Сумерки. Конец зимы. Двое мужчин пересекали двор замка, опаленного огнем. Двор был в растаявшем снеге, и мужчины погрязали по лодыжки в грязи. Но они пылко говорили, склонив головы, не замечая влаги. За ними был дворец, полный сломанной мебели, в саже. На лестницах лежали обломки ставен. Перед ними были сгоревшие развалины — конюшня.

— Челубей пропал в том смятении, — с горечью сказал первый мужчина. — Пока мы спасали свои шкуры, — сажа темнела на его щеке, кровь засохла в бороде. Под его серыми глазами будто оставили синий след пальцы. Он выпячивал грудь, был юным и невероятно энергичным мужчиной, который довел себя до переутомления так, что теперь не мог успокоиться. Все во дворе провожали его взглядами. Он был великим князем Москвы.

— Шкуры и еще кое — что, — сказал другой мужчина — монах — с ноткой мрачного юмора. Как бы там ни было, город был почти целым, все еще принадлежал им. Прошлой ночью великого князя чуть не свергли и не убили, хоть об этом знали редкие люди. Его город чуть не превратился в пепел, только чудесная снежная буря спасла их. Это знали все. Черный след был в центре города, словно рука Господа опустилась ночью, и с пальцев его слетел огонь.

— Этого было мало, — сказал великий князь. — Мы спасли себя, но не заставили ответить за измену, — весь тот горький день у князя были добрые слова для людей, что попадались ему на глаза, он отдавал спокойные приказы тем, кто уводил выживших лошадей и уносил горелые балки конюшни. Но монах хорошо его знал, видел усталость и гнев под поверхностью. — Я отправлюсь завтра лично с теми, кого можно выделить, — сказал князь. — Мы найдем татар и убьем их.

— Покинете Москву сейчас, Дмитрий Иванович? — спросил монах с долей тревоги.

Ночь и день без сна не умерили пыл Дмитрия.

— Хотите возразить, брат Александр? — спросил он голосом, что вызывал дрожь у его подданных.

— Город без вас не сможет, — сказал монах. — Нужно похоронить мертвых, пострадали поля, потеряны скот и амбары. Дети не питаются местью, Дмитрий Иванович, — монах спал не больше великого князя, так что ему не удалось скрыть напряжение в голосе. Его левая рука была перевязана там, где стрела пронзила мышцу ниже плеча.

— Татары напали на меня в моем дворце после того, как я принял их с доброй волей, — парировал Дмитрий, не скрывая гнева в ответе. — Они сговорились с узурпатором, подожгли мой город. И это должно остаться без отмщения, брат?

Не татары подпалили город, но брат Александр этого не сказал. Эту ошибку можно было забыть, ведь это уже не исправить.

Великий князь холодно добавил:

— Разве твоя сестра не родила мертвого ребенка в хаосе? Королевский младенец мертв, город в пепле — народ закричит, если не будет справедливости.

— Никакая пролитая кровь не вернет дитя моей сестры, — сказал Саша резче, чем хотел. Он ясно помнил, как скорбела без слез сестра, это было хуже любых рыданий.

Рука Дмитрия была на рукояти меча.

— Ты будешь меня отчитывать, священник?

Саша услышал надрыв, еще не заживший, в голосе князя.

— Нет, — сказал Саша.

Дмитрий с трудом отпустил переплетенных змей своей рукояти.

— Как вы хотите найти татар Челубея? — спросил Саша, взывая к разуму. — Мы уже преследовали их раз, неслись две недели среди зимы, когда снег скрыл следы.

— Но мы их нашли, — сказал Дмитрий, щуря серые глаза. — Твоя младшая сестра пережила ночь?

— Да, — с опаской сказал Саша. — Ожоги на лице и перелом ребра, по словам Ольги. Но жить будет.

Теперь Дмитрий обеспокоился. За ним один из людей убирал обломки балки, ругаясь.

— Я бы не успел к вам вовремя, если бы не она, — сказал Саша мрачному профилю двоюродного брата. — Ее кровь спасла ваш трон.

— Кровь многих людей спасла мой трон, — рявкнул Дмитрий, не оборачиваясь. — Она врет и заставила врать тебя, самого правильного из людей.

Саша молчал.

— Спроси ее, — Дмитрий повернулся. — Спроси ее, как она нашла татар. Не только зорким взглядом — таких людей у меня десятки. Спроси, как она это сделала, и я одарю ее. Вряд ли кто — то в Москве захочет жениться на ней, но можно уговорить боярина. Или можно золотом подкупить монастырь забрать ее, — Дмитрий говорил все быстрее и быстрее, лицо исказилось, слова вырывались. — Или можно отправить ее домой в сохранности… или в терем к ее сестре. Я проверю, чтобы ей хватило золота. Спроси, как она это сделала, и я сразу сделаю это для нее.

Саша глядел, полный слов, которые не мог сказать.

«Вчера она спасла тебе жизнь, убила чародея, подожгла Москву и все спасла. За одну ночь. Думаешь, она согласится пропасть ценой приданого или любой другой? Ты хоть знаешь мою сестру?».

Но, конечно, Дмитрий не знал. Он знал только Василия Петровича, юношу, которым она притворялась. Они были одинаковыми. Дмитрий, хоть и пытался скрыть, но понял это, и его тревога выдала его.

Крик людей вокруг конюшни избавил Сашу от ответа. Дмитрий повернулся с облегчением.

— Туда, — сказал он и зашагал. Саша плелся с мрачным лицом за ним. Толпа собралась, где пересекались две обгоревшие балки. — Разойдитесь. Матерь Божья, вам там медом намазано? Что такое? — толпа отпрянула от стали в его голосе. — Ну? — сказал Дмитрий.

Один из мужчин обрел дар речи.

— Вот, государь, — сказал он и указал на брешь меж двух упавших балок, и кто — то опустил факел. Что — то сияло там в свете огня. Великий князь и его двоюродный брат смотрели в ошеломлении и сомнениях.

— Золото? — сказал Дмитрий. — Там?

— Конечно, нет, — сказал Саша. — Он бы растаяло.

Трое мужчин уже оттаскивали обломки, что придавили ту штуку к земле. Четвертый взял предмет и протянул великому князю.

Это было золото, и оно не растаяло. Оно было тяжелыми звеньями и прутьями, странно соединенными. Металл блестел, отбрасывал мерцание белого и алого на кольцо лиц. Саше было не по себе.

Дмитрий покрутил это и сказал:

— Ах, — он взял его за основание, и поводья легли на его запястье. Это была уздечка. — Я видел такое раньше, — сказал Дмитрий, его глаза сияли. Золото было хорошей находкой для князя, чье богатство уменьшили бандиты и пожар.

— Это было на лошади Касьяна Лютовича вчера, — сказал Саша, ему не нравилось напоминание о прошедшем дне. Он недовольно смотрел на уздечку. — Я бы не винил ее за то, что она сбросила его.

— Эта вещь — военный трофей, — сказал Дмитрий. — Жаль, та хорошая лошадь пропала. Чертовы татары — воры лошадей. Всем вам — горячий ужин и вино, вы — молодцы, — люди радовались, но утомленно. Дмитрий передал уздечку слуге. — Почисти ее, — сказал великий князь. — Покажи моей жене. Это ее приободрит. А потом надежно спрячь.

— Разве не странно, — сказал с опаской Саша, когда слуга ушел, благоговейно сжимая золотую вещь в руках, — что эта уздечка лежала в конюшне, будто сгорела, но при этом не пострадала?

— Нет, — сказал Дмитрий, мрачно глядя на двоюродного брата. — Не странно. Это чудо, последовавшее за той чудесной снежной бурей. Так и говори всем, кто так спросит. Бог пощадил то золото, потому что знал, как сильно мы нуждаемся в помощи, — разница между волшебным спасительным событием и чем — то опасным была большой, и Дмитрий знал это. — Золото — это золото. А теперь, брат… — но он затих. Саша замер и поднял голову.

— Что это за шум?

Растерянный ропот становился все сильнее за городом. Рев и треск, будто вода билась о берег. Дмитрий нахмурился.

— Звучит как…

Крик у ворот прервал его.

Чуть ниже по склону холма от кремля сумерки наступили раньше, холодные и густые тени укрыли другой дворец, что был меньше и тише. Огонь не тронул его, лишь немного задели искры.

Вся Москва кипела от слухов, всхлипов, ругательств, споров, вопросов, а тут правил хрупкий порядок. Горели лампы, слуги собирали, что могли, чтобы утешить обедневших. Лошади дремали в конюшне, аккуратные колонны дыма поднимались из труб кухни и самого дворца.

Создала этот порядок одна женщина. Она сидела в мастерской, напряженная, безупречная и ужасно бледная. Морщины тревоги обрамляли ее рот, хоть ей не было тридцати. Темные круги под ее глазами соперничали с кругами Дмитрия. Она родила третьего ребенка прошлой ночью, мертвого. В то время ее первого ребенка украли, и его чуть не поглотили ужасы ночи.

Но, несмотря на все это, Ольга Владимировна не отдыхала. Нужно было очень многое сделать. Поток людей шел к ней, где она сидела у печи: слуги, повар, столяр, пекарь, прачки. Каждый получал задание и слова благодарности.

В паузе между приходящими Ольга прислонилась к спинке стула, обвила руками живот, где был ее мертвый ребенок. Она отпустила других женщин часы назад, они были выше в тереме, спали после потрясений ночи. Но один человек не уходил.

— Иди спать, Оля. Дом простоит без тебя до утра, — говорила девушка, сидя напряженно на скамейке у печи, ее взгляд был внимательным. У нее и гордой княгини Серпухова были длинные черные волосы, толстые косы и отдаленное сходство в чертах. Но княгиня была изящной, а девушка — высокой, с длинными пальцами, и ее большие глаза были на угловатом лице.

— Это точно, — сказала другая женщина, проходя в комнату с хлебом и рагу из капусты. Пост, они не могли есть жирное мясо. Эта женщина была уставшей, как и две другие. Ее коса была желтой, едва тронутой сединой. Ее глаза были большими, светлыми и умными. — Дом в безопасности на ночь. Поешьте. Обе, — она стала раскладывать еду. — И идите спать.

Ольга сказала медленно и с усталостью:

— Дом в безопасности. А город? Думаешь, Дмитрий Иванович или его бедная глупая жена отправят слуг с хлебом, чтобы накормить детей, что осиротели в ту ночь?

Девушка на скамейке побелела, впилась зубами в нижнюю губу. Она сказала:

— Уверена, Дмитрий Иванович строит умные планы, чтобы отомстить татарам, а пострадавшим придется подождать. Но это не значит…

Визг сверху прервал ее, а потом топот спешащих ног. Все три женщины уставились на дверь с одинаковыми лицами. Что теперь?

Няня ворвалась в комнату, дрожа. Две женщины тяжело дышали следом за ней.

— Маша, — прохрипела няня. — Маша… пропала.

Ольга тут же вскочила на ноги. Маша — Марья — была ее единственной дочерью, и ее украли из кровати прошлой ночью.

— Зовите мужчин, — рявкнула Ольга.

Но девушка склонила голову, словно слушала.

— Нет, — сказала девушка. Все повернули головы. Прибывшие женщины мрачно переглянулись. — Она вышла наружу.

— Тогда что… — начала Ольга, но другая перебила:

— Я знаю, где она. Я приведу ее, если позволишь.

Ольга смотрела на младшую, а та уверенно глядела в ответ. Еще вчера Ольга сказала бы, что никогда не доверила бы детей своей безумной сестре.

— Где? — спросила Ольга.

— Конюшня.

— Хорошо, — сказала Ольга. — Но, Вася, приведи Машу, пока свет еще горит. Если ее там нет, сразу скажи мне.

Девушка кивнула, выглядя печально, и встала на ноги. Когда она пошла, все увидели, что она двигается осторожно. У нее было сломано ребро.

Василиса Петровна нашла Марью там, где и ожидала, спящую на соломе в загоне гнедого жеребца. Дверца загона была открыта, хоть конь не был привязан. Вася вошла, но не разбудила девочку. Она прильнула к плечу большого коня, прижалась щекой к его шелковистой коже.

Жеребец повернул голову и понюхал ее карманы. Она улыбнулась, это была ее первая настоящая улыбка за этот долгий день. Она вытащила корочку хлеба из рукава и скормила ему.

— Ольга не успокоится, — сказала она. — Это выставляет всех нас в плохом свете.

«Ты тоже еще не отдыхала», — ответил конь, тепло выдохнув на ее лицо.

Вася, вздрогнув, отодвинула его. Его горячее дыхание вызывало боль в ожогах на ее голове.

— Я не заслуживаю отдыха, — сказала она. — Пожар был из — за меня. Я должна помогать.

«Нет, — сказал Соловей. — Пожар был из — за Жар — Птицы, хоть ты могла послушать меня раньше, чем отпускать ее. Она была в ярости от плена».

— Откуда она? — спросила Вася. — И как Касьян умудрился обуздать такое создание?

Соловей обеспокоился. Его уши дрогнули, он тряхнул хвостом.

«Я не знаю, как. Я помню, как кто — то кричал и кто — то плакал. Помню крылья и кровь в синей воде, — он топнул снова и тряхнул гривой. — И все».

Он был так расстроен, что Вася почесала его бок и сказала:

— Не переживай. Касьян мертв, а его лошадь пропала, — она сменила тему. — Домовой сказал, что Маша была тут.

«Конечно, она была тут, — ответил конь с важным видом. — Даже если она пока не знает, как со мной говорить, она знает, что я побью любого, кто попытается навредить ей».

Это было не пустой угрозой от большого жеребца.

— Я не виню ее за то, что она пришла к тебе, — сказала Вася. Она почесала коня снова, и он тряхнул ушами от радости. — В детстве я всегда убегала в конюшню, когда близилась беда. Но это не Лесная Земля. Оля испугалась, когда они ее не нашли. Мне нужно вернуть ее.

Девочка пошевелилась на соломе и захныкала. Вася осторожно опустилась на колени, стараясь не навредить боку, но тут Марья проснулась, встрепенулась. Голова девочки ударила Васю по ребрам, и та с трудом сдержала вопль: перед глазами все почернело по краям.

— Тише, Маша, — сказала Вася, когда снова смогла говорить. — Тише. Это я. Все хорошо. Ты в порядке. Ты в безопасности.

Девочка утихла, застыла в руках девушки. Конь опустил голову и понюхал ее волосы. Она посмотрела на него. Он легонько лизнул ее нос, и Марья пискнула со смехом. А потом уткнулась в плечо девушки и заплакала.

— Васенька, Васенька, я ничего не помню, — прошептала она между всхлипами. — Но было страшно…

Вася помнила, как тоже боялась. От слов девочки перед глазами замелькали картинки. Лошадь из огня встает на дыбы. Чародей корчится на полу. Марья с пустым лицом, околдованная, послушная.

И голос короля зимы:

«Я любил тебя, как мог».

Вася покачала головой, словно могла так прогнать воспоминание.

— Тебе пока и не нужно помнить, — мягко сказала она девочке. — Но ты в безопасности. Все закончилось.

— Но я не чувствую, чтобы все кончилось, — прошептала девочка. — Я не могу вспомнить! Откуда мне знать, закончилось все или нет?

Вася сказала:

— Поверь мне. Если не можешь, поверь своей маме или своему дяде. Больше тебе не навредят. А теперь нам нужно домой. Твоя мама переживает.

Марья тут же отпрянула от Васи, у которой не было сил остановить ее, и обвила руками и ногами переднюю ногу Соловья.

— Нет! — закричала Марья, прижавшись лицом к коню. — Ты меня не заставишь!

Обычная лошадь встала бы на дыбы от такого или испугалась. Или ударила бы Марью по лицу коленом. Соловей стоял с ошеломленным видом. Он осторожно опустил голову к Марье.

«Ты можешь остаться тут, если хочешь», — сказал он, хоть девочка его не понимала. Она снова плакала, это был тонкий утомленный вой ребенка, что уже не мог терпеть.

Васе было не по себе от печали и гнева на девочку, но она понимала, почему Марья не хотела домой. Ее забрали из того дома, подвергли кошмарам. Крупный и уверенный в себе Соловей рядом успокаивал.

— Мне снилось, — бубнила девочка в ногу жеребца. — Я ничего не помню, но мне снилось. Там смеялся скелет, и я ела пироги — больше и больше — хоть мне уже было плохо. Я не хочу больше спать. И я не вернусь в дом. Я буду жить в конюшне с Соловьем, — она сжала коня крепче.

Вася видела, что, если она не оттащит Марью силой — она не могла сделать это со сломанным ребром и неодобрением Соловья — девочка никуда не уйдет.

Что ж, пусть кто — то другой объясняет коню, почему Марья не могла остаться там. А пока…

— Хорошо, — сказала Вася, стараясь звучать бодро. — Не иди в дом, если не хочешь. Может, рассказать тебе сказку?

Хватка Марьи на Соловье стала слабее.

— Какую сказку?

— Любую. «Иванушку и Аленушку»? — сердце Васи не выдерживало. «Сестрица Аленушка, — сказал козлик. — Выплынь, выплынь на бережок. Костры горят высокие, котлы кипят чугунные, ножи точат булатные, хотят меня зарезати!»

«Но его сестра не могла ему помочь, ведь уже утонула».

— Нет, лучше не эту, — поспешно сказала Вася и задумалась. — Может, про Ивана — дурака?

Девочка задумалась, будто выбор сказки мог изменить течение этого горького дня. Вася хотела, чтобы у нее так и было.

— Знаешь, — сказала Марья, — я бы хотела послушать сказку о Марье Моревне.

Вася замешкалась. Она любила в детстве сказку о Василисе Прекрасной, ее сказочной тезке. Но сказка о Марье Моревне ранила глубоко — даже слишком — после прошлой ночи. Марья не закончила. — Расскажи про Ивана, — сказала она. — Ту часть истории. Про лошадей.

И Вася поняла. Она улыбнулась, хоть улыбка и растянула обожженную кожу лица.

— Хорошо. Я расскажу ту часть, если ты отпустишь ногу Соловья. Он — не кол.

Марья с неохотой отпустила Соловья, и конь опустился в солому, чтобы девочки могли устроиться под его теплым боком. Вася укутала Марью и себя в плащ и начала, гладя волосы Марьи:

— Иван — царевич три раза пытался спасти свою жену, Марью Моревну, из лап злого чародея Кощея, — сказала она. — У него не получалось, ведь Кощей мчался на самой быстрой лошади в мире, еще и на той, что понимала язык людей. Его лошадь могла обогнать лошадь Ивана, как бы он ни старался.

Соловей фыркнул, его дыхание пахло сеном.

«Тот конь не обогнал бы меня», — сказал он.

— И Иван попросил Марью разузнать у Кощея, где он достал себе такого доброго коня. «Избушка на курьих ножках, — ответил Кощей, — стоит на берегу моря. Там живет ведьма: Баба Яга, что разводит лучших лошадей в мире. Чтобы попасть к ней, нужно пересечь реку огня, но у меня есть платок, что разгоняет огонь. В той избушке нужно попросить у Бабы Яги послужить ей три дня. Если хорошо послужишь ей, она даст коня. Но если не справишься, она съест тебя».

Соловей задумчиво опустил ухо.

— И смелая Марья, — Вася потянула племянницу за черную косу, и Марья захихикала, — украла платок Кощея и в тайне отдала Ивану. И он отправился к Бабе Яге, чтобы получить лучшего коня в мире. Река огня была большой и ужасной, но Иван пересек ее, размахивая платком Кощея и прогоняя огонь. За той рекой он нашел избушку у моря. Там жила Баба Яга и лучшие кони в мире…

Тут Марья перебила:

— Они могли говорить? Как ты с Соловьем? Ты правда с ним говоришь? Он говорит с людьми? Как лошади Бабы Яги?

— Он может говорить, — сказала Вася, подняв руку, чтобы остановить вопросы. — Если уметь слушать. А теперь дай мне закончить.

Но Марья уже задавала другой вопрос:

— Как ты научилась слушать?

— Я… человечек в конюшнях помог, — сказала Вася. — Вазила. Когда я была ребенком.

— Я могу научиться? — сказала Марья. — Человечек в конюшне не говорит со мной.

— Твой не так силен, — сказала Вася. — В Москве они не так сильны, но… думаю, ты могла бы научиться. Твоя бабушка — моя мама — как говорят, знала немного магии. Я слышала, что твоя прабабушка приехала в Москву на прекрасном коне, сером, как утро. Может, она видела нечисть, как мы с тобой. Может, были и другие кони, как Соловей… Может, мы все…

Ее перебили шаги в проходе между загонами.

— Может, нам всем, — сухо сказала Варвара, — нужно поужинать. Твоя сестра доверила тебе забрать дочь, а вы лежите в соломе, как мальчишки из деревни.

Марья вскочила на ноги. Вася встала с болью, стараясь не задевать раненый бок. Соловей встал, направив уши в сторону Варвары. Женщина бросила на него странный взгляд. На миг на ее лице возникла тень тоски, будто она смотрела на то, чего давно хотела. Не слушая жеребца, она сказала:

— Идем, Маша. Вася закончит сказку позже. Еда остынет.

Конюшню наполнили тени, пока Вася и Марья говорили. Соловей застыл, насторожившись.

— Что это? — спросила Вася у коня.

«Ты это слышишь?».

— Что? — сказала Варвара, и Вася странно на нее посмотрела. Она не слышала…

Марья вдруг испугалась.

— Соловей кого — то услышал? Плохого?

Вася взяла девочку за руку.

— Я не врала, сказав, что ты в безопасности. Если там опасность, Соловей унесет нас.

— Хорошо, — слабым голосом сказала Марья. Но она сжимала руку Васи.

Они вышли в синеющий вечер. Соловей пошел с ними, тревожно фыркая, упираясь носом в плечо Васи. Кровавый закат остался лишь мазком на западе, и воздух был неподвижным. За толстыми стенами конюшни Вася услышала то, что уловил Соловей: топот ножек и приглушенные голоса.

— Да, что — то не так, — тихо сказала Вася коню. — И Саши тут нет, — уже громче она добавила. — Не переживай, Маша, мы в безопасности за воротами.

— Идемте, — сказала Варвара и направилась к двери, чтобы подняться по лестнице в терем.

Во дворе было удивительно тихо, шум дня сменился тяжелым спокойствием. Варвара миновала входную дверь терема, сжимая крепко руку Марьи. Вася повернулась у лестницы, прижалась лбом к шелковистой шее Соловья. Она не знала, почему во дворе было так тихо. Многие стражи Ольги умерли или были ранены в бою во дворе великого князя, но где были конюхи сестры и ее крепостные? Из — за ворот доносился крик.

— Подожди меня, — сказала она коню. — Я пойду к сестре, но скоро вернусь.

«Скорее, Вася», — сказал жеребец, его тело было напряжено.

Она пошла вверх по лестнице к мастерской Ольги. Сломанное ребро впивалось огненным когтем в ее бок. Большая комната с низким потолком была с печью для тепла, с узким окном для воздуха. Там было людно. Слуг Ольги разбудил шум. Няня сидела у печи, держала сына Ольги, Даниила. Ребенок грыз хлеб, он был послушным мальчиком, хоть и ошеломленным. Женщины шептались, словно боялись, что их услышат. Тревога проникла в терем. Ладони Васи покрыл пот.

Ольга стояла у узкого окна, выглядывала на двор. Марья подбежала к маме. Та обвила рукой плечи дочери.

Висящие лампы отбрасывали зловещие тени, задрожавшие от ветра при появлении Васи. Головы повернулись, но Вася смотрела на сестру, не двигающуюся у окна.

— Оля? — спросила Вася. Голоса в комнате притихли, чтобы ее было слышно. — Что такое?

— Мужчины. С факелами, — Ольга не оборачивалась.

Вася заметила, как испуганно переглядывались женщины. Но она не понимала.

— Что они делают?

— Посмотри сама, — голос Ольги был спокойным. Но слои цепочек лежали на ее груди, свисали с ее головного убора. Свет мерцал на золоте, подчеркивая скорость ее дыхания.

— Я бы отправила стражу, — добавила Ольга, но мы потеряли слишком много прошлой ночью в огне и в бою с татарами. Остальные у ворот города, а крепостные помогают в городе. Мы отправили всех, кого могли, и они не вернулись. Может, кому — то помешали вернуться, может, другие услышали то, что не заметили мы.

Няня Даниила сжала ребенка, пока он не пискнул. Марья смотрела на Васю с надеждой и слепым доверием: на тетю с волшебным конем. Стараясь не хромать, Вася подошла к окну. Несколько женщин отвернулись и перекрестились, пока она шла.

Улица перед воротами Серпухова была полна людей. Многие несли факелы, все кричали. У открытого окна их громкие голоса стали четче, и Вася услышала:

— Ведьма! — кричали они. — Отдайте ведьму! Пожар! Она устроила пожар!

Варвара сухо сказала Васе:

— Они пришли за тобой, — а Марья сказала:

— Васенька… они о тебе? — Ольга прижимала дочь к себе напряженной рукой.

— Да, Маша, — во рту Васи пересохло. — Обо мне, — толпа у ворот растекалась, как река вокруг камня.

— Нужно запереть двери, — сказала Ольга. — Они могут пробить врата. Варвара…

— Ты послала за Сашей? — перебила Вася. — За людьми великого князя?

— Кого ей послать? — сказала Варвара. — Все мужчины были в городе, когда это началось. Проклятие. Я бы заметила сама, если бы не пробыла в тереме весь день из — за усталости.

— Я могу пойти, — сказала Вася.

— Не глупи, — рявкнула Варвара. — Думаешь, тебя не узнают? Хочешь поехать на том гнедом коне, которого знают внешне все мужчины, женщины и дети города? Если нужно, пойду я.

— Никто не пойдет, — холодно сказала Ольга. — Мы окружены.

Вася и Варвара снова повернулись к окну. Так и было. Факелов было все больше.

Шепот женщин стал пронзительным от страха.

Толпа росла, люди все еще стекались из улиц. Они стали стучать по воротам. Вася не могла различить отдельные лица в толпе, факелы слепили ее глаза. Двор под ними был холодным и тихим.

— Тише, Вася, — сказала Ольга. Ее лицо застыло в спокойствии. — Не бойся, Маша. Посиди у огня с братом, — и Варваре она сказала. — Возьми с собой женщин, придвиньте к двери все, что найдете. Это даст нам время, если они сломают врата. Башню строили, чтобы выдержать татар. Мы будем в порядке. Саша и великий князь узнают о беспорядке, их люди прибудут вовремя.

Мерцание цепей Ольги выдавало ее беспокойство.

— Если они хотят меня… — начала Вася.

Ольга прервала ее:

— Пойдешь к ним? Думаешь, их можно успокоить? — она махнула резко на бурлящую толпу. Варвара уже говорила женщинам тащить скамейки. Дерево было прочным. Оно даст им время. Но сколько времени?

А потом заговорил новый голос:

— Смерть, — прошептал он.

Вася повернула голову. Голос принадлежал домовому Ольги, он говорил из печи. Его голос был шепотом пепла, опускающегося, когда огонь угас.

Волоски на теле Васи встали дыбом. Домовой знал, что случится в его семье. Вася в два хромающих шага добралась до печи. Женщины глазели. Марья в ужасе посмотрела на Васю, она тоже слышала домового.

— О, что будет? — закричала Марья. Она схватила хлеб Даниила, и мальчик взвыл. Она упала на колени у печи рядом с Васей.

— Маша… — начала няня, но Вася сказала:

— Оставьте ее, — таким тоном, что все в комнате отпрянули в ужасе. Дыхание Ольги свистело между ее зубов.

Марья сунула хлеб угасающему домовому.

— Не говори так, — сказала она. — Не говори о смерти. Ты пугаешь моего брата.

Ее брат не слышал и не видел домового, но Марья не признавалась, что боялась.

— Ты можешь защитить этот дом? — спросила Вася у домового?

— Нет, — домовой был слабым голосом и силуэтом в свете углей. — Чародей мертв, старушка бредет во тьме. Люди повернулись к другим богам. Меня ничто не питает. Нас ничто не питает.

— Мы здесь, — сказала Вася, разъярившись от страха. — Мы тебя видим. Помоги нам.

— Мы тебя видим, — прошептала Марья эхом. Вася взяла девочку за руку, крепко сжала. Она уже открыла один из многих порезов прошлой ночи. Она размазала кровь по горячему кирпичу в проеме печи.

Домовой задрожал, вдруг он стал больше напоминать живое существо, а не говорящую тень.

— Я могу потянуть время, — выдохнул он. — Немного, но хоть это.

Немного? Вася все еще сжимала руку племянницы. Женщины собрались за ними, на их лицах отражались страх и осуждение.

— Черная магия, — сказала одна. — Ольга Владимировна, вы не видите…

— Смерть нависла над нами, — сказала Вася сестре, не слушая остальных.

Ольга помрачнела.

— Я не допущу этого. Вася, бери край скамьи, помоги Варваре перекрыть дверь…

А в голове Васи билось: «Они хотят меня».

Соловей завопил во дворе. Врата дрожали. Варвара стояла у двери, молчала. Она словно передавала что — то глазами. И Васе казалось, что она ее поняла.

Она опустилась и заглянула в глаза племяннице.

— Всегда заботься о домовом, — сказала она Марье. — Здесь или где бы ты ни была, старайся делать его сильным, и он защитит дом.

Марья серьезно кивнула и сказала:

— Но, Васенька, как же ты? Я мало знаю…

Вася поцеловала ее и встала.

— Ты научишься, — сказала она. — Я люблю тебя, Маша, — она повернулась к Ольге. — Оля, она… ее скоро нужно отправить к Алеше в Лесную Землю. Он поймет. Он знает, как я росла. Маша не может вечно оставаться в этой башне.

— Вася… — начала Оля. Марья растерянно сжала руку Васи.

— За все это, — сказала Вася, — прости меня, — она отпустила руку Марьи и выскользнула за дверь, которую для нее открыла Варвара. На миг они переглянулись с мрачным пониманием.

Соловей ждал Васю у двери, спокойный внешне, но белый ободок появился вокруг глаза. Двор был темным. Крики стали громче. Треск донесся со стороны ворот. Свет факелов сиял среди трещин в досках. Она усиленно размышляла. Что делать? Соловей точно был в опасности. Как и все они: она, ее лошадь, ее семья.

Они с Соловьем могли спрятаться в конюшне, заперев дверь? Нет, обезумевшая толпа пойдет к уязвимой двери терема, к детям внутри.

Сдаться? Пойти к ним и сдаться? Может, они обрадуются, может, не сломают все.

Но что сделают с Соловьем? Ее конь стоял рядом, он не оставит ее по своей воле.

— Идем, — сказала она. — Нам нужно спрятаться в загоне.

«Лучше убежать, — сказал конь. — Лучше открыть врата и бежать».

— Я не открою врата той толпе, — рявкнула Вася. Она постаралась звучать спокойно. — Нам нужно потянуть время, чтобы пришел мой брат с людьми великого князя. Врата устоят еще немного. Нужно спрятаться.

Конь с тревогой пошел за ней, а крики окружали их.

Большая двойная дверь конюшни была из тяжелого дерева. Вася открыла ее. Конь прошел за ней, недовольно фыркая в полумраке.

— Соловей, — Вася почти закрыла дверь. — Я люблю тебя.

Он ткнулся носом в ее волосы, стараясь не задевать ожоги, и сказал:

«Не бойся. Если они сломают врата и пройдут сюда, мы просто убежим. Никто нас не найдет».

— Заботься о Маше, — сказала Вася. — Может, однажды она научится с тобой говорить.

«Вася», — сказал Соловей, вскинув голову с внезапной тревогой. Но она уже отодвинула его голову от себя, выскользнула в брешь и закрыла жеребца в конюшне.

За ней стало слышно яростный вопль коня, а еще треск, едва заметный за криками, от его копыт, бьющих по дереву. Но даже Соловей не мог сломать большую дверь.

Она пошла к вратам, продрогшая и испуганная.

Трещины стали шире. Голос звучал в ночи, направляя толпу. И в ответ крики стали громче.

Голос зазвучал во второй раз, мягкий, почти поющий, пронзающий шум своей чистотой. Боль в боку Васи стала сильнее. Лампы погасли в тереме наверху.

Соловей снова завопил за ней.

— Ведьма! — закричал сильный голос в третий глаз. Это был призыв, это была угроза. Врата стали ломаться быстрее.

В этот раз она узнала голос. Ее дыхание словно покинуло тело. Но, когда она ответила, ее голос не дрогнул:

— Я тут. Чего вы хотите?

И тут произошло две вещи. Врата разлетелись дождем щепок. Соловей за ней вырвался из конюшни и бросился к Васе галопом.

Они были ближе к ней, чем к Соловью, но не было ничего быстрее гнедого жеребца. Он бежал к ней галопом. Вася увидела шанс. Направить толпу в преследование, увести от двери сестры. Соловей пронесся мимо нее, и она побежала рядом с ним и запрыгнула на его спину.

Боль и слабость пропали от напряжения момента. Соловей мчался к разбитым вратам. Вася кричала, отвлекая взгляды от башни. Соловей бросился со всей силой боевого жеребца, разбивал толпу. Люди нападали на них, но отлетали.

Врата были все ближе. Вася склонилась, спеша сбежать. На открытой земле ничто не обгонит гнедого жеребца. Она уведет их, потянут время, вернется с Сашей и стражей Дмитрия.

Ничто не могло обогнать Соловья.

Ничто.

Она не увидела, что ударило по ним. Наверное, полено, что предназначалось для чьей — то печи. Она услышала шипение от его полета, а потом ощутила дрожь тела жеребца после удара. Нога Соловья подкосилась. Он упал в шаге до разрушенных ворот.

Толпа визжала. Вася ощутила треск раны сама. Инстинкт охватил ее, и она опустилась у головы коня.

— Соловей, — прошептала она. — Соловей, вставай.

Люди наступали, ладонь схватила ее за волосы. Вася развернулась и укусила ее, и хозяин ладони выругался и отпрянул. Конь брыкался, но задняя нога была ужасно вывернута.

— Соловей, — прошептала Вася. — Соловей, пожалуйста.

Жеребец выдохнул слабо в ее лицо, пахло сеном. Он дрожал, грива задевала ее ладони, казалась острой, как перья. Словно его другая сторона, птица, которую она не видела, собиралась улететь.

А потом опустился клинок.

Он попал по коню там, где голова соединялась с телом. Раздался вой.

Вася ощутила клинок, словно он перерезал ее горло. И она не знала, что кричала, что развернулась, как волчица, защищающая волчонка.

— Убейте ее! — кричал кто — то в толпе. — Этой стерве нет места в природе. Убейте ее.

Вася бросилась на них, не думая ни о чем, не переживая за свою жизнь. На нее обрушился кулак мужчины, другого, пока она не перестала их ощущать.

Она стояла на коленях в озаренном звездами лесу. Мир был черно — белым и почти неподвижным. Коричневая птица трепетала на снегу вне досягаемости. Фигура с черными волосами и бледной кожей опустилась рядом с птицей, протянув ладонь, сложенную чашей.

Вася знала ту ладонь, знала это место. Она будто видела чувства за древним безразличием в глазах бога смерти. Но он смотрел на птицу, не на нее, и она не была уверена. Он стал чужим и отдаленным, его внимание было на соловье на снегу.

— Забери нас обоих, — прошептала она.

Он не повернулся.

— Дай пойти с тобой, — попробовала она еще раз. — Не дай мне потерять моего коня, — она ощущала удары по телу, но вдали.

