась горячо доказывать, что её мать — редкая зануда и всех замучила постоянной подавленностью, тревожностью, мнительностью.

— Вечно за мной шпионит, шагу ступить не даёт. Пришла к подруге — отправляй эсэмэску, букву «д», то есть «добралась». Уходишь домой — шли «в».

— Кого? — растерялся Спаситель.

— Не кого, а что. «В» — «выхожу», значит.

— Большой беды не вижу, просто мама за тебя волнуется. Понимаю, иногда это бесит, но она желает тебе только добра.

— Желает добра? Ничего умней не придумали? Тоже мне, психолог дипломированный!

— Прости, — виновато кивнул Спаситель. — Постараюсь повысить свой уровень.

Кротость взрослого смутила Марго. К fair play[2] девочка не привыкла. Заговори она подобным образом с учительницей, та бы вкатила ей замечание в дневник.

— А с отцом вы дружите? — поинтересовался Спаситель.

— Еще бы, он же мой отец! — выкрикнула Марго задиристо, будто Сент-Ив пытался оспорить этот факт. — Я живу неделю у него, неделю у матери.

Месье Карре — Марго носила его фамилию — работал судебным приставом, и, по словам дочери, «бабла у него завались», он покупает ей фирменные шмотки, и только он один ее понимает. Жаль только, что жена у него тупая лохушка.

— Тупая лохушка, — повторил задумчиво Сент-Ив.

— Зато они родили мне классного полубрата.

— Родили классного полубрата.

— Ему три года, он зовет меня Маго. А вы всех передразниваете или только меня?

— Я не передразниваю. Я проверяю, верно ли понял.

— Фишечка! Величайшее достижение психологии? — съязвила Марго. — Ну что, теперь поговорим о моей матери? Так вот, она преподает французский в профтехучилище в Саране. На уроках ее никто не слушает, у них там предел мечтаний — устроиться продавщицей в «Пимки»[3]. И каждый вечер она нам заявляет, что ей пора менять профессию. Но самое страшное я приберегла напоследок: у меня еще есть родная сестра, ей одиннадцать, она начиталась манги и теперь считает себя би.

— Ты пришла ко мне с мамой. А отец знает, что с тобой происходит?

— Вы ведь ему не скажете, обещаете? Он ничего не знает. Ни-че-го-шень-ки! — Отчеканивая каждый слог, она яростно проводила указательным пальцем по левому запястью, будто хотела его отсечь. — Папе и так достается от младшей с ее бреднями и от мамы — у той вечно бабок нету. Хватит с него! Оставьте человека в покое! И ко мне не лезьте. Вы мне справку дадите? Или как?

— Я знаком с мадам Сандоз и непременно черкну ей пару строк, — ответил очень ласково Спаситель.

— И что вы ей черкнете?

— Что ты можешь ехать с классом в Рим, никаких препятствий я не вижу.

Казалось бы, разговор окончен, цель достигнута, но Марго явно не испытывала ни малейшего облегчения. Напряглась еще больше, даже вперед подалась от волнения.

— Однако еще пара встреч со мной или с другим психологом тебе, на мой взгляд, не повредит. Нужно же с кем-то обсудить РЕАЛЬНЫЕ проблемы.

Девочка едва слышно пробормотала: «Да». Потом спросила:

— Ну а ее мы когда позовем?

— Хочешь, чтобы я сходил за твоей мамой?

Вместо ответа Марго посмотрела психологу прямо в глаза и вдруг закатала рукав, выпростала левую руку из пуховика и свитера. Поморщилась, потому что ткань задела свежие порезы. Одна из ран открылась, выступили капли крови.

Спаситель скорей протянул девочке бумажный платок, не подавая виду, что ему больно видеть неровные полосы шрамов от запястья до самого локтя.

— Мать так психанула, что все ножи на кухне попрятала, даже тупые, — насмешливо процедила Марго, промокая кровь платком.

— И я бы попрятал на ее месте. Но у тебя есть свой, специальный?

— Да. Сначала полосовала руку циркулем. Еще в начальной школе, мне было лет десять. Наперегонки с подругой. Старались резать до крови и смешивали кровь… Теперь мы с ней кровные сестры.

При воспоминании о трогательных детских шалостях она улыбнулась.

— Вы дружите по-прежнему?

— Нет, она умерла.

Искреннее сочувствие Спасителя развеселило Марго.

— Купи-и-ились?! Нет, она просто переехала, мы теперь общаемся по скайпу. Недавно залила видос на YouTube: вырезает бритвенным лезвием на руке сердечко, кожу снимает на сантиметр, и видно точно, это ее рука; кровища хлещет, а она ею выводит «LOVE» по краю раковины. Под «Боль»[4], представляете? 50 000 просмотров! «Would you tell me I was wrong? Would you help me understand?»[5] — мечтательно пропела Марго вполголоса.

Взгляд застыл, сейчас девочка смотрела внутрь себя, и Спаситель догадался, что подобные сцены ее завораживают — правда, сама она никогда не решалась на такой подвиг, до подруги ей далеко.

— Слышали хоть раз? Конечно, это музыка не вашего поколения, но хоть имя Кристины Агилеры вам знакомо?

— Ты спросила: «Would you help me understand?» Отвечаю: «Да. Я помогу тебе понять». В этом смысл терапии. Мне кажется, тебе плохо, и уже довольно давно. Пора поделиться с кем-то, кто никому ни о чем не расскажет.

Марго открыла рот, будто хотела возразить или согласиться, но у нее задрожали губы, и она молча скрыла двойным рукавом запястье, обернутое бумажным платком. Спаситель выдержал паузу, затем отправился за мадам Дютийо — та с увлечением читала статью «Необычное сексуальное поведение обезьян бонобо» в журнале Национального географического общества.

Как только мама уселась на кушетку рядом с дочерью, психолог сообщил ей:

— Марго непременно поедет со школой в Рим. Но нам с ней необходимо многое обсудить. Жду ее в понедельник, в восемнадцать ноль-ноль, если не возражаете.

— Не имеет смысла вас больше беспокоить, раз вы напишете школьной медсестре!

— Мам! Ты что, врач? — подала голос Марго.

— Я не смогу ездить сюда каждый понедельник! — возмутилась мадам Дютийо. — У меня еще младшая дочь есть, Бландина. Она не любит долго оставаться одна, ей страшно.

— Марго может приходить и без вас, — терпеливо возразил Спаситель.

— Мы живем довольно далеко, — упорствовала мадам Дютийо.

— Мама, я доеду на автобусе без проблем! — прошипела девочка в крайнем раздражении.

— Сейчас на улицах небезопасно, сами знаете.

— Прекрати! «Боко Харам»[6] меня не украдет! — завопила Марго, ее терпение лопнуло. — Пришлю тебе «д» и «в», успокойся!

Мадам Дютийо испуганно покосилась на Сент-Ива: как тот воспринял неприличный скандал? Неуловимая усмешка скользнула по его губам, обведенным тонкой линией усов и бородкой, словно заключавшими улыбку в скобки. Спаситель решил, что взрывов больше не будет, пробормотал: «Отлично!», сел в свое кресло, подъехал к столу, достал из папки бланк осмотра и в наступившей тишине написал заключение.

Запечатал его в конверт и передал мадам Дютийо.

— Вот, пожалуйста, для мадам Сандоз.

— Сколько я вам должна?

— Сорок пять евро.

— Полагаю, страховка ваших услуг не покрывает?

— Вы правы, не покрывает.

Марго тяжело вздохнула, ей было стыдно за мать.

— Итак, оставляю для вас время. Следующий понедельник, восемнадцать часов, — сказал Сент-Ив на прощание, проводив их до выхода. — Обсудите всё между собой и сообщите мне о своем решении.

На пороге мадам Дютийо шепнула дочери: «В следующий понедельник ты едешь к отцу. Может, скажешь ему?» Марго в ответ недовольно фыркнула. Это было последним, что слышал психолог. Придут ли они опять? Неизвестно. Между тем состояние девочки хорошим не назовешь. Спаситель поднял руки и с хрустом потянулся. Как же он устал! Потом миновал коридор и вошел в дверь, отделявшую его профессиональную жизнь от личной.

В светлой уютной кухне, выходящей на веранду, за потемневшим от времени простым деревенским столом сидел маленький темнокожий мальчик. Он вытряхнул из школьного рюкзака все содержимое и делал уроки. Но если бы Спаситель не был так озабочен судьбой резавшей руки девочки, он бы заметил, что сын его возбужден, запыхался и нервно теребит карандаш.

— Трудишься? С твоей учительницей лениться не приходится. — Сент-Ив ласково погладил курчавую головенку. — Слушай, а что, если мы поужинаем хот-догами с кетчупом? Идет?

— Идет! — обрадовался Лазарь — А можно… Можно я немножко посижу за твоим компом? Мне нужно кое-что найти.

— Что найти?

— Кое-что. Про кожу.

Спаситель удивленно вскинул бровь. Про кожу?

— Ну да. Потому что Поль, мой друг… Ты же помнишь Поля? Он упал на перемене и все руки себе ободрал. Тогда учительница велела, чтобы мы все узнали о коже. Как она заживляется.

Спаситель не верил в совпадения, такова привычка психолога. Но как связаны между собой Марго, которая нарочно режет руки, и Поль, который упал случайно? Непонятно. Сент-Ив не знал, что и сказать.

— Так можно мне за твой комп? Можно? — не отставал Лазарь.

— Можно. Только разбирайся с ним сам. Ко мне придет еще кое-кто. Ненадолго. А потом сварганим хот-доги, договорились?

Он думал, что сына огорчит его отсутствие, но тот лишь рассеянно кивнул в ответ. Так что огорчился и тяжело вздохнул не мальчик, а, идя к двери, Сент-Ив.

— Папа, стой! — вдруг окликнул его Лазарь. — Что такое желтое, страшное-престрашное?

— Сынок, не знаю, мне пора, — взмолился Спаситель, нажимая на ручку.

— Цыпленок с автоматом!

Сент-Ив хохотнул, чтоб не обидеть сына.

— До скорого! Я мигом.

Три стремительных широких шага, и он уже в приемной.

— Мадам Пупар, добрый вечер! А что Габен? Он сегодня задерживается?

— Габен не захотел со мной идти. Вы же знаете, какой он упрямый! А если не в настроении…

Габен Пупар уже перешел учиться в лицей. Лечащий врач направил его к Сент-Иву потому, что, какие бы ни назначал препараты, не мог справиться с хронической бессонницей подростка. Спаситель общался с Габеном дважды, но пока не определил, в чем причина недомогания. К тому же мать постоянно переключала его внимание на себя. Вот и сегодня она словно приросла к стулу, обвила себя руками и, раскачиваясь, как кобра, пожирала психолога темными глазами с лихорадочным блеском.

— Что ж, проходите, пожалуйста, в кабинет, — пригласил Сент-Ив, стараясь не утратить ласковой и проникновенной интонации лирического певца.

Спаситель и сам не понял, как дал себя заговорить мадам Пупар, но, как только она уселась на кушетку, сразу полился нескончаемый пересказ фильма с Анджелиной Джоли. Диск ей недавно одолжила сестра; так вот, там показана ее собственная история, точь-в-точь! Это случилось три года назад, вы ведь помните, доктор Спаситель, я вам в прошлый раз говорила, как меня положили в лечебницу из-за депрессии?

Оглушенного потоком слов, окончательно запутавшегося в коллизиях и сюжетных поворотах «Подмены», Сент-Ива так и подмывало спросить: «Что такое желтое, страшное-престрашное?»

— Полицейские приводят домой сбежавшего мальчика, а она, я про Анджелину Джоли, то есть в фильме ее, конечно, зовут иначе, она видит, что это не ее сын! Похож. Очень. Но не он. Анджелина говорит об этом полицейским, а они ей не верят. Никто не верит, представляете?!

— Так-так, — буркнул в ответ Спаситель, мучительно припоминая, остался ли еще в холодильнике кетчуп.

— То же самое случилось со мной! — с пафосом заключила мадам Пупар, ломая руки. — Три года назад моя сестра присматривала за Габеном, пока я лечилась…

— От депрессии? — подсказал Сент-Ив.

— От вечной моей депрессии. Я месяц провела в санатории, а когда вернулась, сестра привезла мне сына, только это был не он. Похож как две капли воды. Но совсем другой мальчик.

Спасителя словно окатили ледяной водой: «Эй, просыпайся!»

— Вы хотите сказать, что, когда сестра привезла вам Габена, у вас возникло ощущение, что это не Габен?

— Естественно! Потому что ЭТО НЕ МОЙ СЫН! Его подменили.

— Как?!

— И по моей истории сняли фильм. Ума не приложу, как они узнали?

Все ясно. У мадам Пупар обострение. Крыша едет. Придется вызывать скорую психиатрическую из Флёри… Бедный Лазарь не дождется своего хот-дога…

В этот понедельник первой пациенткой Сент-Ива была молодая женщина с анорексией. Элиана, так ее звали, обратилась к психологу вовсе не из-за пищевого расстройства, о котором она, кажется, совсем не думала. Ее волновало, что у них с мужем нет детей. Вот уже три года, как они поженились, оба не были бесплодными, а забеременеть она никак не могла. Она чуть ли не гордилась тем, что уже пять психологов ничем не смогли ей помочь, и Спаситель по ее взгляду понял, что сразу же ее разочаровал. Она искала не психолога, а фею, которая подарит ей ребенка.

— Вы ведь африканец? — спросила она с порога, и в ее голосе трепетала надежда.

— Француз, — ответил ей Спаситель. И чуть не рявкнул следом: «Не африканец и не колдун!»

Когда Сент-Ив закрыл за ней дверь, он подумал: что это я так распсиховался? Какая может быть от меня помощь?

Он распахнул окно в кабинете, встал и начал глубоко дышать.

Спаситель заглянул в еженедельник.

Еженедельник сообщил, что во второй половине дня он увидит у себя мадам Дютийо. Однако психолог не сомневался: дама не появится. И что же? Ровно в шесть она сидела в приемной — в нарядном платье с большим вырезом и массивными серьгами-треугольниками в ушах, похоже, собственного изготовления. Можно подумать, мадам Дютийо собралась на любовное свидание, а не на консультацию к психологу. Впрочем, скорее всего, у нее были свои планы на дальнейший вечер. Пройдя мимо нее, Спаситель попал в облако духов. Он вспомнил, что говорила ему Марго о матери: скандалистка-тиранка, зануда и сама вечно ноет. Невольно представив себя на месте Марго, он уселся на стул и произнес не слишком доброжелательно:

— Ну и?

— Вы уступаете мне место психолога? — поинтересовалась мадам Дютийо.

— Ваша дочь знает, что вы пришли ко мне?

— Вы решили стать ее адвокатом?

Сент-Ив спохватился, что разговор начался не так, как следовало, и пересел со стула в кресло.

— Прошу прощенья, — извинился он. — Полагаю, я бессознательно выразил свое нежелание видеть вас своей пациенткой.

— Могу узнать почему?

— Я огорчен, что Марго прервала лечение.

— Она нуждается в помощи больше, чем я?

— Чтобы прочувствовать ситуацию, мне нужно время.

— Не стоит все усложнять. Вы же психолог! Представляю, в каком виде изобразила меня моя дочь!

— …

— Ну да, конечно! Вы же могила! — Мадам Дютийо усмехнулась. — Вот если бы к вам на консультацию пришел мой бывший муж — хотя он не придет, он уверен: к психологам ходят одни психи, а он нормальный. Все психи, кроме него.

— Так что было бы, приди ко мне на консультацию месье Карре? — Сент-Ив не дал пациентке уйти от темы.

— Он бы вам рассказал, кто я есть на самом деле. Женщина, которая так себя ненавидит, что вообще не способна никого любить. У меня нескончаемая депрессия, но я не желаю в ней признаваться. И поэтому однажды вечером он сообщил мне: «Я переезжаю, ты опасна, я нашел для себя убежище». Но забыл добавить, что в убежище он будет жить с молоденькой девчонкой, наверняка посговорчивее меня. Мной-то больше не поманипулируешь! Я его раскусила!

— Раскусили?

— Он патологический нарцисс.

Лицо Спасителя не выразило ни малейшего сочувствия, и мадам Дютийо поспешила добавить:

— Вы знаете, что это такое?

— Патологический нарцисс? Знаю. Из телевизора.

Она впилась в него глазами.

— Вы что, мне не верите?

— Сейчас в большой моде патологические нарциссы и гиперактивные дети. И еще у нас эпидемия депрессии.

— И что же? Гиперактивный ребенок — это моя младшая дочь. А депрессия — у меня.

— Вам не кажется, что вы пренебрегли своим призванием? Судя по всему, вы прирожденный психолог.

Спаситель остановил себя: что происходит? С чего ему вздумалось воевать с пациенткой? Она ему неприятна? Или наоборот? Слишком нравится?

— Мадам Дютийо, скажите мне, пожалуйста, почему вы решили прийти ко мне на консультацию.

Мадам Дютийо долго молчала, и Спаситель ее не торопил.

— Я боюсь, — наконец призналась она.

— Боитесь? Чего?

Мадам Дютийо боялась своего бывшего мужа, вернее, боялась вреда, который он может причинить дочерям. Не столько Бландине — она строптивая, может за себя постоять. Отец беспрестанно делал ей замечания, язвил насмешками, но все мимо. Ее не достанешь. А вот Марго он поработил. Ей нужна папочкина любовь, она ее добивается. И все кончится тем, что он сломает девочку.

Спаситель слушал ее молча. Уж кому-кому, а ему было хорошо известно, что супруги, расставшись не по-доброму, превращают своих детей в метательные снаряды.

— Вам бы хотелось, чтобы Марго смотрела на отца вашими глазами?

Мадам Дютийо передернула плечами.

— В первую очередь я хотела бы, чтобы она перестала верить его россказням обо мне. О моей якобы депрессивности, тирании и уж не знаю каких еще ужасах. Бландина мне пересказывает всё, что он говорит, но она ему не верит. Она возмущается. Считает отца вруном.

«И еще кошмарным типом», — вспомнил Сент-Ив. Дочери выбрали каждая свой лагерь. Бландина — материнский. Марго…

— Как вы думаете, почему Марго режет себе руки? — внезапно спросила мадам Дютийо.

— Именно в этом я и хотел бы разобраться вместе с ней.

Мадам Дютийо горько усмехнулась. Неужели она так ничего и не вытянет из этого тупого психолога?

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я надеялась, вы поймете.

— Пойму — что?

— Что этот человек опасен.

— Вы говорите об отце своих детей?

Она сердито покосилась на него и на секунду стала похожа на свою старшую дочь.

— Вы считаете, у меня паранойя?

— Мадам Дютийо, не стоит увлекаться ярлыками. Ваши дочери мечутся между отцом и матерью, и каждая по-своему страдает.

— Я знаю! — воскликнула она, театрально вздымая руки к потолку, и на этот раз стала похожа на младшую дочь.

Спаситель невольно улыбнулся.

— Вы что, смеетесь надо мной?

— Обе ваши дочери похожи на вас, мадам Дютийо! У них нет депрессии, паранойи и тиранических наклонностей. Они с характером, они личности.

Спаситель сказал это, не задумываясь, говорит он правду или нет. Он хотел помочь этой женщине, хоть как-то ее успокоить. И она ему улыбнулась, возможно, польщенная его мнением о себе или, возможно, обрадовавшись тому, что дочки похожи на нее. С порога она обернулась и пообещала уговорить Марго продолжить сеансы терапии.

В ответ Спаситель пожелал ей приятного вечера.

— Что вы имеете в виду?

— Извините, не понял?

— Вы пожелали мне «хорошего вечера» так, словно сказали: «Развлекайтесь от души!» Но я просто иду домой и буду готовить ужин своим девочкам.

— Теплого семейного вечера, — пожелал Спаситель, отметив, что мадам Дютийо, выходит, нарядилась в платье секси исключительно для него.