Соловей прыгнул на руку бога смерти. Он осторожно сомкнул пальцы на птице и поднял ее. Другой ладонью он зачерпнул снег. Снег стал водой в его руке, попал каплями на птицу, которая тут же застыла, закоченела.

И он посмотрел на нее.

— Вася, — сказал он знакомым голосом. — Вася, послушай меня…

Но она не могла ответить.

В настоящем мире толпа отступила от громогласного голоса мужчины, и Вася рывком вернулась в ночную Москву, была в крови на снегу, но живая.

Может, ей показалось. Но, когда она открыла глаза, испачканные кровью, темная фигура бога смерти еще была рядом с ней, прозрачная, как тень в полдень, взгляд был тревожным и беспомощным. Он держал нежно застывшее тельце соловья в руке.

Он пропал. Может, его там и не было. Она лежала на теле своей лошади, пропитанная его кровью. Над ней стоял мужчина с золотыми волосами, его глаза были синими, как летнее небо. На нем было одеяние священника, и он смотрел на нее с холодом и торжеством.

Во всех долгих дорогах и горестях жизни у Константина Никоновича оставался его дар, что не подводил его. Когда он говорил, толпы слушались его голоса.

Той ночью, пока бушевала полночная буря, он прощался с умирающими и успокаивал раненых.

А потом, в черный час перед рассветом, он заговорил с народом Москвы.

— Я не могу молчать, — сказал он.

Сначала его голос был тихим и нежным, он обращался то к одному, то к другому. Люди стали собираться вокруг него, как вода, и он повысил голос:

— Вам причинили великое зло.

— Причинили? — спросил испуганный народ в саже. — Что за зло?

— Огонь был Божьей карой, — сказал Константин. — Но виноваты не вы.

— Виноваты? — спрашивали они, в тревоге сжимая детей.

— Почему же горел город? — спросил Константин. Настоящая печаль сдавила его голос. Дети в саже умерли на руках матерей. Он мог горевать из — за этого. Он еще не слишком далеко зашел. Его слова были хриплыми от чувств. — Огонь был Божьей карой за то, что вы приняли ведьму.

— Ведьму? — спросили они. — Мы приняли ведьму?

Голос Константина стал громче:

— Вы же помните? Василия Петровича? Юношу, что оказался девушкой? Помните Александра Пересвета, которого все считали святым, но который согрешил со своей сестрой? Помните, как она обманула великого князя? В ту ночь город и загорелся.

Константин ощущал, как меняется их настроение, пока он говорил. Их горе, гнев и страх выплескивались наружу. Он поддерживал их. Он намеренно делал это, как кузнец точил клинок меча.

Когда они были готовы, ему нужно было лишь поднять оружие.

— Нужно восстановить справедливость, — сказал Константин. — Но я не знаю, как. Может, Бог знает.

Теперь она лежала во дворе сестры с кровью своего коня, засыхающей на ее руках. Ее кровь была на губе и щеке, ее глаза наполнили слезы. Она вдыхала с всхлипами. Но она была живой. Она неуклюже встала на ноги.

— Батюшка, — сказала она. Слово рассекло ее губу заново, потекла кровь. — Отзовите их, — она дышала быстро и с болью между словами. — Уберите их. Вы убили моего коня. Но не мою сестру. Не детей.

Толпа окружала их, миновала их, не сдерживая кровожадности. Они били по двери терема. Дверь пока держалась. Константин мешкал.

Она тише добавила:

— Я дважды спасла вам жизнь, — она едва стояла.

Константин считал себя сильным всадником, оседлавшим ярость толпы, как еще не до конца прирученную лошадь. Он резко сжал поводья.

— Назад! — закричал он последователям. — Назад! Ведьма здесь. Мы забрали ее. Нужно совершить правосудие. Бог не будет ждать.

Она закрыла глаза с облегчением. Может, от слабости. Она не упала к его ногам, не поблагодарила. Он ядовито сказал:

— Ты пойдешь со мной и ответишь перед Богом.

Она открыла глаза и уставилась на него, но не видела. Ее губы двигались, она произнесла одно слово. Не его имя, не мольбу о милосердии, а:

— Соловей… — ее тело вдруг согнулось, горе, что было сильнее боли, сломило ее.

— Конь мертв, — сказал он, смотрел, как она принимает слова как кулаки. — Может, теперь ты подумаешь о том, о чем подобает думать женщине. В то время, что осталось тебе.

Она ничего не сказала, смотрела в пустоту.

— Твоя судьба решена, — добавил Константин, склоняясь ближе, словно мог вогнать слова в ее разум. — Люди пострадали и хотят восстановить справедливость.

— Что это за судьба? — прошептала она разбитыми губами. Ее лицо было цвета снега.

— Советую тебе, — нежно прошептал он, — молиться.

Вася бросилась на него, как раненый зверь. Он чуть не рассмеялся с удивительной радостью, когда кулак другого мужчины отбросил ее к его ногам.

— Что это за шум? — осведомился Дмитрий. Редкие из его стражей остались целыми после ночи, но эти несколько кричали. За стенами его дворца шумели голоса, топали по снегу ноги. Из света во дворе был только факел. Шум в городе становился все громче, раздался треск. — Матерь божья, — сказал Дмитрий. — Разве нам мало было бед? — он повернул голову, чтобы отдать быстрые приказы.

Через миг открылась задняя дверь, крики стали слышнее. Служанка со светлыми волосами прошла без робости к великому князю, за ней шли ошеломленные слуги Дмитрия.

— Что такое? — осведомился Дмитрий, глядя на нее.

— Это личная служанка моей сестры, — сказал Саша. — Варвара, что…

У Варвары был синяк на щеке, ее выражение пугало его.

— Люди, которых вы слышите, — рявкнула Варвара, — разбили врата терема Серпухова. Они убили гнедого коня, которого любила Василиса, — и тут Саша стал бледнеть, — и утащили саму девочку.

— Куда? — голос Саши был далеким и ужасным.

Дмитрий рядом с ним уже звал воинов.

— …Да, даже если ранены, пусть садятся на коней. Это не может ждать.

— Вниз, — Варвара тяжело дышала. — Вниз по реке. Боюсь, они хотят ее убить.

Вася едва ощущала кулаки толпы, ее одежда была изорванной и в крови. Ее тащили, тянули, и мир был полон шума: крики, холодный и красивый голос управлял толпой. И бесконечно повторялось слово «Батюшка».

Они спускались по склону. Она спотыкалась на замерзшей грязи улицы. Много рук толкали ее тело, порвали ее плащ и летник, оставив ее в платье с длинными рукавами. Ее платок пропал, волосы упали на лицо.

Она едва замечала это. Она видела лишь одно: удар, клинок и потрясение в ее теле.

«Соловей. Боже, Соловей», — толпа буйствовала, а она видела только коня, лежащего на снегу, вся любовь, грация и сила были разбиты, испачканы и застыли.

Все больше людей рвали ее одежду. Она отбила руку, и кулак, пахнущий рыбой, попал по ее лицу, ее зубы щелкнули. Боль, как звезды, взорвалась у нее во рту, воротник платья порвался. Константин запоздало приструнил толпу. Они немного унялись.

Но тащили ее вниз по склону. Вокруг светили факелы, бросаясь искрами.

— Наконец — то испугалась? — прошептал Константин едва слышно, его глаза сияли, словно он превзошел ее в соревновании.

Она бросилась на него во второй раз, вспышка гнева подавила боль.

Может, так она вынуждала их убить ее. Они почти это сделали. Константин дал толпе наказать ее. Серый туман застилал глаза, но она все еще не умерла, и когда она пришла в себя, то поняла, что ее вынесли за врата кремля, и они были в посаде, части Москвы за стенами. Они спешили, вели ее к реке. Там виднелась маленькая часовня. Они замерли там, Константин говорил с ними, но Вася улавливала отдельные слова.

Ведьма. Святой отец. Несите хворост.

Она не слушала. Она онемела. Они не навредили ее сестре и Марье. Ее конь погиб. Ей было плевать, что сделают с ней. Плевать на все.

Воздух изменился, и из яркого света факелов она попала в полумрак часовни со свечами. Она упала на пол недалеко от иконостаса, ударилась ртом.

Она лежала там, вдыхая запах пыльного дерева, подавленная от потрясения. А потом подумала, что нужно хоть встать, проявить немного смелости. Немного гордости. Соловей так и сделал бы. Соловей…

Она поднялась на ноги.

И оказалась одна, лицом к лицу с Константином Никоновичем. Священник стоял спиной к двери, половина комнаты разделяла их. Он смотрел на нее.

— Вы убили мою лошадь, — прошептала она, и он слабо улыбнулся.

У нее был порез на носу, один глаз опух и закрылся. В полумраке часовни ее побитое лицо выглядело еще удивительнее, но и уязвимее. Вспыхнуло старое желание, а с ним и ненависть к себе.

Но почему он стыдился? Богу не было дела до мужчин и женщин. Важна была его воля, и Вася была в его власти. Мысль разгорячила его кровь, как и вера людей снаружи. Он скользнул взглядом по ее телу.

— Ты должна умереть, — сказал он. — За свои грехи. У тебя есть несколько мгновений для молитвы.

Ее лицо не изменилось. Может, она не услышала. Он заговорил громче:

— Это воля Бога и людей, которых ты подставила!

Ее лицо было белым, как соль, и веснушки на носу напоминали точки крови.

— Так убейте меня, — сказала она. — Наберитесь смелости сделать это лично, а не оставлять это толпе и звать это правосудием.

— Ты отрицаешь, что устроила пожар? — он тихо шагнул к ней. Он освободится от ее власти над ним.

Ее лицо не изменилось. Она молчала. Она не двигалась, даже когда он сжал пальцами ее челюсть и поднял ее лицо к своему.

— Ты не можешь этого отрицать, — сказал он. — Потому что это правда.

Она не вздрогнула, когда он прижал большой палец к синякам, что расцвели вдоль ее рта. Она едва видела его.

Она была гадкой. Большие глаза, широкий рот, выпирающие кости. Но он не мог отвести взгляда. Он и не сможет, пока эти глаза не закроет смерть. Может, даже после этого она будет преследовать его.

— Ты лишила меня всего важного, — сказал он. — Ты прокляла меня чертями. Ты заслуживаешь смерти.

Она не ответила. Слезы невольно катились по ее лицу.

В порыве гнева он схватил ее за плечи, прижал к иконостасу так, что все святые задрожали, и держал там. Она резко выдохнула, и лицо лишилось всех красок. Его ладонь сжала ее бледное и уязвимое горло, он быстро дышал.

— Посмотри на меня, чтоб тебя.

Она медленно перевела взгляд на его лицо.

— Моли о пощаде, — сказал он. — Моли, и, может, я дам тебе это.

Она медленно покачала головой, взгляд блуждал.

Он ощутил прилив ненависти, склонился к ее уху и зашептал голосом, который едва узнавал:

— Ты сгоришь, Василиса Петровна. И ты покричишь для меня напоследок, — он поцеловал ее с силой, как ударил, сжимая тисками ее челюсть, ощущая кровь с ее губы.

Она укусила его, пустив его кровь в ответ. Он отпрянул, они смотрели друг на друга, ненависть отражалась на лицах.

— Бог с тобой, — прошептала она с горькой насмешкой.

— Иди к черту, — сказал он и оставил ее.

В пыльной часовне стало тихо, когда Константин ушел. Может, они сооружали костер, может, готовили что похуже. Может, ее брат придет, и кошмару придет конец. Васе было все равно. Чего ей бояться? Может, в смерти она найдет отца, мать и любимую няню Дуню. И Соловья.

Но она подумала об огне, ножах и кулаках. Она еще не умерла. Она боялась. Может, она могла просто уйти в серый лес, покинуть жизнь. Она знала смерть.

— Морозко, — прошептала Вася и добавила его старое имя, имя бога смерти. — Карачун.

Ответа не было. Зима прошла, он пропал из мира людей. Она с дрожью опустилась на пол, прислонилась к иконостасу. Люди кричали снаружи, смеялись, ругались. Но в часовне было лишь молчание святых, глядящих вниз. Вася не могла молиться. Она отклонила гудящую голову и закрыла глаза, отмеряя жизнь ударами сердца.

Она не могла тут спать. Но мир как — то угас, и она снова пошла по черному лесу под звездным небом. Она ощутила потрясенное облегчение. Конец. Бог услышал ее мольбу, этого она и хотела. Она споткнулась и позвала:

— Отец, — крикнула она. — Мама. Дуня. Соловей. Соловей! — он точно будет тут. Он ждал ее. Если мог.

Морозко знал. Но Морозко тут не было, и только тишина ответила на ее крик. Она пыталась идти, но конечности отяжелели, ребра болели все сильнее от каждого вдоха.

— Вася, — он дважды позвал ее, пока она услышала. — Вася.

Она споткнулась и упала, не успев обернуться, оказалась в снегу без сил подняться. Небо было рекой звезд, но она не смотрела наверх. Она видела только бога смерти. Он был чуть больше, чем слияние света и тьмы, почти прозрачный, как облако перед луной. Но она знала его глаза. Он ждал ее в сером лесу. Она не была одна.

Она выдавила, тяжело дыша:

— Где Соловей?

— Ушел, — сказал он. Бог смерти не утешал тут, было лишь осознание потери, отраженное в его бледных глазах.

Она не знала, что такой звук агонии мог вырваться из ее горла. Она взяла себя в руки и прошептала:

— Прошу, забери меня с собой. Они убьют меня этой ночью, и я не…

— Нет, — сказал он. Ветерок с запахом сосны коснулся ее побитого лица. Он закрывался безразличием, как броней, но доспехи дрожали. — Вася, я…

— Пожалуйста, — сказала она. — Они убили моего коня. Теперь лишь костер.

Он потянулся к ней, а она — к нему сквозь воспоминание или иллюзию, разделяющую их, но она будто дотронулась до тумана.

— Слушай меня, — сказал он, собравшись с силами. — Слушай.

Она с трудом подняла голову. Зачем слушать? Почему она не могла просто уйти? Но оковы ее тела звали ее, она не могла вырваться. Лики икон словно пытались пробиться и встать между ними.

— Мне не хватает сил, — сказал он. — Я сделал, что мог. Надеюсь, этого хватит. Ты больше меня не увидишь. Но будешь жить. Ты должна жить.

— Что? — прошептала она. — Как? Зачем? Я вот — вот…

Но иконы возникали перед ее глазами, они были реальнее, чем тень бога смерти.

— Живи, — сказал он ей, а потом пропал во второй раз. Вася проснулась, одна, на холодном пыльном полу. Она все еще была ужасно живой.

Одна, кроме Константина Никоновича. Он говорил над ее головой:

— Вставай. Ты упустила свой шанс помолиться.

Ее руки грубо связали за ее спиной, несколько мужчин пришли на зов Константина и встали вокруг нее. Они были крестьянами или торговцами, грязными и решительными. Один сжимал топор, другой — косу.

Константин был белым и хмурым, их взгляды пересеклись с жестокостью, а потом он отвел взгляд, спокойный, сжал губы, принимая вид мужчины, исполняющего долг веры.

Толпа окружила часовню, стояла вдоль дороги, что вилась к реке. Они держали факелы в руках. От них пахло едой, старыми ранами и потом. Ночной ветер жалил ее кожу. Они забрали ее обувь — для раскаяния, по их словам. Ее ноги были в царапинах, болели от снега. Люди сияли радостью, поклонялись священнику, ненавидели ее. Они плевали в нее.

«Ведьма, — слышала она снова и снова. — Она подожгла город. Ведьма».

Вася никогда еще так не боялась. Где был ее брат? Может, не мог пробиться через толпу; может, боялся безумия людей. Может, Дмитрий думал, что ее жизнь была небольшой платой за спокойствие города.

Ее толкнули вперед, она споткнулась. Константин шагал рядом с ней, склонив набожно голову. Красный свет факелов слепил ее глаза.

— Батюшка, — сказала она.

Константин не выдержал.

— Молишь меня теперь? — выдохнул он среди рева толпы.

Она молчала и пыталась подавить панику, что грозила свести ее с ума. А потом она сказала:

— Не так. Не… в огне.

Он покачал головой, сверкнул быстрой улыбкой, будто был с ней заодно.

— Почему? Разве ты не обрекла Москву гореть?

Она молчала.

— Черти шептали, — сказал священник. — Хоть какая — то польза от твоего проклятия есть. Черти говорили правду. Они шептали о девице с ведьминой силой, о чудище из огня. Мне даже не пришлось врать, когда я рассказывал людям о твоем преступлении. Стоило подумать об этом, когда ты прокляла меня слушать их.

Он с усилием отвернулся от нее и продолжил молиться. Его лицо было цвета простыни, но шагал он уверенно. Его будто очаровывал гнев толпы, который он сам и призвал.

Все перед глазами Васи стало черно — белым, мрачным и пугающим. Воздух холодил ее лицо, ноги замерзали от снега. Дым из воздуха бежал ртутью по ее венам, и его было все больше с каждым паническим вдохом.

Перед ней на льду Москвы — реки собралось море поднятых лиц, рычащих, рыдающих или просто глядящих. Ниже по реке стояли бревна, озаренные со всех сторон факелами. Наспех сооруженный костер. И на нем, выделяясь на фоне неба, стояла клетка, привязанная веревками. Толпа издавала низкий протяжный звук, как рычание зверя.

— Забудьте о клетке, — сказала Вася Константину. — Эти люди разорвут меня раньше, чем я дойду туда.

Его взгляд был почти сожалеющим, и она вдруг поняла, почему он шел рядом с ней, почему так изящно молился. Это была Лесная Земля, но больше. Он собрал их с помощью их горя и ужаса. Он собрал их в свою ладонь своим золотым голосом и золотыми волосами, чтобы они стали оружием в его хватке, орудием мести, поводом для гордости. Они не нападут, пока он был с ней, а он хотел увидеть, как она сгорит. Он постарался. Она всегда недооценивала священника.

— Чудовище, — сказала она, и он почти улыбнулся.

Они прошли на лед. Поднялись крики, как он десятка умирающих зайцев. Люди подступали ближе, плевались, хотели ударить. Ее стража с трудом удерживала их. Камень пролетел по воздуху и задел ее щеку, оставив глубокий порез. Она прижала ладонь к лицу, кровь текла сквозь ее пальцы.

Вася с потрясением подняла голову и посмотрела еще раз на Москву. Ее брата не было видно. Но она видела чертей, хоть было темно. Их силуэты были на крышах и стенах: домовые, дворовые, банники — слабые духи домов Москвы. Они были там, но что могли, кроме наблюдения? Черти появлялись от жизни людей, зависели от их активности и не вмешивались.

Кроме двоих. Но один был ее врагом, а другой — далеко, почти бессильный из — за весны и из — за нее. С ним она могла надеяться лишь на смерть без боли. Она отчаянно держалась за эту надежду, пока ее с криками толкали к костру. По льду, по узкому коридору в толпе. Слезы катились по ее лицу от ее беспомощности, это была невольная реакция на их ненависть.

Может, в этом было какое — то правосудие. Она снова и снова видела людей в ожогах, хромающих, с повязками на лицах и руках.

«Но я не хотела выпускать жар — птицу, — подумала она. — Я не знала, что такое случится. Не знала».

Лед был все еще прочным, толщиной с рост мужчины, сиял в тех местах, где снег вытерли ветер и сани. Река еще не скоро освободится от оков.

«Увижу ли я это? — задумалась Вася. — Почувствую ли еще солнце на своей коже? Вряд ли…»

Толпа окружила костер. Золотые волосы Константина стали серебряными в свете факела, на лице бушевали торжество, похоть и боль. Его голос и его присутствие не стали меньше, но его уже не сковывала религия. Вася вдруг захотела предупредить брата, предупредить Дмитрия.

«Саша, ты знаешь, что он сделал с Марьей. Не доверяй ему, не…»

А потом она подумала:

«Саша, где ты?»

Но ее брата там не было, а Константин Никонович в последний раз опустил на нее взгляд. Он победил.

— Что вы скажете Богу, которого презираете, — прошептала Вася, быстро дыша от страха, — когда попадете во тьму? Все люди должны умереть.

Константин лишь еще раз улыбнулся ей, поднял руку, чтобы начертить крест, его низкий голос зазвучал в молитве. Толпа притихла, чтобы его слышать. А потом он склонился и прошептал ей на ухо:

— Бога нет.

Они подняли ее, и она дико вырывалась, как зверь в ловушке, но мужчина был сильнее нее, ее руки были связаны, кровь текла по ее пальцам из — за веревок, впившихся в ее запястья. Ее поднимали, и Вася думала:

«Матерь Божья, это происходит. Смерть», — подумала она, желая как — то подвести итог пути. Но ее просто лишат жизни со всеми ее страхами, слезами, ужасами, желаниями и сожалениями.

Клетка была маленькой, Васе пришлось согнуться в ней. Клинок у спины подтолкнул ее. Деревянная дверца хлопнула, ее надежно привязали.

Страх мешал Васе видеть. Мир стал отдельными вспышками: черная толпа, озаренная огнем, небо, воспоминания о детстве в лесу, о семье, о Соловье.

Люди бросали факелы в хворост. Поднялся дым, первое бревно загорелось, треща. Ее глаза на миг отыскали белое лицо Константина Никоновича. Он поднял руку. Голод, горе, радость в его взгляде были только для нее. А потом дым закрыл его.

Она сжала руками прутья. Занозы впивались в пальцы. Дым жалил ее лицо, вызвал кашель. Где — то вдали, как ей казалось, она слышала топот копыт, крики, но они были в другом мире, в мире из огня.

Многие говорили, что лучше умереть, пока не доходило до этого. Так ей как — то сказал Морозко. Он был прав. Жар уже был невыносимым. Но его не было видно, она еще не попала в лес после жизни.

Она не могла дышать.

«Моя бабушка пришла в Москву и не ушла. Теперь мой черед. Я не выберусь из этой клетки, а стану пеплом. И я никогда не увижу свою семью…»

Гнев внезапно вспыхнул в ней, открыл ее глаза, и она очнулась, сжавшаяся в клетке. Никогда? Все те часы, те воспоминания украдет безумный священник, решивший добиться мести? Кто бы сказал ей, что ее жизнь закончится тут, на льду? А Марья? Храбрая обреченная Марья? Возможно, Константин нападет потом на нее, ребенка, знающего о его преступлении.

Выхода не было. Она сжималась на полу запертой клетки, огонь поднимался вокруг нее, опаляя ее уже пострадавшее лицо. Она могла выбраться отсюда, лишь умерев. Клетку не сломать. Это было невозможно.

«Невозможно».

Морозко сказал это, когда она притянула его в пожар.

«Магия — это забыть, что мир может не слушаться твоей воли».

В порыве воли Василиса Петровна прижала ладони к толстым раскаленным прутьям клетки и потянула.

Тяжелое дерево разломалось.

Вася сжимала потрясенно разломанные прутья. Все серело перед глазами. Клетку наполнил дым, а дальше был занавес из огня. Что с того, что она сломала прутья? Огонь заберет ее. Если каким — то чудом этого удастся избежать, ее разорвет толпа.

Но она выползла из клетки, ее ладони, лицо и ноги оказались в огне. Вася поднялась на ноги. Она замерла на миг, покачивалась, но огонь не задевал ее. Она забыла, что он мог обжигать ее.

А потом спрыгнула.

Она пролетела мимо огня своего погребального костра, ударилась о снег и перекатилась, потная, окровавленная, в саже. Следящие черти беззвучно закричали. Она была в ожогах, но не горела.

Живая.

Вася приподнялась, дико озиралась, но никто не кричал. Константин и все остальные смотрели на костер, словно она не вылетела из него. Будто она была призраком. Она умерла? Попала в другой мир, как нечистая сила, что не могла касаться земли, а лишь жила над или под ней? Она смутно слышала, как стук копыт становится ближе и громче. Казалось, знакомый голос кричал ее имя.

Но она не слушалась. Ведь заговорил другой голос, тихий и изумленный, почти ей на ухо:

— Что ж, — сказал он, — это было нечто удивительное.

Он рассмеялся.

Вася повернула голову, она все еще лежала на талом снеге. Дым душил ее, воздух трепетал от жара, и кольцо людей казалось бесформенной тенью. Они все еще не видели ее. Может, она умерла или попала в мир нечистой силы. Она не ощущала раны, была лишь слабость. Все казалось не настоящим. Особенно мужчина, стоящий над ней.

Не человек. Черт.

— Ты, — прошептала она.

Он стоял слишком близко к огню, должен был гореть, но — нет. Его единственный глаз блестел на лице, полном голубых шрамов.

Когда она видела его в прошлый раз, он убил ее отца.

— Василиса Петровна, — сказал черт по имени Медведь.

Вася поднялась на ноги, оказалась между чертом и огнем.

— Нет. Ты не здесь. Ты не можешь быть здесь.

Он не ответил словами, а поймал ее за подбородок и поднял лицо к себе. Веко отсутствующего глаза было зашитым. От его толстых пальцев пахло гнилью и раскаленным металлом, они были как настоящие. Он улыбался ей.

— Нет?

Она отдернулась с дикими глазами. Кровь из разбитой губы осталась на его пальцах; он слизнул ее и заговорщически добавил:

— Как думаешь, сколько тебе будет помогать твоя сила? — он окинул толпу взглядом. — Они порвут тебя на клочки.

— Ты… был скован, — прошептала Вася, голос ее звучал как в кошмаре. Это был кошмар. Медведь не покидал ее сны со смерти ее отца, а теперь они стояли лицом к лицу в буре дыма и красного света. — Ты не можешь быть здесь.

— Скован? — его серый глаз яростно вспыхнул, как раньше, и рычащая тень не была тенью человека. — О, да, — добавил он с иронией. — Ты и твой отец сковали меня с помощью моего хмурого близнеца, — он оскалился. — Разве ты не рада, что я свободен? Я собираюсь спасти тебе жизнь.

Она смотрела. Реальность искажалась, как воздух вокруг огня.

— Может, я не тот спаситель, которого ты хочешь, — добавил ехидно Медведь, но мой благородный брат не мог прийти лично. Ты разбила его силу, когда разбила его голубой кристалл. А потом наступила весна. Он теперь слабее призрака. И он освободил меня и отправил сюда. Не побоялся бед, — он скользнул взглядом по ее коже, поджал губы. — И со вкусом у него плохо.

— Нет, — выдавила она. — Не побоялся, — ее тошнило от страха и потрясения, от вони толпы, скрытой дымом.

Черт потянулся в свой рваный рукав. Он с недовольным видом бросил в ее руку деревянную птичку размером с ладонь.

— Он сказал передать тебе это. Символ. Он обменял свою свободу на твою жизнь. Теперь нам нужно уходить.

Слова сливались в ее голове, и Вася не могла разобрать их. Деревянная птица до боли напоминала соловья. Она видела как — то, как король зимы, брат Медведя, вырезал птицу под елью в снегу. Ее ладонь сжалась на птице, Вася сказала:

— Ты врешь. Ты не спас мне жизнь, — она хотела воды. Хотела проснуться.

— Еще нет, — сказал Медведь и взглянул на горящую клетку. Насмешка пропала с его лица. — Но ты не сбежишь из города, если не пойдешь со мной, — он вдруг поймал ее за руку, хватка была крепкой. — Я поклялся спасти твою жизнь, Василиса Петровна. Идем. Сейчас.

«Не сон. Не сон. Он убил моего отца», — она облизнула губы, заставила голос звучать.

— Если ты свободен, что ты сделаешь, когда спасешь меня?

Его губы в шрамах скривились.

— Оставайся со мной, и ты узнаешь.

— Ни за что.

— Хорошо. Тогда я спасу тебя, как обещал, но остальное — не твое дело.

Он был чудовищем. Но вряд ли он врал. Зачем королю зимы так делать? И теперь она должна была доверить свою жизнь чудовищу? Что это будет значить для него? А для нее?

Вася мешкала из — за смерти вокруг нее. Крики вдруг раздались из толпы, и она вздрогнула, но они кричали не на нее. Всадники пробивались сквозь толпу. Все переводили взгляды с костра на всадников, даже Медведь оглянулся.

Вася отпрянула и побежала. Она не оглядывалась, чтобы не остановиться, не сдаться в отчаянии обещаниям врага или смерти, еще маячащей за ее спиной. Она бежала и старалась быть призраком, как сами черти. Магия — забыть, что мир не слушался твоей воли. Может, это работало. Никто не окликнул, даже не взглянул в ее сторону.

— Дура, — сказал Медведь. Его голос был в ее ухе, хоть их разделяла толпа людей. Его утомленное изумление было хуже гнева. — Я говорю правду. Это тебя пугает, — она бежала сквозь толпу, призрак с запахом костра, пытаясь не слышать этот сухой скрипучий голос. — Я дам им убить тебя, — сказал Медведь. — Можешь уйти отсюда со мной, или ты не уйдешь вовсе.

В это она верила. Но она бежала все глубже в толпу, напуганная, задыхающаяся, ожидающая, что в любой миг ее увидят и схватят. Вырезанный соловей в ее потной руке был холодным и твердым: обещание, которого она не понимала.

А потом голос Медведя захрипел снова, но не направленный на нее:

— Смотрите! Что это? Призрак… нет, это ведьма. Она сбежала! Магия! Черная магия! Она там! Она там!

Вася поняла с ужасом, что толпа слышала его. Голова повернулась. Другая. Они видели ее. Женщина закричала, ладонь сжала руку Васи. Она отпрянула, отбиваясь, но ладонь сжала крепче. На ее плечи накинули плащ, скрывая ее почерневшее платье. Знакомый голос заговорил в ее ухо, пока рука тащила ее глубже в толпу.

— Сюда, — сказал голос.

На волосы Васи в саже надели капюшон, скрытым было все, кроме ее ног. Давка людей скрывала их, люди следили, чтобы их не затоптали. Было слишком темно, чтобы кто — то увидел ее красные следы. За ней буйствовал голос Медведя:

— Там! Там!

Но даже он не мог управлять растерянной толпой. Саша и Дмитрий с его всадниками все — таки прибыли, добрались до огня, крича. Они убирали горящие бревна, ругаясь и обжигая руки. Один мужчина загорелся и завизжал. Все суетились вокруг Васи, бегали, кричали, что видели дух ведьмы, что видели саму ведьму, сбежавшую от огня. Никто не замечал тощую девушку, спотыкающуюся в плаще.

Голос ее брата донесся из шума, и она вроде бы слышала резкий тон Дмитрия Ивановича. Толпа отпрянула от всадников.

«Мне нужно к брату», — думала Вася. Но она не могла обернуться, все в ней стремилось сбежать, и где — то за ней был Медведь…

Ладонь на ее руке продолжала тянуть ее.

— Идем, — сказал знакомый голос. — Скорее.

Вася подняла голову, уставилась с удивлением на мрачное и подбитое лицо Варвары.

— Как ты узнала? — прошептала она.

— Послание, — сказала Варвара, все еще таща ее.

Она не понимала.

— Марья, — выдавила Вася. — Ольга и Марья…

— Живы, — сказала Варвара, и Вася обмякла от облегчения. — Целы. Идем, — она почти несла Васю сквозь отступающую толпу. — Тебе нужно покинуть город.

— Покинуть? — прошептала Вася. — Как? Я… у меня нет…

Соловья. Она не могла это произнести, горе лишало ее сил.

— Тебе не нужен конь, — сказала Варвара тяжелым голосом. — Идем.

Вася молчала, она отчаянно старалась оставаться в сознании. Ее ребра гремели. Ее босые ноги больше не болели, онемели от холода. Но они плохо работали, так что она снова и снова спотыкалась, и только рука Варвары не давала ей упасть.

Толпа гудела за ними, разбегаясь от воинов Дмитрия. Голос крикнул Варваре, спрашивая, в порядке ли девочка, и Вася ощутила новую вспышку ужаса.

Варвара холодно ответила, что племяннице стало плохо от вида крови, при этом она тянула Васю дальше, вверх по берегу, оставляя на ее руке новые синяки. Они шли к лесу, что рос возле посада. Вася пыталась понять, что происходит.

Варвара резко застыла у молодого дуба, голого в начале весны.

— Полуночница, — сказала она темноте.

Вася знала, кого звали Полуночницей. Но откуда служанка ее сестры знала о…

Медведь появился из теней, огонь бросал отблески на его лицо. Вася отпрянула. Варвара проследила за ее взглядом, смотрела на тьму, как слепая.

— Думаешь, я бы упустил тебя там? — осведомился Медведь, отчасти злясь, отчасти веселясь. — От тебя воняет ужасом. Я бы дошел по запаху куда угодно.

Варвара не видела его, но сдавила руку Васи. Вася поняла, что она слышала его.

— Пожиратель? — выдохнула Варвара. — Здесь? Полуночница, — вниз по реке было слышно голоса расходящейся толпы.

Медведь посмотрел на Варвару.

— Ты — другая, да? Я забыл, что у старушки были близнецы. Как ты умудрилась прожить так долго?

Вася думала, что в словах должен быть смысл, но понимание ускользнуло, она не успела поймать его. Медведь добавил Васе:

— Она хочет отправить тебя с Полуночницей. Я бы не стал на твоем месте. Ты умрешь там, как в огне.

Голоса толпы стали ближе, народ шел по лесу к посаду. Кто — то увидит их, а потом… Факелы мерцали за худыми деревьями. Мужчина заметил двух женщин.

— Вы что там делаете?

— Девчата! — сказал другой голос. — Смотрите — ка, они одни. Я бы взял себе девочку после такого зрелища…

— Ты можешь умереть от их рук или пойти со мной, — сказал Медведь Васе. — Мне все равно, но я еще раз не спрошу.

Глаз Васи опух и не открывался, другой слезился; может, потому она не сразу заметила фигуру, следящую из теней. У нее была черно — лиловая кожа, а белые волосы ниспадали на глаза, похожие на звезды. Она смотрела на девушек и Медведя и молчала.

Это была Полуночница.

— Не понимаю, — прошептала Вася. Она застыла между Варварой, таящей секреты, и Медведем, предлагающим подозрительную безопасность.

За ними стояла тихая Полуночница. Лес изменился за ее спиной. Он стал гуще, опаснее и темнее.

Варвара сказала тихо и яростно на ухо Васи:

— Что ты видишь?

— Медведя, — выдохнула Вася. — И Полуночницу. И… тьму. За ней такая тьма, — она дрожала всем телом.

— Беги во тьму, — прошептала Варвара Васе. — Таким было послание и обещание. Коснись молодого дуба и беги во тьму. Отсюда дорога к дубу у озера. Дорога Полуночницы открывается каждую ночь тем, кто видит. У озера для тебя будет убежище. Думай о глади воды, сияющей, с большим дубом, что растет на изгибе берега. Беги во тьму, будь храброй.

Кому доверять? Голоса мужчин становились громче. Их хрустящие шаги стали бегом. Ее ждали огонь, тьма или черт посередине.

— Иди! — закричала Варвара. Она прижала окровавленную ладонь Васи к коре и толкнула. Вася пошатнулась, тьма нависла над ней, и ладонь Медведя поймала ее за миг до того, как ночь проглотила ее. Он развернул Васю к себе, ее онемевшие ноги неловко двигались в снегу. — Пойдешь во тьму, — выдохнул он, — и умрешь.

У нее не осталось слов, смелости и упрямства. Она не ответила. Единственным, что заставило ее собрать все силы, вырваться и броситься в ночь, было желание убраться от него, шума и запаха костра.

Она вырвалась из его хватки, устремилась во тьму. Огни и шум Москвы тут же пропали. Она была одна в лесу под безупречным небом. Она сделала шаг вперед, потом другой. А потом споткнулась, упала на колени и не нашла силы встать. Она успела услышать отчасти знакомый голос:

— Уже умирает? Похоже, старуха ошибалась.

Казалось, где — то за ней снова смеялся Медведь.

И Вася обмякла без сознания.

В истинном мире Медведь шумно дышал сквозь зубы, все еще на грани злого хохота. Он сказал Варваре:

— Ты убила ее. Мне даже не пришлось нарушать слово, данное брату. Благодарю за это.

Варвара молчала. Величайшей силой Пожирателя были знания про желания и слабости людей. Мама Варвары многое рассказала ей о чертях. Варвара пыталась забыть то, что знала. Какая разница? Она их не видела, как любила ей напоминать ее сестра.

Но теперь Пожиратель был свободен, а ее мать и сестра пропали.

Два юноши подошли ближе, пьяные. В их глазах был голодный свет.

— Ты старая и страшная, — сказал один. — Но сгодишься.

Варвара без слов ударила его между ног, другого толкнула плечом. Они с криками упали в снег. Она услышала удовлетворенный вздох Медведя. Ее мама говорила, что больше всего он любил армии, сражения и жестокость.

Варвара сжала юбки и побежала к огням, хаосу посада и холму кремля. Она бежала, услышала голос Медведя в своих ушах, хоть он не преследовал ее:

— Я должен поблагодарить тебя снова, Не зрящая, за смерть маленькой ведьмы без нарушения моего обещания.

— Пока не благодари, — тихо процедила Варвара. — Еще рано.

Клетка рухнула с дождем искр, Саша и Дмитрий прорвали кольцо людей и стали ворошить бревна дымящимися бревнами. Хаос стал невероятным.

В смятении Константин Никонович ускользнул, надев капюшон на золотые волосы. Воздух был полон дыма, толпа толкала его, не узнавая. Когда люди разобрали бревна костра, Константин уже миновал посад незамеченным и возвращался тихими шагами в монастырь.

«Она даже не отрицала вину», — подумал он, спеша по подмерзающей жиже. Она подожгла Москву. Праведный гнев людей разобрался с ней. Разве он, святой человек, был виноват?

Она была мертва. Он отомстил.

Ей было семнадцать.

Он едва дошел до своей кельи, закрылся и расхохотался со слезами. Он хохотал над теми кивающими и восхищающимися, рычащими лицами, они верили всем его словам, и он смеялся, помня ее лицо, страх в ее глазах. Он даже смеялся над иконами на стене, над их неподвижностью и тишиной. А потом его смех стал слезами. Звуки боли вырывались из его горла против его воли, пока он не прижал кулак ко рту, чтобы заглушить шум. Она была мертва. Это оказалось так просто. Может, демон, ведьма, богиня существовала только в его разуме.

Он пытался совладать с собой. Люди были глиной в его руках, размякли от пожара в Москве. Не всегда будет так просто. Если Дмитрий Иванович обнаружит, что толпу вел Константин, он станет угрозой для власти, если не убийцей его двоюродной сестры. Константин не знал, было ли его новое влияние достаточно сильным, чтобы отбить гнев великого князя.

Он был так занят рыданиями, шагами, мыслями и попытками не думать, что не заметил тень на стене, пока она не заговорила:

— Плачешь как девица? — прошептал голос. — Именно в эту ночь? Что ты делаешь, Константин Никонович?

Константин отпрянул, звук был близок к визгу.

— Это ты, — он дышал, как ребенок, что боялся темноты. А потом. — Нет, — и после паузы. — Где ты?

— Тут, — сказал голос.

Константин повернулся, но видел только свою тень, отброшенную лампой.

— Нет, тут, — в этот раз голос звучал из иконы Божьей матери. Женщина скалилась ему, и это была не Дева, а Вася с растрепанными красно — черными волосами, опухшим глазом и в ожогах. Константин подавил вопль.

А потом голос сказал в третий раз с его кровати, смеясь:

— Нет, тут, бедный дурак.

Константин посмотрел и увидел… мужчину.

Мужчину? Существо на его кровати выглядело, как мужчина, но такого никогда не было в его монастыре. Он лежал, улыбаясь, на кровати, волосы спутались, ноги были босыми. Но у его тени были когти.

— Кто ты? — спросил Константин, быстро дыша.

— Ты не видел раньше мое лицо? — спросило существо. — Ах, нет, зимой ты видел зверя и тень, но не человека, — он медленно встал на ноги. Они с Константином были почти одного роста. — Не важно. Ты знаешь мой голос, — он опустил взгляд, как девочка. — Я тебе нравлюсь, божий человек? — сторона его лица без шрамов изогнулась в улыбке.

Константин прижался к двери, кулак был у его рта.

— Я помню. Ты — черт.

Мужчина поднял голову, его глаз сиял.

— А? Люди зовут меня Медведем, когда вспоминают. Ты не думал, что рай и ад ближе, чем ты веришь?

— Рай? Ближе? — сказал Константин. Он ощущал все выступы досок за собой. — Бог бросил меня. Он отдал меня чертям. Рая нет. Есть лишь этот мир из глины.

— Именно, — демон развел руки. — Чтобы менять его под себя. Что ты хочешь от этого мира, маленький батюшка?

Константин дрожал всем телом.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты мне нужен. Мне нужен человек.

— Зачем?

Медведь пожал плечами.

— Люди делают работу чертей, да? Так всегда было.

— Я — не твой слуга, — его голос дрожал.

— Кому нужен слуга? — сказал Медведь. Он приближался по шагу, понижая голос. — Враг, любовник, страстный раб — возможно, но не слуга, — его красный язык коснулся верхней губы. — Я щедрый.

Константин сглотнул, во рту пересохло. Его дыхание вырывалось с отчаянием, ему казалось, что стены кельи сдвигаются.

— Что я получу взамен на свою… верность?

— Чего ты хочешь? — спросил черт так близко, словно шептал Константину на ухо.

В душе священника была отчаянная скорбь.

«Я молился все эти годы. Молился. Но ты молчал, господь. Если я и заключаю сделки с чертями, то только из — за того, что ты бросил меня», — этот черт выглядел так, словно слышал его мысли.

— Я хочу забыться в преданности людей, — он впервые озвучил эту мысль вслух.

— Готово.

— Я хочу удобства князя, — продолжил Константин. Он тонул в том глазу. — Хорошее мясо и мягкую постель, — он выдохнул последнее слово. — Женщин.

Медведь рассмеялся.

— И это.

— Я хочу власть на земле, — сказал Константин.

— Насколько позволят твои руки, сердце и голос, — сказал Медведь. — Мир у твоих ног.

— Но чего хочешь ты? — выдохнул Константин Никонович.

Ладонь черта сжалась в кулак с когтями.

— Я хотел лишь свободы. Мой гадкий брат сковал меня на поляне в конце зимы, продолжал так делать много поколений людей. Но теперь ему захотелось другого, и я свободен. Я увидел звезды, ощутил запах дыма, вкус людского страха.

Черт добавил тише:

— Я узнал, что черти стали тенями. Теперь люди командуют их жизнями звуками проклятых колоколов. И я хочу сбросить колокола, свергнуть великого князя, пока я здесь, а еще сжечь весь этот мирок Руси и посмотреть, что вырастет из пепла.

Константин смотрел в восторге и страхе.

— Тебе это понравится, да? — спросил Медведь. — Это проучит твоего Бога за то, что он не слушал тебя, — он добавил после паузы спокойнее. — Вкратце, я хочу, чтобы ты пошел сегодня туда, куда я скажу, и сделал то, что я велю.

— Сегодня? Город беспокоен, и уже за полночь, а я…

— Ты боишься, что тебя увидят после полуночи, общающегося со злом? Это оставь мне.

— Почему? — сказал Константин.

— Почему нет? — парировал Медведь.

Константин молчал.

Черт выдохнул в его ухо:

— Ты бы лучше остался и думал, что она мертва? Сидел в темноте и страдал по ней, мертвой?

Константин ощущал кровь там, где зубы сжали щеку.

— Она была ведьмой. Она заслужила это.

— Но ты не рад этому, — прошептал черт. — Почему, думаешь, я пришел за тобой первым?

— Она была страшной, — сказал Константин.

— Она была дикой, как море, — сказал Медведь. — И полной тайн, как море.

— Мертва, — сухо сказал Константин, словно слово могло отрезать память.

Черт хитро улыбнулся.

— Мертва.

Константин ощутил, как воздух загустел в его легких, он словно дышал дымом.

— Мы не можем мешкать, — сказал Медведь. — Первый удар… должен быть этой ночью.

Константин сказал:

— Ты обманывал меня раньше.

— Могу сделать это снова, — отозвался Медведь. — Боишься?

— Нет, — сказал Константин. — Я ничему не верю и ничего не боюсь.

Медведь рассмеялся.

— Как и должно быть. Потому что только так можно сыграть. Когда не боишься потерять.

Дмитрий и его люди разгребали костер на реке. Саша работал с остальными с безнадежным отчаянием. В конце на тающем люду оказалось поле дымящихся бревен. Клетка выглядела как остальное горелое дерево, и они едва могли различить, где остались ее части. Толпа убежала, это была самая холодная и темная часть ночи. Они стояли среди угасающего огня между холодной землей и весенними звездами.

Ужасная сила вдруг пропала из тела Саши. Он прильнул к боку своей лошади, от которой пахло дымом. Ничего. От нее ничего не осталось. Он не мог перестать дрожать.

Дмитрий убрал волосы со лба, перекрестился и тихо сказал:

— Упокой господь ее душу, — он опустил ладонь на плечо двоюродного брата. — Никто не может совершать месть в моем городе без моего ведома. Ты получишь отмщение.

Саша молчал. Но великого князя удивило выражение лица двоюродного брата. Горе, конечно, гнев. Но… растерянность?

— Брат? — сказал Дмитрий.

— Смотрите, — Саша отбросил ногой бревно, другое, указал на обломки клетки.

— Что? — с опаской сказал Дмитрий.

— Костей нет, — сказал Саша и сглотнул. — Как и плоти.

— Сгорели, — сказал Дмитрий. — Огонь был горячим.

Саша тряхнул головой.

— Он недолго горел.

— Идем, — сказал Дмитрий, теперь переживая. — Брат, знаю, ты хочешь, чтобы она была живой, но она умерла. Она не может вернуться.

— Не может, — Саша глубоко вдохнул, но еще раз осмотрел адскую черно — красную реку, а потом резко пошел к лошади. — Я пойду к сестре.

Испуганная тишина, а потом Дмитрий понял.

— Хорошо, — сказал он. — Скажи княгине Серпухова, что я… сожалею о ее потере и твоей. Она… была смелой девушкой. Господь с тобой.

Лишь слова. Саша знал, что Дмитрий не жалел о смерти Васи, она была проблемой, которую он не знал, как решить. Но в костре не было костей. А Вася… с ней ничего нельзя было предсказать. Саша повернул лошадь и разогнал ее по холму к посаду и вратам Москвы.

Дмитрий повернулся, хмурился и кричал приказы страже. Он очень устал, и теперь в Москве было два пожара, и второй был не менее разрушительный, чем первый.

Врата Ольги были разбиты, двор — затоптан. Но Дмитрий послал всех людей, которых можно было выделить. Они навели порядок, не дали обворовать строения. Двор был тихим.

Саша миновал людей Дмитрия с тихим словом. Несколько конюхов остались, когда толпа пошла к реке. Саша разбудил одного в конюшне и отдал ему поводья своей лошади, почти не замирая.

Снег во дворе был примят и в крови, и следы ног и клинков были на двери терема. Испуганная служанка открыла на его стук, но ему пришлось уговаривать ее, чтобы войти.

Ольга сидела у горячей печи в спальне, не спала, все еще была одета. Ее лицо было осунувшимся и серым в свете свечи, тени усталости испачкали ее молочную красоту. Марья в истерике рыдала на коленях матери, черные волосы ниспадали, как вода. Они были одни. Саша замер на пороге. Ольга посмотрела на его вид, грязный, в саже и волдырях. Она побелела.

— Если у тебя новости, это может подождать, — она взглянула на ребенка.

Саша не знал, что сказать: слабая и ужасная надежда казалась глупой после увиденной крови во дворе и горя Марьи.

— Маша в порядке? — сказал он, пересекая комнату и опускаясь рядом с сестрой.

— Нет, — сказал Ольга.

Марья подняла голову и мокрыми и опухшими глазами.

— Они убили его! — всхлипывала она. — Убили, а он не вредил никому, кроме злых, и он любил кашу. Они не должны были убивать его! — ее глаза пылали. — Я подожду, пока Вася вернется, и мы убьем тех, кто его погубил, — она хмуро оглядела комнату, глаза снова наполнились слезами. Гнев пропал из нее так же быстро, как возник. Она упала на колени, сжалась, рыдая в колени матери.

Ольга гладила волосы дочери. Саша видел вблизи, что рука Ольги дрожала.

— Там была толпа, — тихо сказал Саша. — Вася…

Ольга прижала палец к губам, взглянув на плачущую девочку. Но она на миг закрыла глаза.

— Господь с ней, — сказала она.

Марья подняла голову.

— Дядя Саша, Вася вернулась с тобой? Мы ей нужны, она будет грустить.

— Маша, — нежно сказала Ольга. — Нам нужно помолиться за Васю. Боюсь, она не вернулась.

— Но она…

— Маша, — сказала Ольга. — Тише. Мы не знаем, что случилось. Нужно подождать. Утро вечера мудренее. Может, поспишь немного?

Марья не стала. Она поднялась на ноги.

— Она должна вернуться! — закричала она. — Куда она пошла, если не вернулась?

— Может, к Богу, — твердо сказала Ольга. Она не врала детям. — Пусть ее душа покоится с миром.

Девочка смотрела на маму и дядю, в ужасе раскрыв рот. А потом повернула голову, словно в комнате говорил кто — то еще. Саша проследил за ее взглядом в угол у печи. Там никого не было. Холодок пробежал по его спине.

— Нет! — закричала Марья, отпрянула от рук мамы. Она потерла мокрые глаза. — Она не у Бога. Ошибаетесь! Она… где? — потребовала Марья у пустого места возле пола. — Полночь — это не место.

Саша и Ольга переглянулись.

— Маша… — начала Ольга.

Движение на пороге. Они вскочили. Саша повернулся, грязная ладонь легла на рукоять меча.

— Это я, — сказала Варвара. Ее светлая коса растрепалась, на ее одежде была сажа и кровь.

Ольга глядела на нее.

— Где ты была?

Варвара сказала без церемоний:

— Вася жива. Была, когда я ее покинула. Они собирались сжечь ее. Но она сломала прутья клетки и незаметно выпрыгнула. Я увела ее из города.

Саша надеялся. Но не думал, как…

— Незаметно? — но он подумал о вещах важнее. — Куда? Она была ранена? Где она? Я должен…

— Да, она ранена. Ее побила толпа, — едко сказала Варвара. — И она чуть не сошла с ума с магией, это нашло на нее в отчаянии. Но она жива, и ее раны не смертельны. Она сбежала.

— Где она теперь? — резко спросила Ольга.

— Она пошла дорогой в Полуночи, — сказала Варвара. На ее лице была странная смесь очарования и возмущения. — Может, даже дойдет до озера. Я сделала все, что могла.

— Мне нужно к ней, — сказал Саша. — Где эта дорога в Полуночи?

— Нигде, — сказала Варвара. — И всюду. Но только в полночь. А уже не полночь. И у тебя нет того зрения, той силы, что пустит на дорогу. Она вне твоей досягаемости.

Ольга хмуро смотрела на Марью и Варвару.

Саша потрясенно сказал:

— Хочешь, чтобы я поверил на слово? Бросил сестру?

— Не в том дело. Ее судьба не в твоих руках, — Варвара опустилась на стул, словно не была слугой. Что — то немного изменилось в ее поведении. Ее глаза были встревоженными. — Пожиратель на свободе, — сказала она. — Существо, что люди зовут Медведем.

Даже после того, как Вася рассказала им правду после пожара Москвы и спасения снегом, Саша едва верил рассказу сестры о чертях. Он хотел потребовать снова, чтобы Варвара рассказала, где была Вася, но вмешалась Ольга:

— Что значит, Медведь на свободе? Кто это? И что он сделает?

— Не знаю, — сказала Варвара. — Медведь — один из самых сильных чертей, повелевает нечистыми силами земли, — она говорила медленно, словно вспоминала давно забытый урок. — Он хорошо знает разумы людей, склоняет их к своей воле. Больше всего он любит разрушение, он будет стремиться к этому, — она покачала головой и вдруг снова стала Варварой, умной и практичной служанкой. — Это подождет утра. Мы все ужасно устали. Дикая девица жива, до нее не дотянутся ни друзья, ни враги. Может, поспим?

Тишина. Саша мрачно сказал:

— Нет. Если я не могу пойти к ней, я хотя бы помолюсь. За мою сестру, за этот безумный город.

— Город не безумен, — возразила Марья. Она слушала их разговор, черные глаза пылали, а потом она повернулась к невидимой силе в углу. — Это был мужчина с золотыми волосами. Он заставил их так сделать. Он говорил с ними, разозлил их, — она задрожала. — Он пришел ко мне той ночью, заставил пойти с ним. Люди слушают, когда он говорит. У него очень красивый голос. И он ненавидит тетю Васю.

Ольга обняла дочь. Марья снова плакала, но она уже устала.

— Тише, милая, — сказала она дочери. Саша ощутил, как вытянулось его лицо.

— Священник с золотыми волосами, — сказал он. — Константин Никонович.

— Наш отец укрыл его. Ты привел его в Москву. Я поддерживала его тут, — сказала Ольга. Ее привычная сдержанность не скрывала ее взгляд.

— Я пойду молиться, — сказал Саша. — Если в городе черт, я могу против него лишь молиться. Но завтра я пойду к Дмитрию Ивановичу, чтобы этого священника судили.

— Ты должен убить его своим мечом, дядя Саша, — сказала Марья. — Ведь он очень плохой.

Саша поцеловал их и ушел в тишине.

— Спасибо, что спасла нашу сестру, — сказала Ольга Варваре, когда Саша ушел.

Варвара молчала, но женщины сжали руки друг друга. Они давно были знакомы.

— Расскажи больше о черте, что пришел в Москву, — добавила Ольга. — Если это касается безопасности моей семьи, это не может ждать до утра.

В другой части Москвы в черный холодный час перед рассветом крестьянин и его жена лежали на печи его брата и не спали. Они потеряли избу, вещи, первого ребенка в пожаре прошлой ночью, с тех пор ни не спали.

Тихий стук донесся со стороны окна.

Тук. Тук.

На полу пошевелилась семья брата. Стук продолжался, ровный, монотонный, сначала в окно, потом в дверь.

— Кто это может быть? — пробормотал муж.

— Кому — то нужна помощь, — сказала его жена, голос охрип от слез, что она пролила за день. — Открой.

Ее муж с неохотой слез с печи. Он прошел к двери, обойдя жалующиеся тела семьи брата. Он открыл дверь и прошел к входной двери.

Его жена услышала его всхлип, а потом стало тихо. Она поспешила за ним.

Фигурка стояла в дверях. Его кожа почернела и облетала, можно было увидеть участки белой кости под прорехами в его одежде.

— Мама? — прошептал он.

Мать мертвого ребенка завизжала так, что разбудила бы мертвого, но мертвые уже проснулись. Крик разбудил их соседей, что спали тревожно после пожара. Люди открыли ставни и двери.

Ребенок не вошел. Он отвернулся и пошел по улице. Он шел, шатаясь. Его глаза в свете луны были ошеломленными, испуганными и решительными.

— Мама? — сказал он.

Сверху и по сторонам проснувшиеся соседи глазели и указывали.

— Матерь Божья.

— Кто это?

— Что это такое?

— Ребенок?

— Какой ребенок?

— Нет, Боже упаси, это маленький Андрюша… но он мертв…

Голос матери ребенка стал громче:

— Нет! — закричала она. — Нет, прости. Я здесь. Малыш, не бросай меня.

Она побежала за мертвым мальчиком, скользя по подмёрзшей земле. Ее муж выбежал за ней. В толпе был священник, и муж схватил его и потащил за собой.

— Батюшка, сделайте что — нибудь! — закричал он. — Пусть он уйдет! Молитвой…

— Упырь!

Слово — жуткое слово из легенд, кошмаров и сказок — неслось от дома к дому, и с ним приходило осознание. Слово с шипением расходилось по улице, росло, пока не стало стоном, криком.

— Мертвый мальчик. Он ходит. Мертвый ходит. Мы прокляты. Прокляты!

Шум рос. Загорались лампы, факелы становились золотыми точками света под тусклой луной. Гремели крики. Люди падали в обморок, плакали или звали Бога на помощь. Некоторые открывали двери и выбегали посмотреть, что за беда. Другие запирали дверь, заставляли семьи молиться.

Но мертвый ребенок все шел на дрожащих ногах по холму к кремлю.

— Сын! — задыхалась его мать, пока бежала рядом с ним. Она не осмеливалась коснуться его: то, как плохо гнулось его тело, показывало, то он не живой. Но в его глазах — она была уверена — было что — то от ее сына. — Дитя мое, что это за ужас? Бог вернул тебя нам? Ты пришел как предупреждение?

Мальчик повернулся и сказал высоким и тихим голосом:

— Мама?

— Я здесь, — прошептала женщина, протягивая руку. Кожа на его лице рвалась от ее прикосновения. Ее муж толкнул священника вперед.

— Сделайте что — то, ради Бога.

Губы священника дрожали, он шагнул вперед и поднял трясущуюся руку.

— Я велю тебе, дух…

Ребенок поднял голову с тусклыми глазами. Толпа отшатнулась, крестясь, следя… Взгляд мальчика блуждал по лицам.

— Мама? — прошептал ребенок в последний раз. И бросился.

Не быстро. Рана и смерть ослабили его, сделали неуклюжим на его еще не выросших конечностях. Но женщина не сопротивлялась. Упырь уткнулся лицом в ее морщинистое горло.

Она с бульканьем закричала от боли и любви, прижала существо к себе, хрипя в агонии, но воркуя при этом с существом.

— Я здесь, — прошептала она снова.

А потом маленькое мертвое существо испачкалось ее кровью, замотало головой, подражая младенцу.

Люди побежали с криками.

На улице зазвучал голос, и пришел отец Константин. Он шагал быстро и яростно, золотые волосы стали серебром в свете луны.

— Божий народ, — сказал он. — Я здесь, не бойтесь тьмы, — его голос был как звон колоколов на рассвете. Его длинная роба хлопала и развевалась за ним. Он прошел мимо мужа, упавшего на колени, беспомощно протянув руку.

Он перекрестился, двигаясь так, будто вытаскивал меч.

Упырь зашипел. Его лицо было черным от крови.

За Константином была одноглазая тень, следила за кровавым столкновением с радостью, но ее никто не замечал. Даже Константин, но он и не смотрел. Может, забыл, что не только его голос повелевал мертвым упокоиться.

— Назад, черт, — сказал Константин. — Вернись, откуда пришел. Больше не беспокой живых.

Маленький упырь шипел. Толпа замерла, ближайшие смотрели, застыв от благоговения. Упырь и священник долго смотрели друг на друга, сражались волями. Было слышно только булькающее дыхание умирающей женщины.

Внимательный человек заметил бы, что мертвец смотрел не на священника, а за него. За Константином одноглазая тень махнула большим пальцем, как человек, прогоняющий собаку.

Упырь зарычал, но тихо, ведь сила, что дала ему жизнь и дыхание, угасла. Он рухнул на груди матери. Никто не знал, чей выдох прозвучал последним.

Муж смотрел на трупы своей семьи, опустошенный, потрясенный и неподвижный. Но толпа не смотрела на него.

— Назад, — прошипел Медведь в ухо Константину. — Они считают тебя святым, сейчас не нужно перегибать. Чихнешь и испортишь все.

Константин Никонович, окруженный восторженными лицами, прекрасно знал это. Он перекрестил их, благословляя. А потом пошел по узкой улице во тьме, надеясь, что не споткнется о замерзший корень. Люди пропускали его, рыдая.

Кровь Константина пела от воспоминания о власти. Годы молитв, поиска сделали его изгоем, а этот демон мог сделать его великим среди людей. Он знал это. Хоть часть его шептала, что у демона его душа, Константин не слушал. Что хорошего сделала ему его душа? Но он прошептал невольно:

— Та женщина умерла для твоего представления.

Черт пожал плечами. Стороны лица со шрамами не было видно в темноте, и он казался обычным, кроме беззвучных босых ног. Он поглядывал на звезды.

— Не совсем мертва. Если я был рядом, никто не умрет спокойно, — Константин поежился. — Она будет бродить по улицам ночью, звать сына. Но это хорошо. Их страх разгорится сильнее, — он бросил косой взгляд на священника. — Жалеешь? Поздно, монах.

Константин молчал.

Черт прошептал:

— В этом мире все зависит от силы. Люди разделены на тех, у кого она есть, и у кого ее нет. Каким будешь ты, Константин Никонович?

— Я хотя бы человек, — пронзительно рявкнул Константин. — А ты — лишь чудище.

Зубы Медведя были белыми, как у зверя. Они сверкнули, когда он улыбнулся.

— Чудищ не бывает.

Константин фыркнул.

— Их нет, — сказал Медведь. — Ни чудищ, ни святых. Только разные оттенки, вплетенные в один гобелен света и тьмы. Чудище для одного человека — любимый для другого. Мудрые это знают.

Они были почти у монастыря.

— Ты — мое чудовище, черт? — спросил Константин.

Тень в уголке рта Медведя стала темнее.

— Да, — сказал он. — И твой любимый тоже. Ты это не различаешь, — черт поймал ладонями золотую голову Константина и поцеловал его в губы.

А потом пропал во тьме, хохоча.

Брат Александр покинул терем сестры перед рассветом. Москва вокруг него хмуро шевелилась. Гнев города и дикость сменились сильной тревогой. Дмитрий отправил на улицы всех, кого мог — солдат у ворот кремля, своего дворца, у домов бояр — но их присутствие только усиливало страх.

Некоторые узнавали Сашу, несмотря на время и его капюшон. Они когда — то просили его о благословении, а теперь глядели мрачно и уводили детей подальше.

Брат ведьмы.

Саша шагал, поджав губы. Может, монах получше стал бы думать о прощении, а не горевать из — за мучений сестры или своей утерянной репутации. Но, будь он монахом лучше, он бы остался в Лавре.

Солнце показалось медным краем на горизонте, и вода текла под тающим снегом, когда Саша миновал врата великого князя и обнаружил Дмитрия, тихо говорящего с тремя боярами.

— Бог с вами, — сказал им Саша. Бояре перекрестились, их бороды отчасти скрывали одинаковую тревогу на лицах. Саша почти не винил их.

— Благородным семьям это не нравится, — сказал Дмитрий, когда бояре поклонились и ушли, его слуги не слышали их. — Никому. Предатель был близко, чуть не убил меня, и я потерял власть над городом прошлой ночью. И… — Дмитрий сделал паузу, теребя рукоять меча. — Говорят, в Москве видели нечистую силу.

Саша вспомнил предупреждение Варвары. Может, Дмитрий ждал, что он фыркнет, но он с опаской спросил:

— Какую именно?

Дмитрий взглянул на него.

— Не знаю. Но потому эти трое пришли ко мне так рано и такие встревоженные. Они тоже услышали об этом и боялись, что город прокляли. Они сказали, что люди болтают только о чертях и проклятии. Что наш город еще не пал от зла только из — за того, что ночью отец Константин прогнал нечистую силу. Говорят, что он святой, что только он защищает этот город от зла.

— Ложь, — сказал Саша. — Это отец Константин вчера довел город до мятежа и бросил мою сестру в костер.

Дмитрий прищурился.

— Его толпа разбила врата терема моей сестры, — продолжил Саша. — И он… — Саша умолк.

«Он украл мою племянницу из ее кровати и отдал ее предателю,» — хотел сказать он, но…

«Нет, — сказала Ольга. — Не смей говорить, что моя дочь покидала терем в ту ночь. Добейся справедливости для Васи, если сможешь, но что народ скажет про Марью?».

— У тебя есть доказательства? — спросил Дмитрий.

Когда — то Саша сказал бы: «Моего слова мало?». И Дмитрий ответил бы: «Этого достаточно». И спор был бы окончен. Но ложь встала между ними, и Саша сказал:

— Есть свидетели, что заметили отца Константина в толпе у терема Серпухова и у костра.

Дмитрий не ответил сразу. Он сказал:

— Когда до меня дошли слухи утром, я отправил людей в Архангельский монастырь с приказом привести священника сюда. Но его там не было. Он был в Успенском соборе, половина города пришла к нему, они молились и рыдали. Он говорит как ангел, по их словам, и Москва полна историй о его красоте, набожности и о том, как он освободил город от чертей. Те слухи делают его опасным, даже если он не такой злодей, каким ты его делаешь.

— Раз он опасен, почему вы его не арестовали?

— Ты не слушал? — осведомился Дмитрий. — Я не могу вытащить священника из собора при половине Москвы. Нет, он придет сегодня сюда, и я решу, что делать.

— Он заставил толпу разбить врата Серпухова, — сказал Саша. — Этого уже хватает.

— Правосудие свершится, брат, — ответил Дмитрий, в глазах было предупреждение. — Но это делать мне, а не тебе.

Саша молчал. Во дворе гремели молотки, крики людей и лошадей. Снаружи шептал просыпающийся город.

— Я попросил провести песнопения и службу, — добавил утомленно Дмитрий. — Чтобы все епископы молились. Я не знаю, что еще мы можем. Проклятие, я не священник, чтобы отвечать на вопросы о чертях. Люди и без таких слухов были на взводе. Нужно отстроить город и найти татар.

Казалось, вся Москва шла за Константином от собора к дворцу великого князя. Их голоса тянули его, их вонь окружала его.

— Я вернусь, — сказал он людям у ворот. Они ждали снаружи с иконами в руках, молились вслух лучше сотни стражей.

И все же пот Константина был холодным, когда он пересекал двор. У Дмитрия были свои стражи, вооруженные и внимательные. Черт не покидал Константина с того утра, шел рядом с ним, незаметный для всех, кроме священника, с интересом глядящий на него. Медведь, как понял с тревогой Константин, наслаждался происходящим.

Во дворе стояли тени маленьких чертей, существ очага. Кожу Константина покалывало от их вида.

— Чего они хотят?

Медведь улыбнулся от вида чертей.

— Они боятся. Колокола делают их все слабее с каждым годом, и разрушение их очагов быстро убивает их. Они знают, что я собираюсь сделать, — Медведь иронично поклонился им. — Они обречены, — бодро добавил он, чтобы его слышали, и пошел дальше.

— Вот как, — буркнул Константин и зашагал следом. Черти взглядами впивались в его спину.

Двое мужчин ждали их в комнате: брат Александр и Дмитрий Иванович, подданные Дмитрия стояли напряженно за ним. Место все еще пахло дымом. На одной стене были следы от мечей, краска облупилась.

Дмитрий сидел на резном троне. Брат Александр напряженно стоял рядом с ним.

— Этот убьет тебя, если сможет, — отметил Медведь, кивнув на Сашу. Саша прищурился. Константину показалось, или монах посмотрел на черта рядом с ним? Он ощутил на миг панику. — Тише, — добавил Медведь, глядя на Сашу. — Он той же крови, что и девчонка — ведьма. Он ощущает, но не видит, — он сделал паузу. — Постарайся не погубить себя, божий человек.

— Константин Никонович, — холодно сказал Дмитрий. Константин сглотнул. — Мою родственницу вчера убили на костре без суда. Говорят, вы направили толпу сделать это. Что скажете?

— Я этого не делал, — Константин старался звучать спокойно. — Я пытался сдержать людей от большей жестокости, помешать им сломать терем Серпухова и убить женщин там. Я сделал это, но не смог спасти девицу, — он не изображал печаль в голосе, просто отпустил ее из оков других эмоций. — Я молился за ее душу. Я не смог остановить гнев людей. Она сама призналась, что устроила тот пожар, что убил многих.

Он идеально изображал сожаление при признании. Медведь фыркнул рядом с ним. Константин чуть не взглянул на него.

Саша рядом с двоюродным братом стоял идеально ровно.

Медведь вдруг сказал:

— Монах знает, как начался пожар. Надави на него, он не соврет великому князю.

— Это ложь, — сказал Дмитрий Константину. — Татары начали пожар.

— Спросите брата Александра, — ответил Константин, его голос заполнил комнату. — Спросите монаха, подожгла город девица или нет. Я прошу его ради Бога говорить правду.

Дмитрий повернулся к Саше. Глаза монаха сверкали от гнева, но Константин видел потрясение. Он не соврет.

— Случайно, — выдавил Саша. Они с Дмитрием смотрели друг на друга, словно в комнате были только они. — Дмитрий Иванович…

Лицо Дмитрия исказилось. Он без слов повернулся к Константину. Священник ощутил вспышку радости, и он увидел улыбку Медведя. Они переглянулись с пониманием, и Константин подумал:

«Может, я всегда был проклят, раз понимаю это чудище».

— Но она и спасла город, — прошептал Медведь. — Хоть ее брат не может сказать этого, не обвинив сестру в колдовстве. Безумная. Она почти как дух хаоса, — он звучал почти одобрительно.

Константин сжал губы.

Дмитрий взял себя в руки и сказал:

— Я слышал, что вы изгнали черта прошлой ночью.

— Не знаю, черт то был или заблудшая душа, — сказал Константин. — Но она пришла в гневе пытать живых. Я помолился, — он уже лучше управлял голосом, — и Бог решил вмешаться. И все.

— Да? — тихо и сдержанно сказал брат Александр. — А если мы вам не верим?

— Я могу привести десяток свидетелей из города, — ответил Константин увереннее. Руки монаха были связаны.

Дмитрий склонился.

— Так это правда? — сказал он. — В Москве был черт?

Константин перекрестился. Склонив голову, он сказал:

— Правда. Нежить. Я видел его своими глазами.

— Почему в Москве была нежить, батюшка?

Константин заметил, как его назвали. Он выдохнул:

— Это было Божьим наказанием за то, что вы приютили ведьму. Но теперь ведьма мертва, может, Бог сжалится.

— Не обязательно, — сказал Медведь, но его слышал только Константин.

«Проклятый болтливый священник, — думал Саша. — И Вася не лучше», — он мог защищать ее хорошие намерения и доброе сердце, но не мог назвать сестру невиновной. Он не мог сказать, что она не была ведьмой. Он не мог говорить о похищении Марьи.

Теперь он должен был стоять перед убийцей, слушать его выдумки. Но он не мог перечить, а Дмитрий, что удивительно, слушал священника. Саша побелел от ярости.

— Нежить вернется? — спросил Дмитрий.

— Бог знает, — ответил Константин. Он взглянул влево едва заметно, но там ничего не было. Волоски на шее Саши встали дыбом.

— Тогда… — начал Дмитрий, но умолк. Шум на лестнице отвлек их, а потом двери комнаты распахнулись.

Они обернулись. Слуга Дмитрия ворвался в комнату, за ним прошел мужчина в хорошей одежде, но в грязи после дороги.

Дмитрий встал. Все подданные поклонились. Новоприбывший был выше великого князя, но с теми же серыми глазами. Все сразу его узнали. Это был величайший человек после великого князя. Он сам был князем по праву, со своими землями без рабства. Владимир Андреевич, князь Серпухова.

— Рад тебя видеть, брат, — просиял Дмитрий, они росли вместе.

— Город горел, — ответил Владимир. — Рад, что он еще стоит, — но его глаза были мрачными, он исхудал от зимнего путешествия. — Что произошло?

— Был пожар, как ты понял, — сказал Дмитрий. — И мятеж. Я все расскажу. Но зачем ты так спешил?