Он вернулся к себе в кабинет и увидел, что сквозняк снова сдвинул портьеру. Посетовав на дверь, которая то и дело открывается, он энергично повернул ручку, до смерти напугав своего сына, притаившегося в коридоре. И тут послышался стук бронзового молотка. Спаситель очень удивился: сегодня он больше не ждал пациентов.

— Марго? Но ты же…

— Знаю, я не пришла на консультацию, — прервала его девочка. — А мама приходила?

— Входи, не стесняйся.

— Я на минутку, — сказала она и все-таки вошла. — Я знаю, мать приходила и наговорила гадостей о папе.

Спаситель сделал приглашающий жест, показав на кабинет. Марго отрицательно покачала головой.

— Я вернусь сюда только с папой, — объявила она с вызовом.

— Отлично. В следующий понедельник в шесть. Идет?

Спаситель догадывался, что Марго не решилась сообщить отцу о том, что посещает психолога, и тем более, что режет себе руки.

— Может быть, лучше в семь, — неуверенно предложила Марго. — Папа поздно кончает работу.

Спаситель подытожил:

— Понедельник. Девятнадцать часов, месье Карре…

— И я, — торопливо прибавила Марго.

И тут же убежала.

Открывая еженедельник, доктор Сент-Ив вспомнил поговорку: «Понедельник — день тяжелый». В понедельник случается больше всего самоубийств.

Но он ждал с любопытством вечера этого понедельника. Вечером ему предстояло знакомство с месье Карре. Марго поговорила с отцом. Интересно, она придет с ним вместе? Он не мог этого выяснить у самого месье Карре, так как судебный исполнитель поручил подтвердить свой визит по телефону секретарше.

Месье Карре появился в 19 часов 10 минут.

— Я немного опоздал, извините, — сказал он, входя. — Не имел возможности освободиться.

Он держал себя как начальник, но не вышел ростом и, чтобы не смотреть на доктора снизу вверх, поспешил сесть.

— Прошу прощенья, но это мое кресло, — сказал ему Сент-Ив.

Месье Карре инстинктивно занял главное место в кабинете.

— Ах, это ВАШЕ кресло? Тысяча извинений!

Извинение месье Карре было скорее издевкой, чем вежливостью.

Еще следуя за своим посетителем от входной двери до кабинета, Спаситель сделал кое-какие наблюдения: темный костюм хорошего качества, неброский галстук, тонкие черты, лицо решительное, густые волосы коротко подстрижены, на висках легкая седина. Отсутствие эмоций прикрывает вежливой дежурной улыбкой. Красивый мужчина. Может показаться очень приятным и очень неприятным.

Спаситель и месье Карре молча смотрели друг на друга. Похоже, месье Карре выжидал, считая, что, заговорив первым, ослабит свою позицию. У Сент-Ива никогда не было вкуса к игре во власть, и он начал разговор:

— Марго к нам присоединится?

— Не вижу в этом необходимости.

— Она лечится у меня. Она вам говорила?

— Из-за этой омерзительной истории? Из-за рук?

— Омерзительной?

— Я решил положить этому конец. Специально приехал, чтобы вам это сказать.

Месье Карре говорил уверенно, не поднимая голоса, рисуясь своей значительностью.

— И как вы собираетесь это сделать?

— Ограничу мать Марго в родительских правах. Я лично знаком с судьей по семейным делам и в самое ближайшее время подам иск. Вы, думаю, успели убедиться, что мать Марго педагогически несостоятельна.

— Вы считаете, что за самоповреждение Марго ответственна мадам Дютийо? — спросил Спаситель совершенно нейтральным тоном.

— А кто же еще? — удивился месье Карре. — Марго должна была вам сказать, что это вина ее матери.

— Она так не сказала.

— Вообще-то для психолога…

Месье Карре обвел взглядом кабинет, словно пытался понять: куда это он попал? Брови у него изумленно взлетели, когда он заметил клетку с Гюставией и ее детками.

— По сути, месье Сент-Ив, вы не доктор…

— Доктор психологии.

— Может быть. Но не врач. У вас нет права считаться врачом и лечить.

— Пациентов ко мне направляют врачи-терапевты.

— Не стоит заговаривать мне зубы. Мои дочери называют вас «доктор Сент-Ив». Похоже, вы занимаетесь незаконной медицинской практикой.

Месье Карре дорого бы дал за такое же хладнокровие, как у сидящего напротив него Сент-Ива, — самого его душил гнев. Он чувствовал себя униженным из-за того, что он и его дети вынуждены иметь дело с психологом.

— И речи быть не может, чтобы моя дочь подвергалась вашей псевдотерапии. Если она еще раз у вас появится, я начну против вас судебный процесс.

— Матери — иск. Против психолога — процесс. Вы уверены, что именно так облегчают страдания?

— Какие страдания?

— Я думал, вы пришли поговорить о Марго.

— Марго прекрасно себя чувствует.

— Тогда почему школьная медсестра потребовала, чтобы она обратилась к психологу?

— Никто не имеет права чего-то требовать от моих детей!

— Вы начнете процесс против мадам Сандоз?

— Кто это?

— Школьная медсестра, которую встревожило состояние Марго.

— У Марго блестящие успехи, она замечательно играет на виолончели, замечательно ездит на лошади, ее балл за последний триместр восемнадцать и семь десятых, она получила благодарность от классного совета! Все родители хотели бы иметь дочь в таком состоянии.

— Она вам показывала шрамы?

— Подростковые глупости… Но… Могут внушить беспокойство, — снизошел до уступки месье Карре. — Именно поэтому я хочу немедленно вмешаться и избавить ее от пагубного влияния матери.

— Другого объяснения нервности Марго у вас нет?

— Хотите угостить меня хорошенькой порцией фрейдизма? — натужно улыбнулся месье Карре.

— Вы плохо говорите о ее матери, Марго это может ранить. Дети не обязаны делать выбор, если родители развелись.

— Вот и видно, какой вы психолог! Вы даже не способны заметить психические отклонения! Вы же видели мою бывшую жену?

— Я дважды с ней разговаривал.

— И не поняли, что она манипуляторша? Да, она производит впечатление, да, у нее эффектная внешность, она может быть привлекательной! — Месье Карре несколькими мазками набросал свой собственный портрет. — Ну, ничего, очень скоро эта женщина больше не сможет никому вредить, я положу ее козням конец, — объявил он, уже чувствуя себя многострадальным, но мужественным отцом.

— Вы говорите только о Марго. А Бландина?

— Бландина целиком и полностью во власти матери. Я ничего не могу для нее сделать. Вы знаете, как она учится?

— Не отлично?

— Отвратительно. Она бросила музыкальную школу и занялась полным кретинизмом: играет в куклы! Разумеется, с благословения мамочки!

Бландина не поддавалась влиянию отца, а значит, не представляла для него никакого интереса. Он решил вообще не заниматься ею. Зато вцепился в «успешную» Марго, и Сент-Ив не видел возможности помешать ему и дальше травмировать девочку.

— Допускаю, что я не устраиваю вас как психолог для вашей дочери. Но вы должны найти терапевта, который поможет ей справиться с тягой к саморазрушению.

— «Тяга к саморазрушению»! Какие громкие слова! Для двух жалких царапин перочинным ножиком!

Сент-Ив повторил свой вопрос:

— Марго показывала вам шрамы?

Месье Карре поднялся, не удостоив его ответом. Надевая пальто, он процедил:

— Я здесь не в качестве пациента. Единственная моя цель — сообщить вам, что я запрещаю вам сеансы с Марго. Я знаю, за ваши жалкие консультации вы берете по сорок пять евро. Простите, но я не намерен вам платить.

— Придется прислать к вам пристава, — пошутил на прощанье Спаситель.

Месье Карре ответил ему злобным взглядом, вложив в него всю ненависть, которая жгла ему сердце.

После его ухода Сент-Ив постоял несколько минут в нерешительности, потом подошел к телефону и поднял трубку.

— Мадам Дютийо? Спаситель Сент-Ив.

Никогда ни один разговор не выходил за порог кабинета психолога. Но месье Карре подчеркнул, что он ни в коем случае не пациент. Поэтому Спаситель счел себя вправе сообщить матери Марго о том, что он только что услышал от месье Карре.

— У меня… отнять мою дочь? — заикаясь, переспросила мадам Дютийо.

— Он не сможет этого сделать, — успокоил ее Спаситель. — Но позаботьтесь уже сейчас о хорошем адвокате. Я готов написать заключение о психологических трудностях, которые переживает Марго, и о той помощи, которую вы ей оказываете. Будьте сейчас с ней рядом, даже если она проявит к вам враждебность. Она в растерянности, она хочет понять, на чьей стороне правда.

— Но вы-то поняли, на чьей она стороне, — умоляюще проговорила мадам Дютийо. — Он опасен. Теперь вы со мной согласны?

Сент-Ив ушел от прямого ответа.

— Нужно защитить Марго. Не оставляйте ее. Будьте с ней ласковы, даже если она вам будет грубить.

— Спасибо вам, доктор.

Сент-Ив открыл рот, чтобы напомнить о разнице между доктором-медиком и доктором психологии, но ограничился пожеланием успеха. Пусть пациенты называют его, как им нравится, хоть доктором, хоть кем угодно.

Лазарь оказался не в курсе последних событий в истории Марго Карре — в это время Габен приобщал его к игре «World of Warcraft». Когда Спаситель с клеткой Гюставии вошел на кухню, мальчишки сидели плечом к плечу, уткнувшись в экран ноутбука Габена.

— А как насчет уроков на завтра? — ворчливо осведомился Спаситель.

— Мы всё сделали.

— Четырежды восемь?

— Тридцать шесть, — тут же подсказал Габен.

— Тридцать шесть, — повторил Лазарь.

Спаситель прикрыл глаза. Как же он устал.

А через несколько улиц от дома Лазаря точно так же сидели рядышком Поль и Алиса, и тоже перед экраном компьютера. У них была «папина неделя». Дружеское их согласие, не слишком обычное и привычное, объяснялось, скорее всего, тем, что Алиса наконец получила желанную серебристую сумку «Ванесса Бруно», временно успокоилась по части обновок и почувствовала, что вполне довольна.

— Вот какую клетку мы купим, — сказал Поль, кликнув на фотографию.

Они изучали сайт, поставлявший Сент-Иву главные сведения по части хомяководства.

— Ты не раздумал? Хочешь назвать его Чудиком?

— Тебе что, не нравится?

— Да нет, всё лучше, чем Ахилл!

Алиса специально повысила голос, зная, что Пэмпренель на кухне и непременно ее услышит. Поль согнулся пополам от хохота.

— Мама тебе сказала, когда пойдет за хомяком?

Поль помотал головой, и Алиса взялась за айфон.

— Сейчас я ее спрошу.

На самом деле Алиса хотела знать, чем занята мама в их отсутствие. Поведение матери в последнюю неделю очень ее насторожило: неестественный смех во время телефонного разговора, мурлыканье под нос «I’m singing in the rain»[21]. Можно подумать, жизнь подарила ей чудесный подарок.

Алиса звонила по домашнему.

— Не берет трубку.

— Пошла куда-нибудь, — отмахнулся от сестры Поль.

— Куда пошла?! — рассердилась сестра так, словно младший брат сморозил невероятную глупость. — Магазины давно закрыты.

— В кино.

— Еще чего не хватало! Что она там забыла, в этом твоем кино!

Сестра так на него наехала, что Поль не решился сказать: обычно в кино люди смотрят фильмы.

— Я позвоню ей на мобильный, — решила Алиса.

— Это когда что-то очень срочное, — напомнил ей Поль.

В «папину неделю» им было велено не беспокоить лишний раз маму, и наоборот.

— ЭТО СРОЧНО! — твердо заявила Алиса. — Алло! Мама? Ты где?

— Как где? — прошептал голос, идущий как будто с края света. — Дома.

— Нет. Я тебе только что звонила на домашний, и мне ответил автоответчик.

— Я была в ванной, — тем же шепотом ответила Луиза. — Что у тебя случилось?

— Я по поводу хомячка.

— Нет, не сейчас. Ты же знаешь, мы договорились. Обсудим детали в понедельник.

Луиза говорила все так же тихо. Если бы она была дома одна, она бы рассердилась и повысила голос. Алиса к тому же слышала еще какой-то посторонний шум. Луиза отключилась. Алиса была вне себя. Ей хотелось заорать, заплакать, расколотить свой айфон… При этом она понимала, что, собственно, психовать особенно не из-за чего. Но отец ее предал, и она сделает все возможное, чтобы помешать матери сделать то же самое. Алиса повернулась к Полю и ни с того ни с сего спросила:

— А ты видел отца Лазаря?

— Видел. Я же был у него в гостях. Я и нового хомячка их тоже видел.

— И какой он?

— Шерстка золотистая и…

— Да не хомяк! Отец Лазаря — он какой?

— Прикольный.

Алиса закусила губу.

— Я тебя спрашиваю какой. Урод? Красавец? Высокий? Коротышка? Старый? Молодой?

— Очень высокий, — сказал Поль, показывая рукой, мол, чуть ли не до потолка.

— Великан?

— Ну-у, почти.

Алиса замолчала, набираясь решимости задать вопрос, который вряд ли был политкорректным.

— Очень черный?

— Да.

— Такой же, как твой друг?

— Чернее.

Черный великан! Алиса увидела свою мать в объятиях игрока НБА…[22]

Как легко стало бы у нее на сердце, если бы она знала, что Луиза устроила у себя девичник, выпила немного вина за ужином и сидит со своими подружками, Валентиной и Тани.

Случайность или знамение времени? Спаситель в этот вторник получил по почте два письма от бывших пациенток. Они сообщали о рождении детишек. У одной родилась девочка, и ее назвали мужским именем Жиль, у другой — мальчик, и его назвали Селест, именем, которое всегда было женским.

Когда в пять часов Сент-Ив открыл дверь, он ожидал увидеть Эллу Кюипенс, а увидел мальчика-подростка, уткнувшего нос в книгу. Через секунду он узнал Эллу — она оторвалась от книги и посмотрела на него.

— Ты… постриглась?

Вместо каштанового каре на голове у нее темнел короткий ежик.

— Вам не нравится? — спросила она и улыбнулась, можно даже сказать, кокетливо.

— Юному рыцарю очень к лицу.

Элла рассмеялась, но, как только уселась напротив Сент-Ива, стала очень серьезной.

— Только вам я открою тайну. Я начала писать свою историю.

— Историю?

— Да, историю рыцаря Эллиота. Я хочу стать писателем. Прогуливать школу больше не буду. Учительница латыни тоже сказала, что стрижка мне идет.

Несвязные фразы Эллы были связаны внутренней нитью. Девочка знала, куда они ведут. Если не она сама, то ее подсознание уж точно.

— Мне не нравится мое имя. Когда я стану писателем, возьму другое.

— Эллиот Кюипенс? — тихо подсказал Сент-Ив.

— Да.

Спаситель вспомнил статью из «Монда» о транссексуалах. Возможно, в Голландии, где сейчас это модно, врач предложил бы Элле попить гормоны, чтобы затормозить половое созревание, пока она не выберет себе пол.

— В девятнадцатом веке жила-была одна девушка, — начал Спаситель, как будто рассказывал сказку, — звали ее Аврора Дюпен. Она решила стать писателем, одевалась в мужские костюмы, курила трубку и издавала книги под псевдонимом Жорж Санд.

— Правда?

— Подростком на Мартинике я прочитал три ее романа, и они стали моими любимыми: «Чертово болото», «Маленькая Фадетта» и «Франсуа-найденыш». Друзья считали, что у меня девчоночий вкус.

Сент-Ив и Элла обменялись понимающими взглядами.

— Вы мне напишете названия этих романов?

Спаситель поднялся со своего кресла и подошел к этажерке с книгами. Достал одну и протянул Элле:

— «Франсуа-найденыш».

— Я прочитаю и верну.

— Не надо, это подарок.

Элла крепко прижала к себе книгу, и Спаситель, невольно вспомнив историю найденыша и их прошлый сеанс, спросил:

— Ты ходила на могилу братика?

Она покачала головой:

— Знаете, эти взрослые всегда обещают…

— Но не исполняют? Ты слишком сурова к взрослым, Элла. Оставь им шанс. Они тоже могут меняться.

— Когда стану взрослым, постараюсь быть как вы.

— Взрослым?

— То есть взрослой…

— Элла-Эллиот, — проговорил Спаситель.

У него на глазах раскрывалась новая личность, и он не мог остаться равнодушным.

— Думаю, мои родители скоро разведутся, — сообщила она небрежным тоном.

— Они сказали тебе?

— Нет. Они вообще больше не разговаривают. Друг с другом, я имею в виду.

— Они в ссоре, и ты считаешь себя виноватой?

Сент-Ив не ошибся. Элла считала, что родители поссорились из-за нее, из-за разговора на последнем сеансе. Спаситель попытался ее разубедить.

— Твои родители высказали друг другу то, о чем до сих пор молчали. Ты совершенно ни при чем. Это их взрослые дела, им их и решать.

— Лично я вижу, что взрослые никогда ничего не решают. Мама с папой дуются друг на друга, как малые дети.

Спаситель не мог удержаться от улыбки.

— Иногда мне кажется, что я слишком быстро расту, — прибавила Элла. — Как Алиса от волшебного пирожка.

— Ты пустился в путь, рыцарь. Тебя уже никто не остановит.

— Это терапия так подействовала?

Спаситель постеснялся приписать себе эту заслугу целиком и полностью.

— Возможно, не обошлось и без терапии. Но главное, чтобы сам человек всерьез захотел развиваться.

Элла взглянула на книгу и тихонько прошептала: «Эллиот Кюипенс». Она словно видела свое имя на обложке.

«Небольшая доза мании величия девочке на пользу», — решил Сент-Ив, пока Элла купалась в лучах будущей славы.

— Папа считает, что лечение обходится слишком дорого, — сказала Элла, вернувшись на землю. — Но я не хочу его бросать.

Она посмотрела на Спасителя.

— Я ответила, что буду платить из своих денег. У меня есть на молодежном вкладе. Я попрошу банк перевести их на карточку. Но там есть срок, это сразу не делается. Так что сегодня я заплачу из подаренных на день рождения. Мне бабушка пятьдесят евро дала.

— Ты меня изумляешь, Элла! Тебе удается держать в равновесии воображаемый мир и мир реальный!

Но Элле все-таки было всего двенадцать, и она простодушно спросила, важный ли предмет для писателя латынь.

— Думаю, что важнее математики. Хочешь, обсуди это со своей латинисткой. Судя по всему, она к тебе хорошо относится.

— Не все так просто.

— Что не просто? Жизнь?

— Люди.

— А тебе не кажется, что сложная ты сама, Элла-Эллиот?

— Кажется, но вы же будете мне помогать?

— Буду, пока тебе будет нужна моя помощь.

— Мне хотелось бы, чтобы всю жизнь. — Элла вздохнула и прижала к себе покрепче книжку. — Мне тут так хорошо. Я тут чувствую, что я — это я.

Ну, а мадам Дюмейе стало гораздо лучше, после того как врач прописал ей легкое снотворное с успокаивающим эффектом, чтобы «продержаться до февральских каникул».

— Выше головы не прыгнешь. Что это значит, кто скажет? Ты, Ноам?

— Да. Я вчера смотрел по телевизору. «Миссия невыполнима» называется.

— Ляжешь раньше спать вечером — не скажешь глупость утром. — Учительница усадила Ноама на место. — У кого еще есть идеи? Ни у кого? Тогда вы напишете мне эту фразу тысячу раз в своих рабочих тетрадях.

Класс зашумел: «Тысячу раз! Нет! Мы не сможем! Это невозможно!»

— Невозможно! В этом и есть смысл этого выражения, — со смехом сказала учительница. (Да здравствуют успокоительные!) — И от нас не требуется невозможное, мы должны делать как можно лучше то, что можем. Вы можете списать это выражение в ваши тетради без ошибок?

— Да-а! — единодушно завопил счастливый класс.