— Темник Мамая обеспечил армию.

Тишина наполнила комнату. Владимир не смягчал удар.

— Я услышал в Серпухове, — продолжил он. — У Мамая есть противник на юге, что становится с каждым днем все сильнее. Чтобы отогнать угрозу, ему нужна верность Москвы и наше серебро. Он сам идет за этим с севера. Сомнений нет. Он будет в Москве к осени, если ему не заплатить, Дмитрий Иванович. Придется собирать серебро или армию, и медлить нельзя.

На лице Дмитрия странно смешались гнев и рвение.

— Расскажи мне все, что знаешь, — сказал он. — Идем. Выпьем и… — Саша с яростью понял, что его двоюродный брат был рад отложить вопросы о чертях и нежити, о мятеже и пожарах. Дела войны и политики были важнее и понятнее.

Пока его терзали гнев и отчаяние, Саша мог поклясться, что кто — то в комнате смеялся.

— Отослать священника без наказания? — позже спросил Саша. Он едва мог говорить. Он едва смог застать двоюродного брата одного после прибытия Владимира Андреевича. Саша поймал Дмитрия во дворе, когда тот собирался сесть на коня и проверить пострадавшие части Москвы. — Думаете, Владимир Андреевич примет это? Вася была его свояченицей.

— Мне нужно арестовать главу мятежа, — сказал Дмитрий. Он забрал у конюха поводья и опустил ладонь на бок коня. — Они будут приговорены к смерти за ущерб имуществу князя Серпухова, за то, что покушались на его семью. Но я не трону того священника. Послушай меня. Может, священник и обманщик, но хороший. Видел толпу снаружи?

— Видел, — недовольно сказал Саша.

— Они взбунтуются, если я убью его, — продолжил Дмитрий, — а я не могу допустить еще мятежи. Он может управлять толпой, а я — им. Такой человек хочет золота и славы, хоть и изображает набожность. Новости с юга все меняют, ты сам знаешь. Я могу или сжать своих бояр, князей и богачей Новгорода для серебра, или пойти по сложному пути и созвать всех князей Руси — тех, что придут — и собрать армию. Я попробую первое ради своего народа, но не могу допустить шансов, что мой город захватят. Тот мужчина может пригодиться. Я решил, Саша. И его история правдоподобна. Может, он не врет.

— Думаешь, я вру? Что насчет моей сестры?

— Она устроила пожар, — вдруг холодно сказал Дмитрий. — Может, ее смерть от огня была правосудием. Ты не сказал мне об этом. Мы вернулись к тому, с чего начали. Ложь и скрытая правда.

— Это было случайно.

— Но все же, — сказал Дмитрий.

Они смотрели друг на друга. Саша знал, что хрупкое вернувшееся доверие снова пропадало. Стояла тишина. А потом…

— Я хочу, чтобы ты кое — что сделал, — сказал великий князь. Он отпустил поводья коня и отвел Сашу в сторону. — Мы еще родственники, брат?

— Я не смог убедить Дмитрия, — утомленно сказал Саша Ольге. — Священник на свободе. Дмитрий хочет собрать серебро, чтобы успокоить татар.

Его сестра штопала чулки, простые иглы и быстрые руки смотрелись нелепо на ее расшитом наряде на коленях. Только дерганые движения ее пальцев раскрывали ее чувства.

— Так за мою сестру, дочь и разбитые врата справедливости не будет? — спросила она.

Саша медленно покачал головой.

— Не сейчас. Но твой муж вернулся. Ты теперь в безопасности.

— Да, — ответила Ольга, голос был сухим, как летняя пыль. — Владимир вернулся. Он придет ко мне сегодня или завтра, когда узнает все новости, построит все планы, помоется, поест и пообщается с великим князем. А потом я расскажу ему, что его второй сын родился дочерью, еще и мертвой. А тут на свободе черти и… Думаешь, будет война?

Саша замешкался, но решительное лицо Ольги не давало жалеть ее, и он принял смену темы.

— Нет, если Дмитрий заплатит. Мамай не хочет войны, у него есть противник на юге Сарая. Ему нужны только деньги.

— Видимо, много денег, — сказала Ольга, — раз он созвал армию, чтобы забрать их. Всю зиму тут были бандиты, Москва недавно горела. Дмитрий сможет найти деньги?

— Не знаю, — признался Саша и сделал паузу. — Оля, он отослал меня.

Это разрушило ее самообладание.

— Отослал… куда?

— В Лавру. К отцу Сергею. Дмитрий понимает проблемы людей и армий. Но с разговорами о нечистой силе он хочет услышать совет отца Сергея, посылает меня за этим, — Саша принялся беспокойно расхаживать. — Из — за Васи город ополчился на меня, — признание далось ему с трудом. — Он говорит, мне глупо оставаться. Это ради тебя и меня.

Ольга прищурилась, следила за ним, пока он расхаживал.

— Саша, ты не можешь уйти. Не когда нечисть вокруг. У Марьи тот же дар, что и у Васи, и этот священник, что пытался убить нашу сестру, знает об этом.

Саша замер.

— У тебя будут люди. Я говорил с Дмитрием и Владимиром об этом. Владимир вызывает людей из Серпухова. Марья будет в безопасности в тереме.

— В безопасности как Вася?

— Она ушла.

Ольга сидела неподвижно и молчала.

Саша опустился на колени возле нее.

— Оля, я должен. Отец Сергей — святой человек, самый лучший в этом. Если там нечисть, Сергей будет знать, что делать. Я не знаю.

Его сестра все еще молчала. Саша тише сказал:

— Дмитрий попросил меня об этом. Цена — его доверие.

Сестра сжала иголки, комкая чулки.

— Мы — твоя семья, клялся ты или нет, и ты нужен нам здесь.

Саша прикусил губу.

— На кону вся Русь, Оля.

— Ты больше переживаешь за детей неизвестных, чем за моих? — напряжение прошлых дней уже сказывалось на них.

— Потому я стал монахом, — парировал он. — Чтобы заботиться обо всем мире, а не быть привязанным к уголку. Зачем все это, если я не могу защитить всю Русь вместо участка и нескольких людей?

— Ты не лучше Васи, — сказала Ольга. — Думаешь, что можно стряхнуть семью, как лошадь всадника. Посмотри, куда это ее привело. Ты не в ответе за Русь. Но ты можешь уберечь племянницу и племянника. Не уходи.

— Это задача твоего мужа… — начал Саша.

— Он будет тут день или неделю, а потом снова уедет по работе князя. Как всегда, — яростно сказала Ольга с дрожью в голосе. — Я не могу рассказать ему о Марье. Что он сделает с такой дочерью? Он со щедростью отправит ее в монастырь. Брат, прошу.

Ольга уверенно управляла хозяйством, но последние дни загнали ее до предела. Когда мир двигался за ее стенами, она мало что могла сделать. Теперь она умоляла, княгиня, которой не хватало сил уберечь семью.

— Оля, — сказал Саша. — Твой муж обеспечит людей у ворот, ты будешь защищена. Я не могу отказать великому князю. Я вернусь, как только смогу. С отцом Сергеем. Он будет знать, что делать. С нечистью… и Константином Никоновичем.

Пока он говорил, она сдерживала гнев. Она снова была уверенной княгиней Серпухова.

— Тогда иди, — с отвращением сказала она. — Ты мне не нужен.

Он прошел к двери, замешкался на пороге.

— Бог с тобой, — сказал он.

Она не ответила. Он вышел под серую морось ранней весны и успел услышать ее вдох, словно она пыталась сдержать слезы.

В Москве снова была ночь, двигались только нищие, пытались согреться в весенней слякоти. Едва заметные духи домов ходили, шептались. В воздухе была перемена, вода была подо льдом и во влажном ветре. Черти шептали слухи, как люди в городе.

Медведь тихо шел по улицам, холодный дождь был на его лице, и меньшие черти отступали. Он не глядел на них. Он радовался звукам и запахам, движущемуся воздуху. Плоды его ума обретали форму. Новости о татарах были удачей, и он хотел использовать это.

Он должен преуспеть. Должен. Лучше переделать мир, уничтожить себя, чем вернуться на мрачную поляну на краю зимы и спать годами. Но до этого не дойдет. Его брат был далеко, так скован, что никогда больше не вернется.

Медведь улыбнулся безразличным звездам.

«Приходите, весна и лето, и я покончу с этим местом, заглушу колокола», — когда они звенели с каждой службой, он чуть вздрагивал. Но люди оставались людьми, каких бы богов не выбирали. Разве он не искусил слугу нового Бога?

Копыта стучали во тьме впереди, женщина на черном коне выехала из теней.

Медведь поднял голову, не удивился.

— Новости, Полуночница? — сказал он с долей веселья в голосе.

— Она не умерла в моем королевстве, — сказала она без эмоций.

Взгляд Медведя стал пронзительным.

— Ты помогла ей?

— Нет.

— Но следила за ней. Зачем?

Полуночница пожала плечами.

— Мы все смотрим. Все черти. Она отказала вам, Морозко и Медведю, и стала отдельной силой в твоей войне. Черти снова выбирают сторону.

Медведь рассмеялся, но серый глаз был осторожным.

— Выбрали ее, а не меня? Она ребенок.

— Она уже одолела тебя раз.

— С помощью моего брата и жертвы ее отца.

— Она выжила в трех пожарах, и она уже не ребенок.

— Зачем говоришь мне?

Полуночница пожала плечами.

— Потому что я не выбирала сторону, Медведь.

Он с улыбкой сказал:

— Ты пожалеешь о своей нерешительности.

Черный конь Полуночницы топнул и дико посмотрел на Медведя. Женщина погладила его гриву.

— Может, — сказала она. — Тебе я тоже помогла. У тебя есть вся весна на твои дела. Если не укрепишь свое положение, то черти будут правы, обратившись к силам девицы.

— Где я ее найду?

— Летом, конечно. У воды, — Полуночница посмотрела на него с высоты, сидя на коне. — Мы будем наблюдать.

— Тогда у меня есть время, — Медведь снова посмотрел на дикие звезды.

Вася проснулась в такой глубокой тьме, что подумала, что ослепла. Она подняла голову. Ничего. Ее тело замерзло, окоченело, и от движений боль хлынула по ее шее и спине. Она смутно задумалась, почему не умерла, почему лежала на папоротнике, а не на снегу. Было тихо, лишь потрескивали ветки сверху. Она робко поднесла дрожащую руку к глазам. Один был опухшим, не открывался. Другой казался нормальным, но ресницы склеились. Она осторожно разлепила их.

Было еще темно, но теперь она могла видеть. Тонкий серп луны бросал трепещущий свет на странный лес. Снег лежал участками, туман окутывал деревья, озаренный луной. Вася ощущала запах холодной и влажной земли. Она поднялась на ноги, повернулась по кругу. Тьма вокруг. Она пыталась вспомнить последние часы, но были лишь смутные ужас и бег. Что она делала? Где была?

— Что же, — сказал голос, — ты все — таки не мертва.

Голос звучал сверху. Вася невольно отпрянула, пока искала взглядом говорящего, ее здоровый глаз слезился. Наконец, на ветке сверху она заметила бледные, как звезды, волосы и яркие глаза. Пока ее глаз привыкал, Вася смогла разглядеть силуэт Полуночницы, сидящей на ветке дуба, прислоняясь к стволу.

Под деревом трепетала тьма. Вася прищурилась, разглядела красивого черного коня, щипающего траву в свете луны. Он поднял голову и посмотрел на нее. Сердце Васи стукнуло раз, оглушая, и она вспомнила кровь на руках, лицо отца Константина, огонь…

Она замерла. Если пошевелится, издаст звук, то убежит, крича, сходя с ума от воспоминаний или невозможности этой тьмы без Москвы рядом. Это было настоящее? Это? Ее конь мертв, а ее жизнь спасла магия? Она поежилась, упала на колени, прижалась ладонями к влажной холодной земле. Пытаясь понять, она словно ловила дождь. Она могло лишь дышать, ощущать ладони на земле.

Она с усилием подняла голову. Слова прозвучали медленно:

— Где я?

Нечисть издала смешок.

— И в своем уме, — она звучала немного удивленной. — Это мое королевство. Оно зовется Полуночью, — изгиб ее губ был холодным. — Я тебя впустила.

Вася пыталась дышать медленнее.

— Где Москва?

— Кто знает? — сказала Полуночница. Она съехала с дерева, тихо упала на землю. — Не близко. Мое королевство не из дней или времен года, а из полуночей. Ты можешь пересечь мир мгновенно, пока там, куда ты идешь, полночь. Или ты можешь умереть, пытаясь, или сойти с ума. Такое вероятнее.

— Мне сказали, — вспомнила Вася, — что я должна найти озеро. С дубом на берегу.

Полуночница вскинула бледную бровь.

— Какое озеро? В моем королевстве столько озеро, что ты будешь искать тысячу жизней.

«Искать?» — Вася едва стояла.

— Ты мне поможешь?

Черный конь тряхнул ушами.

— Помочь тебе? — ответила Полуночница. — Я помогла тебе. Я сделала тебя свободной от своего королевства. Я даже держала тебя тут, пока ты была без чувств. Мне сделать больше? — волосы Полуночницы ниспадали холодным дождем по тьме ее кожи. — Ты была невежливой во время нашей последней встречи.

— Пожалуйста, — сказала Вася.

Полуночница слабо улыбнулась, приблизилась и прошептала ответ, будто тайну:

— Нет, — сказала она. — Ищи сама. Или умри тут и сейчас. Я скажу старухе. Она, может, даже расстроится, но я сомневаюсь.

— Старуха? — сказала Вася. Тьма ужасно давила на нее. — Пожалуйста, — повторила она.

— Я не забываю оскорбления, Василиса Петровна, — сказала Полуночница и отвернулась, прижала ладонь к черному коню. Она забралась на него, повернулась и пропала за деревьями, не оглянувшись.

Вася была одна во тьме.

Она могла лечь на листья и ждать рассвета. Но откуда рассвету быть в царстве полуночей? Она могла ходить, хоть ноги дрожали, пока она просто стояла. Но куда идти? Она была в плаще Варвары, окровавленных лохмотьях платья. Ее ноги были босыми и растерзанными. Было больно дышать, и она дрожала. Эта ночь была чуть теплее, чем ночь у Москвы, но не намного.

Она прошла огонь, отказала Медведю, сбежала из Москвы магией, чтобы умереть во тьме?

«Иди к озеру, — сказала Варвара. — Там ты будешь в безопасности. Озеро с дубом на берегу».

Если Варвара думала, что Вася могла его найти, тогда у нее был шанс. Может, Варвара думала, что Полуночница поможет ей, ведь Вася даже не знала, какую сторону выбрать. Но она хотя бы умрет в пути, в поисках убежища. Вася собралась с силами и пошла во тьму.

Она не знала, долго ли шла. Сил уже не было, но она шагала вперед. Свет не менялся, солнце не вставало. Вася отчаянно желала света. Ее ноги оставляли кровавые следы.

Полуночница не соврала. Это было место полуночи. Вася не могла понять их смену. В один миг она шла по холодной мертвой траве, сверху был полумесяц. Потом она попадала в тень дерева и обнаруживала, что луна пропала, а под ногами плюхала мокрая земля. Всегда была ранняя весна, но место менялось через каждый пару шагов: королевство было из лоскутов.

«Я еще тут, — говорила Вася себе снова и снова. — Я — все еще я. Я все еще жива», — держась за эту мысль, она шла дальше. Волки выли вдали, и она подняла голову, чтобы услышать их, а потом ветер ударил ледяно водой по ее лицу. Она видела новый свет — на холме вдали. Она поспешила туда, но огни пропали. И она оказалась под бледными березами, белыми, как пальцы мертвеца, под алой луной.

Она словно шла по кошмару, не могла понять, где север, а где юг. Она спотыкалась, стиснув зубы, но теперь грязь ловила ее за ноги, и она попала в болото. Грязь была всюду, она не могла отыскать силы вырваться. Слезы усталости текли из ее глаз.

«Хватит, — подумала она. — Тут хоть нет толпы, что смеялась бы, когда я уходила к Богу».

Черная грязь болота будто соглашалась, бурлила. Их под воды на нее смотрели жуткие глаза, как зеленые лампы. Они принадлежали болотнику, жителю болота, выдыхающему вонючий газ. Он мог быстро ее убить, если она позволит. Он мог утащить ее в холодную тьму, и она больше не будет идти на пострадавших ногах или дышать со сломанными ребрами. Или вспоминать последние два дня.

«Но, Марья, — подумала вяло Вася. — Марья в Москве, и мои брат с сестрой беззащитны против Медведя».

И? Что она могла? Саша и великий князь могли… Разве могли? Они не видели. Не понимали.

«Мой брат отдал свободу за твою жизнь», — сказал Медведь. Соловей из дерева был в рукаве ее платья. Ее грязная ладонь сжала фигурку, и, казалось, в ее замерзшее тело проникло немного тепла.

«Король зимы, зачем ты так ужасно поступил?».

У него был повод. Морозко не был дураком. Разве ей не стоило понять, почему, а не позволять его сделке быть напрасной? Но она так устала.

Соловей сказал бы, что она вела себя глупо, он бы заставил ее сесть на спину и понес бы ее туда, куда они собирались, бодро потряхивая ушами.

Горячие слезы лились из ее глаз. Она в порыве гнева выбралась из трясины на берег. В отчаянии она опустила руку в воду, выдавила голосом, хрипящим от дыма:

— Дедушка, — сказала она черту в болоте. — Я ищу озеро с дубом на берегу. Можете сказать, где оно?

Болотник приблизился, она могла различить чешуйчатые конечности под поверхностью. Он был почти удивлен.

— Еще жива? — прошептал он. Его голос был бульканьем болота, от него пахло разложением.

— Пожалуйста, — сказала Вася. Ее пальцы открыли один из порезов на ее руке, и ее кровь пролилась в воду.

Болотник высунул язык, пробуя, и его глаза ярко засияли.

— Ты вежливая девица, — сказал он, облизывая пальцы. — Смотри.

Она проследила за взглядом зеленых глаз. Красное мерцание появилось меж черных деревьев. Не свет дня. Может, огонь? Страх толкнул ее на ноги, плащ был тяжелым от грязи.

Но то был не огонь. Это было живое существо.

Высокая лошадь, сияющая светом, стояла в болоте. Искры, как светлячки, слетали с ее гривы и хвоста, белые на фоне ее серебряно — золотой шерстки. Она смотрела на Васю, двигался только ее хвост, дугой света хлестал по бокам.

Вася невольно шагнула к кобылице, в ней смешались удивление и гнев.

— Я помню тебя, — сказала она лошади. — Я освободила тебя в Москве.

Лошадь молчала, лишь потряхивала большими золотыми ушами.

— Ты могла просто убежать, — сказала Вася. Голос дрогнул, горло болело. — Но ты осыпала город из дерева искрами, и они… они… — она не могла говорить.

Золотая лошадь рыла копытом грязь, плюхая, и заговорила:

«Я бы убила их всех, если бы могла, — ответила она. — Убила бы всех людей мира. Они посмели обмануть меня, сковать меня, — шрамы от седла и уздечки портили идеальный вид лошади, и ее голова была в белых полосках от уздечки. — Я бы убила весь город».

Вася молчала. Горе застыло комом в ее рту. Она могла лишь с ненавистью смотреть на лошадь.

Кобылица повернулась и ускакала прочь.

— Иди за ней, глупая, — прошипел болотник. — Если останешься тут, я тебя съем.

Вася ненавидела лошадь. Но не хотела умирать. Она пошла среди деревьев, спотыкаясь. Она шла все дальше, следовала за точкой золотого света, пока не убедилась, что не сможет уже сделать ни шагу.

Но ей и не нужно было.

Деревья кончились, она оказалась на лугу, ведущему к большому замерзшему дереву. Ранняя весна. Звезды тускло сияли на длинной траве открытого поля. Вокруг она могла различить силуэты больших деревьев, черных на фоне серебряного неба. Снег лежал на поле участками. Она уловила шум воды подо льдом озера.

Лошади паслись на лугу. Три… шесть… дюжина. Ночь сделала их серыми, кроме золотой кобылицы. Она выделялась среди них, сияла, как упавшая звезда, с вызовом подняв голову.

Вася замерла с болью и удивлением. Часть ее была убеждена, что ее конь должен быть здесь, среди родни, что он подбежит к ней в любой миг, разбрасывая снег, и она больше не будет одна.

— Соловей, — прошептала она. — Соловей.

Поднялась темная голова, потом светлая. Вдруг все лошади побежали. Они убегали от ее голоса к озеру, но их копыта не успели ударить по воде, а стали крыльями. Они птицами взлетели в воздух и устремились вдаль над озаренной звездами водой.

Вася проводила их взглядом со слезами удивления на глазах. Они летели над озером, и все были разными. Сова, орел, утка и мелкие птицы. Чудесно, странно. Последней взлетела золотая кобылица. Ее крылья развернулись широко, дымились, ее хвост был всех оттенков огня: золотой, синеватый и белый. Она полетела за птицами, крича. Вскоре их поглотила тьма.

Вася смотрела на лошадей. Они словно приснились ей. Глаза слипались от усталости. Ее ноги и лицо онемели, и она дрожала, словно скованная льдом.

«Соловей, — бессильно подумала она. — Почему ты не улетел?».

На краю озера стоял большой дуб. Его ветви выделялись, словно почерневшие кости на белизне луны. Справа среди деревьев было что — то темное и квадратное.

Дом.

Точнее, развалины. Крыша дома была с резкими склонами, чтобы не задерживался снег, и она обвалилась, огонь не сиял за окном или дверью. Было тихо, слабо поскрипывали деревья, трещал тающий лед озера. Но это место, эта поляна у воды не казалась пустой. Она была насторожена.

Дом построили на крепкой платформе меж двух деревьев. От этого казалось, что он стоит на крепких ногах, а окна были черными глазами, смотрели свысока. На миг дом показался не мертвым. Он будто смотрел на Васю.

А потом иллюзия угрозы пропала. Это были развалины. Ступени прогнили, обвалились. Внутри точно были сухие листья, мыши и тьма.

Но там могла быть печь, даже немного зерна после прошлого жителя дома. Она могла там укрыться от ветра.

Едва осознавая, что делает, Вася пересекла поляну, спотыкаясь о камни, скользя по снегу. Стиснув зубы, она забралась по ступеням. Было слышно лишь скрип ветвей и ее хриплое дыхание.

На вершине лестницы стояли два столба, где были вырезаны чудесные фигуры: медведи, солнца, луна, маленькие странные лица, похожие на чертей. Над дверью были вырезаны две лошади, вставшие на дыбы.

Дверь висела на петлях среди гнилых листьев. Вася прислушалась.

Тихо. Конечно, тихо. Может, там жили теперь звери, но ей было все равно. Почти упавшая дверь заскрипела ржавыми петлями. Вася прошла внутрь.

Она увидела пыль, старые листья, ощутила запах разложения и холодную влагу. Было не теплее, чем снаружи, хоть тут не было холодного ветра с озера. Почти весь дом занимала разваливающаяся кирпичная печь с черной дырой. Напротив, где должен быть иконостас, не было икон, только что — то черное у стены.

Вася осторожно прошла в тот угол и нашла деревянный сундук, скованный надежно бронзой.

Она повернулась, дрожа, к печи. Она хотела опуститься на пол во тьме и потерять сознание, забыть о холоде.

Стиснув зубы, она забралась на скамью печи и коснулась грубого кирпича, где мог умереть прошлый житель. Но там ничего не было: ни одеяла, ни костей. Какая трагедия оставила этот дом заброшенным? Ночь снаружи тихо и грозно баюкала дом.

Ее пальцы нашли несколько пыльных прутьев у печи. Для костра хватит, хоть она не хотела огонь. Она помнила много огня, удушающий дым. Жар ранит ее пострадавшее лицо.

Но было достаточно холодно, чтобы раненая девушка в плаще и платье замерзла насмерть. Она хотела жить.

Ее двигала только воля. Вася принялась разводить огонь. Ее губы и пальцы онемели. Она ударялась обо все, чего не видела, пока собирала хворост и хвою.

Почти вслепую, дрожа, она сделала горку прутьев, которую едва видела в печи. Она ощупала дом в поисках огнива и обгоревшей тряпки, но ничего не было.

Она могла развести огонь с помощью дерева и терпения, силы руки, но силы и терпение заканчивались.

Или так, или замерзнуть. Она сжала ладонями прутик. В детстве в лесу это было игрой. Прутик, доска и быстрые сильные движения. Если повезет, дым станет огнем. Вася помнила, как радостно улыбался Алеша, когда она впервые сделала это сама.

Но в этот раз, хоть она трудилась и вспотела, от доски между ее колен не поднялся дым. Там не было ни уголька. Вася отпустила прутик, дрожала, сдавшись. Бесполезно. Она все равно умрет, вокруг нее будет только пыль.

Она не знала, как долго сидела в тишине, не плакала, ничего не ощущала, просто замерла на грани сознания и тьмы.

Она не знала, что заставило ее поднять голову еще раз, впиться зубами в губу. Ей нужен огонь. Нужен. В ее голове и сердце был ужасный огонь, воспоминание было сильнее всего в ее жизни, словно ее душа пылала. Смешно, что огонь горел так ярко в неприятном воспоминании, а тут, где он мог помочь, не было ни искры света.

Почему он был только в ее разуме? Она закрыла глаза, и на миг воспоминание было таким сильным, что она забыла, что это уже не реальность.

Вася учуяла дым, ее глаза открылись, а прутья вспыхнули.

Почти боясь успеха, Вася поспешила добавить хвороста. Комнату наполнил свет, тени отступили.

Изба выглядела хуже в свете огня: по лодыжки в листьях, в плесени и обломках, полная пыли. Но там были сухие поленья, которые она увидела теперь. И было теплее. Огонь прогонял ночь и холод. Она собиралась жить. Вася протянула дрожащие руки к огню.

Ладонь вылетела из печи и сжала ее запястье.

Вася испуганно вдохнула, но она не отпрянула. Ладонь была маленькой, будто детской, с длинными пальцами, озаренная огнем. Она не отпускала. Вася вытащила человечка в комнату.

То была женщина, что доставала до колена Васи, ее глаза были цвета земли. Она голодно слизывала угли с конца прутика, но замерла, взглянула на Васю и сказала:

— Похоже, я проспала. Кто ты? — она заметила разруху вокруг них, и ее голос зазвенел тревогой. — Где моя хозяйка? Что ты тут делаешь?

Вася опустилась на разваливающуюся скамью у печи с утомленным удивлением. Домовые не жили в развалинах, они не жили в домах, где уже не было семей.

— Тут никого нет, — сказала Вася. — Только я. Это место мертво. Что ты тут делаешь?

Домовой — нет, женщина, домовая — смотрела на нее.

— Не понимаю. Дом не может быть мертв. Я — дом, и я жива. Ты врешь. Что ты с ними сделала? Что ты сделала с этим местом? Встань и ответь мне! — ее голос был пронзительным от страха.

— Я не могу встать, — прошептала Вася. Так и было. Огонь забрал остатки ее сил. — Я — лишь путница. Я думала развести огонь и переночевать тут.

— Но ты… — домовая осмотрела дом, поняла размах гнили. Ее глаза расширились от ужаса. — Сколько я спала! Посмотри на эту грязь. Я не могу впускать бродячих, пока хозяйка не позволит. Тебе нужно уйти. А мне нужно все подготовить к ее возвращению.

— Вряд ли твоя хозяйка вернется, — сказала Вася. — Дом заброшен. Я не знаю, как ты смогла выжить в той холодной печи, — ее голос оборвался. — Прошу, не прогоняй меня. Я больше не вынесу.

Пауза. Вася ощущала, как домовая разглядывает ее.

— Хорошо, — сказала она. — Ты останешься тут на ночь. Бедное дитя. Хозяйка этого хотела бы.

— Спасибо, — прошептала Вася.

Домовая, бормоча под нос, прошла к сундуку у стены. На ее шее висел ключ, она отперла сундук. Он заскрипел от ржавчины.

Вася потрясенно смотрела, как домовая вытащила ткань, глиняную миску, разложила их на печи. Она взяла котелок, прошла наружу и собрала снег, чтобы растопить его. Она добавила хвою в воду.

Вася смотрела, как в дыру в крыше поднимался пар, слабо осознавая ловкие движения домовой, пока та убирала платье, что почти приросло к Васе, смывала сажу, пот, кровь и грязь с Васи, протирала ее глаз, что болел, но Вася теперь могла видеть в щелку. Она не ослепла. Но она слишком устала, чтобы думать об этом.

Из сундука в углу домовая вытащила шерстяное платье. Вася едва ощущала, как домовая одела ее. Она оказалась на печи под одеялами из шкурок зайцев, не зная, как туда попала. Кирпич был теплым. Она успела услышать, проваливаясь в забытье, слова домовой:

— Немного отдыха тебе поможет, но на лице останется шрам.

Василиса Петровна не знала, как долго спала. Она смутно помнила кошмары, где она кричала Соловью бежать. Ей снился голос Полуночницы: «Это нужно сделать. Отправить ее ради всех нас», и голос домовой звенел в тревоге. Но Вася не успела заговорить, тьма утянула ее к себе.

Много часов спустя она открыла глаза на рассвете: свет почти потрясал после долгой тьмы. Запутанные дороги Полуночи ей будто приснились. Может, так и было. Она лежала в сером свете раннего утра и могла быть на любой печи.

— Дуня? — позвала она, помня детство. Ее няня всегда утешала ее после кошмаров.

Она все вспомнила и издала звук тревоги. Маленькая голова появилась возле печи, но Вася едва видела домовую. Воспоминание душило ее. Она дрожала.

Домовая смотрела и хмурилась.

— Прости, — сказала потом Вася. Она убрала спутанные волосы с лица. Ее зубы стучали. Печь была теплой, но в крыше осталась дыра, и воспоминание было холоднее воздуха. — Я… Василиса Петровна. Спасибо, что приютила.

Домовая была почти печальной.

— Не приютила, — сказала она. — Я спала в огне. Ты разбудила меня. Ты теперь моя хозяйка.

— Но это не мой дом.

Домовая молчала. Вася села, кривясь. Домовая постаралась, пока Вася спала. Пыль, мертвые мыши и гнилые листья пропали.

— Теперь это похоже на дом, — сказала осторожно Вася. В свете дня она увидела, что почти все дерево на крыше и столе было вырезано узорами, как на входе, но вытерлось от использования и заботы. Дом был с достоинством, сочетался со своим духом — старой и красивой домовой, которую не портило время.

Домовая обрадовалась.

— Не лежи. Вода горячая. Твои раны нужно промыть и перевязать, — она пропала, Вася услышала, как она добавила хвороста в огонь.

Вставая на ноги, Вася задыхалась, словно только пришла в себя после лихорадки. Она была ранена и голодна.

— Тут… — прохрипела Вася, сглотнула и попробовала снова. — Тут есть что — нибудь съедобное?

Домовая поджала губы и покачала головой.

Откуда? Вряд ли у давно пропавшей хозяйки тут остались буханка хлеба и сыр.

— Ты сожгла мое платье? — спросила Вася.

— Да, — сказала домовая, поежившись. — От него воняло страхом.

Немудрено. Вася напряглась.

— Там был предмет… из дерева… я его носила в рукаве. Ты…?

— Нет, — сказала домовая. — Он тут.

Вася взяла маленького вырезанного соловья, как талисман. Может, он таким и был. Он был грязным, но целым. Вася протерла его и спрятала в рукав.

На печи поднимался пар от миски талого снега. Домовая сказала:

— Раздевайся, я промою твои раны.

Вася не хотела думать о ранах, не хотела вообще обладать плотью. Под поверхностью сознания скрывалось горе: воспоминание о смерти, жестокости. Она не хотела видеть их следы на коже.

Домовая не жалела ее.

— Где твоя смелость? Ты не хочешь умереть от заражения в ране.

Это было правдой. Эта смерть была медленной и ужасной. Вася взяла себя в руки, без слов стянула платье через голову и встала, дрожа, в свете обваливающейся крыши. Она посмотрела на свое тело.

Синяки всех цветов: красного и черного, лилового и синего. Порезы покрывали ее тело, и она была рада, что не видела свое лицо. Два зуба шатались, губы были треснувшими, болели. Один глаз все еще не открывался. Она подняла ладонь к лицу и ощутила порез на щеке.

Домовая вытащила пыльно пахнущие травы, мед для перевязки, длинные полосы ткани из сундука в углу. Вася сказала, пялясь:

— Кто оставляет такие вещи в запертом сундуке в развалинах?

— Не знаю, — сказала домовая. — Но они тут были.

— Ты должна что — то помнить.

— Нет! — вдруг разозлилась домовая. — Зачем ты спрашиваешь? Разве мало того, что это было тут, что это спасло твою жизнь? Садись. Нет, туда.

Вася села.

— Прости, — сказала она. — Мне было любопытно.

— Больше будешь знать, быстрее состаришься, — рявкнула домовая. — Замри.

Вася пыталась, но было больно. Некоторые порезы сами закрылись, и домовая их не трогала. Но многие открылись во время тяжелой ночи, и они были в саже и занозах.

Но все вскоре было обработано и перевязано.

— Спасибо, — сказала Вася, услышала дрожь в своем голосе. Она поспешила надеть платье, чтобы не видеть себя, а потом потерла край обгоревших волос двумя пальцами. Грязные. Спутавшиеся. От них воняло огнем. Их уже не очистить. — Можешь обрезать мне волосы? Как можно короче, — сказала Вася. — Мне надоело быть Василисой Петровной.

У домовой был только нож, но она не стала возражать. Черные волосы падали охапками, беззвучные, как снег. Домовая вымела их из дома для птичьих гнезд. После этого воздух странно свистел мимо ушей Васи и возле ее шеи. Вася когда — то плакала бы, потеряв черные волосы. Теперь она была рада. Длинная блестящая коса принадлежала другой девушке из другой жизни.

Домовая, чуть успокоившись, вернулась к сундуку. В этот раз появилась одежда юноши: свободные штаны, пояс, кафтан и даже сапоги из хорошей кожи. Все было мятым, пожелтевшим от времени, но не ношеным. Вася нахмурилась. Одно дело трава, но это? Одежда из хорошей ткани и шерсти?

Они даже подошли ей.

— Это… — Вася едва могла подобрать слова. Она посмотрела на себя. Она была чистой, согретой, отдохнувшей, живой, одетой. — Кто — то знал, что я приду? — вопрос был глупым, одежда была старше нее. Но все же…

Домовая пожала плечами.

— Кем была твоя хозяйка? — спросила Вася. — Чьим этот дом был раньше?

Домовая посмотрела на нее.

— Уверена, что это не ты? Я почти тебя помню.

— Я не была тут раньше, — сказала Вася. — Так ты не помнишь?

— Я помню, что существовала, — ответила домовая, чуть обидевшись. — Я помню эти стены, свой ключ. Я помню имена и тени в огне. И все, — она встревожилась. Вася опустила тему. Стиснув зубы, она стала натягивать шерстяные носки и сапоги на обожженные ноги. Она робко опустила ноги на пол, встала и скривилась.

— Жаль, я не могу парить, как черти, не касаясь земли, — сказала она, сделав пару хромающих шагов.

Домовая сунула старую корзинку в руки Васи.

— Если хочешь ужин, поищи его, — сказала она со странной ноткой в голосе. Она указала на лес.

Вася не хотела думать, как будет что — то собирать в своем состоянии. Но она знала, что завтра будет только хуже, когда синяки начнут заживать.

— Хорошо, — сказала она.

Домовая вдруг встревожилась:

— Остерегайся леса, — добавила она, шагая с Васей к двери. — Он не любит чужаков. Возвращаться безопаснее до ночи.

— Что ночью? — спросила Вася.

— Смена времени, — сказала домовая, заламывая руки.

— Что это значит?

— Ты не можешь вернуться, если изменится время. Или можешь, но все будет другим.

— Другим?

— Другим! — закричала домовая и топнула ногой. — Иди!

— Хорошо, — мягко сказала Вася. — Я приду к ночи.

Еды в лесу почти не было после зимы, и Вася едва могла касаться чего — то своими ладонями в волдырях. Но она должна попробовать, иначе умрет от голода, так что она пошла за дверь.

Холодное утро, бледное, как жемчуг, простерло туман над серо — голубым льдом. Древние деревья обрамляли замерзшую воду, их темные ветви словно поддерживали небо. Иней посеребрил землю, и все вокруг было пропитано шепотом воды, освобождающейся от оков зимы. Дрозд пел в лесу. Не было видно лошадей.

Вася застыла на прогнивших ступенях, забыла о печали при виде нетронутой красоты. Пока живот не напомнил ей. Она должна жить. Для этого ей нужно есть. Она решительно пошла в лес.

В другой жизни Вася ходила по лесам в Лесной Земле во все времена года. Весной она ходила по диким зарослям, солнце грело ее волосы, порой она приветствовала русалку, пробуждающуюся от долгого сна. Но Вася теперь шла не так легко. Она хромала. Каждый шаг открывал новую боль. Ее отец горевал бы, что его быстроногая и бодрая девочка пропала и не вернется.

Тут не было людей, от них не осталось следов. Она шла в тишине, хватка гнева, ужаса и горя на душе Васи ослабла. Она озиралась, пытаясь понять, что лежало вокруг, и где могла быть еда.

Теплый ветер трепал ее волосы. Она была уже далеко от избушки. Одуванчики цвели в бреши между деревьев, залитой солнцем. Вася удивленно склонилась и сорвала листья. Так рано? Она съела цветок по пути, осторожно жевала ноющей челюстью.

Еще одуванчики. Дикий лук. Солнце было уже над деревьями. А там — молодой щавель с упругими листьями. И… земляника? Вася замерла.

— Еще слишком рано, — пробормотала она.

Так и было. А там… грибы? Белые? Их бледные шляпки только показались из — под мертвых листьев. Она сглотнула. Она склонилась срезать их, но пригляделась. Один был с точками, что странно блестели на солнце.

Не точки. Глаза. Самый большой гриб смотрел на нее, глаза были красными. Не гриб, а черт размером с ее руку по локоть. Дух — гриб хмуро выбрался из — под листвы.

— Кто ты? — его голос был пронзительным. — Зачем пришла в мой лес?

Его лес?

— Нарушитель! — запищал он, и Вася поняла, что он напуган.

— Я не знала, что это твой лес, — она показала черту пустые руки, опустилась с трудом на колени, чтобы он лучше видел. Холодный мох пропитал колени ее штанов. — Я не хочу навредить. Я просто ищу еду.

Дух — гриб моргнул и сказал:

— Не именно мой лес… — он поспешил добавить. — Не важно. Ты не можешь тут быть.

— Даже если сделаю подношение? — спросила Вася. Она протянула существу идеальный одуванчик.

Черт коснулся цветка серым пальцем. Его силуэт стал четче, теперь он больше напоминал человечка, чем гриб. Он растерянно посмотрел на себя и на нее.

А потом отбросил цветок.

— Я тебе не верю! — завопил он. — Думаешь, ты меня подчинишь? Нет! Мне плевать, сколько подношений ты сделаешь. Медведь свободен. Он говорит, что мы должны теперь ударить. Если мы будем с ним, мы заставим людей снова в нас поверить. Нам будут снова поклоняться, и нам не придется заключать сделки с ведьмами.

Вася не ответила, а вскочила на ноги.

— Как именно вы хотите ударить? — она с опаской огляделась, но ничто не шевелилось. Лишь птицы и уверенный свет солнца.

Пауза.

— Мы совершим великие и ужасные поступки, — сказал дух — гриб.

Вася старалась скрыть нетерпение.

— Что это значит?

Дух — гриб гордо вскинул голову, но не ответил. Может, не знал.

«Великие и ужасные поступки?» — Вася следила за тихим лесом. Посреди потери, ран и ужаса она не размышляла насчет прошлой ночи в Москве. Что устроил Морозко, выпустив Медведя? Что это означало для нее, ее семьи и Руси?

Зачем он это сделал?

Часть ее шептала: «Он любит тебя, потому освободил его». Но это не могло быть единственной причиной. Она не могла думать, что король зимы рискнет всем, что так долго защищал, ради смертной девы.

Важнее было, что ей делать с этим?

«Нужно найти короля зимы, — подумала она. — Медведя нужно снова сковать», — но она не знала, как это сделать. Она все еще была ранена и голодна.

— Почему ты думаешь, что я хочу, чтобы ты подчинялся мне? — спросила Вася у духа — гриба. Он ушел под бревно, пока она думала, и она видела только блеск глаз. — Кто тебе такое сказал?

Дух — гриб выглянул, хмурясь.

— Никто. Я не дурак. Что еще может хотеть ведьма? Зачем еще было идти через Полночь?

— Потому что я спасала свою жизнь, — сказала Вася. — Я пришла в лес, потому что голодна, — она вытащила из корзинки немного листьев и стала решительно жевать.

Дух — гриб сказал, все еще звуча с подозрением:

— Я могу показать тебе, где еда получше. Если ты голодна, как и говоришь, — он пристально следил за ней.

— Да, — сказала Вася, встав на ноги. — Я была бы рада помощи.

— Что ж, — сказал черт, — тогда за мной, — он побежал в заросли.

Вася пошла за ним после мига размышлений, но держала озеро в поле зрения. Она не доверяла тишине леса и маленькому грибу.

Недоверие Васи вскоре смешалось с потрясением, ведь она оказалась среди чудес. Нежная зеленая хвоя, кивающие на ветру одуванчики. Она ела, собирала и ела, а потом поняла, что у ее ног растет голубика, под влажной травой скрылось еще больше земляники. Это уже была не весна, а лето.

— Что это за место? — спросила Вася у духа — гриба. Она начала звать его мысленно дед Гриб.

Он странно посмотрел на нее.

— Земля между полуднем и полночью. Между зимой и весной. Озеро в центре. Все земли соприкасаются у воды, и ты можешь переходить из одной в другую.

Царство магии, как ей когда — то снилось.

После мига потрясенной тишины Вася спросила:

— Если я зайду далеко, то доберусь до земли зимы?

— Да, — сказал черт, хоть и ошеломленно. — Но идти далеко.

— Король зимы там?

Дед Гриб снова странно посмотрел на нее.

— Откуда мне знать? Я не могу расти в снегу.

Вася думала, хмурясь, наполняя корзинку и живот. Она нашла зелень, голубику, крыжовник и землянику.

Она шла все глубже по летнему лесу.

«Как хорошо было бы Соловью, — подумала она, задевая нежную траву. — Может, вместе мы нашли бы его родню», — печаль лишила ее радости из — за света солнца и спелой земляники во рту. Но она собирала. Теплый зеленый мир успокаивал ее. Дед Гриб порой появлялся, порой пропадал. Ему нравилось прятаться под бревнами. Но она всегда ощущала его любопытный и недоверчивый взгляд.

Когда солнце оказалось высоко сверху, она вспомнила предупреждение и обещание домовой. Она еще не набралась сил, что нужны ей для того, что будет дальше.

— Я все собрала, — сказала она. — Мне нужно обратно.

Дед Гриб выглянул из — за пенька.

— Ты не добралась до лучшей части, — возразил он, указывая на листья в алом и золотом. Осень, как и лето, была землей, куда можно было пройти. — Чуть дальше.

Васе было любопытно. Она голодно подумала о каштанах и кедровых орешках. Но осторожность победила.

— Я знаю цену беспечности, — сказала она деду Грибу. — Мне хватит на сегодня.

Он не был рад, но промолчал. Вася с неохотой развернулась в сторону, откуда пришла. На землях лета было жарко. Она была одета для ранней весны — в шерстяную рубаху и носки, ее корзинка покачивалась на руке. Ее ноги болели, ребра ныли.

Слева лес шептался и следил. Справа лежало озеро, синее, как летом. Между деревьев она заметила небольшую песчаную бухточку. Вася опустилась на колени и выпила воды. Она была прозрачной и такой холодной, что ее зубы заболели. Раны чесались. Попытки отмыться тряпкой с утра не убрали ее ощущение грязи на себе.

Вася резко встала и стала раздеваться. Домовая не будет рада тому, что она сделала с ее стараниями, но Васе было все равно в тот миг. Ее руки дрожали от спешки. Казалось, чистая вода могла смыть грязь с ее кожи и воспоминания из головы.

— Что ты делаешь? — спросил дед Гриб, оставаясь подальше от песка и камней, прячась в тени.

— Хочу нырнуть, — сказала Вася.

Дед Гриб открыл рот и закрыл его.

Вася замерла.

— Мне не стоит этого делать?

Дух — гриб медленно покачал головой, но нервно взглянул на воду. Может, он не любил воду.

— Что ж, — сказала Вася. Она замешкалась, но ей хотелось даже кожу сорвать, стать кем — то другим. Вода озера хотя бы успокоит ее разум, — я не далеко. Может, присмотришь за моим лукошком?

Она прошла в воду, двигалась по камням, кривясь. А потом дно стало скользким илом. Она нырнула и всплыла с воплем. Ледяное озеро сдавило ее легкие, опалило нервы. Вася отвернулась от берега и поплыла. Вода радовала ее, а сверху все еще светило солнце. Но было очень холодно. Наконец, она остановилась, хотела вернуться, отмыться на мелководье, обсохнуть на солнце…

Но, когда она обернулась, увидела только воду.

Вася развернулась. Ничего. Казалось, мир вдруг утонул в озере. Она пару мгновений потрясенно шла в воде, а потом начала бояться.

Может, она была не одна.

— Я не хочу навредить, — сказала Вася, пытаясь игнорировать стучащие зубы.

Ничего не произошло. Вася снова прошла по кругу. Ничего. Паника в холодной воде, и ей конец. Она могла лишь угадывать и молиться.

С плеском, как криком, существо вырвалось из воды перед ней. Две ноздри — щелки между выпученными глазами. Его зубы были цвета камня, нависали над узкой челюстью. Когда оно выдохнуло, изо рта вырвался пар, маслянистая жидкость потекла по его лицу.

— Я тебя утоплю, — прошептало оно и бросилось.

Вася не ответила. Она опустила ладонь на воду с грохотом. Черт отпрянул, и Вася рявкнула:

— Бессмертный чародей не смог меня убить, как и священник со всей Москвой за его спиной. С чего ты взял, что ты сможешь?

— Ты пришла в мое озеро, — ответил черт, скаля черные зубы.

— Поплавать, а не умереть!

— Это мне решать.

Вася старалась не замечать боль в ребрах, пыталась говорить спокойно:

— Я виновата, что прошла сюда без спросу. Но я не должна отдавать жизнь.

Черт выдохнул горячим паром в лицо Васи.

— Я — багинник, — прорычал он. — И я говорю тебе, что твоя жизнь обречена.

— Попробуй забрать, — рявкнула Вася. — Но я тебя не боюсь.

Черт опустил голову, синяя вода закипела.

— Нет? И что означало то, что бессмертный чародей не смог тебя убить?

Ноги Васи почти сводило.

— Я убила Кощея Бессмертного в Москве в последнюю ночь Масленицы.

— Врешь! — рявкнул багинник, бросился, чуть не утопил ее.

Вася не дрогнула. Ее внимание уходило на то, чтобы оставаться над водой.

— Я врала, — сказала она, — и заплатила за это. Но тут я говорю правду. Я убила его.

Багинник резко закрыл рот.

Вася отвернулась, искала берег.

— Я тебя узнал, — прошептал багинник. — Ты похожа на свою семью. Ты прошла через Полночь.

Вася не собиралась его слушать.

— Да, — выдавила она. — Но моя семья далеко. И я не хочу навредить. Где берег?

— Далеко? Но и близко. Ты не понимаешь ни себя, ни природу этого места.

Она стала опускаться в воде.

— Дедушка, берег.

Багинник сверкнул черными зубами. Он приблизился, двигаясь как водная змея.

— Идем, будет быстро. Утонешь, а я буду жить тысячу лет с твоей кровью.

— Нет.

— Что от тебя толку? — осведомился багинник, все приближаясь. — Тони.

Вася из последних сил боролась с немеющими конечностями.

— Что толку от меня? Никакого. Я сделала больше ошибок, чем могу сосчитать, и в мире нет для меня места. Но я не собираюсь умирать, чтобы порадовать тебя.

Багинник щелкнул зубами перед ее лицом, и Вася, несмотря на раны, поймала его за шею. Он боролся, чуть не сбросил ее. Но не смог. В ее руках была сила, что сломала прутья ее клетки в Москве.

— Ты не будешь мне угрожать, — добавила Вася в ухо черта, вдохнула, и они погрузились. Когда они всплыли, девушка еще держалась. Она вдохнула и сказала. — Я могу умереть завтра. Или прожить до старости. Но ты — лишь дух в озере. Ты не будешь управлять мной.

Багинник замер, и Вася отпустила, откашляла воду, ощущая напряжение в мышцах и боку. Ее нос и рот были в воде. Несколько порезов открылись и кровоточили. Багинник понюхал ее кровоточащую кожу, Вася не двигалась.

Багинник сказал с удивительной мягкостью:

— Может, ты не бесполезна. Я не ощущал такой силы с тех пор… — он замолк. — Я отнесу тебя на берег, — решил он.

Вася прижалась к телу духа, обжигающе горячему. Она дрожала, конечности оживали. Она сказала с опаской:

— Что ты имел в виду, сказав, что я похожа на свою семью?

Багинник сказал, двигаясь по воде.

— Не знаешь? — его голос был подозрительно рьяным. — Когда — то старушка и ее близнецы жили в избе у дуба и ухаживали за лошадьми, что пасутся на берегу озера.

— Что за старушка? Я была в избе у дуба, там все разрушено.

— Потому что пришел чародей, — сказал багинник. — Юный и светлый мужчина. Он сказал, что хотел приручить коня, но завоевал Тамару, наследницу ее матери. Они плавали вместе в озере посреди лета, он шептал обещания в сумерках осени. И ради него Тамара надела золотую уздечку на золотую лошадь — Жар — птицу.

Вася прислушалась. Это была ее история, которую рассказывал дух озера из далекого царства. Ее бабушку звали Тамарой. Ее бабушка была из далекой земли, приехала на чудесной лошади.

— Чародей забрал золотую лошадь и покинул земли у озера, — продолжал багинник. — Тамара поехала за ним, рыдая, ругаясь. Она хотела забрать лошадь, злилась на себя за любовь к нему. Но она не вернулась, как и чародей. Он сделал себя великим на землях людей. Никто не знал, что стало с Тамарой. Старушка горевала, закрылась и защищала все дороги к этому месту, кроме дороги через Полночь.

Сотни вопросов крутились в ее голове. Вася ухватилась за первый:

— Что случилось с другими лошадьми? — спросила Вася. — Я видела несколько прошлой ночью, они были дикими.

Дух воды плыл какое — то время в тишине, и она сомневалась, что он ответит. А потом багинник сказал злым тоном:

— Ты видела тех, что остались. Чародей убил всех, что отошли от озера. Порой он ловил жеребят, но они не выживали долго — умирали или сбегали.

— Матерь Божья, — прошептала Вася. — Как? Зачем?

— Они — самые чудесные создания в мире. Чародей не мог кататься на них, не мог приручить или использовать. Потому убивал, — он едва слышно добавил. — Тех, что остались, старушка держала тут, в безопасности. Но она ушла, и их все меньше с каждым голом. Мир потерял чудо.

Вася молчала. Она помнила огонь и кровь Соловья.

— Откуда они? — прошептала она. — Лошади.

— Кто знает? Земля родила их, это создания магии. Конечно, люди и черти хотят приручить их. Некоторые лошади по своей воле принимают всадников, — добавил багинник. — Лебедь, голубь, сова и ворон. И соловей…

— Я знаю, что случилось с соловьем, — с трудом сказала Вася. — Он был моим другом и погиб.

— Лошади не выбирают глупо, — сказал багинник.

Вася молчала.

После долгой паузы она подняла голову и спросила:

— Ты можешь сказать, где Медведь заточил короля зимы?

— Давно, далеко и во тьме, что не меняется, — сказал дух воды. — Думаешь, Медведь оставил бы своему близнецу шанс вырваться?

— Нет, — сказала Вася, — не оставил бы, — она вдруг ощутила сильную усталость. Мир был большим, странным, сводил с ума. Все казалось ненастоящим. Она не знала, что делать и как делать. Она прижала голову к теплой спине черта и молчала.

Она не заметила, как изменился свет, пока не услышала шум воды на камешках бухты.

Пока они плыли, солнце склонилось к западу, холодное и желто — зеленое. Она была в летних сумерках на грани ночи. Золотой день пропал, будто само озеро проглотило его. Вася перевернулась с плеском на мелководье и вышла на берег. Тени деревьев тянулись, длинные и серые, к воде; ее одежда была мокрой грудой в тени.

Багинник был пятном тьмы, наполовину погруженным в озеро. Вася вдруг со страхом повернулась к нему.

— Что случилось с днем? — она видела глаза багинника под водой, сияющие зубы. — Ты специально принес меня в сумерки? Зачем?

— Потому что ты убила чародея. И не дала убить тебя. Потому что черти услышали слова, всем любопытно, — донесся из теней ответ багинника. — Советую развести огонь. Мы будем смотреть.

— Зачем? — осведомилась Вася, но багинник уже пропал под водой.

Девушка замерла, разозлившись, пытаясь подавить страх. День угасал вокруг нее, словно сам лес хотел поймать ее ночью. Привыкнув к своей выносливости, Вася теперь мирилась со слабостью избитой плоти. Она была в половине дня от избушки у дуба.

«Время изменится», — сказала домовая. Что это означало? Она могла рискнуть? Стоило ли? Она посмотрела на сгущающуюся тьму, поняла, что не успеет до ночи.

Она решила остаться. И она примет совет багинника, соберет хворост, пока еще был свет. Какой бы ни была опасность в этом месте, лучше встретить ее с огнем и полным желудком.

Она стала собирать хворост, злясь на свою доверчивость. Лес дома был добр к ней, и это доверие осталось, хоть это место не относилось к Васе с теплом. Закат сделал воду красной, ветер свистел среди сосен. Озеро было неподвижным, золотым.

Дед Гриб появился, пока она ломала ветки упавшего дерева.

— Ты не знаешь, что нельзя проводить ночь у озера в новом времени года? — спросил он. — Или не вернешься в старый. Если пойдешь к избе у дуба завтра, будет лишь лето без осени.

— Багинник задержал меня в озере, — мрачно сказала Вася. Она вспомнила белые сверкающие дни в доме Морозко в еловой роще.

«Ты вернешься в ту же ночь, откуда ушла», — сказал он ей. Так и было, хоть она провела недели в его доме. Да. А теперь…. Луна успеет стать полной и убывающей в широком мире, пока она проведет ночь на землях лета? Если день в озере пролетел за минуты, что еще было возможно? Мысль пугала ее, как не пугали угрозы багинника. Свет и тьма, лето и зима были ее частью, как ее дыхание. Был ли выход?

— Я не думал, что ты вообще выйдешь из озера, — признался дух. — Я знал, что великие что — то задумали для тебя. И багинник ненавидит людей.

Вася сжимала охапку хвороста и бросила ее от ярости.

— Ты мог и сказать мне!

— Зачем? — спросил дед Гриб. — Я не могу вмешиваться в планы великих. И ты дала одной из лошадей умереть, да? Может, твоим наказанием была бы гибель от рук багинника, ведь он любит их.

— Наказанием? — осведомилась она. Гнев и вина, подавленная беспомощность последних дней полились из нее. — Я не сказала, что мне хватило наказаний за эти дни? Я пришла сюда только за едой. Я ничего не сделала тебе или твоему лесу. Но ты… и все вы…

Слова подвели ее. Она в гневе схватила палку и бросила ею в голову грибочка.

Она не была готова к его реакции. Мягкая плоть его головы и плеча разломилась. Черт обмяк с криком боли, и Вася стояла в потрясении, пока дед Гриб из белого стал серым, а потом коричневым. Как гриб, отброшенный беспечным ребенком.

— Нет, — в ужасе сказала Вася. — Я не хотела, — не думая, она опустилась на колени и прижала ладонь к его голове. — Прости, — сказала она. — Я не хотела тебя ранить. Прости.

Он перестал сереть. Она поняла, что плакала. Она не понимала, как глубоко в нее пробралась жестокость последних дней, не понимала, что она все еще была в ней, готовая обрушиться в ужасе и гневе.

— Прости, — сказала она.

Черт моргнул красными глазами. Он вдохнул. Он не умирал. Он выглядел четче, чем до этого. Его разбитое тело стало целым.

— Зачем ты это сделала? — спросил гриб.

— Я не хотела тебя ранить, — сказала Вася. Она прижала ладони к глазам. — Я никогда не хотела никому вредить, — она дрожала всем телом. — Но ты прав. Я… я…

— Ты… — гриб разглядывал свою светло — серую руку в смятении. — Ты дала мне свои слезы.

Вася покачала головой, не могла говорить.

— Своей лошади, — выдавила она. — Сестре. Морозко, — она потерла глаза и попыталась улыбнуться. — Немного тебе.

Дед Гриб серьезно смотрел на нее. Молчал. Вася встала с трудом и стала готовиться к ночи.

Она собирала хворост на голом участке земли, когда дух — гриб снова заговорил, скрываясь в горке листьев:

— Морозко, ты сказала. Ищешь короля зимы?

— Да, — сказала Вася. — Да. Если не знаешь, где он, то кто знает? — она вспомнила слова Медведя о его свободе за ее жизнь. Зачем он сделал это? Зачем? А потом голос Морозко: «Как мог, я…».

Ее хворост лежал аккуратным квадратом, прутья между больших веток. Она рассыпала хвою, пока говорила.

— Полуночница знает, — сказал дел Гриб. — Ее царство задевает все полночи. Но вряд ли она тебе скажет. И кто еще знает… — дед Гриб задумался, притих.

— Ты помогаешь мне? — удивилась Вася. Она села на пятки.

Дед Гриб сказал:

— Ты дала мне слезы и цветок. Я пойду за тобой, а не за Медведем. Я первый, — он выпятил грудь.

— Первый в чем?

— Занял твою сторону.

— Мою сторону в чем? — спросила Вася.

— А ты как думаешь? — ответил дед Гриб. — Ты отказала королю зимы и его брату, да? Ты стала третьей силой в их войне, — он нахмурился. — Или ты хочешь найти короля зимы и примкнуть к его стороне?

— Я не знаю, какая разница, — сказала Вася. — Все эти разговоры о сторонах. Я хочу найти короля зимы, потому что мне нужна его помощь, — это было не все, но она не собиралась рассказывать об остальном духу — грибу.

Дед Гриб отмахнулся.

— Даже если он будет на твоей стороне, я всегда буду первым.

Вася хмуро смотрела на хворост.

— Если не знаешь, как найти короля зимы, как ты мне поможешь? — осторожно спросила она. Дед Гриб задумался.

— Я знаю все о грибах. И могу их выращивать.

Это обрадовало Васю.

— Я люблю грибы, — сказала она. — Ты можешь найти мне лисичек?

Ответ деда Гриба, если он был, слышно не было, ведь она резко вдохнула, и ее душу наполнило обжигающее воспоминание об огне. Ее хворост загорелся. Она радостно добавила прутья.

Дед Гриб раскрыл рот. Вокруг поднялся шепот, словно деревья переговаривались.

— Будь осторожна, — сказал дед Гриб, когда обрел дар речи.

— Почему? — сказала Вася, радуясь своей силе.

— Магия сводит людей с ума, — сказал гриб. — Ты меняешь реальность так сильно, что забываешь, что настоящее. Но, может, так за тобой пойдут больше чертей.

Словно в ответ ему, две рыбы вылетели из озера и упали, красно — серебряные в свете костра Васи.

— Пойдут куда? — утомленно спросила Вася, но забрала рыбу. — Спасибо, — сказала она после паузы в сторону воды. Багинник не ответил, но он вряд ли ушел. Он ждал.

Она не знала, что именно.

Вася разделала рыбу и укутала ее глиной, чтобы пожарить в углях. Дед Гриб не врал, принес ей грибы. К сожалению, он не знал, какие были лисичками, как и не знал, какие были съедобными. Васе пришлось убрать много поганок. Но хорошие она сунула в рыбу вместе с зеленью и диким луком. Когда рыба приготовилась, она обожгла пальцы, пока ела.

Сытость была приятной, а сама ночь — нет. Ветер резко дул с озера, и Васе все время казалось, что за ней следят, оценивают те, кого она не видит. Она ощущала себя девочкой, попавшей без ее ведома в сказку, которую она не понимала, и все вокруг ждали, что она сыграет роль, о которой не знала. Отсутствие Соловья было болью, что не утихала.

Вася задремала в холоде, но даже сон не помогал. Ей снились кулаки, гневные лица, и как она кричала ее лошади бежать. Но он стал соловьем, и мужчина с луком сбил его с неба. Вася проснулась с именем коня на губах, услышала где — то в темноте неровный стук копыт.

Она поднялась, стояла босиком среди прохладного папоротника, напряженная до боли. Ее огонь стал несколькими красноватыми угольками. Луна висела низко над горизонтом. Свет виднелся за деревьями. Она подумала о людях с факелами, захотелось бежать.

Но это были не факелы. Она щурилась. Это была золотая лошадь. Ее сияние потускнело, она хромала, на груди была пена. Васе показалось, что она слышала шепот в лесу вокруг лошади. Ветер приносил неприятный запах.

Вася быстро бросила хворост в костер.

— Сюда, — позвала она.

Кобылица пыталась бежать, спотыкаясь на ровном месте, шагала к Васе. Ее голова была опущена. В свете костра было видно порез на передней ноге.

Вася взяла пылающее бревно. Она не видела, что преследовало кобылицу, но гнилой запах сгущался, как мертвечина на жаре. Сжимая оружие, она пятилась к воде. Вася не любила живую искру, что подожгла Москву. Но она подвела своего коня. Эту лошадь она не подведет.

— Сюда, — сказала она.

Лошадь не ответила, от нее ощущался лишь ужас. Но она шла к Васе.

— Дед Гриб, — позвала Вася.

Грибы, сияющие зеленым в темноте, задрожали.

— Тебе лучше выжить. Иначе что толку быть первым? Все смотрят.

— Что…?

Но если он и ответил, она не услышала, ведь Медведь тихо вышел из — за деревьев под свет луны у воды.

В Москве он выглядел как человек. Он все еще напоминал его, но у него были острые зубы и дикость в глазе. Она видела, как зверь в нем растягивается, как тень за спиной. Он казался старше, этот невозможный лес будто был его домом.

— Видимо, потому багинник хотел, чтобы я провела ночь в лесу, — сказала она, напрягшись. Хриплое дыхание доносилось из зарослей. — Он все — таки хотел мне смерти.

Уголок рта Медведя на стороне лица без шрамов приподнялся.

— Может, так. Может, нет. Хватит фыркать, как кошка. Я пришел не убивать тебя.

Пылающее бревно обжигало ее руку. Она бросила его на землю между ними.

— Охотишься на жар — птицу?

— Даже не это. Но мои существа повеселятся, — он зашипел на кобылицу, улыбаясь, и она отпрянула, задние ноги попали в воду.

— Оставь ее! — рявкнула Вася.

— Хорошо, — неожиданно сказал Медведь. Он уселся на полено возле ее костра. — Не посидишь со мной?

Вася не шевелилась. Его собачьи зубы были острыми и белыми, когда он улыбнулся в полумраке.

— Я не желаю твоей жизни, Василиса Петровна, — он развел пустые руки. — Я хочу сделать предложение.

Это удивило ее.

— Ты уже предлагал мне мою жизнь. Я не приняла это, а спасла себя. Зачем мне соглашаться на что — то еще?

Медведь не ответил прямо. Он посмотрел на звезды за деревьями, глубоко вдохнул запах лета. Она видела, как звезды отражались в его глазе, он словно упивался небом после долгой темноты. Она не хотела понимать ту радость.

— Я много людских поколений провел, скованный на поляне на краю земель брата, — сказал Медведь. — Думаешь, он помогал миру, пока я спал?

— Морозко хотя бы не оставлял после себя разрушений, — сказала Вася. Лошадь рядом с ней истекала кровью, попадающей в воду. — Что ты делал в Москве?

— Развлекался, — спокойно сказал Медведь. — Мой брат тоже так делал когда — то, хоть теперь изображает святого. Когда — то мы были похожи. Мы же близнецы.

— Если хочешь получить мое доверие, это не сработает.

— Но… — Медведь продолжал. — Мой брат думает, что люди и черти могут делить этот мир. Те люди, что распространяются как болезнь, гремят в свои колокола и забывают нас. Мой брат — дурак. Если людей оставить так, то черти пропадут, как и дорога сквозь Полночь, а то и весь мир.

Вася не хотела понимать, почему Медведь так зачарованно смотрел на ночное небо, не хотела соглашаться с ним. Но так и было. Черти по всей Руси были слабыми, как дым. Они охраняли воды, леса и дома руками, что не хватали, разумами, что едва помнили. Она молчала.

— Люди боятся того, чего не понимают, — прошептал Медведь. — Они ранят тебя. Бьют тебя, плюют на тебя, поджигают тебя. Люди будут прогонять все дикое из мира, пока не останется места для ведьмы, чтобы спрятаться. Они сожгут тебя и твой род, — это был ее самый большой страх. Он явно знал об этом. — Но так не должно быть, — продолжил Медведь. — Мы можем спасти чертей, спасти землю между полуднем и полуночью.

— Можем? — голос Васи дрогнул. — Как?

— Идем со мной в Москву, — он снова был на ногах, здоровая сторона его лица была румяной в свете огня. — Помоги мне сбросить колокола с башен, разбить хватку князей. Будь моим союзником, и ты отомстишь врагам. Никто не посмеет насмехаться над тобой.

Медведь был духом, плоти в нем было не больше, чем в деде Грибе, но на поляне он словно пульсировал жизнью.

— Ты убил моего отца, — сказала Вася.

Он развел руками.

— Твой отец сам бросился на мои когти. Мой брат получил твою верность ложью, да? Шепотом, обрывками правды в темноте и голубыми глазами, что так манят девиц?

Она старалась убрать чувства с лица. Уголок его рта приподнялся, он продолжил:

— Но я тут, прошу твоей верности только правдой.

— Если ты говоришь правду, скажи, чего хочешь, — сказала Вася. — И честно.

— Я хочу союзника. Примкни ко мне и получи отмщение. Мы, старые, снова будем править этой землей. Этого хотят черти. Потому багинник принес тебя сюда. Потому они следят. Чтобы ты услышала меня и согласилась.

Он врал?

Она с ужасом задумалась, что может согласиться, выпустить гнев из себя вспышкой жестокости. Она ощущала эхо импульса в фигуре перед ней. Он понимал ее вину, ее печаль, ярость, что обрушилась на голову деда Гриба.

— Да, — прошептал он. — Мы понимаем друг друга. Мы не можем сделать новый мир, не сломав старый.

— Сломав? — сказала Вася. Она едва узнавала свой голос. — Что ты сломаешь, чтобы создать новый мир?

— Только то, что можно восстановить. Подумай. Подумай о девочках, что не попадут на костер.

Она хотела отправиться в Москву с силой и обрушить город. Его дикость звала ее, как и печаль его долгого заключения. Золотая кобылица замерла.

— Я отомщу? — прошептала она.

— Да, — сказал он. — В полной мере.

— Константин Никонович умрет, крича?

Она думала, что он замешкался перед ответом.

— Он умрет.

— Кто еще умрет, Медведь?

— Люди умирают каждый день.

— Они умирают по Божьей воле, а не из — за меня, — сказала Вася. Ногти свободной руки впились в ее ладонь. — Никто не погибнет из — за моего горя. Думаешь, я дура, которой можно капать слова сладким ядом в ухо? Я тебе не союзник, чудовище, и никогда не буду.

Она думала, что шепот поднялся в лесу вокруг, но не могла понять, радость там звучала или разочарование.

— Ах, — сказал Медведь. Сожаление в его голосе казалось настоящим. — Так мудра в мелочах, Василиса Петровна, но так глупа в остальном. Конечно, если ты не со мной, ты не можешь жить.

— Моя жизнь была ценой твоей свободы, — сказала Вася. Озеро было холодом за ее спиной, золотая лошадь была теплой и дрожащей рядом с ней. — Ты не можешь меня убить.

— Я предлагал тебе жизнь, — сказал Медведь. — Не по моей вине ты упрямая дура, которая отказалась. Мой долг оплачен. И я не собираюсь тебя убить. Ты можешь присоединиться ко мне живой. Или быть моей слугой, — он изогнул губы. — Не такой живой.

Вася услышала тихий шаг. Другой. Сердце гремело в ее ушах, и в разуме всплыло старое предупреждение: «Медведь на свободе. Остерегайся мертвых».

— Мне это понравится, — сказал Медведь. — Скажи, что ты решила, — он отошел на шаг. — Я в любом случае передам брату твои сожаления.

Слева от нее появился мертвец с красными глазами и в грязи. Справа улыбалась женщина с кровью на губах, несколько прядей спутанных волос еще держались за ее белый череп. Глаза нежити были ямами Ада, алыми и черными. Когда их рты открылись, их зубы были острыми, сверкали в свете костра. Вася и лошадь были окружены вонючей нечистью.

Золотая кобылица встала на дыбы. Казалось, большие огненные крылья раскрылись на ее спине. Но она опустилась на землю, еще лошадь, раненая. Она не могла улететь.

Вася бросила другую палку. Ее душа была полна воспоминаний об огне. Она сжала кулаки и забыла, что мертвые не горели.

Сработало лучше, чем она надеялась. Двое стали факелами. Упыри закричали, они горели и выли. Ей пришлось отбиваться веткой, ее босые ноги были в воде. Золотая кобылица пятилась, ударяла безумно копытами.

— О, нет, — сказал Медведь новым голосом. — Москва оставила в твоей душе огонь, да? Ты на самом деле наполовину дух хаоса, тебе понравится на моей стороне. Может, передумаешь?

— Ты замолкнешь? — осведомилась Вася. Ее тело покрыл холодный пот. Другой упырь вспыхнул, и реальность задрожала. Она поняла.

«Магия делает людей безумными. Они забывают, что настоящее, ведь столько всего возможно».

Но оставалось еще четыре, выбора не было. Мертвецы снова наступали.

Медведь смотрел на нее, словно видел зерно безумия там.

— Да, — выдохнул он. — Сойди с ума, дикая девица. И будешь моей.

Она глубоко вдохнула и…

— Хватит, — сказал новый голос.

Звук привел Васю в чувство. Старушка с большими ладонями и широкими плечами вышла из — за деревьев, посмотрела на жуткую сцену и сказала раздраженно, словно это было естественно:

— Медведь, не стоило пробовать это в полночь.

Тут же волна из озера чуть не смыла Васю, и багинник появился на мелководье, скаля зубы.

— Пожиратель, ты не говорил, что ранишь лошадей.

Старушка когда — то была высокой, но сгорбилась от возраста. Ее одежда была грубой, на ладонях были длинные ногти, ее ноги были согнутыми. На ее спине был короб.