Луиза ждала в школьном дворе сына и мечтала: вот сейчас Спаситель тоже придет за Лазарем, заметит ее и подойдет, держа руки в карманах. Такая милая непринужденность!

— Привет!

Луиза мгновенно слетела с облаков. С ней поздоровался Патрик, отец Осеанны.

— Я думал, сейчас не твоя неделя. — После ужина в ресторане он считал, что они перешли на «ты».

Луизе пришлось ему улыбнуться и объяснить: да, эту неделю детьми занимается отец, но Поль позабыл дома флейту. Пришлось еще добавить: да, у Поля уроки флейты по средам во второй половине дня. Луизе вовсе не хотелось все это объяснять, а хотелось сказать коротко и ясно: «Отвяжись!» Зато Патрик не сомневался: его внимание лестно для каждой женщины. Он продолжал обхаживать Луизу, а она твердила про себя, как мантру: «Отвяжись! Отвяжись!» Ей совсем не хотелось, чтобы Поль увидел ее рядом с каким-то мужчиной.

— У меня два билета на «Антигону» Ануйя в театр Сен-Венсан в субботу. Что скажешь? — сказал он, не сомневаясь, что Луиза будет в восторге.

— В субботу? — переспросила она, задумавшись и словно перелистывая свой еженедельник, трещавший от встреч и свиданий. — Нет, к сожалению, не могу.

— Тогда встретимся в воскресенье, во второй половине дня. Я заеду за тобой около часа.

Луиза казалась Патрику мягкой, готовой уступить, стоило только поднажать.

Луиза услышала, что звенит звонок; сейчас двери школы откроются, выбежит ее сын и увидит ее рядом с этим человеком…

— Я не свободна, — сказала она резко, едва сдерживая гнев. — Я встречаюсь с одним человеком.

— Ты с кем-то встречаешься? — недоверчиво переспросил Патрик. — Но в ресторане ты мне сказала, что снова живешь одна.

— Все не так просто, — отозвалась Луиза, чувствуя отчаяние. — В любом случае, я вовсе не одна.

Она заметила сына на ступеньках и ринулась к нему, крича как сумасшедшая:

— Поль! Поль! Вот твоя флейта!

Она ушла вместе с Полем и Лазарем, чувствуя на себе недоумевающий взгляд Патрика.

— У папы все хорошо, — сообщил Лазарь.

— Вот как? — удивилась Луиза, получив ответ раньше вопроса. — Я рада.

Мальчуганы ушли вперед и шагали рядышком.

— Мне нравится твоя мама, — сказал Лазарь.

— А мне нравится твой отец.

Поль обернулся и сказал Луизе:

— Мама! Ты бы поторопилась. Пора уже сходить и выбрать Чудика!

Хотя, наверное, даже Спасителю было бы сейчас трудно определить, кому стать Чудиком среди младенцев мадам Гюставии, этих розовых слизнячков с грязноватыми полосками будущей шерсти. Лазарь осмотрел всех с видом знатока и выбрал самого большого: наверняка мальчик!

— Этого оставь для Поля, — распорядился он.

Спаситель с трудом удержался, чтобы не поставить крестик фломастером на спине избранника.

— Договорились, — кивнул он.

Это был четверг, и Сент-Ив ждал к шести часам семейство Оганёр. Без Милены. Ее из состава семейства вычеркнули. В шесть часов пять минут перед Сент-Ивом появились Марион, ее мать и отец.

— Люсиль не придет, — предупредила Александра. — А у Элоди отит.

— А Шарлотта? — поинтересовался Спаситель.

— Шарли осталась с малышкой.

— Шарли, Алекс, — вздохнула Марион. — А мне куда с моим именем? И сплю я с мальчиком, что теперь не в моде.

— Ты спишь с… — вспыхнула мать.

Она повернулась к Николя.

— И ты об этом знаешь?

— Она принимает таблетки.

— Значит, знаешь.

— Да всем на свете наплевать, что я делаю, — пробурчала Марион.

— Зачем ты так говоришь? Я четырнадцать лет занималась тобой, — напомнила ей мать.

— Тринадцать.

— И что? Я не имею права немного пожить для себя?

Александра посмотрела на Сент-Ива, приглашая его в судьи.

— Мне было семнадцать, когда я забеременела Люсиль, и я была уверена, что влюблена… вот в этого!

— В этого? — ошарашенно повторил Николя.

— Пятнадцать лет я жила в каком-то безумии, недосыпала ночей из-за детей, вставала в шесть утра, бежала в ясли, потом на работу, потом в магазин, а этот…

Александра изобразила мужа:

— «Что у нас на обед? Почему она плачет? В конце концов, ты научишься заниматься детьми или нет?» Я пятнадцать лет прожила с роботом, который интересовался только машинами, вколачивал в них всю свою зарплату. Вечером пиво с футболом, а я за стиркой и уборкой. И у него сомнений не было, что я счастлива!

Увидев обиженное лицо Марион, мать обрушилась на нее.

— А мои доченьки? Ни разу спасибо не сказали! Я только и слышала: «Почему шорты не постирала? У нас что, опять рыба?..» Где они, там бедлам. А почему? Да потому, что они гадят под себя!

— Что-что?

— Иначе не скажешь! Одежка, ключи, прокладки, пустые коробки от дисков — все валяется под ногами. В постелях крошки, сопливые платки, банки от колы, фантики от конфет. Трусы до корзины с грязным бельем донести невозможно? Унитаз после себя почистить? А я вам кто? Уборщица? Нет, не уборщица, я швабра, пылесос, мусорная корзина!

У Алекс текли слезы, размазалась тушь, помада. Сент-Ив протянул ей коробку с бумажными платками, она вытерла глаза и высморкалась.

— Вам лучше? — спросил он дружески.

— Не знаю.

— Бронхи точно прочистились.

— Это да, — согласилась она и даже слегка улыбнулась.

Спаситель вопросительно посмотрел на Николя.

— Что? — недовольно спросил тот.

— Вы удивлены словами Александры?

— До крайности.

— Вы никогда не замечали ее раздражения… или усталости?

— Ну-у, — вяло отозвался он. — Иногда она срывалась…

— Да, и моим «срывам» всегда находилось чудное объяснение: «У нее начались месячные!»

Все притихли, сидели молча. «Закончился первый раунд», — отметил про себя Сент-Ив.

— Значит, ты ушла с Шарлоттой, потому что мы не убирались у себя в комнатах? — напала на мать Марион.

— Это моя личная жизнь, отвечать тебе я не собираюсь.

— А жаль. Вопрос по существу. — Спаситель сделал вид, что огорчился.

Алекс взглянула на него с подозрением: интересно, в каком он лагере?

— Когда родители расходятся, дети часто думают, что причина в них, — пояснил свою мысль Сент-Ив.

Алекс застыла, глядя в пустоту, словно пыталась понять, стоит ли ей говорить.

— Мне часто хотелось уйти от Николя, но я думать не думала, что уйду вот так. Мне всегда больше нравились мужчины, чем женщины. Женщин я считала ревнивыми сплетницами. Шарли говорит, что нам внушают сексистские идеи, восстанавливают нас друг против друга, а мы, женщины, наоборот, должны быть заодно… Шарли пришла к нам в салон делать чистку лица. У нее пирсинг, работать нужно было осторожно. Я стала спрашивать: зачем пирсинг, зачем татуировка? Оказалось, творческая натура. Пишет стихи. Она мне их читала…

Александра спохватилась, что погружается в воспоминания о том, как она влюбилась, и замолчала.

— Ты не вернешься? Никогда не будешь жить с нами? — спросил Николя разбитым голосом.

Это был даже не вопрос — утверждение. Алекс промолчала.

— Хотя бы одной из нас повезло. Элоди всем рассказывает, что у нее две мамы и как это здорово. А мы сгораем от стыда.

— Тебе за меня стыдно?

Спаситель наблюдал за Николя. Он сидел сгорбившись, уставив глаза в пол. Чувствовал себя окончательно раздавленным.

Марион, у которой легко, как у любого подростка, менялось настроение, перескочила на другую тему. Она спросила Сент-Ива, правда ли, что Элоди получит от него хомяка.

— И где он будет жить? — Марион посмотрела на мать. — У нас дома или у вас?

— Оба дома твои, — отозвалась Алекс.

— Ну уж нет! Не все так просто! — возмутился Николя. — Ты бросила свой дом! Другого дома у девочек нет и не будет! Они выросли в нашем доме! Я расстался с Миленой, чтобы не огорчать наших старших! Я делаю все, чтобы дочкам дома было хорошо! Может, я оказался негодным мужем, но хорошим отцом я был всегда.

Молчание. «Второй раунд», — отметил про себя Сент-Ив.

В коридоре Лазарь осторожно встал и отправился в кухню. Приключения в «Мире военного ремесла» показались ему внезапно интереснее малопонятного мира взрослых.

Через четверть часа Спаситель проводил Марион и ее родителей до входной двери, закрыл ее за ними и, прислонившись к ней спиной, шумно выдохнул. Прикрыл глаза и глубоко задумался. Что произошло во время этого сеанса? Оганёры сдвинулись с мертвой точки? Довольны, что свели счеты? Он слегка улыбнулся: ну и профессия!

Сент-Ив вернулся к себе в кабинет. Чтобы немного отвлечься, он наклонился над клеткой с мадам Гюставией. И сразу нахмурился: из четырех оставшихся хомячков один не шевелился.

— Того и гляди, все перемрут, — пробормотал он чуть ли не с детским отчаянием.

В это воскресенье Луиза отважилась на страшную глупость: она отправилась к Сент-Ивам. Шла и твердила себе: я иду туда из-за Поля, он просил меня выбрать хомячка. Еще с вечера у нее в голове прокручивался сценарий, как это все произойдет. В два часа дня она постучится в дом на улице Мюрлен. Спаситель откроет ей дверь, и аромат кофе, который он только что пил, будет витать вокруг него. Подкрашиваясь, Луиза потихоньку напевала: «Я люблю кофейный цвет, цвет твоей кожи»[23]. На улице Мюрлен она была без десяти минут два, и ноги у нее почему-то стали ватными, а сердце заколотилось как сумасшедшее, хотя никто его об этом не просил. Луиза почувствовала, что с ней сейчас случится одно из трех: ее стошнит, у нее начнется жар или она грохнется в обморок. Но, подумала она, я ведь еще могу повернуться и пойти домой. В это время калитка дома № 12 открылась, из нее выкатился мусорный бак на колесиках, который толкал сторож. Нет, не сторож… Это… Луиза заметила, что ошиблась, в ту самую минуту, когда Спаситель заметил Луизу.

— Да это же… Добрый день!

Сценарий Луизы рассыпался в прах. Она представляла себе Сент-Ива в костюме и белой рубашке с распахнутым воротом, а он был в кроссовках, джинсах и толстовке с капюшоном, на которой красовалась надпись «Колумбийский университет».

— Гуляли в нашем квартале? — с улыбкой спросил Спаситель.

— Да… Нет. Это я из-за Поля.

— Из-за Поля?

— Поль попросил меня выбрать хомячка. Глупость, конечно. Мне не хотелось бы вас беспокоить…

— Никакого беспокойства. Лазарь уже выбрал для вас малыша. Будем рады, если он вам понравится. Клетка осталась у меня в кабинете. Проходите, пожалуйста, проходите.

До чего же он, оказывается, огромный, черный и какой у него низкий голос! Луиза смотрела на Спасителя новыми глазами.

— Клетка на маленьком столике, — сказал он. — Простите за мою дырявую память, вы ведь, кажется, Люсиль?

— Нет, Луиза.

Сент-Ив почувствовал, что она задета.

— Передо мной проходит столько людей, — в качестве извинения, смутившись, пробормотал он.

Спаситель поднял клетку, чтобы Луиза лучше рассмотрела хомячков.

— Ваш самый крупный.

— Разве их только трое? Мне казалось, их было больше.

Спаситель со вздохом опустил клетку обратно на столик.

— Два уже сдохли. Честно говоря, боюсь и за остальных.

Луиза вздрогнула: что не так в этом доме?

— Я прочитал в интернете, — продолжал Спаситель, — что хомяков определенных цветов нельзя скрещивать между собой, потомство гибнет до родов или после. Боюсь, продавец зоомагазина держал мадам Гюставию в одной клетке с неподходящими самцами. Смешение кровей не всегда дает хороший результат.

— Но бывают… большие удачи, я имею в виду… Лазаря, — пролепетала Луиза, покраснев до ушей, как будто сказала что-то неподобающее. — У вас замечательный мальчик.

— Спасибо. Как мило с вашей стороны, — улыбнулся Спаситель, умевший ценить комплименты. — Вы очень торопитесь?

Он усадил Луизу в кресло, а сам сел на кушетку.

— На Мартинике о моем сыне сказали бы, что он «спас свою кожу».

Луиза вопросительно посмотрела на Спасителя.

— Имеется в виду, что он светлее меня. Нам так вдолбили, что белые выше и лучше нас, что мы стали расистами по отношению к самим себе. Сын двух чернокожих зовется у нас «синий ниггер» и находится на самой низшей ступени человечества. Каждая капля крови от белого помогает подняться выше.

— Но вы-то не придерживаетесь таких предрассудков?

— Разумеется, нет. Хотя у меня самого непростая история.

История Спасителя спрятана в крафтовом конверте. Может, стоит вытащить из него кое-какие воспоминания? Может, на этот раз пришла его очередь рассказать о себе?

— Мою маму звали Никез, Никез Бельроз. У нее было семь братьев и сестер от разных отцов, но она была любимицей матери, по ее словам, самой «удачной», потому что у нее была более светлая кожа и нос-палка.

— Нос-палка?

Спаситель рассмеялся своим веселым рассыпчатым смехом.

— Ну да, у нас, у черных, носы широкие, приплюснутые, а у белых носы тонкие. В нашем городке Сент-Анн жила одна старуха, Манман Бобуа, что-то вроде колдуньи и знахарки, так она учила молодых мам делать тонкие носы с помощью прищепок, прицепляя их вдоль хряща до ноздрей.

Объясняя, Спаситель защемил собственный нос большим и указательным пальцами.

— Словом, Никез «спасла свою кожу», что не помешало ей забеременеть от синего ниггера и родить дочь чернее себя. — Он замялся на секунду, потом прибавил: — Мою сестру по матери, Эвелину.

Потом он рассказал, что Никез оказалась женщиной оборотистой, никто лучше нее не готовил морских ежей и коломбо из курицы, благодаря чему она устроилась поварихой в ресторан-гостиницу «Бакуа».

— Эвелину, которой исполнилось тогда два года, она отправила к своей матери и навещала ее иногда по воскресеньям. У нас на Мартинике так бывает сплошь и рядом.

«Бакуа» пользовалась хорошей репутацией, содержали ее белые, супружеская пара Мишель и Мари-Франс Сент-Ив, люди уже немолодые, ему пятьдесят пять, ей сорок девять. Детей у них не было, и десять лет назад они решили вложить все деньги в ресторан, чтобы закончить свои дни под антильским солнышком. Дела у них шли хорошо, и целый год они были довольны своей поварихой. А потом Никез снова забеременела.

— От неизвестного отца, — прибавил Спаситель. — Мной. — И показал на себя.

В те времена пошел слух, что отцом был сам владелец ресторана и что Сент-Ивы решили таким образом обеспечить себе наследника. Сент-Ивы дали повод для подобных разговоров, потому что опекали молодую женщину и платили ей, когда она уже не работала на кухне. Как только начались схватки, Мари-Франс отвезла Никез в роддом в Фор-де-Франс. К несчастью, произведя на свет мальчика, Никез умерла от послеродовой амниотической эмболии, спасти ее не удалось. Умирающая попросила Мари-Франс назвать ее сына Спасителем — так звали ее отца, тунисца, французского подданного. Из роддома Спасителя забрала бабушка, мадам Бельроз, но она сильно состарилась, болела и передала внука кормилице. Спасителю исполнилось три года, когда она умерла. После ее смерти Сент-Ивы подали прошение об усыновлении.

— И Спаситель Бельроз стал Спасителем Сент-Ивом.

— Так вы не сын Мишеля Сент-Ива?

Спаситель усмехнулся не без иронии:

— Цвет моей кожи говорит, что вряд ли. Пока я рос, у меня было немало проблем.

— Черный ребенок белых родителей, — догадалась Луиза.

Спаситель улыбнулся ей с благодарностью — она мгновенно его поняла.

— Я был чернокожим малышом, которого белый папа привозил каждое утро в Сент-Анн, в школу.

Погружаясь все глубже в воспоминания, Спаситель перестал улыбаться.

— В школьном дворе дети сами разбивались на группы по цвету кожи. Меня допустили в светлокожую группу. Там были «метро» — ребята, чьи родители приехали из метрополии, то есть из Франции, были потомки работорговцев и были «гибриды», почти белые метисы.

Спасителя, хоть он и был ненамного светлее настоящих чернокожих, приняли в элитную группу, потому что он был сыном богатых белых, хозяев «Бакуа».

— В школе я никогда не играл с такими же черными, как я, и с теми, кто темнее, как будто боялся потемнеть еще больше. А прозвище у меня было Баунти.

— Баунти?

— Черный снаружи, белый внутри. Так называли меня приятели. Но сам я не желал видеть цвет своей кожи. Я считал себя белым.

Сделав это признание, Спаситель вдруг опомнился:

— Простите! Я досаждаю вам давно забытыми историями!

— Что вы! Мне так интересно!

Ответ Луизы удивил Спасителя — он в этом ничего интересного не находил.

— Не сочтите бестактностью с моей стороны, но я хотела бы спросить: вы поддерживаете отношения со своими родными? С сестрой, например?

Спаситель взглянул на часы, словно сверяясь, скоро ли конец сеанса. Вопрос затронул малоприятные воспоминания. И хотя с этой незнакомой женщиной говорить ему было легче, чем с сыном, он знал: есть вещи, которых он не скажет никому и никогда.

— На Мартинике у меня много черной родни: дяди, тети, двоюродные сестры, братья. И конечно, Эвелина. Она четырьмя годами старше меня, неудачно вышла замуж, развелась, у нее двое детей.

Спаситель заговорил медленнее, следя за тем, что можно сказать Луизе и о чем лучше промолчать.

— Мои приемные родители не поддерживали отношений с моей кровной семьей: они не были расистами, но не хотели меня ни с кем делить. Хотели, чтобы я принадлежал только им. Они…

Он замолк. Ему хотелось воздать Сент-Ивам по справедливости, пусть даже они допустили немало ошибок.

— Они мной гордились. Я был первым учеником…

— И такой высокий, такой красивый, — досказала Луиза, говоря как бы о том мальчике, оставшемся в прошлом, а не о мужчине, сидевшем перед ней.

Спаситель прикусил щеку, чтобы не показать своего удивления. Луиза его озадачивала.

— Родители хотели для меня успеха, — продолжал он. — Собственно, как все родители. Но для них это означало, что я должен стать совершенно таким, как белые, говорить как белые, получить высшее образование вместе с белыми. Они отправили меня в другой город, в Фор-де-Франс в пятидесяти километрах от нас, и отдали в лучший лицей. Мне сняли квартиру с пансионом на год, разумеется, у белой дамы.

Спаситель рассмеялся.

— Когда я вспоминаю те времена, то думаю: дело могло кончиться очень плохо. В Фодфансе — так на креольский манер называют Фор-де-Франс — было столько красивых девушек, что я влюблялся каждую неделю. Но все же был толковым пареньком и получил аттестат с хорошими оценками. Родители отправили меня в Париж изучать психологию. Когда я приезжал на Новый год и на летние каникулы в Сент-Анн, приятели называли меня «негрополитен».

В эту минуту Спасителю стало понятно, чтó испытывают его пациенты: они и рады возможности поговорить о себе, и боятся проговориться.