Вася стояла в озере, реальность словно подернул туман. Медведь с опаской дрогнул.

— Ты мертва, — сказал он старушке.

Та фыркнула.

— В полночь? На моих землях? Ты должен знать лучше.

Вася, словно во сне, думала, что заметила блеск белых волос Полуночницы, ее глаз. Она смотрела из — за деревьев.

Медведь сказал, пытаясь успокоить:

— Я должен был понимать. Но зачем ты вмешиваешься? Что тебе дела до предательской семьи?

— Я переживаю за лошадь, голодное чудище, — парировала старуха. Она топнула ногой. — Иди и дальше терзай Москву.

Один из упырей подобрался к старушке сзади. Она не смотрела, даже не дрогнула, но нежить вспыхнула белым огнем и рухнула с визгом.

— Думаю, — сказал Медведь, — мне нужно подождать, пока ты сойдешь с ума, — в его голосе было уважение. Вася потрясенно слушала.

— Я была безумна годами, — сказала старуха. Она рассмеялась, и волоски на теле Васи стали дыбом. — Но в полночь это все еще мое царство.

— Девица не останется с тобой, — Медведь кивнул на Васю. — Она не останется, как бы ты ее ни уговаривала. Она бросит тебя, как и остальные. И тогда я буду ждать, — он добавил Васе. — Выбор остается. Ты все равно станешь моим союзником. Черти другого не потерпят.

— Уйди, — рявкнула женщина.

Медведь, что удивительно, поклонился им и ушел по тьму. Его слуги, спотыкаясь, пошли за ним, их глаза сияли адским светом.

Звуки ночи вернулись. Ноги Васи онемели в воде. Золотая лошадь низко опустила голову. Старушка поджала губы, разглядывая девушку и кобылицу.

— Бабушка, — осторожно сказала Вася. — Спасибо за наши жизни.

— Если хочешь стоять в воде, пока не вырастут плавники, я мешать не буду, — ответила старушка. — Или можешь пройти к костру.

Она отошла, добавила прутьев в огонь. Вася выбралась из озера. Но лошадь не двигалась.

— У тебя кровь, — сказала Вася, стараясь осмотреть ее рану на передней ноге.

Уши лошади все еще были прижаты к голове. Наконец, она сказала:

«Я бежала, пока остальные летели. Я уводила от них упырей. Но они были слишком быстрыми, а потом моя нога оказалась разорвана, и я не могла улететь».

— Я могу тебе помочь, — вызвалась Вася.

Лошадь не ответила. И тут Вася поняла ее неподвижность, опущенную голову.

— Ты боишься быть снова скованной? Потому что ранена? Не бойся. Я убила чародея. Тамара тоже мертва, — она ощущала, как старушка за ее спиной слушала. — Тут нет ни веревки, ни золотой уздечки. Я не трону тебя без твоего позволения, так что иди к огню.

Вася сама пошла к костру. Лошадь стояла, неуверенно приподняла уши. Старушка встала с другой стороны от костра, ждала Васю. Ее волосы были белыми. Но ее лицо было искаженным отражением лица девушки.

Вася смотрела с потрясением, голодом, узнаванием.

Лес был полон глаз, что наблюдали. Повисла тишина. А потом женщина сказала:

— Как тебя зовут?

— Василиса Петровна, — сказала Вася.

— Как звали твою мать?

— Марина Ивановна, — сказала Вася. — А ее мать звали Тамарой, и она надела уздечку на жар — птицу.

Женщина скользнула взглядом по разбитому лицу Васи, обрезанным волосам и одежде, отметила взгляд девушки.

— Удивлена, что ты не отпугнула Медведя, — сказала сухо старушка. — С таким пугающим лицом. Или ему понравилось. С ним сложно понять, — ее ладони дрожали.

Вася молчала.

— Тамара и ее сестра были моими дочерями. Давно это было.

Вася это знала.

— Как вы до сих пор живы? — прошептала она.

— Я не жива, — сказала старушка. — Я умерла до твоего рождения. Но это Полночь.

Золотая лошадь нарушила тишину плеском, вышла из озера. Они вместе повернулись к лошади. Огонь сиял на храмах от хлыста и шпор.

— Вы — жалкая пара, — сказала старушка. Вася отозвалась:

— Бабушка, нам нужна помощь.

— Сначала Пожара, — сказала старушка. — Она все еще истекает кровью.

— Так ее зовут?

Она пожала плечами.

— Как еще описать такое существо, как она? Только так я ее зову.

Но помочь лошади было непросто. Пожара прижимала уши, когда они пытались коснуться ее. Она взмахивала хвостом, и искры сыпались на летнюю землю. Одна задымилась. Вася затоптала ее.

— Раненая или нет, но ты — угроза.

Старушка фыркнула. Лошадь нахмурилась, но тоже устала. Вася провела ладонью по ее ноге, и она лишь поежилась.

— Будет больно, — мрачно сказала Вася. — Не брыкайся.

«Ничего не обещаю», — сказала лошадь, прижав уши.

Они вдвоем уговорили лошадь постоять, пока Вася латала ее ногу, хоть у девушки появились новые синяки к концу. После этого испуганная Пожара убежала, хромая, чтобы щипать траву на безопасном расстоянии. Вася опустилась на землю у огня, провела потной ладонью по лицу. Ее одежда высохла от жара в теле лошади. Была все еще ночь, хоть казалось, что с появления Медведя прошли часы.

Женщина достала из короба котелок, соль и лук. Она сунула руку в озеро, вытащила рыбу, как будто хлеб из печи. Она стала варить суп, словно не была полночь.

Вася смотрела на нее.

— Это ваш дом? — спросила она. — Изба у дуба?

Женщина чистила рыбу и не подняла голову.

— Когда — то был.

— Вы оставили там сундук? Для меня?

— Да, — она все еще не подняла взгляд.

— Вы знали, что я… вы — ведьма из леса, — сказала Вася. — Что ухаживает за лошадьми, — она подумала о Марье и старом жутком имени из сказки, что появилось на ее губах. С дрожью она сказала. — Баба Яга. Вы — моя прабабушка.

Старушка издала смешок. Рыбьи кишки мрачно сияли между ее пальцев, когда она бросила их в озеро.

— Близко. Разные ведьмы были вплетены в одну сказку. Может, я одна из них.

— Как вы узнали, что я была тут?

— Полуночница сказала, конечно, — ответила старушка. Она рылась в лукошке Васи, добавляла в котелок зелень. Ее глаза сияли во тьме, большие, дикие, красные от огня. — Хоть она чуть не опоздала, ведь хотела, чтобы ты встретилась с Медведем.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть, что ты сделаешь.

— Зачем? — повторила Вася. Она хотела жаловаться как ребенок. Ее ноги и ребра болели, как и порез на лице. Она еще сильнее ощущала, что попала в сказку, которую не понимала.

Старушка не ответила сразу. Она разглядывала лицо Васи, а потом сказала:

— Многие черти не хотят ударять по миру людей. Но и не хотят угасать. Они разрываются.

Вася нахмурилась.

— Да? При чем тут я?

— А почему, по — твоему, Морозко так старался спасти твою жизнь? Да, Полуночница поведала мне и это.

— Я не знаю, почему, — в этот раз голос Васи стал выше, хоть она и пыталась подавить его. — Думаете, я этого хотела? Это было безумием.

Глаза старушки вспыхнули.

— Да? Ты не знаешь.

— Узнаю, если вы мне расскажете.

— Нет. Это ты должна понять сама, если сможешь, — старушка улыбнулась, все еще опасно. Она бросила в суп немного соли. — Ты ищешь легкий путь, дитя?

— Если бы он был, я бы не оставила дом, — парировала Вася, было сложно оставаться вежливой. — Но я устала спотыкаться во тьме.

Старушка помешивала суп, огонь поймал странное выражение на ее лице.

— Тут всегда темно, — сказала она.

Вася была полна вопросов, но притихла, стыдясь. Она сказала другим голосом:

— Вы послали Полуночницу ко мне по дороге в Москву.

— Да, — сказала старушка. — Мне было любопытно, когда я услышала, что девица моей крови отправилась в путь с лошадью с озера.

Вася вздрогнула от напоминания о Соловье. Суп был готов, и ведьма налила себе большую миску, а Васе — маленькую. Вася не перечила, она уже поела до этого рыбы. Но бульон был хорошим, и она медленно пила его.

— Бабушка, — спросила она, — ты видела своих дочерей после того, как они покинули это место?

Старое лицо Бабы Яги застыло, как камень.

— Нет. Они бросили меня.

Вася подумала о призраке Тамары, не знала, могла ли женщина помешать тому ужасу.

— Моя дочь сговорилась с колдуном, чтобы забрать жар — птицу силой! — рявкнула старушка, словно прочла мысли Васи. — Я не смогла их поймать. Лошадь эта быстрее всего, что бежит. Но моя дочь хотя бы была наказана.

Вася сказала:

— Она была твоим ребенком. Ты знаешь, что чародей сделал с Тамарой?

— Она сделала это с собой?

— Мне рассказать, что с ней стало? — спросила Вася, злясь. — Про ее смелость и отчаяние? Как ее заперли в тереме в Москве, пока она не умерла? И даже после! Ты закрыла земли и даже не пыталась ей помочь!

— Она предала меня, — парировала ведьма. — Она выбрала мужчину вместо семьи, отдала золотую лошадь Кощею. Моя Варвара тоже меня оставила. Она пыталась занять место Тамары, но не могла. Конечно, ведь у нее не было такого зрения. И она ушла, трусиха.

Вася замерла, вдруг осознав кое — что.

— Они не нужны мне, — продолжала старушка. — Я закрыла пути. Все дороги, кроме Полночной, и это моя дорога, ведь Полуночница — моя слуга. Я оберегала земли до прибытия новой наследницы.

— Оберегала? — поразилась Вася. — Пока твои дети были заперты в мире людей? Пока твою дочь бросил ее любимый?

— Да, — сказала ведьма. — Она заслужила это.

Вася молчала.

— Но, — уже мягче продолжила старушка, — у меня теперь есть новая наследница. Я знала, что ты однажды придешь. Ты можешь говорить с лошадьми, ты пробудила домовую огнем, ты пережила багинника. Ты не предашь меня. Ты будешь жить в доме у дуба, а я буду приходить каждую полночь и учить тебя всему, что знаю. Как управлять чертями. Как оберегать своих. Ты не хочешь узнать такое, бедная девочка с обожженным лицом?

— Да, — сказала Вася, — я хочу это знать.

Женщина отклонилась с довольным видом.

— Еще будет время научиться, — продолжила Вася. — Не сейчас. Медведь свободен на Руси.

Старушка ощетинилась.

— Что для тебя Русь? Они ведь пытались тебя сжечь? Они убили твоего коня.

— Русь — это моя семья. Мои братья и сестра. Моя племянница, которая видит, как я. Твои внуки и правнуки.

Глаза женщины опасно заблестели.

— Еще одна со зрением? Девочка? Мы пройдем через Полночь и заберем ее.

— Украдем? Заберем у матери, которая ее любит? — Вася вдохнула. Сначала подумай, что случилось с твоими дочерями.

— Нет, — сказала женщина. — Они мне не нужны были, мелкие змеи, — ее глаза были дикими, и Вася не знала, одиночество или магия посеяло там семя безумия, вызвав такое отношение к детям. — У тебя будут мои силы и мои черти, правнучка.

Вася встала и опустилась на колени рядом со старушкой.

— Это честь для меня, — она старалась говорить спокойно. — В сумерках я была изгоем, а теперь я — чья — то правнучка.

Старушка растерянно напряглась, глядя на Васю с робкой надеждой.

— Но, — закончила она, — ради меня освободили Медведя. Я хочу, чтобы он был скован вновь.

— Развлечения Медведя к тебе не относятся. Он долго был в плену. Разве он не заслужил немного света?

— Он только что пытался убить меня, — едко сказала Вася. — Это относится ко мне.

— Ты не выстоишь против него. Ты слишком юна, и ты видела опасности от использования магии. Он — самый умный из чертей. Если бы я не пришла, ты бы умерла, — морщинистая рука поймала ладонь Васи. — Останься тут и учись, дитя.

— Научусь, — сказала Вася. — Если Медведь будет скован, я вернусь и буду твоей наследницей, научусь. Но я должна уберечь семью. Ты можешь мне помочь?

Старушка отдернула руку. Враждебность подавила надежду на ее лице.

— Я не помогу тебе. Я — хранитель этого озера, этого леса. Мне нет дела до мира дальше.

— Можешь хотя бы сказать, где заточен король зимы? — спросила Вася.

Женщина рассмеялась. По — настоящему, откинув голову.

— Думаешь, его брат оставил его просто лежать, как котенка, которого забыл утопить? — она прищурилась. — Или ты как Тамара? Выбрала мужчину вместо родни?

— Нет, — сказала Вася. — Но его помощь нужна мне, чтобы сковать Медведя. Ты знаешь, где он? — хоть она старалась быть спокойной, ее голос стал тверже.

— Не на моих землях.

Полуночница все еще стояла в тенях, внимательно слушалась.

В сказке у Бабы Яги было три слуги, три всадника: День, Сумерки и Ночь.

— Я все равно его найду, — сказала Вася.

— Ты не знаешь, откуда начать.

— Я начну в Полночи, — сказала Вася, взглянув еще раз на Полуночницу. — Если там все полночи, то в одной из них должен быть Морозко в его клетке.

— Та земля так огромна, что твой разум ее не поймет.

— Так ты поможешь мне? — спросила Вася, глядя в лицо, отражающее ее. — Прошу, бабушка. Уверена, выход есть.

Губы женщины шевелились. Она мешкала. Сердце Васи дрогнуло с надеждой.

Но ведьма резко отвернулась, стиснув зубы.

— Ты не лучше Тамары и Варвары. Я не помогу тебе, дурочка. Ты погубишь себя без толку, а твой драгоценный король зимы так старался тебя уберечь, — она поднялась на ноги, и Вася тоже.

— Погоди, — сказала она. — Прошу, — Полуночница не двигалась во тьме.

Старушка яростно сказала:

— Если одумаешься, вернись, и, может, я изменю решение. Если нет — я отпустила дочерей. С правнучкой будет еще проще.

Она шагнула во тьму и пропала.

Вася хотела кричать. Часть ее души хотела к прабабушке, страдала без матери, которую она не знала, без няни и старшей сестры, ушедшей так рано. Но как она могла жить тихо в мире магии, пока Медведь был на свободе, ее семья в опасности, а король зимы — в плену?

— Вы так похожи, — сказал знакомый голос. Вася подняла голову. Полуночница вышла из теней. — Вспыльчивые. Упрямые, — луна превратила бледные волосы нечисти в белый огонь. — Так ты хочешь найти короля зимы?

— Почему ты спрашиваешь?

— Любопытно, — бодро сказала Полуночница.

Вася не верила ей.

— Расскажешь Медведю? — спросила она.

— Зачем? Он лишь рассмеется. Ты не вытащишь Морозко. Лишь умрешь, пытаясь.

— Что ж, — сказала Вася, — ты бы хотела моей смерти, судя по нашей последней встрече. Почему не сказать, где он, чтобы я умерла быстрее?

Полуночница была удивлена.

— В этом нет ничего хорошего. Пойти в Полуночи не так просто. Мало знать, куда тебе надо.

— Как тогда ходить там?

Полуночница тихо сказала:

— В Полуночи нет ни севера, ни юга. Ни востока, ни запада, нет тут и там. Ты должна думать о месте назначения и идти, не запнувшись во тьме, но никто не знает, как долго тебе идти к нужному месту.

— И все? Почему тогда Варвара сказала коснуться дуба?

Полуночница фыркнула.

— Она немного знает, но не понимает. Сходство помогает путешествовать. Это как зов. Кровь зовет кровь. К родным пройти проще всего. Ты не могла добраться только до дерева у озера, потому что эта связь слабая — дуб к дубу, — она ухмыльнулась. — Может, тебе будет не сложно найти короля зимы, девица. Тут точно есть связь. Он достаточно любил тебя, чтобы отдать свою свободу. Может, он даже теперь тоскует по тебе.

Вася не слышала еще ничего глупее. Но она сказала лишь:

— Как мне попасть в Полночь?

— Каждую ночь в нужный час мое царство открывается для тех, кто видит.

— Хорошо. Как мне выбраться из Полуночи?

— Проще всего? Уснуть, — Полуночница пристально смотрела на нее. — И твой спящий разум отправится к рассвету.

Дед Гриб выглянул из — под бревна.

— Где ты был во всем этом веселье? — спросила Вася.

— Прятался, — сказал дух — гриб. — Я рад, что ты не мертва, — он нервно взглянул на Полуночницу. — Но лучше не искать короля зимы. Тебя убьют, а я прошел столько сложностей, чтобы быть твоим союзником.

— Я должна, — сказала Вася. — Он пожертвовал собой ради меня.

Она увидела, как Полуночница прищурилась. Она была серьезна, но не говорила тоном девушки, страдающей от любви.

— Это был его выбор, а не твой, — сказал дед Гриб, переживая еще сильнее.

Вася без слов прошла к Пожаре, остановилась на расстоянии от лошади. Пожара любила кусаться.

— Скажи, вы все родня? Ты и другие лошади — птицы?

Пожара раздраженно тряхнула ушами.

«Конечно», — сказала она. Ее нога уже выглядела лучше.

Вася глубоко вдохнула.

— Тогда окажешь мне услугу?

Пожара тут же отпрянула.

«Ты не сядешь на мою спину», — сказала она.

Вася подумала, что услышала смех Полуночницы.

— Нет, — сказала Вася. — Я бы этого и не просила. Но… пойдешь со мной сквозь Полночь? Отведешь меня к белой лошади Морозко? Кровь зовет кровь, как я узнала.

Последнее было для Полуночницы. Она почти ощущала на себе недовольный взгляд.

Пожара замерла на миг. Ее большие золотые уши дрогнули с неуверенностью.

«Я могу попробовать, — раздраженно сказала Пожара и топнула. — Если это все. Но ты все равно не сядешь на мою спину».

— Конечно, — сказала Вася. — У меня сломано ребро.

Дед Гриб хмурился.

— Разве ты не сказала…?

— Никто не похвалит меня за догадливость? — осведомилась Вася, проходя к костру. — Сходство помогает пройти по Полуночи. Хорошо, но я так глупа, чтобы доверять связи между Морозко и мной. Связи из лжи, тоски и обрывков правды. Особенно с тех пор, как я подозреваю, что этого ждет Медведь. Я не хочу погибнуть в пути.

Судя по лицу Полуночницы, этого он и ждал.

— Даже если ты его найдешь, — она оправилась, — ты не сможешь его вытащить.

— По одной беде за раз, — сказала Вася. Она взяла горсть земляники из лукошка и протянула. — Скажешь мне кое — что еще, Полуночница?

— О, подкуп? — но Полуночница взяла ягоды и склонила к ним голову. — Что сказать?

— Медведь или его слуги пойдут за мной, если я пойду в Полночь за Морозко?

Полуночница помедлила.

— Нет, — сказала она. — Ему хватает дел в Москве. Если ты хочешь потратить время на темницу, которую не разбить, это твое дело, — она снова понюхала ягоды. — Но я предупрежу тебя в последний раз. Полуночи недалеко от тебя можно пересекать, когда хочешь. Но дальние требуют годы. Если уснешь там и собьешься с дороги, то пропадешь, как роса, или твоя плоть рассыплется прахом.

Вася поежилась.

— Как я пойму, где далеко, а где близко?

— Не важно. Если хочешь найти короля зимы, не спи, пока не сделаешь это.

Она глубоко вдохнула.

— Тогда я не усну.

Вася прошла к озеру, чтобы напиться воды. Багинник яростно извивался на мелководье.

— Жар — птица вернулась! — рычал багинник. — Чтобы жить у воды. Может, табун снова стал бы большим, летал бы над озером на рассвете. А ты забираешь ее для глупости.

— Я ее не заставляю, — мягко сказала Вася.

Багинник ударил хвостом по воде, недовольный, но молчаливый.

Вася сказала:

— Когда Пожара захочет вернуться, я не буду ее держать. И, если я выживу, то я приду и буду жить у озера и учиться, искать всех лошадей и ухаживать за ними. В память о своем коне, которого я так любила. Это тебя устроит?

Багинник молчал. Она отвернулась.

Багинник сказал сзади новым голосом:

— Ловлю на слове.

Вася взяла лукошко, забрала остатки рыбы. Дед Гриб сказал из травы:

— Ты оставишь меня? — он сидел на пне, сияя неприятным зеленым светом во тьме.

Вася ошеломленно сказала:

— Я могу уйти далеко от озера.

Дед Гриб был маленьким и решительным.

— Я все равно пойду, — сказал он. — Я на твоей стороне, помнишь? И я не могу стать прахом.

— Хорошо тебе, — холодно сказала Вася. — Зачем быть на моей стороне?

— Медведь может делать чертей сильнее от гнева. Но ты делаешь нас настоящими. Я теперь понимаю это. И багинник, — дед Гриб выглядел гордым. — Я на твоей стороне и иду с тобой. Ты потеряешься без меня.

— Возможно, — улыбнулась Вася. В ее голос прокрались сомнения. — Ты пойдешь? — он был очень маленьким.

— Да, — дед Гриб зашагал.

Пожара тряхнула гривой.

«Скорее», — сказала она Васе.

Золотая лошадь шла в ночь, срывая траву по пути. Порой она находила хорошие участки и задерживалась там. Вася не торопила ее, чтобы не беспокоить рану на ее ноге, но с тревогой думала, когда начнет засыпать, не зная, сколько часов на это уйдет…

Не было смысла думать об этом. Она приняла решение. Она преуспеет или нет.

— Я никогда не покидал озеро, — признался дед Гриб Васе, пока они шли. — Ни разу с тех пор, как тут были деревни людей, и дети представляли меня, когда ходили по грибы осенью.

— Деревни? — спросила Вася. — У озера? — они шли по лугу с грубой травой и грязью под ногами. Звезды были низкими и теплыми на небе. Летние звезды.

— Да, — сказал дед Гриб. — Деревни людей были на границе царства магии. Порой, если они были смелыми, люди приходили в поисках приключений.

— Может, людей удастся убедить снова так делать, — Вася загорелась идеей. — И они будут жить в мире с чертями, защищенные от зла этого мира.

Дед Гриб сомневался, и Вася вздохнула.

Они шли дальше, замирая. Ночь была то холоднее, то теплее. Они шли то по камню, и ветер свистел возле ушей Пожары, то вдоль пруда, и полная луна висела жемчужиной в центре. Все было тихим и неподвижным. Вася устала, но нервы и долгий сон в доме помогали ей идти.

Она была босой, сапоги привязала к лукошку. Хоть ее ноги устали, земля ощущалась приятно под кожей. Пожара была серебряно — золотым огоньком между деревьев, еще хромала. Дед Гриб ощущался слабо, но перебирался с пня на камень, а там — на дерево.

Вася надеялась, что Полуночница не соврала, что Медведь не пойдет за ней. Но она часто озиралась, пару раз подавила желание сказать лошади поспешить.

Она шла по роще высоких сосен и думала о том, как приятно было бы устроиться на таких ветках и поспать до первых лучей.

Вася поспешила отвлечься и поняла, что давно не видела зеленый огонек духа — гриба. Она огляделась во тьме.

— Дед Гриб! — она едва осмеливалась шептать, не зная, какие опасности ждали в этом месте. — Дед Гриб!

Дух — гриб появился у ее ног, и Пожара отпрянула. Даже Вася вздрогнула.

— Где ты был? — спросила она резко от страха.

— Помогаю! — сказал дед Гриб. Он сунул что — то в ее руки. Вася поняла, что это был мешок еды. Не дикой, как земляника или одуванчики. Там был хлеб, жареная рыба и медовуха.

— О! — сказала Вася. Она оторвала кусочек лепешки, дала ему, другой кусок дала обиженной Пожаре, а третий взяла себе. — Где ты это взял? — спросила она, жуя.

— Там есть люди, — сказал дед Гриб. Вася подняла голову и увидела сияние огней за деревьями. Пожара попятилась, нервно раздувая ноздри. — Но вам не стоит подходить, — добавил дух — гриб.

— Почему? — растерялась Вася.

— Они ночуют у реки, — сказал сухо дед Гриб. — И водяной хочет их убить.

— Убить? — сказала Вася. — Как? Зачем?

— Водой и страхом, полагаю, — сказал дед Гриб. — Как еще он убивает? Ему, наверное, сказал Медведь. Многие водные создания его, и он распространяет силу по Руси. Уйдем.

Вася мешкала. Ее беспокоила не жалость к людям, которые утонут во сне. Она не понимала, почему Медведь хотел убить именно этих людей. В полночь вела близость. Что за близость притянула ее сюда? Сейчас? Она посмотрела на деревья. Столько огней. Людей там было много.

Вася услышала знакомый гул, будто лошади бежали почти галопом по камням. Но это были не лошади.

Звук все решил для нее. Она отдала лукошко деду Грибу.

— Оставайтесь тут. Оба, — сказала она лошади и духу — грибу. Вася побежала к сиянию костров, стала кричать в темноте. — Эй! Народ! Просыпайтесь! Вставайте! Река разливается!

Она бежала и скользила по склону холма, у которого они разбили лагерь. Лошади дергали поводья, они знали, что происходило. Вася разрезала их поводья, и они убежали на возвышенность.

Тяжелая ладонь опустилась на плечо Васи.

— Воруем лошадей, малец? — спросил мужчина, его ладонь сжалась, от нее воняло чесноком и гнилыми зубами.

Вася отпрянула. Она испугалась бы его, прикосновение и запах вызывали болезненные воспоминания. Но сейчас у нее были тревоги важнее.

— Я похож на вора? Я спас ваших лошадей. Слушайте. Река разливается.

Мужчина посмотрел, волна черной воды поднялась по течению, двигалась мимо них. Впадину, где они устроились на ночлег, тут же затопило. Мужчины, просыпаясь, вскакивали, бежали и кричали во тьме. Вода прибывала ужасно быстро, будила людей и пугала их.

Один мужчина кричал приказы:

— Сначала серебро! — крикнул он. — Потом лошади!

Но вода приближалась все быстрее. Мужчину унесло потоком, потом другого. Многие добрались до возвышенности. Но тот, кто кричал приказы, остался в воде.

Вася смотрела, а водяной, король реки, вырвался из воды перед ним.

Мужчина не видел черта. Но он отпрянул из инстинкта, чуть не утонув.

— Князь? — сказал водяной. Его смех был грохотом камней. — Я был королем, когда царевичи возились в грязи моей реки и бросали своих дочерей, чтобы добиться моего расположения. Тони.

Черная вода сбила мужчину с ног.

Вася забралась на дерево, вода бушевала внизу. Она прыгнула с ветки в поток. Вода подхватила ее с поразительной силой, и она ощущала гнев водяного там.

В ее венах была та же сила, что сломала прутья ее клетки в Москве. Она уже не хотела спать.

Лидер лагеря вынырнул, вдохнул. Мужчины кричали ему сверху, ругали друг друга. Вася проплыла три взмаха руки, пересекая поток. Лидер был крупным, но мог немного плыть. Она подхватила его под руки, оттолкнулась и вытащила его на берег. Боль пронзила ее еще не зажившие ребра.

Мужчина лежал в грязи, глядел на нее. Она слышала людей со всех сторон, но молчала. Она повернулась и нырнула в воду, оставив мужчину на берегу смотреть ей вслед.

Ее унесло течением, пока она не впилась в камень посередине. Вася вдохнула.

— Речной король! — закричала она. — Я хочу поговорить.

Вода прибывала, несла обломки деревьев. Вася забралась выше на камень, чтобы ее не ударило большой веткой, что плыла с потоком.

Водяной выглянул из воды на расстоянии руки. Его улыбка была полна острых зубов, его кожа была в слизи и речном иле. Вода стекала бриллиантами по его коже, кипела вокруг него. Он открыл рот и заревел на нее.

«Тут я должна кричать, — подумала Вася. — И тогда он рассмеется, а я закричу в отчаянии, веря, что мне конец. И он вопьется в меня зубами и утянет на дно».

Так черти убивали людей. Заставляя их поверить, что они обречены.

Вася постаралась говорить спокойно, сжимая камень среди потока.

— Прости за вторжение.

Было непросто напугать речного короля. Он резко закрыл рот.

— Кто ты?

— Не важно, — сказала Вася. — Зачем ты пытаешься убить людей? — вода бушевала, била ее по лицу. Она отплевывалась, вытирала глаза. Вася забралась еще выше.

Она знала, где был речной король, по его темному силуэту на фоне неба и блеску его глаз.

— Я не убивал, — сказал он.

Ее руки начали дрожать. Она проклинала слабость.

— Нет? — осведомилась она, едва дыша.

— Серебро, — сказал он. — Я должен был утопить серебро.

— Серебро? Зачем?

— Медведь так пожелал.

— Что чертям до серебра людей? — выдохнула она.

— Не знаю. Я знаю лишь, что так велел Медведь.

— Хорошо, — сказала Вася. — Это сделано. Ты теперь усмиришь воду, речной король?

Водяной недовольно заворчал.

— Зачем? Те люди пылью, лошадьми и своей грязью портили мою реку. Они не оставили подношений. Лучше им утонуть с их серебром.

— Нет, — сказала она. — Люди и черти могут разделить этот мир.

— Мы не можем! — рявкнул водяной. — Они не прекратят. Колокола не умолкнут, они не перестанут рубить деревья и загрязнять воду, забывать нас, пока никого не останется.

— Мы можем, — возразила она. — Я тебя вижу. Ты не угаснешь.

— Тебя мало, — черные губы растянулись, открывая иглы зубов. — И Медведь сильнее тебя.

— Медведя тут нет, — сказала Вася. — А я тут, и ты не убьешь этих людей. Усмири воду!

Водяной зашипел, шире открыл рот. Вася не отпрянула, а протянула расцарапанную руку и коснулась его вязкого лица. Она сказала:

— Слушай меня и успокойся, речной король, — водяной ощущался как живая вода, холодная и нежная под ее ладонью. Она запомнила текстуру его кожи.

Он отпрянул. Закрыл рот.

— Так должно быть? — спросил он другим голосом. Он вдруг зазвучал испуганно. Но за этим была нотка надежды. Вася подумала о словах прабабушки, что черти не хотели биться.

Вася глубоко вдохнула.

— Да, — сказала она. — Должно.

— Тогда я запомню, — сказал водяной. Бушующая сила потока утихала. Вася вдохнула с облегчением. — И ты запомни, морская дева, — водяной погрузился под воду и пропал, а она не успела спросить, почему он так ее назвал.

Уровень реки опускался. Когда Вася выбралась на берег, там снова был ручей.

Мужчина, которого она спасла, стоял на берегу, когда она вышла. Она устала, задыхалась и дрожала, но не хотела спать. Она застыла, когда увидела, что он ждет, и подавила желание убежать.

Он поднял руки.

— Не бойся, мальчик. Ты спас мне жизнь.

Вася молчала. Она не доверяла ему. Но за ней была вода, ночь, лес, дорога Полуночи. Все обещало укрытие. Она боялась мужчины инстинктивно, но не как в Москве, где стены сковывали ее. Так что она встала и сказала:

— Если вы благодарны, господин, назовите свое имя и цель пребывания.

Он смотрел. Вася поздно поняла, что он считал ее деревенским мальчишкой, а она так не звучала.

— Думаю, это уже не важно, — сказала он после мрачной паузы. — Я — Виктор Андреевич, князь Серпухова. Я со своими людьми нес дань серебра в Сарай для хана — марионетки и его темника Мамая. Мамай собрал армию и не распустит ее, пока не получит дань. Но теперь серебра нет.

Муж ее сестры, отправленный Дмитрием на задание, чтобы остановить войну, не справился. Вася поняла, почему сходство привело ее сюда, и почему Медведь хотел утопить серебро. Зачем убивать Дмитрия лично, когда можно заставить татар сделать это?

Может, серебро можно было найти. Но не в темноте. Она могла заставить водяного достать его? Вася разрывалась между лесом и водой.

Владимир смотрел на нее, щурясь.

— Кто ты?

— Не поверите, если я скажу, — честно сказала она.

Он смотрел на порезы и синяки на ее лице.

— Я не хочу навредить, — сказал он. — Я не отправлю тебя туда, откуда ты убежал. Хочешь поесть?

Неожиданная доброта чуть не вызвала у нее слезы. Вася поняла, как одичала и была напугана. Но у нее не было времени на слезы.

— Нет, — сказала она. — Благодарю, — она решила. Чтобы покончить с разрушениями Медведя, ей нужен был зимний король.

И она побежала призраком во тьме.

Луна висела у горизонта, все еще была бесконечная ночь. Вася была босой, замерзала.

Дед Гриб появился из — за пня, сжимал лукошко Васи. Он злился.

— Ты промокла, — сказал он. — И тебе повезло, что я следил за тобой. А если бы ты, я и лошадь ушли в разные полночи? Ты заблудилась бы.

Зубы Васи стучали.

— Я не подумала, — сказала она маленькому союзнику. — Ты такой мудрый.

Дед Гриб чуть оттаял.

— Мне нужно где — то высушить одежду, — выдавила Вася. — Где Пожара?

— Там, — дед Гриб указал на мерцание во тьме. — Я следил за обеими.

Вася благодарно и низко поклонилась ему, а потом сказала:

— Ты можешь найти место, где никто не увидит мой костер?

Ворча, он сделал это. Она собрала хворост, замешкалась, глядя на него, ощущая гнев и ужас — и огонь — в ее душе, ждущие свободы.

Прутья вспыхнули искрами раньше, чем она подумала. Реальность снова пошатнулась. Бесконечная тьма этого места уже давила на нее, а теперь стало в сто раз хуже.

Ее дрожащая ладонь нащупала комок в одежде, где домовая зашила деревянного соловья. Она сжала фигурку. Она ощущалась как якорь.

Свет сиял среди деревьев. Пожара вышла из тьмы, принялась за траву. Она тряхнула гривой.

«Хватит колдовать, дурочка. Ты сойдешь с ума, как старуха. Потерять себя в Полуночи проще, чем ты думаешь, — ее уши дрогнули. — Сойдешь с ума, я брошу тебя тут».

— Прошу, не надо. Я постараюсь не сойти с ума, — хрипло сказала Вася, и лошадь фыркнула. А потом продолжила пастись. Вася разделась и стала сушить одежду.

Она хотела уснуть и проснуться со светом. Но не могла. И она расхаживала нагишом, щипала руки, отходила от огня, чтобы холод разбудил ее.

Она стояла и думала, можно ли уже одеться, чтобы не замерзнуть, когда услышала вопль Пожары. Она обернулась и увидела черного коня Полуночницы, едва заметного в ночи, в стороне от костра.

— Принес всадницу, чтобы та дала еще советы? — спросила Вася у коня без тепла.

«Не глупи, — сказала Пожара Васе. — Я его позвала. Ворона, — она хмуро взглянула на коня, и он смиренно облизнул губы. — Лебедь дальше, чем я думала, а Ворон лучше знает, как добраться до нее — он знает больше об этом месте. Я устала брести, особенно, когда тебя сложно не упустить из виду. С такой скоростью мы не успеем, ты уснешь, — она направила уши на Васю. — Ты дважды спасла меня: в Москве и у воды. Теперь и я дважды спасла тебя. Между нами нет долга».

— Точно, — благодарно сказала Вася и поклонилась.

Полуночница вышла на свет из — за коня с кислым видом. Вася знала этот взгляд. Она сама так выглядела, когда Соловей вынуждал ее что — то делать. Она чуть не рассмеялась.