— Когда отец умер, мама продала ресторан, и, как только я получил диплом доктора психологии, мы вместе переехали в Фор-де-Франс, где я открыл кабинет — такой же, как здесь. Но там была совсем другая работа. Немалая часть моих пациентов считала, что на них навели порчу. Люди приходили ко мне, потому что я «черный доктор», антилец. Они считали, что я их пойму. Но психотерапия мало похожа на магию вуду. Хотя не буду утверждать, что помогает она лучше.

Спаситель заметил, что Луиза слушает его — и смотрит, приоткрыв рот, — чем озадачила его еще больше.

— А ваша жена? — спросила Луиза.

— Что?

Спаситель резко выпрямился на своей кушетке.

— Простите… Я понимаю, для вас это больно…

— Что вас, собственно, интересует? — спросил он, как будто отвечал на допросе. — Я женился на белой молодой женщине. По антильскому выражению, «побелил породу».

Он вдруг почувствовал смущение от того, что так много говорил, так много о себе рассказал… И резко поменял тему:

— Так что вы решили насчет Чудика?

— Чудика?

— Вашего хомячка. Через неделю он уже будет есть самостоятельно, так что приходите и забирайте.

Спаситель встал, нависая над Луизой, и ей ничего не оставалось, как тоже подняться. Они стояли совсем близко, чувствуя дыхание друг друга. Все было возможно, но оба знали, что еще не время.

Спаситель проводил Луизу до двери, а потом, насвистывая, чтобы убедить себя, что ничего не произошло, отправился к сыну на кухню. Но если тетради и карандаши Лазаря были на месте, то самого Лазаря на месте не было.

— А-а, вот ты где? — воскликнул он, обнаружив сына лежащим на кровати. — С каких это пор ты читаешь вверх ногами?

Лазарь, заметая следы, плюхнулся впопыхах на кровать и уткнулся в комиксы, но не успел их перевернуть.

— Учусь, — ответил он, не уточнив, что скорее учится врать.

— Вот оно что…

Спаситель уселся в ногах кровати и, задумчиво глядя вдаль, сказал:

— Слушай, а ведь скоро зимние каникулы. Может, я смогу выкроить несколько деньков?

Да, хотелось бы, однако Спаситель тут же понял, насколько нереально его пожелание. Куда он денет своих депрессивных, гиперактивных, страдающих фобиями, булимией, анорексией и тягой к самоповреждению пациентов? Он их бросить не мог…

— Или, наверное, лучше на пасхальные…

Точно, на Пасху! Как раз к весне понадобится новый ежедневник.

Спаситель взглянул на Лазаря: похоже, сын его даже не услышал. Неудивительно: в ушах мальчика все еще звучал разговор отца с Луизой, который он подслушал через приоткрытую дверь.

— Поедем с тобой на Мартинику, — прибавил Спаситель, надеясь заинтересовать Лазаря.

Лазарь подскочил на кровати.

— На Мартинику! Не может быть! В Сент-Анн?

— В Сент-Анн и в Фор-де-Франс, где ты родился.

Лазарь кинулся отцу на шею и закричал:

— Мы положим цветы маме на могилу!

— Д-да, — согласился Спаситель, сразу вспомнив Эллу.

Тем же вечером Лазарь при свете фонарика еще раз перечитал анонимное послание, которое подсунули им под дверь.

«Ты» — это папа. А «её» — маму?

Ночью с воскресенья на понедельник Спасителю приснился страшный сон: мадам Густавия съела оставшихся троих малышей. Вот что значит начитаться с вечера на любимом хомячковом сайте историй о каннибализме среди хомячьих мамаш! Очень быстро он понял, что теперь ему не заснуть, и решил удостовериться, что никакого хомякоедства у них в доме не происходит.

Не приснись Спасителю кошмар, он бы не проснулся среди ночи, не спустился бы вниз и не услышал телефонного звонка у себя в кабинете. Этот номер телефона он давал только своим пациентам, и только кто-то из них, впав в отчаяние, мог позвонить ему посреди ночи. Одним прыжком он был у телефона и взял трубку.

— Алло! Я слушаю.

— Это Марго.

— Марго… Карре?

— Да.

— Что случилось?

— Я хочу умереть.

— Ты где? — мгновенно спросил Сент-Ив.

— У папы. Он запретил мне видеться с вами и хочет забрать меня у мамы.

— Где твой отец?

— В театре.

— Ты одна?

— С сестрой, она спит… Мне хочется изрезать лицо, как я изрезала руки.

— Нет, ты не будешь резать себе лицо, — торопливо ответил Сент-Ив, стараясь подавить вспыхнувшую панику.

— Я хочу, чтобы он увидел… Увидел, что это из-за него мне так плохо. Это его вина, мама тут ни при чем. Он задурил мне голову, и я думала, что все из-за мамы, но теперь я поняла. Благодаря вам…

— Марго, не забывай: ты проходишь курс лечения, тебе уже стало лучше.

— Но сейчас я хочу умереть.

— Нет, ты будешь взрослеть.

Времени, чтобы урезонить Марго, у Спасителя было предостаточно, но про себя он чертыхался: нечего звонить ему по ночам! Если все пациенты начнут звонить!

— Я порезала себе вены.

Психолога словно током ударило. Теперь он обратил внимание, что голос Марго слабеет. Совершается самоубийство.

— Адрес отца?

Марго назвала адрес. Он повторил его, берясь за мобильный телефон, и тут же набрал телефон скорой.

— Скорая помощь, здравствуйте, — произнес уверенный женский голос. — Что случилось?

Теперь Сент-Ив вел два параллельных разговора, отвечая на вопросы диспетчера скорой и поддерживая Марго, которая сначала просто резала себе руки, а потом вскрыла вены на левой.

— Мне холодно, — прошептала Марго. — Голова кружится, и кровь течет…

— Как течет? Капает?

— Нет, струйкой течет…

— Посмотри вокруг, поищи, из чего можно сделать повязку.

— Из майки можно?

— Отлично, замотай майкой запястье. Как следует, покрепче. — И тут же — диспетчеру скорой: — Код? Кода нет. Но дверь заперта на ключ, и я не знаю, кто вам откроет. Так, ты перевязала руку? Перехвати ее покрепче. Извините, это я Марго. Вы вызовете пожарных, чтобы они открыли дверь? Вызывайте. Марго, ты меня слышишь? Алло! Алло!

Марго больше не отвечала. Потеряла сознание?

Спаситель взлетел на второй этаж, быстро оделся у себя в комнате, схватил ключ от машины и разбудил Габена: «У меня срочный вызов». Он бежал бегом к стоянке, набирая телефон мадам Дютийо.

— Автоответчик, — пробормотал он, берясь за руль. — Да, добрый вечер. Спаситель Сент-Ив. Перезвоните мне, пожалуйста, по этому номеру. Срочно. Спасибо.

Спаситель ехал быстро — не прошло и десяти минут, как он уже был на улице, где жил месье Карре. К счастью, у подъезда уже мигала синей вертушкой машина скорой. Пожарные, стоявшие поодаль, уже открыли входную дверь. Врач и сестра в белых халатах вошли в дом, шофер остался сидеть за рулем в ожидании дальнейших распоряжений. Сейчас Марго оказывают первую помощь, а Спаситель остался не у дел. Он «ненастоящий врач», как сказал ему месье Карре.

— Папа! — раздался внезапно пронзительный крик.

В проеме двери появилась босая девочка в пижаме. Бландину разбудило вторжение чужих людей, и она готова была снова и снова отчаянно звать на помощь папу. Она узнала Сент-Ива и бросилась к нему:

— Спаситель!

Он подхватил ее на руки, накинул на плечи свою куртку.

— Не бойся. Это врачи, я вызвал скорую, Марго нужно отвезти в больницу. Ничего страшного, но она поранила себе запястье.

Спаситель посадил Бландину на заднее сиденье своей машины. Ему показалось, что кто-то подошел к нему сзади. Он обернулся и увидел фигуру в капюшоне и белом жилете с надписью «Скорая помощь 45». Фигура мгновенно растворилась в темноте. И тут в кармане Спасителя зазвонил мобильник.

— Доктор Сент-Ив? Это…

— …мадам Дютийо, ваша дочь поранила себе запястье.

Он повторил то же, что сказал Бландине, не желая пользоваться формулой, принятой у медиков: совершила попытку самоубийства. И сообщил мадам Дютийо все, что мог: отец девочек с женой в театре, Бландина сидит в тепле у него в машине.

— Вот Марго уносят на носилках. Подождите минутку, сейчас я все узнаю.

Спаситель обратился к сестре.

— Это я вызвал скорую… Как девочка?

— Мы остановили кровотечение, — ответила сестра. — Она стукнулась головой о деревянную кровать и потеряла сознание.

— А сейчас? Она пришла в себя?

— Да, но сознание спутанное.

Задавая вопросы, Сент-Ив подошел к носилкам, он хотел непременно сам увидеть Марго. Их глаза встретились.

— Спаситель, — прошептала девочка.

— Видите? Я же говорю, спутанное. Ждет, что к ней придет какой-то спаситель.

Сент-Ив не успел ничего объяснить сестре, потому что она уже поднялась в свою маленькую больницу на колесах, где можно срочно поставить капельницу и оказать несложную хирургическую помощь.

— Возможно, черепно-мозговая травма, — прибавила сестра и захлопнула за собой дверцы.

Скорая тронулась, увозя Марго Карре, завернутую в золотистое изотермическое покрывало. Сент-Иву припомнились слова Бландины, которые она сказала о своем отце: «Он как царь Мидас: все, к чему ни прикоснется, мертвеет; золото ведь не живое, оно мертвое».

Луиза обиделась на Спасителя. Во-первых, он забыл, как ее зовут, а во-вторых, бесцеремонно выставил за дверь. Правда, пригласил через неделю прийти за Чудиком. Витать в любовных мечтах было так сладостно, что с понедельника Луиза снова в них погрузилась. Но ей никак не давался конец чудесной истории. Возможен ли хеппи-энд? Все зависит от главного героя. Кто же такой Сент-Ив? Безутешный вдовец? Закоренелый холостяк? Или открытое счастью сердце? Между прочим, Луиза слышала, что антильцы очень непостоянны. Возможно, все это расистские разговорчики. Но и в рассказе Спасителя ничего утешительного не было: матери-одиночки, неизвестные отцы, несчастливые браки… Мысли мыслями, а настроение оставалось лучезарным, и Луиза потихоньку мурлыкала «Tea for two, and two for tea»[24], что пугало ее дочь еще больше, чем желание петь под дождем.

Во вторник утром Луиза получила на телефон эсэмэску.

Желая понять, что ее так разозлило, Луиза принялась разбирать эсэмэску слово за словом. «Привет» значилось в послании. Привет кому? У бывшего и его подруги имеются имена, а у нее? У нее нет? Дальше — без единого вежливого слова: «зайду», да и всё. Можно подумать, у нее нет никаких своих дел «завтра в 9». Глаголы «заберу» и «хранятся» подразумевают, что вещи ей не принадлежат. А «в подвале» — что она их утаивает! Но обиднее всего «детские вещи» — это же ползунки Алисы и Поля, это их погремушки, мишки, развивающие коврики, музыкальная шкатулка-колокольчик, доска со счетами, мобиль с ангелочками для колыбельки. И почему бы ей не хранить все это для собственного будущего малыша?

Прочитав еще раз с величайшим вниманием эсэмэску, Луиза перестала злиться. Она почувствовала что-то вроде презрения. Ну не идиотство ли? И вдобавок низкая мелочность. Что у него, для Ахилла на новую коляску денег нет? Так она ему и скажет завтра в 9 часов. Маленькая месть.

Увидев в среду утром Жерома у себя на площадке, Луиза поняла, что ему не по себе. Явно на этот поход уговорила его Пэмпренель. Луиза словно услышала ее голос: «Почему это все у нее? Ты тоже имеешь право! Тем более что ей это никогда не понадобится. В ее-то возрасте!»

— Я тебя не побеспокоил?

— Об этом надо было спрашивать вчера, — ответила Луиза, но улыбнулась, а не поджала губы с кислым видом, как обычно встречала Жерома.

— Да, конечно, извини… Очень мило, что ты…

У Жерома были глаза печальной собаки, он был плохо выбрит, на пальто не хватало пуговицы. А Луиза улыбалась. Очаровательная и таинственная. В облаке мечты. Она небрежно уронила ключик от подвала на ладонь Жерома.

— Забирай. — О мести она и думать забыла.

— Спасибо.

Жером не узнавал своей бывшей жены, которую отправил на обочину, потому что она ему поднадоела. Луиза повернулась на каблучках и удалилась, напевая «Tea for two…».

Не раз ударившись в подвале о какие-то углы, не раз сняв с лица паутину, Жером теперь корежил пальцы и ломал ногти, открывая картонные коробки, которые Луиза тщательно обмотала скотчем. «О черт!», «А чтоб тебе…» — бормотал он. Заодно доставалось и Пэмпренель за ее капризы, как у всех беременных. Ей что, этот стерилизатор для сосок нужен? Или матрасик для пеленания, который валяется здесь сто лет? Можно подумать, Пэмпренель понадобилось забрать у его бывшей все, что напоминает о ее материнстве. Не бывшая жена ревнует к новой, а наоборот!

Жером выпрямился, потирая поясницу. Луиза где-то там наверху. В кабинете или в ванной? Честно говоря, сейчас он не понимал, почему ушел. Здесь был его дом. Луиза была его женой… Неприятная мысль подействовала как отрава. Если Луиза так похорошела, сделалась такой привлекательной, значит, она счастлива? Счастлива с другим? Жером пнул коробку, и в ней весело зазвенел клоун-неваляшка, который так смешил маленького Поля. Жерому вдруг показалось, что он так и останется навсегда в темном подвале. Нет! Скорее на свет! На воздух!

— Луиза, ты где? — позвал он, входя в гостиную.

Где же она? Почему не отвечает? Жером заглянул на кухню, где еще вкусно пахло кофе и поджаренным хлебом.

— Луиза! Луиза!

Ее не было в кабинете. И в ванной тоже. Он открыл дверь в комнату Поля, потом Алисы, и у него на глазах чуть не выступили слезы. Наконец решил заглянуть в спальню. И если Луиза там, он за себя не отвечает…

— Луиза?

В спальне Луизы не было. Она ушла. За покупками. Или брать интервью для «Репюблик дю Сантр». Ушла и живет своей жизнью. Жером еще раз обошел пустой дом и ушел, ничего не взяв. «Скажу, что она все отдала в благотворительный фонд».

Трем выжившим хомячкам, похоже, больше не грозили никакие опасности, и они потихоньку бродили по клетке. Чудик был самым резвым, и матери то и дело приходилось возвращать его в гнездо за шкирку или за рыжие штаны. Спаситель научился различать хомячковых младенцев и самого спокойного предназначил для Элоди. Оставался последний, который, похоже, не знал, чего хочет в жизни, и цеплялся то за мать, то за сетку. Спаситель решил отдать его Габену, но пока ничего ему не говорил.

— Как они себя чувствуют? — первым делом спросила Элла, войдя в кабинет Сент-Ива.

— Прекрасно. А ты?

— Читаю «Франсуа-найденыша». И думаю: может быть, меня тоже нашли?

Сент-Ив не мог удержаться от улыбки, услышав это предположение.

— Нет, я серьезно. Я совсем не похожа на своих родителей.

— А на Жад?

— Она типичная девчонка. Смотрит в интернете уроки по макияжу, а потом подводит глаза — вылитая панда!

Спаситель с улыбкой слушал рассуждения Эллы о сестре, и тут его внимание привлекла шевельнувшаяся портьера. Как? Дверь опять открылась? Не то чтобы он что-то заподозрил или о чем-то догадался, но…

— Извини, Элла. Мне… Я сейчас.

Спаситель вышел из кабинета, вошел в темный коридор и увидел Лазаря. Тот живо вскочил на ноги.

— Что ты тут делаешь?

— Я… я хотел к тебе.

— Зачем?

— Ну… так…

Лазарь осторожно пятился по коридору подальше от отца, словно боялся, что ему сейчас достанется. Но Спаситель очень удивился, и только.

— Я больше не буду, — пробормотал Лазарь скорее для самого себя, чем для Спасителя.

В кухне Габен, продолжая смотреть на экран, встретил Лазаря вопросом:

— Ну, как ЦРУ? Работаешь?

— Папа меня засек, — проговорил Лазарь в отчаянии.

— Класс.

— Он меня разлюбит?

— Ясное дело.

Тут Габен сообразил, что Лазарь по-настоящему в панике.

— Я пошутил. Отец всегда любит сына.

— А твой? Он же тебя разлюбил? — простодушно возразил Лазарь.

— Вот и утешай, старайся, — насупившись, пробурчал Габен.

Лазарь дожидался конца консультаций с тоскливым страхом. Что теперь будет? Отец потребует объяснений, накажет, лишит его… Чего лишит? Лазарь пытался вообразить самые ужасные наказания, самые суровые лишения, но как-то ничего не придумывалось.

— Может, он отправит меня в интернат? — промучившись с полчаса, спросил он Габена.

— Не-а, не в интернат, малолетних преступников отправляют в колонию, — объяснил добрый Габен.

Спаситель появился в кухне около восьми вечера.

— Жаль, парни, что я так запоздал. Куриные наггетсы устроят?

За ужином Габен осведомился, сколько еще хомячков умерло за день.

— Ни одного, — ответил Спаситель. — А ты не хочешь, Лазарь, принести клетку из кабинета? Дорогу, я думаю, ты знаешь.

Других намеков на дневное происшествие не было. Спаситель решил — изумительно тонкое психологическое решение! — что проблема рассосется сама собой, если ее замолчать.

Как только Лазарь вышел из кухни, Сент-Ив заговорил с Габеном о его матери:

— Мне позвонили из больницы, сказали, что ее выписывают в понедельник, она будет продолжать лечение дома.

И прибавил, словно сообщал прекрасную новость:

— Наконец-то ты сможешь вернуться домой.

Габен сидел уткнувшись носом в тарелку, потом набрался сил и поднял голову.

— Когда?

— В воскресенье, я думаю. Да?

Габен едва заметно кивнул. Спаситель огорчился: мог бы по крайней мере сделать вид, что обрадовался.

— Принес! — объявил Лазарь, ставя клетку на стол. — Чудик почему-то очень нервничает.

— Сейчас я его отсажу.

— Накажешь? — испугался Лазарь.

— Что ты! Наказанием для Чудика было бы остаться со всеми вместе. Теперь у него будет своя клетка.

— И мне бы она не помешала, — тусклым голосом сообщил Габен.

Спаситель понял его слова буквально.

— Я сейчас найду и для твоего хомячка.

— Ты Габену отдашь третьего? — обрадовался Лазарь.

Повернулся к Габену и сказал:

— Твой все время хочет куда-то спрятаться. Как ты его назовешь?

Габен продолжал жевать наггетс.

— Спасён.

— Спасён? — удивился Лазарь.

— Лучше быть Спасенным, чем Спасителем, — не то обиженно, не то сердито буркнул Габен.

После ужина Сент-Ив улегся в постель с очередной книгой по психологии «Зачем быть счастливым, если можно быть нормальным?». Но заодно он взял с собой еще и газеты и просматривать их начал с «Репюблик дю Сантр». Он знал, что Луиза Рошто там сотрудничает. Чем, интересно, она занимается? Сельскими праздниками? Или пишет для его любимой рубрики «Разное»? Внимание его привлек заголовок:

Он сначала удивился, потом расстроился и несколько раз перечитал заметку.

Ошибки быть не могло. Убийца кошек — это мадам Угно. Рассказав о своей двоюродной бабушке Розе Патен, она сама сказала Сент-Иву об этом, но он не захотел ее услышать. Она говорила, что старая дева вышивала подушки и травила соседских кошек. «И привила мне к этому вкус». Привила вкус к травле кошек, а не к вышиванию подушек! Спаситель отбросил газету и вздохнул:

— Хреновый я психолог!

На следующее утро Лазарь подошел к Полю на школьном дворе и сообщил, что Чудик уже сидит в отдельной клетке и готов отправиться в путь.