— Пожара, — сказала Полуночница. — У меня дела далеко отсюда, и я не могу…

— Задерживаться, потому что конь не слушается? — перебила Вася.

Полуночница ядовито посмотрела на нее.

— Тогда помоги мне, — сказала Вася, — и раньше займешься делами, — черный конь дернул тяжелыми ушами. Пожара не скрывала нетерпения.

«Идем, — сказала она. — Сначала было забавно, но тьма мне уже надоела».

Немного веселья проступило на лице Полуночницы.

— Что ты надеешься сделать, Василиса Петровна? Он скован в памяти, месте и времени.

Вася была ошеломлена.

— Неужели я должна думать, что зимний король позволил бы сковать себя навеки ради меня? Он не глупый принц из сказки, и я не Елена Прекрасная. Так что у него должен быть повод, как и способ спастись. Значит, я могу его освободить.

Полуночница склонила голову.

— Я думала, ты ослеплена, и потому рискуешь в глубинах моего царства ради него. Но это не так, да?

— Да, — сказала Вася.

Полуночница сдалась.

— Лучше обуйся, — она смотрела на отчасти высохшую одежду Васи. — Будет холодно.

Стало холодно. Сначала Вася ощутила, как лед хрустит под сапогами, когда она прошла в другую полночь. Запах лета сменился земляным, звезды казались острыми, как мечи, где их не скрывали проносящиеся облака. Тихо шуршали листья, а потом остались только голые деревья на фоне неба. А потом между одной полуночью и другой Вася ощутила мокрый снег под ногами. Дед Гриб остановился.

— Я не могу, я зачахну дальше, — его глаза с ужасом смотрели на белый снег.

Вася опустилась перед духом.

— Ты можешь вернуться на озеро один? Я должна идти дальше.

Он переживал. Его зеленое сияние трепетало.

— Я всегда могу вернуться на озеро. Но я обещал.

— Ты сдержал обещание. Ты нашел мне еду, нашел меня после потопа, — она коснулась его головы, дала ему еще кусочек хлеба из лукошка. Она сказала, вдохновившись. — Может, у тебя получится уговорить других чертей перейти на мою сторону. Расскажи им, что я… я…

Дед Гриб просиял.

— Я знаю, что расскажу им, — сказал он.

Это беспокоило. Вася открыла рот, но передумала.

— Хорошо, — сказала она. — Но…

— Точно не хочешь вернуться к озеру? — спросил дед Гриб, с презрением глядя на снег. — Тут темно, холодно, и земля твердая.

— Я не могу. Пока что, — сказала Вася. — Но однажды, когда все кончится, ты покажешь мне, где растут лисички.

— Хорошо, — печально сказал дед Гриб. — Не забудь говорить всем, что я был первым, — он пропал, пару раз оглянувшись.

Вася выпрямилась и посмотрела вперед. Зимние полночи простерлись перед ними — холодные рощи, замерзшие ручьи и опасности, которые она не видела, скрытые во тьме. Холодный ветер окружил их, и Пожара с летней шерсткой тряхнула хвостом и прижала уши.

— Мы в глубине твоего царства? — спросила Вася у Полуночницы.

— Да, — сказала она. — Тут зимние полуночи, а мы начали летом.

— Домовая сказала, что я не смогу вернуться, — сказала Вася, — если изменится время года.

— В землях у озера, — ответила Полуночница. — Но это Полночь. Тут ты можешь идти, куда хочешь. В любое место, в любое время года. Главное, не уснуть.

— Тогда идем, — Вася взглянула на замерзшее небо.

Они шли в тишине. Порой слышался стук, копыта Пожары ударяли по камню под снегом. И все. Они двигались как духи над тихой землей.

В один миг они шли во тьме с облаками, но в другой миг их озарила луна, чуть не ослепив Васю, привыкшую к ночи. А потом сильный порыв ветра впился в ее волосы. Становилось все холоднее, а земля — дикой. Снег жалил ее лицо.

Полуночница резко сказала:

— Если бы ты попыталась использовать связь с земным королем, то быстро умерла бы, заблудилась. Ты была права, связь смертной и бессмертного слишком хрупка, и между вами много недомолвок. Но я никогда… Медведь никогда… не подумал бы о лошадях.

Вася сказала:

— Между мной и зимним королем нет связи. Кулон был уничтожен.

— Совсем нет? — удивилась Полуночница.

— Это было просто перепутанное желание, — возразила Вася. — Я не люблю его.

Полуночница молчала.

Вася хотела, чтобы они задержались, ведь она стала замечать далекие места, праздники в городах, высокие холмы, радостные вопли людей в свете факелов.

— Там далекие и чужие земли, — сказала Полуночница. — Туда долго идти в темноте. Туда можно не добраться, ведь твоя душа не поймет те земли. Это не из твоей жизни, это из жизни твоих предшественников или далеких правнуков. Даже я не могу попасть во все. Я знаю, что однажды перестану существовать, и не все полночи в жизни мира будут знать мою руку.

Вася ощутила трепет в глубине себя.

— Я бы хотела увидеть дальние земли твоего царства, — сказала она. — Поесть в чужих городах, разломить каравай перед свадьбой или увидеть луну в море.

Полуночница бросила на нее взгляд.

— Ты странная, раз хочешь ту опасность. И тебе нужно много сделать до того, как думать о путешествиях по Полуночи или куда — то еще.

— Но я думаю о будущем, — парировала Вася. — Чтобы напомнить себе, что настоящее — не вечно. Однажды я смогу увидеть своего брата Алешу и сестру Ирину. У меня появится свой дом, место и цель, победа. Что за настоящее без будущего?

— Не знаю, — сказала Полуночница. — У бессмертных нет будущего, только настоящего. Это наше благословение и проклятие.

Становилось все холоднее. Вася дрожала. Большие ледяные звезды сияли сверху, небо было чистым за деревьями без листьев. Теперь она шагала по глубокому снегу. Вася спотыкалась, устала. Только страх не давал ей уснуть.

Ворон и Пожара остановились. Перед ними лежал узкий ручей во льду. За ним стояла небольшая деревня. Была ясная зимняя ночь. Звезд сверху было так много, словно вода брызнула из кадки.

В домах были дыры для дыма, а не трубы. Под крышами была резьба, а не краска, и заборы были низкими и простыми, чтобы удержать коров и детей, а не отогнать бандитов. Что странно, там не было церкви. Вася еще ни разу не видела общество без церкви. Это было как увидеть человека без головы.

— Где мы? — спросила она.

— В месте, что ты искала.

— Морозко здесь? — спросила Вася. — Это темница для демона холода?

— Да, — сказала Полуночница.

Вася смотрела на деревню. Что могло тут удержать короля зимы?

— Белая лошадь — лебедь — она близко? — спросила она у Пожары.

Та подняла золотую голову.

«Да, — сказала она. — Но она боится. Она долго ждала его во тьме. Я найду ее. Я нужна ей».

— Хорошо, — сказала Вася и прижала ладонь к шее Пожары. Лошадь даже не укусила. — Спасибо. Когда увидишь белую лошадь, передай ей, что я постараюсь спасти его.

Пожара топнула.

«Я скажу ей», — она повернулась и ускакала, снег таял под ней, порез на ее ноге почти зажил.

— Спасибо, — сказала Вася Полуночнице.

— Ты себя погубишь, Василиса Петровна, — сказала Полуночница. Но в ее голосе были сомнения. Ее черный конь выгнул шею и тихо выдохнул, она почесала его бок, хмурясь.

— Все равно, — сказала Вася, — спасибо, — она пошла с болью к деревне. Она ощущала взгляд Полуночницы. Она почти пропала из виду, но крикнула, словно не сдержалась:

— Иди к большому дому. Но не говори никому, кто ты.

Вася оглянулась, кивнула и пошла дальше.

Она думала, что темница Морозко будет напоминать поляну Медведя. Или запертую башню со стражей, и он был бы как принцесса наверху. И она думала, что это будет лето, где он слабый и бессильный. Но это была просто деревня. Зимой. Сады спали под снегом, звери дремали в теплых загонах. Дом в центре источал шум и свет. Дым лился из дыры в крыше. Она ощущала запах жарящегося мяса.

Как мог Морозко быть тут?

Вася перелезла через забор и прошла к большому дому.

Она была близко, когда свежий снег во дворе задрожал, и появился черт. Вася застыла. Это был дворовой, страж двора, и он был не крохотный, как другие дворовые, которых она знала. Он был с нее ростом, глаза были яростными.

Вася с опаской и уважением поклонилась ему.

— Чужая, что ты тут делаешь? — прорычал он.

Ее рот и горло пересохли, но Вася выдавила:

— Дедушка, я тут за едой, — не совсем ложь. Она была голодной. Припасы деда Гриба давно кончились.

Тишина. Дворовой сказал:

— Далеко ты прошла только ради еды.

— А еще я тут за зимним королем, — тихо призналась она. Было сложно обмануть духа дома, было глупо пытаться.

Дворовой разглядывал ее. Она задержала дыхание.

— Тогда иди через дверь, — просто сказал он и пропал в снегу.

Так просто? Невозможно. Но Вася прошла к двери. Когда — то она любила праздники. Теперь слышала слишком много шума и ощущала огонь. Со странной отстраненностью она посмотрела на свою ладонь и поняла, что рука дрожит.

Собравшись с силами, Вася поднялась на крыльцо между лучами света. Залаяла собака. Другая, третья, потом целым хором. Дверь открылась, скрипя от холода.

Но вышел не мужчина или, как боялась Вася, отряд с мечами. Это была женщина, одна. С ней был поток теплого дымного воздуха, насыщенного запахом еды.

Вася замерла, сжалась, чтобы не убежать в тени.

Волосы женщины были цвета бронзы. Ее глаза напоминали бусины янтаря, она была почти одного роста с Васей. Гривна на ее горле была золотой, золото было на ее запястьях и ушах, на поясе и вплетенное в волосы.

Вася знала, как выглядела для нее: с дикими глазами после тьмы, дрожащими губами от холода и страха, в замерзшей одежде. Она старалась звучать спокойно:

— Бог с вами, — но ее голос был хриплым и слабым.

— Дворовой сказал, у нас гость, — сказала женщина. — Кто ты, незнакомка?

«Дворовой. Она слышит…?».

— Я — путник, — сказала Вася. — Пришла попросить ужин и место для ночлега.

— Почему девица ходит одна посреди зимы? И так одетая?

Одежда мальчика не помогла. Вася осторожно сказала:

— Мир жесток с одинокими девицами. Безопаснее выглядеть как юноша.

Женщина нахмурилась сильнее.

— У тебя нет ни оружия, ни сумки, ни зверя. Ты в такой одежде и ночь вне дома не протянешь. Откуда ты, девица?

— Из леса, — придумала Вася. — Я упала в реку и все потеряла.

Это было почти правдой. Женщина сдвинула брови.

— Тогда почему… — она сделала паузу. — Ты видишь? — спросила она другим голосом. Она выглядела и испуганной, и заинтересованной.

Вася знала, о чем она. «Никому не говори, кто ты».

— Нет, — сразу сказала она.

Свет пропал из глаз женщины. Она вздохнула.

— Зря я надеялась. Идем, тут господа из разных земель и их слуги. Тебя не заметят. Поешь и поспишь в тепле.

— Благодарю, — сказала Вася.

Женщина открыла дверь.

— Я — Елена Томиславовна, — сказала она. — Господин — мой брат. Идем.

Сердце Васи колотилось, она прошла за ней. Вася ощущала дворового за спиной. Он смотрел.

Елена поймала служанку за плечо. Они немного поговорили, Вася уловила лишь «вернуться к гостю» от Елены. Странное сочувствие мелькнуло на лице старой служанки.

Служанка повела Васю в погреб с сундуками, свертками и бочками. Бормоча, она стала рыться там.

— Тебе тут не навредят, бедняжка, — сказала она. — Снимай эти вещи, я найду тебе что — нибудь приличное.

Вася хотела поспорить, но поняла, что за это ее выгонят.

— Как скажете, бабушка, — она стала раздеваться. — Но я бы хотела сохранить свои вещи.

— Конечно, — мягко сказала служанка. — Не выбрасывай бесцельно, — она посмотрела на синяки Васи, цокнула и сказала. — Работа мужа или отца — не знаю. Смелая девица, оделась мальчиком и убежала, — она повернула лицо Васи к свету, нахмурилась из — за пореза. — Может, если останешься тут и будешь трудиться, господин даст тебе небольшое приданое, и ты найдешь нового мужа.

Вася не знала, смеяться или злиться. Служанка надела льняное платье через голову Васи. Потом еще слой одежды, подвязала ткань поясом. Лапти на ноги. Служанка похлопала по коротким черным волосам Васи и достала платок.

— Чем ты думала, дитя, обрезая волосы?

— Я путешествовала как мальчик, — напомнила Вася. — Так безопаснее, — она спрятала деревянного соловья в рукав платья. От одежды пахло луком и прошлым владельцем, но она была теплой.

— Идем в зал, — сказала служанка после печальной паузы. — Я поищу тебе ужин.

Запах пира ударил по ней: пот, медовуха и мясо, что жарилось в большой горе углей в центре длинного зала. Комната была полна людей в богатой одежде, их украшения блестели медью и золотом в дымке. Стало жарче, воздух трепетал, летел к дыре в центре крыши. Одинокая звезда сияла во тьме, ее скрывал дым. Слуги носили в лукошках свежий хлеб, припорошенный снегом. Вася, пытаясь смотреть во все стороны сразу, чуть не споткнулась о собаку, что уходила, рыча, в угол со своим щенком и костью.

Служанка усадила Васю на скамейку.

— Оставайся тут, — сказала она, взяла буханку и кружку. — Ешь вдоволь, посмотри на великих людей. Праздник будет до рассвета, — она заметила волнение девушки и тепло добавила. — Тебе не навредят. Скоро ты примешься за работу, — она ушла, и Вася осталась с едой и головой, полной вопросов.

— Он хочет саму сестру господина, — сказал один мужчина другому, спеша мимо, перешагивая одного из щенков.

— Бред, — сказал его товарищ тяжелым голосом. — Она занята, и он не отдаст ее даже зимнему королю.

— У него не будет выбора, — возразил первый голос.

Вася подумала:

«Морозко тут», — хмурясь, она убрала хлеб в рукав и встала на ноги. Еда была маленьким, но приятным весом в желудке. Медовуха согревала ее и расслабляла.

Никто не заметил, как она встала, никто не взглянул на нее. С чего бы им?

Толпа расступилась, и она смогла увидеть людей вокруг костра.

Там был Морозко.

Вася не дышала. Она подумала:

«Это не пленник».

Он сидел на лучшем месте у костра. Огни сияли золотом на его лице, сверкали на его темных волосах. Он был одет как князь: кафтан и рубаха были сильно расшиты, на воротнике и манжетах был мех.

Их взгляды пересеклись.

Но его лицо не изменилось, он не показал, что узнал ее. Он отвернулся к кому — то, сидящему рядом с ним. Брешь в толпе закрылась. Вася была потрясена, тщетно вытягивала шею.

«Что его тогда тут держит?».

Он не знал ее?

Собака на полу зарычала. Вася, которую толпа отталкивала все сильнее к стене, старалась не наступить на нее.

— Ты не можешь кормить щенков в тихом месте? — спросила она собаку, и пьяный мужчина чуть не врезался в нее.

Вася отпрянула к стене, собака рявкнула. Мужчина прижал ее к дереву, пропитанному дымом. Он неуклюже от выпивки провел рукой по телу Васи.

— Твои глаза как зеленые пруды в сумерках, — сказал он невнятно. — Но твоя хозяйка тебя не кормит?

Он попытался ткнуть пальцем в ее грудь, словно хотел проверить. Его открытый рот опустился на ее.

Вася ощущала, как яростно колотится ее сердце о грудь мужчины. Без слов она бросилась на него, забыв о боли в ребрах, и выскользнула от мужчины и стены.

Он чуть не упал. Она попыталась пропасть в толпе, но мужчина оправился, схватил ее за руку и развернул. Его улыбка сменилась уязвленной гордостью. Головы повернулись к ним.

— Вот так ты? — сказал он. — Еще и в зимнее солнцестояние! Что от тебя хотеть мужчине, мышь со ртом лягушки? — он скалился. — Уходи. За столом хотят медовуху.

Вася молчала, но вспомнила огонь. Пламя в яме вспыхнуло, треща. Те, кто сидел рядом, отпрянули от жара, толпа вздрогнула. Мужчина потерял равновесие и упустил ее. Вася отпрянула от него, пропала в толпе. Жар и вонь людей вызывали у нее тошноту, и Вася вслепую шла к двери, выбралась в ночь.

Она долго стояла в снегу, тяжело дыша. Ночь была ясной и холодной, и Вася успокоилась.

Она не хотела возвращаться.

Но Морозко был тут, в плену. Она должна подобраться ближе, понять, что у него за цепь.

Может, мужчина был прав. Может, она подберется к зимнему королю, принеся медовуху?

Она вдохнула еще раз ледяной воздух. Запах зимы окутывал ее, как обещание.

Она вернулась в бурю внутри. Она была одета как служанка, было не сложно получить кувшин с вином. Она осторожно несла его, ощущая, как вес тянет на тело. Вася прошла в зал и добралась до костра в центре.

Король зимы сидел ближе всех к огню.

Вася не дышала.

Голова Морозко была непокрытой, огонь сверкал на его черных волосах. Его глаза были неглубокими, голубыми. Но, когда их взгляды пересеклись, он не узнал ее.

Его глаза были… молодыми?

Молодыми?

Вася видела его в последний раз хрупким, как снежинка, и его взгляд был невообразимо старым, пока вокруг пылала Москва.

«Зови снег, — молила она. — Зови снег», — он сделал так и пропал на рассвете.

Его последние слова были неохотным признанием:

«Как мог, я любил тебя», — она не забудет, как он тогда выглядел. Его лицо, его ладони были выжжены в ее памяти.

Но не в его памяти. Годы пропали из его взгляда. Она не знала, какими тяжелыми они были, пока не увидела, что они исчезли.

Его праздный взгляд ускользнул от Васи на женщину рядом с ним. Елена была испуганной… и не только. Она была красивой. Золото на ее запястьях и горле тускло сияло в свете огня. Вася смотрела, а Морозко склонил дикую голову к уху Елены, и она прильнула к нему.

«Что могло сковать демона холода?» — думала Вася, злясь. Любовь? Похоть? Потому он был тут, пока Русь была в опасности? Женщина с золотыми волосами? Он явно был здесь, потому что хотел этого.

Но Русь была в опасности, потому что Морозко отдал свою свободу, спасая ее от огня.

«Зачем он это сделал? Зачем? Как он мог забыть? — а потом она подумала. — Если бы я хотела кого — то заточить навеки, разве не лучше было использовать плен, откуда он не захочет сбегать? В этом месте, этой полночи его видят люди, они боятся и любят его в равной степени. Чего еще хотеть? Чего еще он хотел так сильно за годы своей жизни?».

Все мысли проносились в ее голове, и Вася взяла себя в руки и подошла к месту, где зимний король сидел рядом с сестрой господина. Она держала кувшин перед собой, как щит.

Демон холода снова склонился к женщине, выдохнул слова в ее ухо.

Вася заметила движение. Другой мужчина следил за парой по другую сторону от огня. Его вышивка и украшения указывали на статус, его глаза были большими и темными от боли. Резким движением была его рука, дернувшаяся к мечу. Вася смотрела, а он снова сделал это, коснулся рукояти пальцами.

Вася не знала, что думать.

Ноги понесли ее ближе к королю зимы и женщине рядом с ним. Она должна была опустить взгляд, наполнить кружки и убежать. Но вместо этого она шла, не спеша, глядя на демона холода.

Он поднял голову, изумленно смотрел, как она подходит.

В последний миг Вася опустила взгляд и наклонила кувшин, чтобы наполнить кружки.

Тонкая холодная и знакомая ладонь сжала ее запястье. Вася отпрянула, облив их медовухой.

Елена смогла увернуться от медовухи. Она узнала Васю.

— Уходи, — сказала она Васе. — Не тебе нас обслуживать, девочка, — Васе казалось, что в ее словах кроется предупреждение. Гордый и юный Морозко со смертью на руках был опасен.

Он не удерживал ее запястье, когда она отпрянула. Он явно не знал ее. Их связь — голод, нечаянная страсть — пропала.

— Простите, — сказала Вася женщине. — Я хотела просто отплатить за доброту.

Она смотрела на глаза демона холода. Он неспешно и без восхищения скользил взглядом по ее обрезанным волосам, худому лицу и телу. Вася ощущала, что краснеет.

— Я тебя не знаю, — сказал Морозко.

— Я знаю об этом, — сказала Вася. Елена напряглась то ли от слов Васи, то ли от их тона. Морозко взглянул на руку Васи. Она посмотрела, увидела белый след, где он коснулся ее. — Пришла попросить меня об услуге? — спросил он.

— А ты ее окажешь? — спросила Вася.

Елена резко сказала:

— Дурочка, уходи.

В глазах демона все еще не было узнавания, но он коснулся пальцем внутренней стороны ее запястья. Вася ощутила, как под его пальцами забилось чуть быстрее ее сердце. Ее сердце смотрело на жизнь, смерть и все между ними, не дрогнув.

Морозко холодно смотрел на нее.

— Проси, — сказал он.

— Идем со мной, — сказала Вася. — Ты нужен моему народу.

Ужас и потрясение были на лице Елены.

А он лишь рассмеялся.

— Мой народ здесь.

— Да, — сказала она. — И в другом месте. Ты забыл.

Холодные пальцы резко отпустили ее.

— Я ничего не забываю.

Вася сказала:

— Если я вру, зимний король, но зачем я рисковала жизнью, чтобы прийти к тебе в эту комнату в зимнее солнцестояние?

— Почему ты не боишься меня? — он больше не трогал ее, но ледяной ветер заполнил зал, и огонь стал синеть, а разговоры притихли.

Елена обвила себя руками, толпа замерла. Вася чуть не рассмеялась. Это должно было ее пугать? Синий огонь? После всего остального?

— Я не боюсь умереть, — сказала она. Так и было. Она прошла по той дороге. Там была лишь тишина, много звезд, ничего страшного. Страдания были для живых. — С чего мне тебя бояться?

Он прищурился. Вася заметила, что неподвижность вокруг костра была как у птиц, когда прилетал сокол.

— С чего бы? — Морозко выдерживал ее взгляд. — Дураки часто смелые, ведь не понимают. Оставь нас, девица, как и говорит твоя госпожа. Я отмечу твою храбрость и забуду о глупости, — он отвернулся.

Елена расслабилась, в ней смешались разочарование и облегчение.

Не зная, что делать, Вася вернулась в толпу, ее рука была липкой от медовухи, запястье покалывало, где он ее касался. Как заставить его вспомнить?

— Она вас расстроила, господин? — услышала Вася Елену, звучащую любопытно и сдержанно.

— Нет, — сказал Морозко. Она ощущала его взгляд на себе. — Но я еще не встречал ту, что не боится.

Люди отходили от Васи, пока она шла среди них, словно она была заражена. Старая служанка возникла за ней, сжала локоть, забрала ее кувшин и зарычала на ухо:

— Безумная, зачем ты так подошла к зимнему королю? Хозяйка наливает ему медовуху. Ее задание — отвлечь его взгляд. Ты не знаешь, что становится с девушкой, что привлекла его взгляд?

Вася вдруг похолодела и спросила:

— Что?

— Он мог тебя выбрать, — буркнула женщина, а Елена встала. Она была бледной, но сдержанной.

Стало ужасно тихо.

Кровь гремела в ушах Васи. В сказке отец отставлял дочерей в лесу, сначала одну, потом другую: невесту зимнего короля. Зимний король отправил одну домой с приданым.

Он убил другую.

«Когда — то они душили девиц в снегу, — сказал Морозко, — чтобы задобрить меня».

«Когда — то? Или сейчас? Что это за полночь?» — Вася слышала сказку, но не представляла ее: женщина отдельно от народа, демон холода в лесу.

Скрывшийся, но не один.

Когда — то ему делали жертвы.

«Морозко и Медведь были когда — то похожи», — подумала она, губы похолодели. На лице зимнего короля была радость, голод сокола, когда он терзал зайца. Он поднялся на ноги и взял женщину за руку.

Вокруг появилось новое напряжение.

В тишине раздался звон меча. Головы повернулись. Мужчина с темными глазами, который не мог убрать руку от меча, не скрывал боли.

— Нет, — сказал он. — Бери другую, но ее ты не получишь, — многие пытались удержать его, но он вырвался, бросился вперед и махнул мечом на зимнего короля быстрым слепым ударом.

У Морозко не было оружия. Но это не имело значения. Он голой рукой поймал меч, повернул его, и меч упал со звоном на пол, покрытый инеем. Елена закричала, а мужчина с темными глазами побелел.

Ладонь Морозко истекала водой, как кровью, но лишь миг. Порез закрыл лед, и рана пропала.

Зимний король тихо сказал:

— Ты посмел.

Елена упала на колени.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — не вредите ему.

— Не забирай ее, — молил мужчина зимнего короля, его руки были пустыми. — Она нужна нам. Она нужна мне.

Убийственная тишина.

Морозко, хмурясь, замешкался.

И Вася вышла на открытое пространство. Платок упал с ее волос. Все поворачивались к ней. Она сказала:

— Отпусти их, зимний король.

Она вспомнила Москву, как шла по грязи к своей смерти. Это было больно, но это наполнило ее голос гневом, когда она сказала:

— Это твоя сила? Забирать женщин из домов их отцов в зимнее солнцестояние? Убивать их любимых, когда они пытаются помешать?

Ее голос звенел в комнате. Поднялись крики гнева. Но никто не осмелился пробраться в ритуальное пространство у костра.

Елена сжала ладонь мужчины. Их костяшки побелели.

— Господин, — выдохнула она. — Это просто глупая, безумная девчонка, которая пришла нищей посреди этой ночи. Не переживайте, я — жертва моего народа, — она не отпускала руку мужчины.

Морозко смотрел на Васю.

— Эта девушка так не думает, — сказал он.

— Верно, — рявкнула Вася. — Выбери меня. Попробуй получить жертву, если сможешь.

Все в комнате сжались. Но Морозко рассмеялся, свободно и дико, так похоже на Медведя, что она невольно вздрогнула. В его глазах пылала радость.

— Тогда иди сюда, — сказал он.

Она не двигалась.

Он смотрел в ее глаза.

— Хочешь бороться, девица?

— Да, — сказала Вася. — Если хочешь мою кровь, возьми.

— С чего мне, когда есть другая, краше тебя, ждущая меня?

Вася улыбнулась. Что — то в его бездумной радости, в вызове отражалось в ее душе.

— Разве это весело, зимний король?

— Хорошо, — он вытащил нож и бросился. Пока он двигался, клинок поймал свет, он словно был изо льда.

Вася отпрянула, следя за оружием. Морозко дал Васе ее первый нож и научил его использовать. То, как он двигался, напомнило ей те терпеливые уроки, хоть они были далеко от…

Она выхватила нож из — за пояса одного из зевак. Мужчина уставился на нее без слов. Нож был коротким, простое железо против льда зимнего короля.

Вася пригнулась под рукой Морозко, оказалась с другой стороны костра, проклинала твердые сапоги. Она сбросила их, пол леденил ноги.

Толпа затихла, смотрела.

— Зачем ты пришла ко мне? — спросил он. — Так хочешь умереть?

— Сам посуди, — прошептала Вася.

— Нет… — сказал он. — Тогда почему?

— Потому что я думала, что знала тебя.

Его лицо ожесточилось. Он бросился быстрее. Она отбила, но плохо: его клинок пробил ее защиту и задел плечо. Ее рукав порвался, кровь потекла по руке. Она не могла сравниться с ним. Но ей и не нужно было. Нужно лишь заставить его вспомнить. Как — то.

Толпа молчала вокруг, следила, как волки, окружившие оленя.

Горячий запах крови показал Васе, что эта игра для них была настоящей. Для нее это ощущалось как сказка, игра в далекой стране. Может, он и не вспомнит ее. Может, убьет ее. Полуночница знала, что это произойдет.

«Что ж, — мрачно подумала Вася. — Меня все же ждет жертва. Но не сейчас», — ярость заполнил ее, она вдруг нырнула под его руку и провела ножом по его ребрам. Холодная вода полилась из раны, толпа приглушенно выдохнула с удивлением.

Он отпрянул.

— Кто ты?

— Я — ведьма, — сказала Вася. Кровь текла по ее ладони, мешая хватке. — Я срывала подснежники в зимнее солнцестояние, умерла по своему выбору и плакала по соловью. Теперь я вне пророчества, — она поймала его нож своим, рукоять к рукояти. — Я пересекла тридевять царств, чтобы найти тебя. А ты играешь. Забыл.

Он замешкался. Что — то глубже памяти было в его глазах. Наверное, страх.

— Вспомни меня, — сказала Вася. — Когда — то ты просил меня помнить тебя.

— Я — король зимы, — резко сказал он. — Зачем мне, чтобы девушка меня помнила? — он уже не играл. Он давил на ее нож, ломал ее защиту. Его клинок задел ее запястье. — Я тебя не знаю, — он был неподвижен, как зима. В его словах она слышала эхо своего поражения.

Но он смотрел на ее лицо. Кровь текла по ее пальцам. Она забыла, что огонь не был синим, и он вспыхнул золотом. Все завопили.

— Ты можешь меня вспомнить, — сказала она. — Если попытаешься, — она коснулась его окровавленной рукой.

Он замешкался. Точно замешкался. И все. Ее рука опустилась. Медведь победил.

Черный туман подступал перед глазами. Ее запястье было сильно порезана, ладонь была бесполезной. Кровь капала на пол дома.

— Я пришла найти тебя, — сказала она. — Но, если ты не помнишь меня, то я не справилась, — в ушах был рев. — Если увидишь свою лошадь, расскажи ей, что случилось со мной, — она пошатнулась и упала, теряя сознание.

Он поймал ее, не дав упасть. В его холодной хватке она вспомнила дорогу, откуда не воротишься, дорогу в лесу, полном звезды. Она могла поклясться, что он тихо выругался. А потом его рука появилась под ее коленями, другая обхватила плечи, и Морозко поднял ее.

Он понес ее, покидая большой зал.

Она не была без сознания, но мир стал серым и неподвижным. Она ощущала запах дыма и сосен. Вася отклонила голову и увидела звезды — целый мир звезд — словно она летела между небом и землей, как черт. Ноги демона холода не скрипели на снегу, он не выпускал дыханием пар изо рта. Она услышала скрип замерзших петель. Запахло березой, огнем и гнилью. Ее бесцеремонно бросили на что — то твердое, и она зашипела, боль отозвалась в ее костях и синяках. Вася подняла руку, ее ладонь была в крови, запястье — глубоко порезано.

А потом Вася вспомнила.

— Полночь, — выдохнула она. — Еще полночь?

— Еще полночь, — свечи вдруг вспыхнули, комки воска в нишах в стене. Она посмотрела выше, демон холода глядел на нее.

Воздух был горячим и спертым. К ее удивлению, они оказались в купальне. Вася попыталась сесть, но кровь вытекала быстро, было сложно оставаться в сознании. Стиснув зубы, она попыталась оторвать полоску от юбки, но не могла без одной руки.

Вася подняла голову и рявкнула на него:

— Ты принес меня сюда, чтобы смотреть, как я истекаю кровью? Ты будешь разочарован, я уже привыкла досаждать людям, выживая.

— Представляю, — ответил он. Он стоял над ней, с любопытством разглядывал ее лицо, посмотрел на окровавленное запястье. Она сжимала рану, пытаясь остановить кровь. Ее кровь была на его щеке, его одежде, его белых ладонях. Он носил силу как вторую кожу.

— Почему купальня? — спросила она, пытаясь управлять дыханием. — Только ведьмы или злые колдуны приходят в купальню в полночь.

— Подходит, — сказал он сухим голосом. — Ты все еще не боишься? С кровью, текущей из тебя? Откуда ты, странница?

— Мои тайны — только мои, — процедила Вася.

— Но ты попросила меня о помощи.

— Да, — сказала она. — И ты разрезал мое запястье.

— Ты знала, что такое будет, как только бросила мне вызов.

— Хорошо, — сказала она. — Хочешь знать, кто я? Помоги мне. Иначе не узнаешь.

Он молчал, беззвучно подвинулся, лишь холодный воздух появился в жаркой комнате. Он опустился перед ней на колени. Их взгляды пересеклись. Она увидела тревоги в нем, словно в ледяной стене в его разуме появилась мелкая трещина. Без слов он сжал ее руку, вода лилась на ладонь. Он полил водой и рану на ее запястье.

Где была вода, вспыхивала боль. Вася прикусила щеку изнутри, чтобы не кричать. Боль утихла быстро, и она дрожала. Порез на запястье пропал, осталась белая линия, поблескивала, словно в шраме остался лед.

— Ты исцелена, — сказал он. — Теперь скажи… — он притих. Вася проследила за его взглядом. На ее ладони был другой шрам, где он ранил и исцелил ее.

— Я не соврала, — сказала Вася. — Ты знаешь меня.

Он молчал.

— Как — то ты порвал мою ладонь, — продолжила она. — Испачкал свои пальцы моей кровью. А потом залечил рану. Не помнишь? Не помнишь мертвую тьму, когда я пошла ночью в лес за подснежниками?

Он встал на ноги.

— Скажи, кто ты.

Вася заставила себя встать, хоть голова кружилась. Он отпрянул на шаг.

— Я — Василиса Петровна. Теперь ты веришь, что я тебя знаю? Думаю, да. Ты боишься.

— Раненой девицы? — фыркнул он.

Пот стекал по ее спине. Огонь в самой комнате трещал, и даже в предбаннике было жарко.

— Если не хочешь меня убивать, — сказала Вася, — и не помнишь меня, то зачем мы тут? Что правитель зимы хочет сказать служанке?

— Ты никакая не служанка.

— Я хоть не в плену у этой деревни, — сказала Вася. Она поймала его взгляд и удерживала.

— Я — король, — сказал он. — Они делают праздник в мою честь, приносят жертвы.

— Плен не всегда из стен и цепей. Хочешь праздновать вечно?

Он похолодел.

— Только одну ночь.

— Вечность, — сказала она. — Ты и это забыл.

— Если я не помню, то для меня это не вечность, — он злился. — Что такого? Это мой народ. Ты — безумная, пришла пугать хороших людей в праздничную ночь.

— Я хоть не собиралась никого из них убивать!

Он не ответил, но холодный воздух хлынул в купальню, огоньки свечей трепетали. В предбаннике было мало места, они почти кричали в лица друг другу. Трещина в его защите стала шире. Вася не понимала, что за магия заставляла его забыть. Но эмоции притягивали его воспоминания к поверхности. Как и ее прикосновение. И ее кровь. Чувства остались между ними. Ему не нужно было вспоминать, он ощущал, как и она.

И он принес ее сюда. Несмотря на свои слова, он принес ее сюда.

Ее кожа казалась тонкой, словно дыхание могло ранить ее. Вася всегда была беспечной в бою, и эта беспечность охватила ее.

«Глубже памяти, — подумала она. — Матерь Божья, прости».

Она протянула руку, ладонь с белыми шрамами замерла у его щеки. Он вскинул руку, сомкнул пальцы на ее запястье. На миг они застыли. Его хватка ослабла, и она коснулась его лица, бессмертных костей. Он не двигался.

Вася тихо сказала:

— Если меня ждет смерть, зимний король, я хочу помыться. Раз ты принес меня в купальню.