— Ему, наверно, грустно расставаться с мадам Гюставией, — посочувствовал Поль.

— Совсем нет, он маму не любит, — заявил Лазарь с полной уверенностью.

Поль удивился: как такое может быть?!

— Я всегда буду любить свою маму. Даже когда вырасту. — Он сказал это совсем тихо, потому что насмешников вокруг пруд пруди. — У меня в доме будет для нее комната.

Лазарь пришел в восторг от идеи Поля и сказал, что у него будет комната для папы.

— У нас может быть общий дом, — подсказал Поль с надеждой.

— Конечно! — радостно подхватил Лазарь. — У нас будет большой-пребольшой дом.

— Но все-таки не целый замок. — Поль испугался, как бы друг не утратил чувства реальности.

— Нет, гораздо меньше, — согласился Лазарь. — А в саду — бунгало для Алисы.

Входя в класс, Поль и Лазарь уже вполне ясно видели свое общее будущее.

— Поговорка на сегодняшний день, — объявила мадам Дюмейе. — Лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— Опять в новом составе, — улыбнулся Сент-Ив, встречая семейство Оганёр в четверг вечером.

Шарлотта и Алекс пришли с Элоди. И с ними вместе пришла еще Люсиль, которой накануне исполнилось семнадцать лет.

— Поздравляю с днем рождения, — сказал ей Спаситель, усаживаясь напротив.

Элоди свернулась калачиком на кушетке между Шарли и Алекс, закрыла глаза и сунула большой палец в рот.

— Ты у нас сегодня младенчик?

— Детка-хомяк, — ответила малышка, вынув палец изо рта. — Я ничего не вижу, ничего не слышу.

Она снова засунула палец в рот и крепко зажмурилась.

— Кстати, о хомячках: твой уже ждет тебя. Я отсадил его в маленькую клетку, так что ты можешь его унести.

Элоди, не меняя позы, сообщила:

— У мамы с Шарли будет еще детка.

— Что ты такое говоришь?! — воскликнула Алекс.

— Мы обсуждали это между собой, — напомнила Шарли. — А у Элоди всегда ушки на макушке.

— Только этого не хватало! — возмутилась Люсиль. — Во-первых, это невозможно! У женщины с женщиной… Или вы что, хотите приемного?

— Нет, — твердо ответила Шарлотта.

Сент-Ив понял, что подруги уже всё обсудили между собой.

— Иногда, — объявила Элоди голосом пифии, по-прежнему лежа с закрытыми глазами, — семечко ребенка вводят шприцем женщине в живот, но это не больно, и тогда в животе растет детка.

Александра сердито взглянула на подругу:

— Это ты ей рассказала?

— Я ответила на ее вопрос, — объяснила Шарли. — Вы считаете, что она ничего не понимает. А я сказала ей правду.

— Не забывай, что за ее воспитание отвечаешь не ты, — сердито напомнила Александра.

— Не забывай, что я с ней сижу, пока ты на работе, — не осталась в долгу Шарли.

— Не, это черт знает что! — Люсиль покраснела от возмущения.

— Что ты имеешь в виду? — обратился к ней Сент-Ив своим самым бархатным голосом.

— Да все!

— Что все? Назови вещи своими именами, Люсиль, не стесняйся.

— Вы только так говорите! А потом скажете, что я гомофобка или еще что-нибудь похуже!

— Обещаю, что воздержусь от любых комментариев.

— Ладно. Черт знает что такое — говорить малолеткам о каких-то семечках! Дети не подсолнухи. Нужна сперма. Мужская. А женщина от женщины или в одиночку не может родить ребенка. Это и есть правда. Это и нужно говорить детям!

— Ты, безусловно, права, Люсиль. При необходимости используют сперму анонимного донора, впрыскивают ее в матку и таким образом оплодотворяют женщину.

— Вы, кажется, собирались воздержаться от комментариев, — усмехнулась Шарлотта.

— Это справка, а не комментарий.

Элоди уселась и громко объявила:

— Ничего я не понимаю, что вы говорите! Я хочу моего хомячка и пойдем домой!

— Действительно, взрослых понять нелегко, — согласился Спаситель с самым невозмутимым видом. — Скажи, а как ты будешь звать своего хомячка?

— Я буду звать его Детка, — заявила малышка насупившись.

— Но он не всегда останется деткой, — напомнил ей Сент-Ив.

— Тогда я буду звать… Буду звать… — Элоди замолчала. — Если мальчик, то Мальчик. Если девочка — Девочка. И ВСЁ!!!

— Думаю, Элоди немножко устала, — поспешила объяснить ее мать.

— Скорее всего.

— Вы в прошлый раз сказали, что дети лишены предрассудков.

— Элоди, очевидно, нуждается в том, чтобы ситуация стабилизировалась, — высказал свое мнение психолог.

— И я тоже, — буркнула Люсиль. — Надоело! Каждую неделю что-то новенькое! Мне иной раз кажется, что я попала в телесериал. Может, я, конечно, недоразвитая, но младенцы из пробирки, банк спермы и все такое прочее кажется мне противоестественным. Ненормальным, я хочу сказать.

— Но человек вообще ненормальное животное. Много ли коров водит машину? — улыбнулся Спаситель.

И принялся давать указания Элоди и ее маме, как ухаживать за хомячком, чтобы он чувствовал себя счастливым.

— У меня тоже будет Кокетка, — решила наконец Элоди. — Как у Шарли.

— Но у тебя хомячок мальчик, — напомнил ей Спаситель.

— Плевать! — заявила малышка.

— Без грубостей! — воскликнули обе мамы.

Сент-Ив про себя улыбнулся: какая неожиданная забота о приличиях! Элоди вприпрыжку отправилась к маленькому столику и уселась рисовать, а Александра с подругой стали уговаривать Люсиль иногда приходить к ним в гости. В конце концов было достигнуто хоть какое-то соглашение: Люсиль пообещала приходить к ним в выходные раз в две недели. Сказала, что попробует.

— На! — Элоди подошла к Спасителю и протянула листок. — Это тебе.

Она нарисовала ему зеленую корову за рулем синей машины.

В эту пятницу Сент-Иву хотелось побеседовать с Сирилом Куртуа наедине, и хорошо, что ему не понадобилось для этого никаких усилий. Сирил с порога объявил:

— Маме неинтересно про игру в цап-цап!

— Думаешь, нам лучше поговорить вдвоем? Мадам Куртуа, вас не затруднит побыть немного в приемной?

Молодая женщина, уставшая донельзя к концу дня, была только рада посидеть в тишине, листая каталог «Биба»[25]. Сирил, прежде чем усесться в огромное кресло, на которое ему указал Спаситель, достал из кармана мятый календарик.

— У мамы ставлю одни зонтики, а у тети — солнышки.

— Давай поточнее, — попросил Сент-Ив. — У тети тебе хорошо…

— Я сплю в комнате Бенуа.

— Бенуа — это кто?

— Мой двоюродный брат.

— А дома ты спишь один?

Сирил замолчал. Надолго.

— Сирил!

Мальчуган встрепенулся:

— Да?

— У тебя есть своя комната?

— Да.

Сирил опять замолчал. Как будто время от времени связь прерывалась.

— Я не люблю…

— Кого?

Сирил вздрогнул.

— Свою комнату.

— Надо же! А мне показалось, что ты говоришь о человеке, — заметил Сент-Ив. — Любят или не любят чаще всего не комнату, а человека.

Сирил сидел и болтал ногами.

— У мамы появился друг, — продолжал Спаситель обволакивающим голосом. — Его как зовут?

— Жоашен.

— Да-да, Жоашен.

Ни мать, ни сын еще ни разу не назвали его по имени.

— Он приходит к вам ужинать? Остается ночевать?

Сирил перестал болтать ногами.

— Он тебе не очень нравится, — продолжал Спаситель, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

Сирил вцепился в подлокотники кресла.

— Когда мама познакомилась с Жоашеном? Она мне говорила, но я забыл.

Сент-Ив солгал, но ему хотелось уверить Сирила, что он может говорить свободно, ничего не опасаясь.

— На пляже, — пробормотал Сирил.

— Ну да, этим летом в Руайане!

— Ага.

Мадам Куртуа, скорее всего, права: сын ревнует ее к новому другу и выражает свою ревность, писая в постель.

— Знаешь, бывает, появится у мамы друг, а ты думаешь: на меня у нее теперь времени не хватит. Боишься, что она тебя будет меньше любить. С тобой такое бывало?

Сирил слушал, опустив голову. Он насторожился. Но Сент-Ив почувствовал, что мальчик ждет от него чего-то другого.

— Как вы познакомились с Жоашеном?

— В клубе «Микки».

— Он работал там аниматором?

Сирил слегка повел плечами:

— Нет, у него мальчик ходил в клуб «Микки».

— Вот как! Значит, у него есть сын. Он твоего возраста?

— Наверное. Но это не его сын. Это сын еще одной тети.

«Так. Значит, мадам Куртуа познакомилась с мужчиной, приехавшим отдыхать со своей подругой и ее мальчиком девяти или десяти лет, и этот мужчина заинтересовался другой мамой мальчика девяти или десяти лет», — сообразил психолог.

— И что? Жоашен поселится у тебя?

— Нет!

— Нет?

— Я не хочу!

Вскрик говорил о страхе, а не о ревности. Мальчик жил с ощущением ужаса. Он воспринимал Жоашена не как соперника. Он его боялся, как опасного хищника. У Сент-Ива не было в этом никаких сомнений, и все же он считал, что действовать нужно с большой осторожностью. Внутренняя уверенность — еще не доказательство.

— Я хотел бы помочь тебе, Сирил. У меня есть видео, которое, мне кажется, имеет к тебе отношение. Ты уже большой, ты все поймешь. Это документальный фильм, который показывают иногда в школах.

Спаситель пошел в соседнюю комнату и взял с полки коробку, в которой лежали диск и книжечка с описанием. Он открыл книжечку и прочитал вслух:

— «Мое тело только мое». Документальный фильм, объясняющий детям, что их тело принадлежит только им. Оно для того, чтобы бегать, играть, заниматься спортом. Никто не имеет права прикасаться к нему, если ребенок этого не хочет…

Мальчик слушал, не поднимая головы, плотно сжав губы, но, похоже, был удивлен.

— …Если кто-то трогает твое тело в тех местах, прикосновения к которым тебе неприятны…

По телу Сирила пробежала дрожь.

— …он совершает действия, запрещенные законом. Если какой-то человек — например, Жоашен — приходит к тебе в комнату… Он, наверное, приходит, когда мамы нет?

— Да.

— Если он трогает те места, к которым ты не хочешь, чтобы он прикасался, — спереди или сзади, — он совершает действия, запрещенные законом.

— Он говорит, что я испорченный, раз играл в плохие игры со старшими мальчиками, что я должен делать все, что он скажет, а то он сдаст меня в полицию.

Гнев перехватил Сент-Иву горло, ему стало трудно дышать. Сначала Жоашен заморочил Сирилу голову, и тот стал слушаться парней постарше, а потом все вывернул наизнанку и обвинил во всем малыша, сказав матери, что сын у нее «извращенец».

— Если Жоашен пойдет в полицию, Сирил, то арестуют его. Как сексуального маньяка. Как педофила.

Настало время назвать вещи своими именами, тем более что эти слова мальчик наверняка слышал по телевизору, по радио или в разговорах.

— Теперь, Сирил, нужно рассказать обо всем маме.

— Нет! Он тогда ее бросит.

— Он сказал это, чтобы ты молчал. Но не он бросит твою маму. Мама выгонит его вон. Заявит на него в полицию.

Вполне возможно, Сент-Ив опережал события, но он был уверен: как только мадам Куртуа узнает правду, она встанет на защиту сына.

— Пойди посиди в приемной, пока мы с мамой поговорим.

— Я не хочу! Ничего не хочу слышать! — повторял мальчуган, заткнув пальцами уши.

Но Спаситель продолжал спокойно рассказывать, что на маленьком столике в приемной лежат очень интересные комиксы про Тинтина. Тинтин отправился на Луну и там… Он потихоньку вывел мальчика в соседнюю комнату, поманил к себе мадам Куртуа и закрыл за ней дверь.

— Он показал вам календарь? — спросила она, сев в кресло. — Не радует, правда?

— Когда он у вашей сестры, все благополучно.

— Я вам потому и сказала, что он ее больше любит…

— Дело обстоит не совсем так. Он больше любит быть в ее доме. А как дела у вас дома?

— Если не считать мокрой постели, всё хорошо.

— Всё хорошо?

Мадам Куртуа была далеко, очень далеко от сына. Далеко от ада, в котором он жил. Она объяснила Сент-Иву, что очень устает на работе, но старается следить за учебой сына, а главное, придумать что-то на выходные и что — ох как непросто растить одной ребенка!

— Но вы, кажется, теперь не совсем одна, если я правильно понял. С вами Жоашен.

Она не ожидала, что услышит его имя.

— Ну-у… Совсем недавно, — замялась она.

— С этого лета. Вы познакомились в Руайане в клубе «Микки», — сказал Спаситель, давая понять, что он в курсе дела.

— Понятно. Сирил вам рассказал.

Похоже, это ее расстроило.

— Я его расспросил, вы же мне сами сказали, что Сирил ревнует к вашему новому другу.

— «Новому другу»! — возмутилась мадам Куртуа. — Я не меняю их, как перчатки. И вообще, я никого себе не искала. Все вышло само собой. Случайно. Мы ждали мальчиков, он — Жереми, я — Сирила, и выяснилось, что мы оба из Орлеана.

— Жереми — это сын Жоашена? — спросил Сент-Ив, желая узнать, солжет ли ему мадам Куртуа.

— Нет, это сын его подруги, то есть бывшей подруги.

— Он оставил ее ради вас?

— Нет, нет! Я так не поступаю, — снова возмутилась молодая женщина. — Я ни у кого не отбиваю мужчин. Жоашен уже фактически с ней расстался. Что-то у них не заладилось.

— А вы не знаете, что именно?

— Как вам сказать?.. Думаю… Я думаю, он считал, что она неправильно воспитывает сына. Это испортило их отношения. Он… человек суровый в плане воспитания. Привык к дисциплине. Он пожарный, сын жандарма, все у него должны ходить по струнке.

— Он считает, что и вы неправильно воспитываете сына?

Мадам Куртуа подобралась и поджала губы.

— Я сказала, что это его не касается. Да, у нас был разговор на эту тему. Он однажды поднял руку на Сирила. Это из-за той школьной истории, о которой я вам рассказывала.

Когда мадам Куртуа говорила с психологом по телефону, она приписала поступок Жоашена себе, сказала, что это она ударила сына.

— Жоашен сказал вам, что ваш сын — извращенец?

— Да, но…

Мадам Куртуа промокнула платком уголок глаза.

— Вас это потрясло, — продолжал Сент-Ив. — Вы почти что поверили, что Сирил — дурной мальчик и что это ваша вина. Потому что привыкли считать, что во всем виноваты вы.

— Я знаю, мой Сирил хороший. Он не сам, его втянули. Но вы ему поможете. Жоашен считает, что я тут у вас даром время теряю и деньги тоже. Но и на это я ему сказала, что разберусь без него.

Она все больше нервничала, теребила и рвала на клочки бумажный платок, который ей дал Спаситель.

— Мадам Куртуа, у вас есть намерение начать новую жизнь вместе с Жоашеном?

— До этого еще далеко… Он хочет, чтобы мы попробовали. Но главная проблема — это Сирил.

— А в чем состоит проблема с Сирилом?

— Вы же знаете, он ревнует.

— Он как-то это проявляет? Помимо мокрой постели?

— При Жоашене он чаще всего молчит. Замыкается. Мрачнеет. Не принимает он его, вот что!

— Вы уверены, что из-за ревности?

— А почему еще?

Молчание. Долгое молчание. Сент-Иву было важно, чтобы мадам Куртуа самостоятельно добралась до истины. Внезапное сообщение о том, что Жоашен — закоренелый педофил, мало помогло бы делу.

— Думаю, что Сирил его побаивается, — наконец сказала она. — Из-за той пощечины. Но нам в любом случае некуда торопиться. Пока я дала Жоашену ключ, но он по-прежнему снимает квартиру.

— У него ваш ключ, — со значением повторил Сент-Ив.

— Да, так удобнее.

— Удобнее?

— Ну да. Когда у меня перебор с работой, Жоашен покупает продукты и готовит ужин. Приятно после трудного дня прийти к накрытому столу.

Она пыталась убедить себя, что у них все правильно, по-хорошему. Она все упрощала, стирала лишнее.

— А Жоашен и уроки у Сирила проверяет, когда ваш сын возвращается из школы? — поинтересовался Спаситель.

— Я предпочитаю, чтобы он не вмешивался в дела Сирила. Я же вам сказала, он очень строгий.

— Может, из-за его строгости Сирил тогда сбежал, вместо того чтобы вернуться домой?

— Может быть, — согласилась женщина едва слышно.

— Может, из-за его строгости Сирил предпочитает ночевать у тети?

Списывать все на ревность мадам Куртуа уже не могла и снова замолчала. Потом сердито спросила Сент-Ива, что, по его мнению, она должна делать: расстаться с Жоашеном в угоду сыну? Да? Такое надо принять решение?

— Конечно, я чувствую: они не ладят, — проговорила она и потянулась, заливаясь слезами, за очередным платком. — Жоашен не умеет общаться с детьми. Нет у него к ним подхода. Он ведь и с другим мальчиком, с Жереми, тоже не поладил.

Слышит ли она сама, что говорит? Может, она уже вот-вот все поймет?

— Ну что?.. Время кончилось? Нам пора уходить?

— Не думайте о времени, мадам Куртуа. Вспомните, как вы познакомились с Жоашеном на пляже в Руайане. Он сразу к вам подошел? Как у вас завязался разговор?

— Даже не помню… Нет! Вспомнила! Сирил вернулся с трамплина весь потный, он прыгал в клубе на батуте, и Жоашен дал мне полотенце, чтобы я его вытерла.

— Он увидел молодую одинокую маму с десятилетним сыном.

— Понял, что я жалкая и несчастная? Вы это имеете в виду?

— У него уже был такой опыт, его подруга тоже была одинокой мамой, которая растила десятилетнего сына.

Врач и пациентка приблизились к решающей черте. Мадам Куртуа могла по-прежнему оставаться слепой, считая, что Жоашен увидел в ней легкую добычу. Или прозреть и уразуметь, что добычей был ее ребенок.

— Нам пора, да?

Сент-Ив не ответил. Мадам Куртуа прикрыла рот рукой, словно мешая себе говорить.

— Скажите, что вы подумали, мадам Куртуа. Не стесняйтесь.

Она опустила руку и сидела с ошеломленным видом.

— Я плохое подумала, такого быть не может, — тихо сказала она.

— Чего быть не может?

Она замотала головой. Она не могла допустить, что с ней, в ее жизни, могло случиться такое. По телевизору, в газетах — там все бывает. А вот с ней… У нее…

— Неужели вы думаете…

— Так-так, — подбодрил ее Сент-Ив.

— Вы думаете… что Жоашен…

Теперь ей было трудно называть его по имени…

— Что он… он дурной человек и…

Словно при вспышке молнии, она увидела всю картину.

— Это он извращенец?

Она посмотрела на Спасителя. Во взгляде ее читались сомнение, чувство вины, страх и гнев. Сент-Ив кивнул. Дальше все пошло легче. Сент-Ив передал мадам Куртуа разговор, который только что был у него с ее сыном, и они обсудили первые шаги, которые нужно предпринять, чтобы уберечь Сирила и ее от посягательств хищника. Подать жалобу в полицию, переселиться на некоторое время к сестре мадам Куртуа, поменять замки в квартире. Молодая женщина бросилась в приемную, обняла, прижала к себе сына и стала шептать ему на ушко, что она никому его не даст в обиду, что она его защитит, что он ей дороже всех на свете.

Закрыв за ними дверь, Сент-Ив подумал, что не такой уж он плохой психолог.

Во время приема Сирила и его матери Лазарь сидел на кухне. Дверь в отцовский кабинет теперь накрепко захлопнулась. Чтобы было веселее, Лазарь зажег на кухне все лампы. Пусть освещают путь Габену, когда он придет к ним ужинать. Лазарю в голову не приходило, что его фигурка, склоненная над листком бумаги, отлично видна из сада и что кто-то за ним следит. Какой-то человек. Кто? В наступивших потемках не было видно фигуры, белела одна голова, похожая на полную луну. Из темноты в полосу света поднялась рука, указательный палец нацелился на мальчика, сидевшего на кухне, как дуло пистолета, и губы на лице-луне почти бесшумно прошептали: «Пух!» Как хотелось незнакомцу уничтожить этого мальчика, а потом уничтожить в огне пожара весь этот дом! Но ему было страшно, а трусливым остается одно — ненавидеть. Вот почему он прибегал к колдовству, подкидывал анонимные письма. Иногда ночью или ранним утром бродил вокруг ненавистного дома и прикладывал к нему ладони, посылая заряд злобы сквозь стену. Верил ли он в магию вуду? Он родился на острове, где даже образованные люди, такие как он, оставались в глубине души суеверными. Разве его самого, Гюга Турвиля, не сглазили? А всю его родню? Мать попала в психушку, сестра погибла в автокатастрофе, отец разорился и умер еще не старым. Несчастье вошло в дом Турвилей вместе с этим негром с обманным именем Спаситель. Случай — или судьба? — снова свел с ним Гюга. В тот вечер он был на дежурстве в больнице Флёри. И увидел Сент-Ива в приемной — тот сидел с какой-то пациенткой, чокнутой теткой, мадам то ли Пупон, то ли Пупар. Гюг сразу спрятался, чтобы Сент-Ив его не узнал, натянул капюшон на голову и убежал. Но с тех пор он не знал покоя. Он справился о Сент-Иве у дуры-мартиниканки в регистратуре, и она сказала, что он уважаемый в городе психолог, у него солидная клиентура. А потом он увидел Лазаря: в этом мальчике кровь Турвилей смешалась с кровью негра.

Но в этот вечер Гюг еще ничего не мог с ним поделать: Сент-Ив был дома. Гюг его боялся точно так же, как боялся когда-то в Фор-де-Франсе. Здоровенный громила, восемьдесят килограммов мускулов. В прошлый раз он подобрался к нему сзади и мог бы разом прикончить. Но страх снова парализовал его. Он ненавидел свой страх не меньше, чем Сент-Ива. Осторожно пятясь, Гюг выбрался из сада и исчез в узкой улочке. Чем он мог навредить Сент-Иву? — вот что стало его неотступной мыслью. Чем? Чем он мог навредить? И каждый шаг по мостовой повторял вслед за ним: чем? чем?

Продавец «Жардиленда» поприветствовал Спасителя кивком как знакомого:

— Хотите купить еще одну клетку?

— Вынужден купить, раз вы мне всучили беременную самку.

В эту субботу 21 февраля мадам Гюставия рассталась со своим последним малышом, не выказав особой грусти. Спасен — а именно так его отныне будут называть — очень забеспокоился, оказавшись в новой клетке, и стал знакомиться с каждым прутиком, засовывая между ними мордочку.

— Спасен! Спокойствие! — сказал ему Спаситель своим завораживающим голосом.

И ему сразу вспомнились слова Габена: «Лучше быть спасенным, чем спасителем». А следом пришли на память слова из Евангелия, которые он то ли сам читал, то ли слышал. Как это там говорилось? «Ты не можешь спасти себя, а называл себя Спасителем?» Да, что-то в этом роде… Почувствовав, что будет без конца вертеть про себя эту фразу, он загуглил ее, и ему выскочило: «Других спасал, а Себя спасти не может». «Что ж, возможно, Иисус тоже был практикующим врачом-психологом?» — подумал Спаситель.

В понедельник Луиза пришла за Чудиком и застала в доме Сент-Ива ремонт. Рабочие ставили металлическую дверь с парадного входа и видеокамеру слежения в саду.

Во вторник Сент-Ив предупредил своих пациентов, что следующую неделю будет отсутствовать, семейные дела призывают его на Мартинику. Семейству Оганёр, Марго, Элле и Сирилу он дал номер своего мобильного телефона. В случае необходимости они могли с ним связаться. А потом размашисто перечеркнул две страницы в своем еженедельнике:

На вторую неделю каникул Луиза забрала детей к себе. Она так и не поняла, что же случилось в доме Сент-Ива. Поль ее совсем запутал, рассказав об «убийце», которого Габен прогнал черпаком. Зато она знала точно, что Спаситель перед тем, как улететь на Антильские острова, доверил ей мадам Гюставию и что она, Луиза, готова, если бы он только попросил, взять в свой дом еще хоть сотню хомячков.

— Добрый день, Луиза, — поприветствовал ее Спаситель, когда она приехала за Гюставией, и расцеловал в обе щеки.

Со светскими церемониями между ними было покончено.

— Как поживает Чудик? — поинтересовался Спаситель. — Он паренек с характером, легко не приручишь.

— Это дело времени, — ответила Луиза. — Терпения у меня хватит.

— Уверен, вы своего добьетесь.

Возвращаясь домой с Гюставией на заднем сиденье, Луиза раздумывала, не намекнул ли ей Спаситель таким хитрым способом, что у нее есть шанс. Если заменить Чудика на Спасителя, то все звучало очень прозрачно: «Паренек с характером, легко не приручишь… Но вы своего добьетесь». Луиза уже начала придумывать хороший конец для своей любовной истории, но тут голос — голос ее заботливой матери — спросил: «А ты сказала ему об Алисе? Неужели забыла? А надо бы сказать: „Кстати, у меня есть еще дочка-подросток с ужасающим характером. Вас это не смутит?“»

Спаситель, проводив Луизу, вернулся в кабинет, все еще чувствуя запах ее духов. «И тоже блондинка», — подумал он. Он боялся повторить ошибку, боялся новой беды, не хотел попадать в силки, какие расставляет нам сердце.

* * *

Лазарь первый и единственный раз летал на самолете, когда ему было три года. Они тогда покидали Мартинику. Он запомнил, что, когда он проснулся, все захлопали ему в ладоши.

— Нет, это они аплодировали удачной посадке, — объяснил сыну Спаситель, пристегивая ремень. — Так благодарят экипаж и… Господа Бога за то, что благополучно долетели.

Вокруг них еще переговаривались и суетились, рассаживаясь по местам, пассажиры. Лазарь удивился, увидев вокруг себя на таком маленьком пространстве столько чернокожих. Он с отцом сидел в салоне эконом-класса самолета, летящего в Фор-де-Франс.

Стюард в громкоговоритель спросил, есть ли среди пассажиров доктор, у маленькой девочки поднялась температура.

Лазарь вопросительно посмотрел на отца.

— Я доктор психологии, а не врач, — со вздохом ответил Сент-Ив.

— Но ты же все равно лечишь, — утешил его сын.

Командир экипажа по фамилии Гарсиа (запомнил любопытный Лазарь) объявил, что они взлетят через пять минут. Сначала самолет выехал на взлетную полосу, потом побежал по ней и совершенно незаметно поднялся в воздух. Лазарь сидел возле иллюминатора и смотрел, как Франция превращается в поле для настольной игры, вроде «Монополии», с зелеными квадратами лесов, коричневыми — полей, красными кубиками-домиками и машинками на дорогах. Потом в иллюминаторе осталось только небо, и Лазарь видел под собой бескрайние стада облаков. После первых восторгов: «Ой, похоже на сахарную вату!», «Ой, вот бы там поваляться!» — Лазарь заскучал.

— Пап, мы уже много пролетели?

— Лазарь, — остановил его с упреком Спаситель.

— Да, я знаю, мы долго-долго будем лететь…

— Потому что?..

— Это очень-очень далеко, — вздохнул Лазарь и принялся изучать все, что было под рукой: откидной столик, подножку, кнопки на подлокотниках, тактильный экран.

Тоненькая смуглая стюардесса порадовала мальчугана, предложив ему новые развлечения: маску для сна на глаза, надувную подушку под голову, носки на ноги, заглушки в уши, душистую салфетку для рук, конфеты на случай воздушных ям, поднос с ужином и плед на ночь. Походив туда и обратно по проходу: сначала помыть руки, потом попить водички, потом пописать, — Лазарь уселся смотреть «Снежную королеву» и незаметно заснул, приникнув головой к боку Спасителя, чем очень его порадовал.

Лазарь открыл глаза, когда папа поставил перед ним поднос с завтраком.

— Уже утро?

— Можно и так сказать, — согласился Спаситель, взглянув на часы. Стрелки часов показывали час ночи.

— Садимся? — задал новый вопрос Лазарь и поднял шторку иллюминатора. — Папа! Там ночь! Почему ты сказал, что утро?

«Дамы и господа, — заговорил громкоговоритель, — к вам обращается командир экипажа. Наш самолет начинает снижение перед посадкой в Фор-де-Франс, которую мы совершим в двадцать часов тридцать минут. Температура воздуха в аэропорту плюс двадцать семь градусов».

Сонный Лазарь хотел, но не смог возразить: не бывает, чтобы разом было и утро, и ночь. У господина Гарсиа голова не в порядке: не бывает жары, когда солнце спряталось!

— Меня тошнит, — пожаловался Лазарь, оттолкнув стакан с апельсиновым соком.

Лучше бы он остался на каникулы в Орлеане вместе с Полем, Габеном и мадам Гюставией… Морока с получением багажа, оформлением документов на аренду машины окончательно испортила ему настроение. А когда из здания аэропорта с прохладным кондиционированным воздухом он вышел во влажную парилку тропической ночи, то совсем запутался.

— Зачем они отопление включили?!

Отец в ответ только рассмеялся, подхватил его на руки, как маленького, и усадил в машину.

— Хватит вопросов, завтра все сам поймешь.

Спаситель включил кондиционер, потом радио и, выбравшись из пробок вблизи аэропорта, поехал по дороге, ведущей на юг. Пальцы Спасителя невольно отбивали на руле ритм бегина[27]: «Белянка, белянка, кожа как сметанка, не приставай к мужчинам, особенно женатым…»

— Папа, я же сплю!.. — пробурчал Лазарь.

— Извини, малыш.

Спаситель сделал тише радио, но не мог не напевать. До чего же он был счастлив! «Моя родина, — думал он, — я у себя на родине!»

Лазарь не почувствовал, как отец нес его на руках от машины до постели. Но прошло несколько часов, и сухой смешок возле уха разбудил его. Не открывая глаз, в полусне мальчик спросил:

— Кто тут?

Он протянул руку, ощутил теплый влажный воздух и, дотянувшись, потрогал пальцами что-то похожее на паутину. Отдернул руку, открыл глаза и громко позвал:

— Папа!!!

Ему ответил сухой смешок.

Темным-темно. Лазарь ничего не видел. Но тот, давешний незнакомец явно был здесь. Он преследовал Лазаря, он вошел сюда!

— Ш-ш-ш, — сказал папин голос около него, — спи.

Лазарь понятия не имел, где он оказался, и поэтому не удивился, что отец спит с ним рядом.

— К нам кто-то вошел, — прошептал Лазарь.

— Нет, это снаружи, — объяснил Спаситель сонным голосом.

Снова послышался смешок.

— Скажи ему, чтобы не смеялся, — попросил Лазарь.

— Не могу, — ответил Спаситель. — Это такой кузнечик.

Лазарь уселся на постели, обняв коленки, и стал вслушиваться в мартиниканскую ночь. Темнота звучала на множество голосов: гортанно перекликались лягушки, поскрипывали кузнечики, под порывами ветра шелестели листьями пальмы, где-то вдалеке вдруг взлаивала собака или кукарекал петух, перепутавший луну и солнце. Потом Лазарь услышал рядом на кровати спокойное дыхание отца. Он спал. Лазарь тоже лег. Вскоре по крыше оглушительно забарабанил дождь, мгновенно смыв все остальные звуки, и под его торопливый стук Лазарь глубоко, без снов, уснул. Проснулся он в 7 утра по антильскому времени и увидел, что он один на широкой постели под москитной сеткой, закрепленной на потолке. Он выскользнул из-под сетки и опустил ноги на прохладные плитки пола.

— Папа! — позвал он, и его голосок через обе комнаты, из которых состоял этот дом, добрался до террасы, где сидел полуголый Спаситель, укрывшись в тени от успевшего раскалиться солнца.

— Иди сюда, — позвал Лазаря отец. Было видно, что он тут у себя дома. — Садись завтракать, у нас все готово: молоко, хлеб, банановый конфитюр. Миранда о нас позаботилась.

Лазарь уже понял, что отцу сейчас не хочется, чтобы ему докучали миллионом вопросов. «Не дави, у нас каникулы». И все же он не смог удержаться и спросил, кто такая Миранда.

— Твоя бывшая няня. Ты звал ее Да. Не помнишь?

Лазарь с сожалением покачал головой.

— У меня амнезия на Антилы, — мрачно поставил он себе диагноз.

И тут заметил, что стоит голышом, прикрыл рукой причинное место и прибавил:

— Пойду трусы надену.

Он снова прошел по комнатам, прямо скажем, совсем не обремененным мебелью. Холодильник. Приземистый буфет. Широкая кровать. Шкаф-чехол для одежды.

Воздух был влажным и теплым, Лазарю казалось, что он в нем плавает. Он порылся у себя в чемодане, нашел купальные трусы и натянул их.

— Вот! — радостно воскликнул он.

И тут же завопил от ужаса. Из-под отцовского чемодана выползало чудовище. Он бросился на террасу.

— Папа! У нас в комнате какая-то зверюга! — Лазарь приставил к голове два пальца и пошевелил ими, показывая, как шевелит усами зверюга.

— Это загадка? Наверно, бык. Или таракан.

— Та-ра-кан? Такой огромный?!

— Да-да. Антильский таракан. Но они не кусаются. А ты посиди спокойно, если можешь. От тебя жаром пышет.

Спаситель говорил с мягким креольским акцентом. Это был совсем другой, антильский папа. Лазарь принялся за тартинку с конфитюром, с любопытством оглядываясь вокруг. Они сидели в маленьком садике с живой изгородью из полыхающего красными цветами гибискуса; через весь двор тянулась веревка с бельем.

— Мы с тобой тут одни?

— Гм-м-м.

Именно. Ничего другого Спаситель и не хотел на первое время. Земля, небо и мерцающее вдалеке море.

— Когда будешь готов, поедем с тобой на кладбище.

Спаситель пообещал Лазарю, что сразу же по приезде они пойдут на могилу Изабель. И вот, держась за руки, они вошли через главный вход на морское кладбище городка Сент-Анн. Белоснежные надгробия ослепительно блестели под ярким солнцем. Спаситель с сыном подошли к одному из них.

Изабель Сент-Ив. Урожденная Турвиль 1979–2010

Вазы не было, и они просто положили на камень букет тропических цветов: три арума с алыми языками и нежную розу. Сияющее антильское море рядом с кладбищем слепило глаза, Спаситель прикрыл их. Нет, слез у него не было. Плакать он не мог.

Лазарь тоже закрыл глаза. Он попробовал посчитать в уме.

— От двух тысяч десяти отнять тысячу девятьсот семьдесят девять получится двадцать один, да, папа?

— Тридцать один.

— Значит, она была уже старая или еще не очень?

— Совсем не старая.

— А тебе сколько лет?

— Ты же знаешь, мне тридцать девять.

«Тридцать девять, почти что сорок, но можно еще жить долго», — успокоил себя Лазарь.

— Я бы хотел помолиться, папа, но не знаю как.

— Думай, что мама рядом, и говори с ней.

— Ага… Ну-у… Я не очень помню тебя, мама, но я видел твою фотографию, ты красивая. Говорят, у меня твои глаза. Я помню, как ты бегала резиновым жирафиком по столу, а я смеялся.

Сент-Ив вздрогнул. Сын сам помнил то, о чем он ему никогда не рассказывал.

— Я не плакал, когда ты умерла, не потому что тебя не люблю, а потому что я тоже мужественный, как папа.

— Аминь, — произнес Спаситель и невольно вспомнил Эллу.

Он провел ладонью по глазам, ладонь стала влажной.

— Хочешь, навестим няню, которая тебя растила?

— Она здесь живет?

Миранда жила в Сент-Анне в домике с удобствами. Он был лучше рыбацкой хижины, которая досталась ей от отца по наследству и которую она время от времени сдавала непритязательным отдыхающим.

— Ток-ток-ток, — объявил о своем приходе Спаситель, стоя у застекленной двери.

— Доктор Спаситель! Приехал! — послышался воркующий смехом голос. — А вы еще выше, чем мне запомнилось. И малыш Лазарь! Господи! Как изменился. Да ты стал мужчиной, Лазарь! Поцеловать-то тебя можно? Когда-то я тебя нянчила, и ты меня называл Да. Помнишь?

— Помню, — соврал Лазарь.

Отец с сыном вошли в большую комнату. На полу на ковре из кокосового волокна три малыша в памперсах отнимали друг у друга машинки и пластмассовые грабельки.

— Как всегда, в нянях? — улыбнулся Сент-Ив.

— Конечно, но креольчик — мой, зовут Грегори.

Спаситель не стал спрашивать об отце ребенка. Как множество других мартиниканских женщин, Миранда, скорее всего, жила без мужа.

— Не испугался мытья холодной водой? — улыбнулась Миранда, словно сама в шутку устроила Лазарю холодный душ.

— Душ нормальный. Мне зверюги не понравились.

— Зверюги? — удивилась Миранда.

— Наши тараканы, — пояснил Спаситель.

Миранда расхохоталась и захлопала в ладоши, слегка напугав малышню на ковре. За веселый нрав Сент-Ив и выбрал ее своему сыну в няни.

Миранда собиралась кормить малышей, и гости распрощались, пообещав еще навестить ее. Лазарь в доме Миранды почти все время молчал, но, насколько ему позволяло хорошее воспитание, все осмотрел и потрогал.

Когда они уселись в машину, Лазарь сказал:

— Папа, я плохо себя повел.

— Что-что?

От удивления Сент-Ив, включавший зажигание, замер. Лазарь что-то достал из-под майки.

— Я его узнал, он мой.

И показал отцу игрушку для самых маленьких малышей — резинового жирафика Софи.

— Ты… взял без спроса?

— Он же мой! — со слезами на глазах настаивал Лазарь. — Мне его мама подарила.

Вряд ли это было так, но уж кто-кто, а дипломированный психолог знал: каждый сочиняет свои воспоминания.

— Напиши Миранде открытку с извинениями.

Открытку Лазарь выбрал сам. А дома сел за стол на террасе и, болтая ногами, написал:

«Дорогая Миранда, я взял у тебя жирафу Софи, извени меня, пожалста. Ее подарила мне мама, это не воровство, а просто на памить. Спасибо, что ты миня нянчила, когда я был маленьким.

Лазарь». * * *

Четыре дня, всего-навсего четыре свободных дня смог выкроить для себя Сент-Ив и за это время хотел показать сыну Мартинику, да так, чтобы тот полюбил остров. Со вторника задул пассат, умеряя жару свежим душистым дыханием.

— Что сегодня будем делать? — спросил Лазарь Спасителя, вскочив с первым лучом солнца.

В этот день Спаситель проехался с сыном по рыбацким деревушкам — они, словно бусинки, белели в бухтах побережья: в бухте Кафар, в бухте Арле. Потом они полюбовались скалой — еще одной бусинкой, убежавшей подальше от берега в море, которая носила название Алмазный пик. А потом Сент-Ив повел сына на рынок. Как остро там пахло перцем и душистым ажгоном! Какие лежали горы сладкого батата и мексиканских огурцов! Одна торговка, повесив себе на шею плетеный лоток, звонила в колокольчик и кричала: «Фисташки! Жареные фисташки». Другая предлагала покупателям кровяные колбаски, доставая их из котелка. «Рыба! Рыба!» — кричала третья. Сквозь ограду закрытого рынка на улицу проникал запах пряностей: пахло карри, корицей, мускатным орехом, гвоздикой, пиментой.

Спаситель и сын сели обедать под пальмой, любуясь лазоревым морем, белыми бабочками, прозрачными стрекозами. На обед они ели креветки с помидорами. Спаситель сказал, что совершенно счастлив, и сравнил себя с Робинзоном Крузо.

— Это твой знакомый, да? — поинтересовался Лазарь.

Палило жаркое солнце, и Спаситель в поисках тени поехал по дороге, уводящей от побережья. Дорога шла то вверх, то вниз, огибала холмы. Куда ни посмотришь — зеленые волны, небольшие горки, как в японском саду. В зеленых зарослях виднеются деревянные хижины, пасутся привязанные к колышку светло-коричневые коровы, похожие на зебу. Свинки, очень смешные, розовые с черными пятнами, то и дело перебегают дорогу перед машиной.

— Сейчас, Лазарь, ты увидишь то, чего скоро уже никто никогда не увидит, — сказал Спаситель, когда они подъезжали к городку Ривьер-Пилот.

Он показал рукой в сторону поля, где жнецы большими ножами срезали последние стебли сахарного тростника, связывали в пучки и грузили на мулов.

— Одни старики еще соглашаются на этот рабский труд, — прибавил Спаситель.

— Значит, у нас скоро не будет сахара? — забеспокоился Лазарь.

Отцу не всегда нравился ход мыслей сына.

— Сахар будет, просто тростник уже давно убирают комбайнами, — ответил он.

Он остановил машину у обочины, вылез и сделал то, что любил делать в детстве: подобрал с земли упавший с повозки стебель тростника. Почистил его перочинным ножом, а потом показал сыну, как нужно его жевать, чтобы добыть сладкий сок.

Рискуя утомить малыша донельзя, Спаситель в следующие два дня торопился показать ему все, что только можно: птичек-колибри, которые засовывали длинный клюв в цветки гибискуса, застывшую лаву на склонах вулкана Пеле, холмы, похожие на спины скачущих горных коз, пляжи с черным песком в Карбе и с золотым — в Тартане. Когда они как-то раз присели отдохнуть у рыбацкой лодки под названием «Святой Дух», Спаситель вдруг вдохновился и прочитал стихотворение, которое учил в первом классе и, как оказалось, не забыл:

Это остров Мартиника, любящий ветер. Он плывет в океане и пахнет ванилью. Солнце ярко и жарко над островом светит. Я родился на нем, я антилец.

— Здорово, конечно, но все-таки… — вздохнул Лазарь.

— Всё-таки что?

— Да ничего.

— Говори, Лазарь, я не обижусь.

— Мне Поля не хватает.

Неловкая фраза ощутимо царапнула Спасителя. Он хотел поделиться с сыном любовью к родине. Неужели не получилось?

— Хочешь, позвони ему? А то он скоро ляжет спать…

Лазарь подскочил от радости. Можно было подумать, что друзей разделили не сотни километров, а сотни лет. Лазарь отошел в сторонку и приложил к уху телефон. Спаситель в детстве так прикладывал к уху раковину и слушал море. Лазарь проявил умеренность — уже через две минуты он с сияющими глазами вернул отцу телефон.

— Ну что? Всё хорошо? — спросил Сент-Ив, подумав о Луизе.

— Да. Только, знаешь… — Лазарь снова вздохнул.

— Что?

— Габена мне тоже не хватает.

На этот раз Спаситель только присвистнул. Не стоит потакать всем капризам.

— Что ж, напиши ему открытку.

Они вернулись домой в семь, в золотисто-пурпурном свете короткого заката, а в начале восьмого ночь уже опустила свой черный занавес. Лазарь уселся на террасе, выбрал глянцевую открытку с волшебным островом Мартиника — золотой пляж, кокосовые пальмы, сияющее море, — взял ручку и под хриплое кваканье лягушек написал:

«доргой габен надеюсь спасен здоров у меня все хорошо тут здорово жарко и едят непоймичто. Без тебя скучаю. Ты ГЕРОЙ. Лазарь».

— Вау! Ничего не скажешь, грамотей! — воскликнул отец, заглянув через плечо в письмо сына.

— А ты очень грубо разговариваешь.

— Можно мне кое-что прибавить?

Лазарь протянул отцу ручку, и тот вывел рисунок в уголке.

— Ты здорово рисуешь черпаки, папа!

В этот вечер Лазарь уснул как убитый, так же быстро, как настала ночь. Спаситель еще долго не спал, сидел и слушал сонное дыхание сына. Он готовился: завтра и его, и Лазаря ожидало тяжелое испытание.

* * *

Утром Спаситель объявил сыну по-креольски, что они едут в Фор-де-Франс.

— В детстве я только о нем и мечтал. Большой город. Шикарные магазины, кино, американские туристы. Но из-за работы в ресторане у родителей было мало свободного времени, и они редко меня туда возили. Ты увидишь, в Фор-де-Франсе народ на улицах очень красивый. И всех цветов кожи. В пятнадцать лет я влюблялся на каждом шагу.

Спаситель подхватил вилку и нож и принялся ритмично ими постукивать, напевая креольскую песенку. Он всеми силами старался справиться с волнением. Поездка в Фор-де-Франс, а он прекрасно понимал, что она совсем не интересна для восьмилетнего мальчугана, была только предлогом. Он собирался открыть сыну тайну, которую до сих пор тщательно от него скрывал.

Им понадобилось два часа, чтобы доехать до города. На улице Гальени Спаситель остановил машину перед бежево-розовым особнячком под № 12 и голосом туристического гида сообщил:

— Здесь жила мадам Леонсия Турвиль.

— Турвиль? Как мама?

— Мадам Леонсия была двоюродной бабушкой твоей мамы. А теперь послушай, как все было. Мои родители, видя, как хорошо мне дается ученье, решили отправить меня в лицей. В Фор-де-Франсе, в пятидесяти километрах от Сент-Анна — представляешь? — находился самый лучший лицей Шельшер. Меня в него и определили, и родители нашли женщину, которая согласилась взять меня на пансион. Ее звали мадам Леонсия Турвиль. В этом вот доме я и познакомился с Изабель, она как-то пришла пообедать к бабушке.

— И ты в нее влюбился?

— Не сразу. Она тогда была маленькой девочкой, а я — как я тебе уже говорил — влюблялся на каждом шагу. По-настоящему я познакомился с твоей мамой, когда закончил учебу в метрополии.

Сидя за столиком в кафе за кокосовым мороженым, Спаситель объяснял сыну, кто такие «белые креолы», или, как говорили на Мартинике, «беке». Так называли потомков первых белых поселенцев. Некоторые, в том числе предки Турвилей, прибыли сюда еще в XVII веке. Беке на протяжении веков заключали браки только между собой. Пришлось затронуть и трудную тему — об их отношении к черным.

— У мамы были рабы? — в ужасе спросил Лазарь. Он был еще в том возрасте, когда кажется, что родной дед мог знать Наполеона.

— Что ты, сынок! Рабство отменили в тысяча восемьсот сорок восьмом году.

— Вот и хорошо!

Такому маленькому мальчику не понять, что привычное деление на рабов и хозяев не исчезнет за одно поколение. Даже за два. Даже за три.

— Помнишь, что я тебе говорил о твоем хомячке Баунти? Я сказал, что он никогда не жил в пустыне, но помнит о ней.

Лазарь нахмурился. Ему показалось, он знает, что скажет ему отец.

— Я не родился рабом, но унаследовал память о рабстве от моих предков. Их оторвали от родной земли, от Африки, разлучили с близкими, которых они любили, и продали беке. Беке нуждались в рабочих руках, чтобы собирать сахарный тростник у себя на плантациях. Меня это ранит всякий раз, когда я об этом думаю. Я прапрапраправнук раба.

— А мама была беке?

Прапрапраправнучка рабовладельца.

— Да. Поехали дальше, я покажу тебе дом ее родителей.

Дом стоял на улице Дидье, почти на выезде из Фор-де-Франса. Здесь обособленно жили самые богатые беке острова. Жили в красивых белых домах под розовой черепицей, с галереями на резных колонках. Тут бы впору снимать «Унесенные ветром».

— Здесь, да? А где? — взволнованно спрашивал Лазарь, когда Спаситель припарковал машину.

Сент-Ив на секунду задумался: стоит ли ему вылезать из машины? Стоит ли подходить к двери? А почему, собственно, нет? Он знал, что вот уже два года, как дом продается, но из-за кризиса, который настиг Антилы точно так же, как метрополию, на него никак не находится покупателя. Ему стало грустно, даже больно, когда он увидел заброшенный сад, где еще красовались две королевские пальмы, и белый, но облупившийся фасад дома.

— Замок Спящей красавицы, — шепнул Лазарь.

— Вот и я так подумал, когда увидел Изабель, вернувшись с материка. Настоящая принцесса! Меня приняли в этом доме, потому что у меня были белые родители. Месье Турвиль презрительно называл черных «неграми». Он считал это слово оскорблением, но не стеснялся произносить его при мне — как бы давая понять, что ко мне оно не относится, я не «негр». Я мог бы возмутиться, но молчал. Я был влюблен. И хотел, чтобы семья Изабель приняла меня, пусть даже как белого.

— Но видно же, что ты черный, — рассудительно сказал Лазарь.

Спаситель засмеялся:

— Конечно, видно. Особенно ясно на свадебной фотографии. Просто бросается в глаза. На ней бросалось в глаза и другое, но я ничего не замечал.

На доступном ребенку языке Спаситель объяснил Лазарю, что беке на протяжении нескольких веков заключали браки только друг с другом, чтобы не смешивать свою кровь с кровью чернокожих, и это дурно повлияло на наследственность. В семье Турвилей двоюродная бабушка Леонсия закончила свои дни в психиатрической больнице Кольсон, мать Изабель без конца ходила по колдунам, считая, что на нее навели порчу, ее отец, горький пьяница, разорил семью. А Гюг, брат Изабель, был, как известно, совсем недавно арестован в Орлеане за покушение на ребенка.

— Почему он на меня напал? Я так и не понял, — пробормотал Лазарь, с ужасом вспомнив пережитое.

— Потому что он решил, что это я навлек беду на его семью.

Спасителя внезапно оледенил ужас, как в тот вечер, когда Габен и Лазарь описали ему преступника.

— Пошли, сынок. Впереди у нас долгий путь, хорошо бы вернуться до темноты.

Они сели в машину и двинулись на север. Сент-Мари, Мариго, Лорен — этой дорогой ехала Изабель в последний день своей жизни.

Молча, сосредоточившись на дороге, Спаситель свернул на асфальтовую полосу, ведущую через тропический лес. Бас-Пуэнт, Макуба. По обеим сторонам дороги гигантский бамбук размахивал в вышине длинными космами. Машина вползала вверх по крутизне, потом спускалась по склонам вниз, одолела один железный мост, потом второй. Всякий раз с вершины холма виднелись новые горы, упирающиеся в облака, всякий раз внизу виднелись пляжи с черным песком и море, бьющее в скалы.

Спаситель остановил машину в Гранд-Ривьере, у канала Доминик — для любого антильца это край света. Отец с сыном вышли из машины.

Вдалеке, на опасной границе, где Атлантический океан встречается с Антильским морем, темнела рыбацкая лодка.

— В день своей смерти твоя мама здесь останавливалась, — сказал Спаситель. — Люди ее видели.

— Я был с ней?

Спаситель набрал в грудь побольше воздуха.

— Тебя никто не видел.

Время сказать сыну всю правду еще не пришло. Они постояли несколько минут в горестном молчании, а потом, все так же молча, пустились в обратный путь, из Гранд-Ривьера в Макубу.

Съехав со второго моста, Спаситель указал рукой на ущелье:

— Ее машину нашли внизу. Вот здесь.

Может быть, лучше, чтобы Лазарь считал смерть матери несчастным случаем? Это не значило бы солгать, он просто не сказал бы всей правды.

— Папа! — окликнул его детский голосок.

— Да… Я подумал и решил… Ты уже большой, Лазарь. И тебе надо знать. Мама попала в аварию, потому что она… Она проглотила слишком много таблеток. Она потеряла сознание за рулем, или у нее случился сердечный приступ.

Все Турвили обожали лекарства. У них в домашней аптечке накопилось большое количество таблеток, которые отпускают только по рецептам: антидепрессантов, транквилизаторов, снотворных. В машине после катастрофы было найдено много пустых коробочек.

— Почему мама так сделала?

Ни Лазарь, ни его отец не произнесли слова «самоубийство».

— Мама болела такой болезнью, при которой людей мучит невыносимая тоска. И иногда им не хочется жить.

— Но ты же лечишь людей с депрессией, — сказал Лазарь и вопросительно посмотрел на отца.

Спаситель судорожно вцепился в руль, замечание сына прозвучало для него совершенной неожиданностью. Бессмысленно скрывать от Лазаря правду. Он понимает так много, что поймет и это.

— Когда я увидел Изабель, принцессу в замке, она уже была очень грустной. Я подумал, что она несчастлива в своей семье, а я сделаю ее счастливой, если мы поженимся. Я очень верил в свои силы — ведь я только что получил диплом психолога, я был влюблен, и меня звали Спасителем. Я думал, что спасу ее.

— У тебя не получилось? — спросил Лазарь сочувственно.

— Нет. Нельзя спасти человека от самого себя, Лазарь. Его можно любить, быть с ним рядом, подбадривать, поддерживать. Но спасает себя каждый только сам, если хочет и если может. Можно помогать другим, сынок, но мы не всемогущи. И я тоже.

Спаситель убедился в этом в самом начале своей работы психологом, и это был жесточайший урок.

— Я чувствовал себя виноватым. Иногда во мне поднимался гнев на Изабель. Я упрекал ее за то, что она не была со мной счастлива.

Спаситель не стал говорить, что тесть и теща винили его в том, что это он сделал их дочь несчастной. Гюг распустил слух, что Спаситель бил свою жену и довел ее до самоубийства.

Наступили сумерки, ехать стало опасно. Спаситель был слишком взволнован, чтобы сосредоточиться на дороге.

— Я тоже, — сказал Лазарь, — я тоже не сделал ее счастливой.

— Давай остановимся, — прошептал отец.

Слезы застилали ему глаза, боль сжимала сердце.

Вышла луна, серебристый свет замерцал на огромных древовидных папоротниках, на нескончаемом каскаде холмов.

Отец и сын молчали. Надо было найти безопасное место.

— Поедем вон туда, — сказал Спаситель.

Он еще раз повернул руль, и машина, подпрыгнув на паре ухабов, остановилась на травянистой площадке, предназначенной для пикников, со столами и деревянными лавками, прямо на берегу бурлящего потока. Сердце у Спасителя колотилось, в ушах гудело. Стресс давал себя знать.

— Как ты? — забеспокоился Лазарь.

— Нормально. Мы немного постоим здесь, ты не против?

— Нет.

Лазарь отстегнул ремень безопасности и уселся на сиденье, обняв колени. Так он обычно сидел в темном коридоре у приоткрытой двери. Из темноты послышался отцовский голос.

— Лазарь! Я не уверен, должен ли говорить тебе всё до конца…

Кто знает, может быть, нераскрытые тайны удерживают нас в плену, мешают жить, расти, любить? Спаситель задавал себе этот вопрос, думая о каждом из своих пациентов: Элле, Марго, Бландине, Сириле, Люсиль, Марион, Элоди, Габене. Надо ли им все знать?

— Говори, папа. Не бойся.

— Лазарь, ты тоже был в машине. На заднем сиденье, в детском кресле. Когда прибыли спасатели, они подумали, что ты умер. Но ты… спал.

Спаситель не счел нужным добавить, что Изабель добавила в бутылочку с молоком снотворного.

— Мне повезло, — с трудом выговорил Лазарь.

— Н-ну да.

Лазарь, воскресший из мертвых. Текли секунды, минуты, а они всё сидели, окутанные тьмой.

— Папа?

— Да. Я… задумался…

— Опять? — взмолился Лазарь.

У него не было сил, у отца тоже. Но такой миг, может быть, никогда больше не повторится.

— Я должен тебе рассказать, что произошло после твоего рождения.

Спаситель говорил, возможно, для самого себя. В родильном доме в Фор-де-Франсе врач срочно решил сделать Изабель кесарево сечение: у ребенка обнаружилась сердечная недостаточность. Будущего папу попросили покинуть родильный зал, анестезиолог усыпил Изабель. Когда она проснулась, акушерка принесла ей сына.

— А она… Она сказала акушерке, что та ошиблась, — заикаясь, произнес Спаситель. — Сказала, что это не ее ребенок, что врачи перепутали. Меня позвали, чтобы я поговорил с ней. Но она меня не узнала. Тогда пригласили дежурного психиатра. Никогда его не забуду. Он был из метрополии и говорил со мной, жалким местным психологом, свысока. «Вы что, — сказал он, — ничего не знаете о послеродовом психозе?» — как будто я был студентом-прогульщиком.

— А это что?

Спаситель опомнился, детский голос вернул его к действительности. Он рассказывал восьмилетнему ребенку, что его мать в приступе хорошо известного медикам помутнения рассудка отказалась от него. Спаситель казнил себя за каждое слово.

— Понимаешь, это… это… — бормотал он как в бреду, — такая болезнь, она началась у нее из-за родов… и от потрясения… что она произвела на свет…

Он искал слова, чтобы не погружаться в медицинскую терминологию.

— Она была белая и не поверила, что у нее может быть черный ребенок, — подвел итог Лазарь, вспомнив Осеанну, которая тоже в это не верила.

— Изабель не была расисткой, Лазарь, клянусь тебе. Она любила меня и любила тебя. Через три дня она пришла в себя, но ее мучил стыд за то, что с ней произошло.

— Она — как наш Баунти.

— Что-что?

— В ней тоже заговорил голос предков. Это не она сама была расисткой, а ее предки — сколько их накопилось с семнадцатого-то века! И во время этого приступа она произнесла то, что думала не она, а ее предки. Понимаешь?

Спаситель, онемев, слушал сына. Психиатр из метрополии написал в своем диагнозе, что у больной «в результате травмы всплыли вытесненные в подсознание эмоции».

— Когда я вырасту, — уверенно сказал Лазарь, — я буду психологом.

— Думаю, у тебя получится. Только никогда не забывай…

— Что?

— Даже если ты умник-разумник, а ты, конечно, умник, ты все равно не всемогущ.

Лазарь прислонился кудрявой головенкой к крепкому папиному плечу.

— Но меня же не зовут Спаситель.

* * *

— К кому мы сейчас едем? — спросил Лазарь утром в субботу, в их последний день на Мартинике.

— К моей сестре Эвелине. У нас была одна мама, но разные отцы. Там будет еще ее дочь Капюсин и внучка примерно твоего возраста.

— Одни девчонки! — недовольно буркнул Лазарь.

— Думаю, Эвелина пригласила еще и дядю Ти-Жо, но ему за восемьдесят, так что вряд ли ты погоняешь с ним мяч.

Эвелина вскрикнула от радости, услышав по телефону голос младшего брата, и тут же пригласила его на обед в субботу в полдень. Она жила в Сент-Анне в том же доме, где родилась, с теми же соседями, которые старились вместе с ней. После развода она взяла себе фамилию матери — Бельроз. Ей исполнилось четыре года, когда мама умерла, родив Спасителя. От больной бабушки ее забрал к себе дядя Ти-Жо, старший брат Никез. У Ти-Жо были жена и четверо детей, а еще любовница и от нее трое. Эвелина росла среди семейных скандалов взрослых и воплей ребятишек, которых воспитывали шлепками и пощечинами.

Спаситель в детстве с сестрой не общался. В четыре года его усыновили Сент-Ивы, и с тех пор встречаться с ней ему не разрешалось. Он видел ее только издали в церкви, на службе.

Вот все, что узнал от отца Лазарь, когда они ехали по кварталу Сезер, пока не остановились перед небольшим домиком с садом. Пахло дымком, пряностями, жареным мясом. Из-за живой изгороди доносились крики ребятишек и женский смех. Семейный обед, обещанный Эвелиной, похоже, превратился в прием в саду. Спаситель заподозрил, что сестра пригласила всю родню, друзей и соседей полюбоваться «доктором Сент-Ивом».

— Идем или нет? — Лазарь потянул отца за руку, словно желая его удержать — сам он явно предпочел бы второй вариант.

Спаситель вздохнул:

— Это родня, сынок. Ничего, переживем.

Войдя в гостиную, Спаситель порадовался, что вместо бермудов и цветастой рубашки облачился в льняной пиджак и светлые брюки: все, кроме малыша в карнавальном костюме Красного дьявола[28], были одеты празднично.

— Ток-ток-ток, — сообщил на антильский лад Сент-Ив о своем прибытии.

В гостиной и в саду было не меньше двадцати человек взрослых, а детей и не сосчитать! Лазарь снова потянул отца за руку, заставив наклониться к себе поближе.

— Папа, они же говорят на другом языке…

— Ерунда, ты все поймешь, — успокоил его отец.

Хотя сам не слишком был в этом уверен.

Кое-кто из гостей равнодушно взглянул на вновь прибывших. Их никто здесь не знал, и они никого не знали. «Моя родня, — подумал Сент-Ив, — а я им чужой». С высоты своих метра девяноста он искал среди собравшихся сестру и увидел ее в саду возле барбекю. Она стояла с большой вилкой и переворачивала колбаски.

— Идем поздороваемся с тетей, — сказал Спаситель сыну.

Заметив гостей, Эвелина на радостях уронила вилку.

— Кого я вижу! Спаситель! И Лазарь! Шесть лет не виделись! Целых шесть лет!

Последний раз они виделись на похоронах Изабель, на маленьком морском кладбище. Несмотря на жару под тридцать градусов и раскаленное барбекю, Сент-Ив заледенел. Неужели Эвелина собирается ему напоминать обо всем, что их разделило: о его усыновлении, о женитьбе на девушке из семейства Турвиль, об отъезде в метрополию? Разговоры вокруг сразу смолкли. Молодые люди, собравшиеся вокруг столика с тай-пуншем, иронически посматривали на гостей и вполголоса отпускали шутки на креольском. Надо же, психолог! Подумать только, из метрополии! Зато мускулатура Спасителя была оценена по достоинству и вызвала несколько почтительных замечаний.

— Пойдем, я тебя со всеми познакомлю, — предложила Эвелина. — Дядю Ти-Жо узнал?

Сестра указала ему на статного старика в отлично сшитом костюме с седой шевелюрой и бородкой. Неверный муж, отец незаконных детей стал замечательным дедушкой, его окружал целый рой внуков и внучек: Мариза, Лия, Дамьен, Жанна, Эжен, Дус, Микаель и другие. Спасителя познакомили с семью детьми Ти-Жо, законными и побочными: Анной, Бернаром, Виолеттой, Грациеллой, Дианой, Еленой, Жераром.

— Я называл их по алфавиту, чтобы не сбиться, — совершенно серьезно сказал Ти-Жо Спасителю. — А это моя младшенькая — Зара.

Зара, каланча двенадцати лет, стала последним пополнением семейства дядюшки от его третьей жены.

Из сада они перешли в гостиную, где в углу сидела древняя старуха в яркой шали и с трубочкой в зубах.

— Манман Бобуа, — шепнула Эвелина брату на ухо.

— Старая колдунья?! До сих пор жива? — изумился Спаситель.

— Тише ты! Она нам тоже родня, правда, со стороны дядиной любовницы. Манман Бобуа! — закричала Эвелина, наклонившись к столетней бабушке. — Это Спаситель! Малыш Спаситель, который писал в постель. И его сынок Лазарь!

Старуха, похожая на черепаху, вынула изо рта трубку, ткнула ею в сторону Лазаря и спросила глухим басом:

— Годиков скока?

— Восемь лет! — закричала Эвелина.

— Твоя манман была красивая, — сказала старая колдунья, — ты спас свою кожу.

Она вновь сунула трубочку в рот и замолчала. Эвелина отвела Спасителя в сторонку и собралась перевести ему все, что сказала Манман Бобуа.

— Не трудись, — прервал сестру Спаситель. — Я и так все понял, я побелил породу…

Манман Бобуа, верная своим понятиям, похвалила Лазаря за более светлую, чем у отца, кожу.

— Она же из прошлого века, — постаралась извинить старушку Эвелина.

Она перевела взгляд на Лазаря. Мальчик за все это время не сказал ни единого слова, храня все свои мысли про себя.

— Я купила тебе чипсы, — сказала Эвелина племяннику. — Откуда мне знать, что ты ешь?

— Он все ест, — ответил Спаситель за сына.

— Значит, хорошо воспитан. Ну ясно — сын психолога!

— Что ясно-то, Эвелина? Он сын психолога, и что? У него кожа светлее моей, и что? Мы с ним не зверушки на ярмарке!

Спаситель старался говорить как можно тише, потому что чувствовал: на них смотрят.

— Спасибо за чипсы, я с удовольствием, — сказал Лазарь, поддержав разговор, который наконец-то его заинтересовал.

— Уверена, ты и кока-коле обрадуешься, — сказала племяннику тетя.

Лазарь скорчил скорбную мину, повернувшись к отцу — дескать, отказаться было бы невежливо! — и пошел за тетей, страшно довольный, что ей невдомек, какой смертельный вред наносят здоровью чипсы и кока-кола.

— Эй, Баунти! Почему не здороваешься со старым другом? — закричал Спасителю новый гость.

Он обернулся и узнал одного из самых противных оболтусов в классе, одного из тех, кто наградил его этим прозвищем.

— Отличный пиджачок, — похвалил «старый друг». — Фирменный? Небось, психолог во Франции кучу бабла загребает — там же сплошные психи! А подружку с материка привез? Парижаночку? Ха-ха!

Ему хотелось представить Спасителя этаким задавакой, который приехал на родину покрасоваться. Ох как это не понравилось Спасителю. У него все мускулы заиграли под «фирменным пиджачком».

— По-прежнему блондиночек любишь?

Спаситель невольно сделал угрожающий шаг к провокатору. Сколько тогда болтали о его женитьбе на беке! А сколько ходило подлых слухов на его счет после аварии!.. Его просто вынудили покинуть родные места! И вот его снова оскорбляют, и ответить он может только кулаками.

Но тут вмешался Ти-Жо. Осадил обидчика по-креольски, а племяннику сказал: «Ну-ка пошли, выпей стаканчик ЛРС со старичком!»

Сент-Ив в знак согласия кивнул «старичку». Коктейль ЛРС — лимон-ром-сахар — и хрустящие рыбные шарики успокоили его. Вокруг него собрался семейный кружок, и завязался шутливый разговор. Начала его Елена (34 года, мать троих детей, не замужем).

— Скажи-ка, братец, — сказала она, — вот ты, доктор психологии, что ты думаешь об антильских мужьях?

Все дружно расхохотались.

— Хочешь поссорить меня с половиной острова? — сказал Спаситель. — Имей в виду, сестричка, психологи никогда не дают ответов. Они отвечают вопросом на вопрос. Так вот: скажи-ка, Елена, что ты сама думаешь об антильских мужьях?

— Я? Думаю, они как трехногий конь — может, такие и бывают, да никто их в глаза не видал.

Новый взрыв смеха, и особенно громко хохочут женщины.

— Мой, к примеру, — вступила в разговор Виолетта (54 года, пятеро детей, разведена), — пальцем не шевельнул, чтобы мне помочь. Даже в магазин ходить стыдился — мол, увидят приятели, засмеют.

«Да-да-да», — поддержали ее женщины, а мужчины не согласились: «Ничего подобного. А машину кто моет?»

— Вот я ему как-то раз и сказала, — продолжала Виолетта. — «Радость моя, если ты способен только детишек делать, то у меня полный комплект, спасибо, до свиданья!»

Женщины захлопали, а мужчины налили себе еще по стаканчику тай-пунша, не забыв, разумеется, и Спасителя. Спаситель поискал глазами сына: где он? Чем занят? Оказалось, увлечен беседой с Красным дьяволом. Эвелина проследила за его взглядом.

— Это Эрик, младший сынок Грациеллы.

— Надеюсь, она-то своих не по алфавиту называет? Эвелина, прости за бестактность, но раз уж разговор зашел об антильских мужьях… Ты знаешь своего отца? Видела его когда-нибудь?

— Как-то видела, — ответила она, словно речь шла о несущественном пустяке. — Встретила в магазине «Монопри» и в шутку назвала папой. Он сказал, что у него семнадцать штук детей. И ни одного он не растил.

— Меня все-таки мучило, что я от «неизвестного отца», — продолжал Спаситель, не обратив большого внимания на рассказ Эвелины. — Даже теперь иногда не по себе. Знаешь только материнскую родню. Не хватает равновесия. Как у трехногого коня…

Эвелина слушала его, глядя куда-то вдаль.

— Отец родом из Грос-Морна, работал там на уборке сахарного тростника.

— Так, так, так…

— Его звали Феликс. Феликс Пасавуар. Или Красавчик Фефе.

Спаситель нетерпеливо вздохнул: зачем ему столько подробностей об отце Эвелины?

— Он и вправду был настоящим красавцем. Высокий, такого же роста, как ты. И голос у него очень красивый, бархатный. Как у тебя.

Спаситель затаил дыхание.

— Он умер три года назад, — сказала Эвелина и замолчала, давая возможность брату самому додумать все до конца.

Буря чувств. Каждый новый всплеск Спаситель приглушал стаканчиком тай-пунша. Его приемные родители, несомненно, знали правду относительно Феликса Пасавуара. Но они не хотели, чтобы у маленького Спасителя был отец. Не хотели, чтобы у него была фамилия Пасавуар[29], презрительная кличка, которую давали белые черным.

Держа в руке стакан, Сент-Ив смотрел на родню, на семью, от которой его отлучили, на детишек всех оттенков кожи, которые окружили Лазаря, своего троюродного брата, и увлекли игрой. Тай-пунш расковал Спасителя, он подошел и крепко обнял Эвелину.

— Я… я рад, что пришел к тебе. — Язык у него немного заплетался. — У меня есть родная сестра. Выпьем с тобой за это.

Градус веселья повышался, музыка звучала громче.

— Эй, молодежь, прекратите эти вопли, — крикнул Ти-Жо, он не любил новомодные песенки. — Эвелина, дочка, ты же найдешь добрый старый бегин?

Старик был и оставался главой семьи, он чувствовал себя хозяином в любом доме, и Эвелина поспешила исполнить его просьбу.

— «Белянка, белянка» подойдет, дядюшка?

Спасителю захотелось танцевать, как только он почувствовал под ногами землю Мартиники; он готов был кружиться в одиночку или прижимая к себе партнершу, но… было как-то неловко. Не хотелось выглядеть смешным среди всех этих «настоящих» антильцев. Перед ним поплыла, покачивая пышными бедрами, Виолетта в ярком платье, танцевали и другие сестры: Анна, Диана, Елена, они хлопали в ладоши и посмеивались. Эвелина запела:

— Белянка, белянка, кожа как сметанка, не приставай к мужчинам…

Через две секунды, повторяя припев, уже все пустились в пляс: девушки, парни, плохие мужья, хорошие жены, молодые, старые, малые дети, Красный дьявол, Лазарь. И наконец, сам Спаситель. Спаситель тоже пел и тоже шутил по-креольски, потому что — да! — он понимал креольский, он говорил по-креольски и ему не нужно было ничего скрывать. Больше не надо было прятаться от самого себя «Мне тут так хорошо, — шепнула ему недавно Элла. — Я тут чувствую, что я — это я».

— Спаситель, вставай!

Кто-то теребил его за руку.

— М-м-м-м-м-м…

— У тебя самолет, — сказал голос Эвелины.

В мутных с похмелья глазах Спасителя мелькнула паника.

— Че-ерт!

— Ничего страшного. Но пора ехать.

— Ты что, не видишь, в каком я состоянии?

— Я не пила, я и сяду за руль. Иди полей голову холодной водой, — распорядилась Эвелина, его старшая сестра.

* * *

Через двенадцать часов Спаситель и сын ждали свои чемоданы у багажного транспортера. Лазарь сидел на тележке и напевал: «Белянка, белянка…» Глядя на бегущую ленту, Спаситель, еще не придя в себя после бессонной ночи, прокручивал в уме, как транспортер, одни и те же вопросы: зачем я вернулся? Кому я здесь нужен? Завтра что, понедельник?

Чтобы отвлечься, он вытащил из заднего кармана джинсов мобильник, который отключал на время перелета. Как только экран загорелся, на Спасителя обрушилась лавина эсэмэсок.

Када прилет? Габен

Я выписалась из больницы. Завтра увидимся? Марго

Месье Сент-Иву, клиническому психологу: не могли бы вы со мной связаться? Я буду адвокатом мадам Угно, в прошлом вашей пациентки. Мэтр Орели Табар

До вторника!!! Эллиот

Мне дала ваш телефон мадам Рошто (мать Поля). Не будет ли у вас свободной минутки в среду во второй половине дня? От пилюль терапевта мне только хуже. Мадам Дюмейе

Познакомился с хорошим человеком. Можно вместе в четверг? Николя О.

Вопрос: можно встречаться сразу с двумя мальчиками? Марион Оганёр

На помощь! Они собрались жениться! Люсиль

Вы за или против гомобраков, месье психолог? Алекс и Шарли

У меня сонышки Сирил

Спаситель слегка растерялся. Зато вот он, ответ на его вопрос: кому я тут нужен? — прямо перед глазами. Но ни словечка от Луизы — это его больно кольнуло.

Сент-Ив стал отвечать Габену, но Лазарь помешал ему, дернув за руку.

— Там Поль, там Поль! — кричал он и отплясывал вместе с тележкой свой любимый танец индейцев сиу.

— Да нет, — одернул его отец. — Тебе показалось, это какой-то другой мальчик.

На всякий случай он все же повернулся к стеклу, за которым топтались друзья и родственники, ожидая, когда выйдут пассажиры очередного самолета. Среди пестрой толпы, почти приклеившись к стеклу, стоял мальчуган с плакатом: «Ура! Прилетели!»

— И правда Поль, — удивился Сент-Ив. — Откуда он тут взялся?

— Я его предупредил, — в восторге крикнул Лазарь. — По телефону!

Лазарь сообщил другу, когда прилетает их самолет. Но Поль не мог приехать в аэропорт один, и Спаситель стал искать глазами Луизу. Она стояла подальше и махала им рукой. Спаситель помахал ей в ответ и спросил, наклонившись, к сыну:

— Скажи, пожалуйста, а кто эта надутая девочка рядом с Луизой?

— Эта? Алиса, кто же еще. Сестра Поля. Доставала — жуть.

— Понял, — кивнул Сент-Ив, выпрямляясь.

«Трудный» подросток — хлеб психолога. Ничего страшного, как сказала бы его старшая сестра Эвелина.

— Папа! Чемоданы, чемоданы! — завопил Лазарь, размахивая руками.

Два раздутых чемодана, набитые сувенирами, важно плыли к своим хозяевам. Спаситель подхватил их, как две пушинки, и пристроил на тележке.

— А ты сильный, — улыбнулся Лазарь, гордясь своим отцом.

— А то! — согласился Спаситель, подхватил Лазаря и посадил на чемоданы.

Наконец он покатил тележку к выходу вдоль стекла, которое пока еще отделяло его от Луизы, Поля и Алисы, мурлыкая себе под нос «Белянка, белянка, кожа как сметанка…». Теперь он знал не только почему, но и ради кого вернулся.

Перевод с французского Екатерины и Марианны Кожевниковых

Литературный редактор Наталья Мавлевич

Обложка Влады Мяконькиной

Верстка Валерия Харламова

Корректоры Надежда Власенко, Светлана Жура

Ведущий редактор Анна Штерн

Главный редактор Ирина Балахонова

В МОСКВЕ

магазин «Москва»

(495) 629-64-83

www.moscowbooks.ru

магазин «Библио-Глобус»

(495) 781-19-00

www.biblio-globus.ru

магазин «Молодая Гвардия»

(495) 780-33-70

www.bookmg.ru

сеть магазинов «Московский Дом Книги»

(495) 789-35-91

www.mdk-arbat.ru

сеть магазинов «Читай-Город»

(800) 444-8-444

www.chitaigorod.ru

сеть магазинов «Республика»

(495) 1500-55-8

www.respublica.ru

сеть магазинов «Понарошку»

(800) 775-90-68

www.ponaroshku.ru

«Ты незабываема» — песня Нэта Кинга Коула (1919–1965), американского джазового певца.

Игра на равных (англ.).

«Пимки» — бренд и магазины яркой женской одежды.

Песня Кристины Агилеры.

«Ты сказал бы мне, что я не права? Помог бы мне понять?» (англ.)

«Бóко Харáм» — радикальная нигерийская исламистская организация, запрещенная в России.

Время спать (англ.).

Папочка (англ.).

7 января 2015 года в редакцию сатирической газеты «Шарли Эбдо» проникли два террориста, братья Саид и Шериф Куаши, и расстреляли редакцию. Погибли главный редактор и карикатурист С. Шарбонне, другие известные карикатуристы и журналисты. Террористы «мстили» за пророка: в начале 2013 года газета публиковала комиксы о жизни пророка Мухаммеда. Братья заявили о своей принадлежности к «„Аль-Каиде“» (запрещенной в России организации), им удалось скрыться. Боевик Кулибали, связанный с ними, когда было обнаружено место их укрытия, захватил магазин, убил 4 человек, взял в заложники 15 и заявил, что убьет всех, если полиция начнет штурм здания, где укрылись братья. Спецназ штурмовал одновременно магазин и здание, где укрылись братья; в результате террористы были уничтожены. Манифестации солидарности прошли по многим городам Франции. 10 января на площади Республики в Париже, где стоит статуя Марианны, символа Французской республики, была открыта мемориальная доска в память о жертвах теракта. 11 января прошел республиканский марш в память о погибших — погибло за это время 17 человек, — в нем принял участие президент Франции, представители многих других стран, в том числе и России.

Дела идут своим чередом (англ.).

Стихотворение Поля Элюара, перевод М. Ваксмахера.

Отделение принудительной госпитализации или отделение добровольной госпитализации.

Слово «негр» в США и Европе стало для чернокожих синонимом слова «раб». В русской языковой норме слово «негр» нейтрально.

Рассказы о клинических историях пациентов известного американского нейропсихолога Оливера Сакса (1933–2015).

Депрож, Пьер (1939–1988) — французский юморист, комический актер.

Дай пять (англ.).

«Мир военного ремесла» — легендарная онлайн-игра, вошедшая в Книгу Гиннесса: люди со всего земного шара исследуют таинственный мир, наполненный волшебством и невероятными приключениями. Это мир, где каждый может стать героем.

Гиг — царь Лидии (ок. 680 г. до н. э.), по легенде, обладал кольцом, дарующим ему невидимость.

Во Франции по средам у младших школьников нет занятий.

Что? (англ.)

«Пою под дождем» (англ.).

Национальная баскетбольная ассоциация — профессиональная спортивная лига Северной Америки.

Песня Сержа Генсбура.

«Чай для двоих, двое за чаем» — песня из американского мюзикла «Нет, нет, Нанетта».

Biba — английская фирма женской одежды и аксессуаров.

«Брис Великолепный» — комедия режиссера Джеймса Юта, 2005 г. Главный герой — тридцатилетний сын богатого папочки, прожигающий жизнь в Ницце.

Музыкальный стиль песен и танцев, родившийся на Мартинике.

Главный персонаж масленичного карнавала на Мартинике.

Дословно с французского «знать не хочу».