Он не отреагировал, но его неподвижность была ответом.

Внутри было темно, лишь сияли горячие камни в печи. Вася оставила его за собой. Она была потрясена своим безрассудством. В жизни, полной спорных решений, она могла сейчас поступать ужасно глупо.

Она решительно разделась, опустила вещи в углу. Она полила камни водой, села, обвив руками колени. Но жар не мог успокоить ее. Она не знала, боялась того, что он будет в стороне, или что подойдет.

Он миновал дверь. Вася едва видела его в темноте, знала лишь о его присутствии по движению пара.

Она подняла голову, чтобы скрыть страх, и сказала:

— Ты не растаешь?

Он выглядел оскорбленно. А потом неожиданно рассмеялся.

— Постараюсь не растаять, — он опустил с грацией на скамейку напротив нее, оперся на колени, сцепив ладони. Ее взгляд задержался на его длинных пальцах.

Его кожа была бледнее, чем ее. Он не переживал из — за наготы. Его взгляд был холодным и честным.

— Путь твой был долгим, — сказал он. Она не видела его глаза в тенях, но ощущала его взгляд, как ладонь. Он видел теперь всю ее кожу.

— Это не конец, — сказала она. Она дрожащими пальцами коснулась пореза на щеке, посмотрела в его глаза, не зная, была ли она жуткой, было ли это важно. Он не двигался. Слабый свет озарял его частями — плечо, живот. Она поняла, что разглядывает его от горла до ног, и он видит, как она делает это. Вася покраснела.

— Ты расскажешь мне свой секрет? — спросил он.

— Какой секрет? — парировала Вася, стараясь сохранить голос ровным. Его ладони были без движения, но взгляд скользил по ее телу. — Я уже сказала. Ты нужен моему народу.

Он покачал головой и посмотрел на нее.

— Нет, есть что — то еще. Что — то на твоем лице каждый раз, когда ты смотришь на меня.

«Как мог, я любил тебя».

— Мои тайны — мои, государь, — резко сказала Вася. — Мы можем унести их в могилу.

Он вскинул бровь.

— Я еще не встречал девицу, настолько близкую своим видом к смерти.

— Нет, — сказала Вася и добавила с дрожью. — Я хотела помыться, и я здесь. Это уже что — то.

Он рассмеялся, поймал его взгляд.

«Он тоже, — подумала Вася. — Тоже боится. Он знает не больше меня, чем это кончится. Но он принес меня сюда, остался. Ранил и исцелил меня. Он помнит и нет».

Она не дала себе потерять смелость. Вася слезла со скамейки и опустилась между его колен. Его кожа не стала теплее от пара. Даже в пропахшей дымом купальне от него пахло сосной и холодной водой. Его лицо не изменилось, но дыхание стало быстрым. Вася поняла, что дрожит. Она снова коснулась его лица.

Он во второй раз поймал ее запястье. Но в этот раз его губы задели шрам на ее ладони.

Они смотрели друг на друга.

Ее мачеха любила пугать ее и Ирину историями о жуткой брачной ночи. Дуня говорила, что это не так.

Казалось, дикость выжигала ее изнутри.

Он провел по ее нижней губе большим пальцем. Она не могла разглядеть выражение его лица.

— Пожалуйста, — сказала она или подумала, и он приблизился и поцеловал ее.

Огонь был углями в печи, но им не нужен был свет. Его кожа была холодной под ее ладонями, ее пот покрыл их обоих. Она дрожала, не знала, что делать с руками. Это было слишком: кожа и дух, голод и ее отчаянное одиночество, а еще поднимающаяся волна чувств между ними.

Может, он ощутил неуверенность за желанием, потому что отпрянул и посмотрел на нее. Было слышно лишь их шумное дыхание.

— Теперь боишься? — прошептал он, усадив вместе с собой на скамью. Вася оказалась на его коленях, его рука обвивала ее талию. Свободная ладонь рисовала холодные узоры на ее коже от уха до плеча, оттуда — к ключице и между ее грудей. Она не могла управлять дыханием.

— Я должна бояться, — сказала Вася резче, чем хотелось, потому что она боялась, но и злилась, ведь едва могла думать, тем более — говорить, пока его ладонь поднималась, а потом направилась по ее спине, легонько обвела ребра, нашла ее грудь и задержалась там. — Я — дева, а ты… — она замолчала.

Ладонь замерла.

— Боишься, что я раню тебя?

— А ты хочешь? — спросила она. Они слышали дрожь в ее голосе. Обнаженная, в его руках, она была уязвимее, чем когда — либо.

Но он тоже боялся. Она ощущала сдержанное напряжение в его руке, видела это в его потемневших глазах.

Они снова смотрели друг на друга.

А потом он улыбнулся, и Вася поняла, что было между ними за страхом и желанием.

Безумная радость.

Его ладонь легла на ее талию. Он снова поцеловал ее. Его ответ был дыханием в ее ухо:

— Нет, я тебе не наврежу, — сказал он.

— Вася, — сказал он в темноте.

Они выбрались в предбанник в конце. Когда он притянул ее на пол, там были одеяла, что пахли зимним лесом. Они уже не могла говорить тогда, но это было не важно. Ей не нужны были слова, чтобы позвать его. Только движение пальцев, жар ее кожи в синяках. Его ладони помнили ее, хоть разум — нет. Это было в его прикосновении, он легонько задевал ее отчасти зажившие раны, это было в его хватке, в его взгляде, пока свечи не догорели.

Она засыпала в темноте, ощущала пульс его тела в себе, хвою на губах.

А потом она резко села.

— Еще…?

— Полночь, — утомленно сказал он. — Да, полночь. Я не дам тебе проиграть.

Его голос изменился. Он произнес ее имя.

Она приподнялась на локте, покраснела.

— Ты вспомнил.

Он молчал.

— Ты выпустил Медведя, чтобы спасти меня. Зачем?

Он все еще молчал.

— Я искала тебя, — сказала она. — Я научилась колдовать. Мне помогла жар — птица, ты не убил меня… хватит так на меня смотреть.

— Я не думал… — начал он, она злилась, чтобы скрыть боль.

Он сел, отодвинулся от нее, его спина была напряжена в полумраке.

— Я хотела этого, — сказала она его спине, пытаясь не думать о том, чему ее учили. Скромности, терпению, ложиться с мужчинами только ради детей, не наслаждаться этим. — Я думала… и ты хотел. А ты… — она не могла сказать это, потому выдавила. — Ты вспомнил. Небольшая цена за это, — но она не казалась маленькой.

Он повернулся, и она увидела его лицо: он будто не верил ей. Вася хотела бы не сидеть голой рядом с ним.

Он сказал:

— Спасибо.

«Спасибо? — слово звучало холодно после часов жара. — Может, ты хотел бы не вспоминать, — подумала она. — Часть тебя была рада тут, ощущала страх и любовь в этом плену», — она не сказала этого.

— Медведь свободен на Руси, — сказала Вася вместо этого. — Он поднял мертвых. Мы должны помочь моему двоюродному брату, моему брату. Я пришла за твоей помощью.

Морозко молчал. Он не отодвинулся, но его взгляд стал далеким, нечитаемым.

Вася добавила с внезапным гневом:

— Ты должен помочь нам. Из — за тебя Медведь на свободе. Не нужно было договариваться с ним. Я сама выбралась из огня.

Он чуть оживился.

— Я думал об этом. Но это того стоило. Когда ты притянула меня в Москву, я знал.

— Знал что?

— Что ты могла быть мостом между людьми и чертями. Не дать нам угаснуть, а людям — забыть. Что мы не обречены, если ты жива, если ты найдешь свою силу. И я не мог никак иначе спасти тебя. Я посчитал, что это стоило риска, что бы ни было потом.

— Ты мог и поверить, что я спасу себя.

— Ты собиралась умереть. Я это видел.

Она вздрогнула.

— Да, — тихо сказала она. — Я хотела умереть. Соловей погиб, умер у меня под руками, и… — она замолчала. — Но мой конь сказал бы, что глупо сдаваться. И я передумала.

Дикая простота ночи пропала из — за бесконечных сложностей. Она не думала, что он оставил свое царство и свободу из — за любви к ней. Часть ее догадывалась, но он был королем скрытого царства, и он не мог принимать такие решения. Он хотел силы ее крови.

Она устала, замерзла, ощущала боль.

Она ощущала себя более одинокой, чем раньше.

А потом разозлилась на себя. От холода можно было спастись, и к черту эту новую неловкость между ними. Она забралась под тяжелые одеяла, отвернулась от него. Он не двигался. Она сжалась в комок, пытаясь согреться одна.

Легкая, как снежинка, ладонь задела ее плечо. Слезы собрались в ее глазах. Вася пыталась сморгнуть их. Это было слишком: его присутствие, холодное и тихое, логичные объяснения. Это плохо вязалось с воспоминанием о страсти.

— Нет, — сказал он. — Не горюй этой ночью, Вася.

— Ты бы не сделал этого, — она не смотрела на него. — Это… — она махнула на купальню и на них. — Если бы ты смог вспомнить, кто я. Ты бы не спас мне жизнь, не будь я… не будь я…

Его ладонь пропала с ее плеча.

— Я пытался тебя отпустить, — сказал он. — Я пытался снова и снова. Потому что каждый раз, когда касался тебя, смотрел на тебя, становился ближе к смертности. Я боялся. Но не мог, — он замолчал, продолжил. — Может, если бы ты не была такой, я бы дал тебе умереть. Но… я слышал твой крик. Сквозь туманы слабости после пожара в Москве я услышал тебя. Я говорил себе, что вел себя логично, что ты — наша последняя надежда. Я так говорил себе. Но я думал о тебе в огне.

Вася повернулась к нему. Он сжал губы, словно сказал больше, чем хотел.

— А теперь? — спросила она.

— Мы здесь, — просто сказал он.

— Прости, — сказала она. — Я не знала, как еще вернуть тебя.

— Другого пути не было. Думаешь, почему мой брат так верил в эту темницу? Он знал, что нет такой сильной связи, что вернет меня к себе. Как и я не знал.

Морозко не звучал счастливо. Вася поняла, что он мог ощущать себя так же, как она: потрясенно. Она протянула руку. Он не смотрел на нее, но сжал ее пальцы.

— Я все еще боюсь, — сказал он. Это была правда, смелая правда. — Я рад, что ты жива. Я рад видеть тебя снова. Но я не знаю, что делать.

— Я тоже боюсь, — сказала она.

Его пальцы нашли ее запястье, кровь прилила к ее коже.

— Ты замерзла?

Да, но…

— Думаю, — отметил он, — мы сможем разделить одни одеяла еще несколько часов.

— Нам нужно идти, — сказала Вася. — У нас много дел, а времени нет.

— Час или три не делают разницы в Полуночи, — сказал Морозко. — Ты сама уже как тень, Вася.

— Будет разница, — сказала она. — Я не могу уснуть тут.

— Можешь, — сказал он. — Я сберегу тебя в Полуночи.

Поспать… Ох, как она устала. Она уже была под одеялами, через миг он лег рядом. Ее дыхание стало быстрым, она сжала кулаки, чтобы не коснуться его.

Они с опаской смотрели друг на друга. Морозко первым пошевелился. Он коснулся ее лица, обвел ее острую челюсть, задел толстый порез от камня. Вася закрыла глаза.

— Я могу исцелить это, — сказал он.

Она кивнула, радуясь, что будет белый шрам, а не алый. Он сжал ладонь чашей, вода потекла на ее щеку, пока она стиснула зубы от боли.

— Расскажи мне, — сказал он.

— Долгая история.

— Уверяю, — сказал он, — я не постарею, пока буду слушать.

Она рассказала. Она начала с мига, когда он оставил ее под снегом в Москве и закончила Пожарой, Владимиром и путем по Полуночи. Она устала к концу, но успокоилась. Она словно распутала немного душу.

Когда она замолчала, он вздохнул.

— Мне жаль, — сказал он. — Соловья. Я мог лишь смотреть.

— И отправил ко мне своего безумного брата, — отметила она. — И фигурку. Я могла справиться без твоего брата, но фигурка… успокоила меня.

— Ты сохранила ее?

— Да, — сказала она. — Это возвращает его, когда я… — она утихла, было еще больно.

Он убрал короткую прядь за ее ухо и молчал.

— Почему ты боишься? — спросила она.

Его ладонь опустилась. Она не думала, что он ответит. Когда он заговорил, это было так тихо, что Вася едва услышала слова:

— Любовь для тех, кто знает горе времени, ведь она идет рука об руку с потерей. Вечность — бремя и пытка. И все же… — он замолчал, вдохнул. — Но как еще назвать этот ужас и эту радость?

В этот раз было сложнее придвинуться к нему. До этого не было сложностей, было радостно. Но теперь эмоции были в воздухе между ними.

Его кожа согрелась рядом с ней, под одеялами. Он был бы человеком, кроме его глаз — древних и встревоженных. Теперь она убрала его волосы со лба — они были жесткими и холодными под ее пальцами. Вася коснулась теплого места за его челюстью, горла, растопырила пальцы на его груди.

Он накрыл ее ладонь своей, обвел ее пальцы, руку, плечо, скользнул ладонью по ее спине к талии, словно хотел изучить ее тело прикосновениями.

Она издала звук. Холодное дыхание задевало ее губы. Она не знала, кто из них двигался, но они оказались близко. Его ладонь нежно скользила по ней. Вася не могла дышать. Теперь они уже не говорили, и она ощущала напряжение в нем, он сжал ее плечо.

Одно дело — дикий чужак. Другое — смотреть в лицо советника — союзника — друга и…

Она запустила пальцы в его волосы.

— Иди сюда, — сказала она. — Нет… ближе.

Он улыбнулся медленно и незнакомо. В нем были искры смеха, которые она никогда не видела.

— Терпение, — прошептал он в ее губы.

Но она не могла терпеть ни мгновения. Она поймала его за плечи и перевернула. Она ощущала силу в теле, видела, как движутся их мышцы в тусклом свете свечей. Она склонилась и выдохнула в его ухо:

— Не приказывай мне.

— Тогда повелевай мной, — прошептал он. Слова наполнили ее, как медовуха.

Ее тело знало, что делать, даже если разум не совсем понимал, и она вобрала его в себя, снежного, холодного, сильного, древнего, но при этом хрупкого. Он произнес ее имя, но она едва слышала, затерявшись. А после этого она сжалась рядом с ним и прошептала:

— Ты больше не один.

— Знаю, — прошептал он. — Как и ты.

И она, наконец, уснула.

Он выбрался из кучи шкур цвета снега несколько часов спустя. Она не слышала, как он ушел, но ощутила его отсутствие. Еще была полночь. Вася открыла глаза, дрожа, и села. На миг она не поняла, где была. Она вспомнила и вскочила на ноги, испугавшись. Он ушел, пропал в ночи, ей все приснилось…

Она сжала себя. Он ушел бы без слова?

Она не знала. Безумие пропало, остался лишь холод, стыд сковал зубы. Голоса из детства звучали в голове, все обвиняли ее.

Она впилась зубами в нижнюю губу, пошла за одеждой. К черту стыд и тьму. Она повернула голову, и свет вспыхнул на свече в нише. Это никак не утомило ее, словно ее разум смирился с миром, где она могла вызывать огонь.

Она нащупала платье, натянула через голову. Она встала на пороге между комнатами, нерешительная и замерзшая, когда входная дверь открылась.

Свеча озарила его кости, наполнила лицо тенями. Он держал в руках сверток ее мужской одежды. Она уловила голоса и хруст шагов у купальни.

Страх невольно наполнил ее.

— Что происходит снаружи?

Он выглядел раскаянно.

— Думаю, что мы усилили жуткую репутацию купален.

Вася молчала. Она слышала в голове шум толпы в Москве.

Она увидела, как он понял.

— Тогда ты была одна, Вася, — сказал он. — Теперь это не так, — она сжимала дверь между предбанником и комнатой, словно люди могли прийти и утащить ее. — Даже тогда ты вышла из огня.

— Но какой ценой, — сказала она, но страх ослабил хватку на ее горле.

— Деревня не злится, — сказал Морозко. — Они рады. В этой ночи есть сила, — она покраснела. — Хочешь остаться? Мне теперь сложно медлить.

Она замерла. Это, наверное, было как вернуться в место, что когда — то было домом. Как пытаться надеть кожу, что уже была снята.

— Твои земли граничат с землями моей прабабушки? — вдруг спросила Вася.

— Да, — сказал Морозко. — А ты думаешь, откуда на моем столе была клубника, груши и подснежники для тебя?

— Так ты знал историю? — спросила она. — О ведьме и ее дочерях? Ты знал, что Тамара была моей бабушкой?

— Да, — сказал он с опаской. — И, опережу тебя, нет. Я не собирался тебе рассказывать. До ночи бури в Москве, но тогда было поздно. Ведьма была или мертва, или потеряна в Полуночи. Никто не знал, что стало с девочками, и я не помнил ничего о чародее, который магией отдалился от смерти. Я узнал все это позже.

— И ты думал, что я — просто ребенок, инструмент для твоих целей.

— Да, — сказал он. То, что он думал, ощущал или надеялся, было скрыто глубоко и заперто.

«Я уже не ребенок», — сказала бы она, но правда была написана в его взгляде.

— Больше не ври мне, — сказала она вместо этого.

— Не буду.

— Медведь поймет, что ты свободен?

— Нет, — сказал он. — Пока Полуночница не скажет ему.

— Она не будет медлить, — сказала Вася. — Она следит.

В его тишине она слышала невысказанную мысль.

— Расскажи мне, — сказала она.

— Тебе не нужно возвращаться в Москву, — сказал он. — Ты видела достаточно ужаса, причинила достаточно боли. Медведь теперь постарается тебя убить худшим образом, особенно, если узнает, что я вспомнил. Он знает, что я буду горевать.

— Не важно, — сказала она. — Он свободен из — за нас. Его нужно снова сковать.

— Чем? — спросил Морозко. Свеча вспыхнула лиловым огнем. Его глаза были цвета огня, его силуэт таял, пока он не стал ветром и ночью из плоти. Он стряхнул покров силы и сказал. — Я — зима. Думаешь, у меня будут силы летом в Москве?

— Для победы не обязателен холод, — сказала Вася. — Нужно что — то сделать, — она забрала из его рук свои вещи. — Спасибо за это, — добавила она и ушла в комнату переодеться. Она крикнула у порога. — Ты вообще можешь проходить в летний мир, зимний король?

Его голос за ней был неуверенным.

— Не знаю. Может. Ненадолго. Если мы вместе. Кулон разрушен, но…

— Он нам уже не нужен, — закончила она, понимая. Связь между ними — слои страсти, гнева, страха и хрупкой надежды — была сильнее волшебного кристалла.

Она оделась и вернулась к двери. Морозко стоял, где она его оставила.

— Мы можем попасть в Москву, но что дальше? — сказал он. — Если Медведь узнает, что мы идем, он будет рад устроить ловушку, чтобы я беспомощно смотрел, как тебя убивают. Или чтобы ты смотрела, как твоя семья страдает.

— Нам просто нужно быть умнее, — сказала Вася. — Мы навлекли это на Русь, нам ее и спасать.

— Нам нужно вернуться в мои земли, прийти к нему зимой, когда я сильнее. Тогда будет шанс победить.

— Он знает об этом, — ответила Вася. — Так что собирается сделать то, что задумал, летом.

— Это может тебя погубить.

Она покачала головой.

— Может. Но я не брошу семью. Ты пойдешь со мной?

— Я сказал, что ты не одна, Вася, и я был серьезен, — сказал он, но не звучал радостно.

Она выдавила улыбку.

— Ты тоже не один. Давай повторять это, пока кто — то из нас не поверит, — она смогла сказать без дрожи. — Если я выйду, деревня попробует меня убить?

— Нет, — сказал Морозко и улыбнулся. — Но может родиться легенда.

Она покраснела. Он протянул руку, и Вася обхватила ее.

Деревня собралась у купальни. Они отпрянули, когда дверь открылась. Они смотрели на Васю и Морозко, держащихся за руки, растрепанных.

Елена стояла перед толпой плечом к плечу и мужчиной, что пытался спасти ее. Она вздрогнула, когда Морозко повернулся к ней. Он заговорил с Еленой, хоть слышали все:

— Прости, — сказал он.

Она была потрясена, но взяла себя в руки и поклонилась.

— Это было твое право. Но… — она пригляделась. — Ты другой, — прошептала она.

Как Вася увидела, что годы пропали из его глаз, так женщина ощутила их вернувшийся вес.

— Да, — сказал Морозко. — Я был спасен от забвения, — он посмотрел на Васю и сказал так, чтобы слышала вся деревня. — Я любил ее, и проклятие заставило меня забыть. Но она пришла, разрушила проклятие, и теперь я должен идти. Благословляю вас этой зимой.

Шепот удивления, радости. Елена улыбнулась.

— Мы благословлены вдвойне, — сказала она Васе. — Сестра, — в ее руках был подарок: красивый длинный плащ, шкура волка снаружи, зайца — внутри. Она дала его Васе и обняла ее. — Спасибо, — прошептала она. — Благословишь моего первого ребенка?

— Здоровья и долгой жизни, — сказала Вася чуть неловко. — Радости в любви, смелой смерти после долгого времени твоему ребенку.

«Зимняя королева», — говорили они. Это пугало ее. Она пыталась скрывать эмоции.

Морозко стоял рядом с ней, обманчиво спокойный, но она ощущала притяжение между ним и его народом. Его глаза были глубокими и поразительно синими. Может, он даже сейчас хотел вернуться, занять место на празднике, вечно ощущать их веру.

Но, если он и сомневался, он не показывал этого на лице.

Вася была рада, когда все повернулись на звук копыт. Радость озарила десятки лиц. Две лошади перемахнули через ограду, белая и золотая. Они прошли сквозь толпу к ним. Морозко без слов прижался лбом к шее белой кобылицы. Лошадь повернула голову и поймала его за рукав. Боль пронзила Васю при виде этого.

— Я забыл и тебя, — тихо сказал он лошади. — Прости меня.

Белая лошадь толкнула его головой, прижав уши.

«Не знаю, почему мы вас ждали. Было очень темно».

Пожара согласно провела копытом по снегу.

— Ты тоже ждала, — удивилась Вася.

Пожара укусила Васю за руку и топнула.

«Больше ждать не буду».

Вася сказала, потирая новый синяк:

— И я рада тебя видеть.

Морозко удивленно сказал:

— Она никогда не принимала всадника добровольно за все годы жизни.

— И не приняла, — поспешила сказать Вася. — Но помогла мне прийти сюда. Я благодарна, — она почесала бок Пожары. Та невольно прижалась к руке.

«Ты задержалась», — сказала лошадь, чтобы показать, что ей не нравилась ласка. Она топнула снова.

Новый плащ Васи был тяжелым на плечах.

— Прощайте, — сказала она людям. Они смотрели большими от удивления глазами. — Они думают, что видят чудо, — сказала Вася тихо Морозко. — Но так не ощущается.

— И все же, — ответил он, — девушка сама спасла зимнего короля от забвения и увела его и волшебных лошадей. Это чудо зимнего солнцестояния, — Вася улыбалась, а он забрался на спину белой лошади.

Он не успел предложить — если собирался — ей сесть перед ним, она твердо сказала:

— Я пойду. Я пришла сюда на своих ногах, — было бы ужасно сложно идти по глубокому снегу без нужной обуви, но она этого не сказала.

Бледные глаза смотрели на нее. Вася хотела, чтобы он отвернулся. Он видел, что за ее гордостью — она не хотела, чтобы он унес ее на седле — видел ее эмоции. Потрясение от падения Соловья было еще свежим в памяти. И не хотелось уезжать, торжествуя.

— Хорошо, — сказал он, удивил ее, спешившись.

— Не нужно, — сказала она. Две лошади закрывали их из толпы. — Ты же не собираешься уходить из деревни как пастух? Это ниже твоего достоинства.

— Я видел много смертей, — холодно ответил он. — Касался мертвых и отправлял их. Но я никак не запоминал их. Я могу пойти с тобой, потому что ты не можешь ехать рядом со мной на Соловье. Потому что он был храбрым и погиб.

Она не плакала по Соловью. Не успевала. Он снился ей, она просыпалась, крича ему бежать, ощущала тупую боль от его отсутствия. Но не плакала, лишь пролила пару слез, когда чуть не убила духа — гриба. Теперь она ощущала жжение слез. Морозко легонько коснулся пальцем первой, скатившейся к ее челюсти. Слеза замерзла от его прикосновения и упала.

Как — то поход по полночной деревне, пока лошади шагали рядом с ними, напомнил о гибели Соловья так, как не могли потрясения прошлых дней. Когда они миновали забор и ушли в зимний лес, Вася уткнулась лицом в гриву белой лошади и выплеснула все слезы, что копились в ней с той ночи в Москве.

Лошадь терпеливо стояла, дышала теплом на ее ладони, и Морозко тихо ждал, лишь потом коснулся прохладными пальцами ее шеи.

Ее слезы утихли, она покачала головой, вытерла нос и попыталась думать ясно.

— Нам нужно вернуться в Москву, — ее голос был хриплым.

— Как скажешь, — сказал он, все еще не радуясь этому. Но он и не возражал.

«Если мы отправимся в Москву, — неожиданно сказала белая лошадь, — то Васе стоит сесть мне на спину. Я могу донести обоих. Так будет быстрее».

Вася хотела отказаться, но заметила лицо Морозка.

— Она не даст тебе отказаться, — сказал он. — И она права. Ты только утомишь себя ходьбой. Ты должна думать о Москве. Если я буду нас вести, мы прибудем к зиме.

Деревня пропала из виду. Вася забралась на спину лошади, Морозко сел за ней. Белая кобылица была изящнее Соловья, но то, как она двигалась, напоминало… Стараясь не думать о гнедом коне, Вася посмотрела на ладонь Морозко, расслабленно лежащую на его колене, вспомнила его руки на своей коже, его жесткие и холодные волосы на ее груди.

Она поежилась и отогнала воспоминание. Они провели вместе часы в Полночи. Теперь им нужно было перехитрить умного и заклятого врага.

Но… ради отвлечения она заставила себя задать вопрос, ответа на который боялась.

— Чтобы сковать Медведя… я должна принести себя в жертву, как сделал мой отец?

Морозко не сказал сразу нет. Васе стало не по себе. Лошадь мягко шла по снегу, снежинки сыпались с неба. Вася не знала, вызвал ли он этот снегопад от беспокойства, или это было невольно, как биение сердца.

— Ты обещал не врать мне, — сказала Вася.

— И не буду, — сказал Морозко. — Это не просто обмен жизни на его оковы. Твоя жизнь не связана со свободой Медведя. Ты не просто… трофей в нашей войне.

Она ждала.

— Но я дал ему власть над собой, — сказал Морозко, — когда отдал свою свободу. Мы с братом теперь не будет равными в бою, — сухо сообщил он. — Лето — его время. Я не знаю, как связать его, кроме силы свободно отданной жизни или уловки…

Пожара вдруг сказала:

«А как насчет золотой штуки?» — кобылица подобралась близко и слушала их разговор.

Вася моргнула.

— Ты о чем?

Лошадь качнула головой.

«Золотая штука, созданная чародеем! Когда я ее носила, не могла летать. Приходилось его слушаться. Та штука сильная».

Вася и Морозко переглянулись.

— Золотая уздечка Кощея, — медленно сказала Вася. — Если она сковала ее, сможет сковать твоего брата?

— Возможно, — зимний король нахмурился.

— Она была в Москве, — Вася говорила все быстрее от волнения. — В конюшне Дмитрия Ивановича. Я сняла ее с головы Пожары и бросила. В ночь, когда Москва горела. Она еще во дворце? Может, растаяла в огне.

— Она бы не растаяла, — сказал Морозко. — Есть шанс, — она не видела его лица, но его ладонь на его колене сжалась в кулак.

Вася, не думая, склонилась и почесала радостно шею Пожары.

— Спасибо, — сказала она. Лошадь мгновение терпела это, а потом ушла в сторону.

Лето наступило внезапно, упало на Москву, как армия противника. Лес горел, и город закрывал дым, мешая видеть солнце. Люди сходили с ума от жары, бросались в реку в поисках прохлады или падали на месте, с красными лицами и липкими потными телами.

Крысы пришли с теплом, выбрались из кораблей, пока люди разгружали серебро, вещи и железо, и напали на душные рынки Москвы. Они процветали там, их манила вонь.

Первыми заболели те, кто жил в посаде, в душных хижинах у реки. Они кашляли, потели, потом дрожали. А потом опухало горло и живот, появлялись черные точки.

Чума. Слово терзало город. Москва уже видела чуму. Дядя Дмитрия, Семен, умер от нее вместе с женой и сыновьями одним жутким летом.

— Закрыть дома больных, — сказал Дмитрий капитану стражи. — Они не выйдут, даже в церковь. Если священник согласится благословить их, пусть входит, но только это. Скажи страже у ворот города: больных в город не впускать, — люди тихо шептались о смерти дяди Дмитрия, опухшего, в черных точках, и даже слуги боялись подойти к нему.

Мужчина кивнул, но хмурился.

— Что? — осведомился Дмитрий. В ночь нападения татар стражей Дмитрия стало намного меньше. После мятежа и костра он собрал больше стражи, но они были еще неопытными.

— Эта болезнь — проклятие Бога, государь, — сказал капитан. — Разве люди не должны тогда молиться? Все молитвы смогут достичь ушей Всевышнего.

— Это проклятие передается от человека к человеку, — сказал Дмитрий. — Зачем Москве стены, если не отгонять зло?

Один из бояр в комнате сказал:

— Простите, государь, но…

Дмитрий хмуро обернулся.

— Я не могу отдать приказы, не выслушав половину города? — обычно он развлекал бояр. Они были старше него, они сберегли для него трон, пока он не подрос. Но ужасная жара лишала его сил, вызывала утомленный гнев. Он все еще не получил вестей от двоюродных братьев: князь Серпухов повез все собранное серебро на юг, чтобы уговорить темника Мамая. Саша должен был привести отца Сергея. Но Саша не вернулся, а отчеты с юга сообщали, что Мамай все еще собирает свой улус, словно не слышал Владимира.

— Люди боятся, — осторожно сказал боярин. — Мертвые трижды выходили. Теперь это? Если закроете врата Москвы и откажете больным в церкви, не знаю, что они сделают. Многие уже говорят, что город проклят.

Дмитрий понимал войну и управление людьми, но проклятия в его опыт не входили.

— Я подумаю, как успокоить город, — сказал он. — Но мы не прокляты, — но Дмитрий не был уверен. Он хотел совета отца Сергея, но старого монаха тут не было. Так что великий князь с неохотой повернулся к слуге. — Отправь за отцом Константином.

— Светловолосый князь не дурак, — сказал Медведь. — Но он юн. Он послал гонца за тобой. Когда пойдешь к нему, убеди его дать тебе провести службу в соборе. Созови людей, помолитесь о дожде или спасении. О чем еще люди просят богов? Но созови их вместе.

Константин был один в скриптории Архангельского монастыря, был в легкой робе, пот проступил на его лбу и верхней губе.

— Я рисую, — сказал он, крутя краску под светом. Его краски лежали перед ним как драгоценные камни — некоторые и делались из таких камней. В Лесной Земле он делал краски из коры, ягод и листьев. Теперь бояре в тревоге усыпали его лазуритом для синего и яшмой для красного. Они платили лучшим мастерам Москвы, чтобы те сделали рамки для его икон из серебра с жемчугом.

На улицах шептались о третьем появлении мертвых, он всю ночь прогонял одного, другого, а потом и третьего.

— Это выглядело не так просто, — сказал ему потом Медведь, когда Константин проснулся с криком от кошмара с мертвыми лицами. — Думаешь, если одолеть одного ребенка упыря, можно завоевать всю Москву, крестьян и бояр? Пей вино, божий человек, и не бойся тьмы. Разве я не сделал все, что обещал?

— Сделал, — жалобно сказал Константин, дрожа от холодного пота. Он стал епископом. Получил роскошь, соответствующую статусу. Люди Москвы поклонялись ему с диким пылом. Но это не помогало ему ночью, когда ему снились мертвые руки.

Теперь в скриптории Константин отвернулся от деревянной панели и увидел черта за ним. Его дыхание покинуло его. Он не мог привыкнуть к присутствию демона. Зверь знал его мысли, будил от кошмаров, шептал советы на ухо. Константин не освободится от него.

«Может, я и не хочу», — думал Константин в моменты прояснений в голове. Когда он смотрел на черта, его один глаз уверенно глядел в ответ.

Зверь видел его.

Константин ждал голоса Бога так долго, но он молчал.

Этот черт не переставал говорить.

Ничто не убирало кошмары Константина. Он пытался пить медовуху, чтобы крепче спалось, но от этого только болела голова. Константин в отчаянии попросил у монахов кисти и деревянные панели, масло, воду и краски, стал писать иконы. Когда он рисовал, его душа была только в глазах и руке, разум утихал.

— Я вижу, что ты рисуешь, — едко сказал Медведь. — В монастыре, один. Зачем? Ты же хотел земные радости, божий человек.

Константин провел рукой по рисунку на панели.

— У меня есть радости. А это? Разве не красиво? — его голос был полон иронии, икона была написана человеком без веры.

Медведь заглянул поверх плеча Константина.

— Странный рисунок, — сказал он, протянул толстый палец к картине.

Там был Святой Петр. Он был с темной бородой, диким глазами, ладони и ступни кровоточили, он слепо смотрел на небо, где ждали ангелы. Но глаза ангелов были плоскими, как мечи в их руках. На небесах его будто приветствовала армия у ворот. Петр не был спокоен. Его глаза видели, ладони взмахивали с эмоциями. Он был живым, каким дар Константина и голод, который священник не мог убрать из своей души, мог его сделать.

— Очень красиво, — сказал Медведь, обводя линии, не касаясь. Он был почти потрясен. — Как ты делаешь картину такой… живой? У тебя нет магии.

— Не знаю, — сказал Константин. — Мои руки двигаются сами. Что ты знаешь о красоте, чудище?

— Больше тебя, — сказал Медведь. — Я прожил и увидел куда больше. Я могу оживить мертвое, хоть это лишь насмешка над жизнью. Это… нечто другое.

В том глазе было удивление? Константин не был уверен.

Медведь повернулся к деревянной панели на стене.

— Ты все еще должен провести службу в соборе. Забыл об уговоре?

Константин отбросил кисть.

— А если нет? Бросишь меня? Заберешь мою душу? Будешь пытать?

— Нет, — Медведь легонько коснулся его руки. — Я пропаду, брошусь в огненную яму и оставлю тебя одного.

Константин замер. Один? Наедине с мыслями? Порой этот черт казался единственно настоящим в этом кошмарном жарком мире.

— Не оставляй меня, — сказал Константин хриплым шепотом.

Толстые пальцы гладили его лицо удивительно нежно. Большие голубые глаза смотрели в серый глаз, на лицо в шрамах. Медведь выдохнул ответ в ухо Константину:

— Я был один сотню жизней людей, скованный на поляне под неменяющимся небом. Ты можешь творить жизнь руками, я такого не видел. Зачем мне покидать тебя?

Константин не знал, радоваться или бояться.

— Но, — прошептал Медведь, — собор.

Дмитрий не был согласен.

— Службу для всей Москвы? — спросил он. — Отец, подумай. Люди падают от жары, их могут затоптать. Чувства уже на пределе без общего созыва молиться, потеть и целовать иконы, хоть это и обрадует Бога, — последнее он добавил после мига паузы.

Медведь наблюдал скрытно и сказал с довольным видом:

— Люблю логичных людей. Они всегда пытаются объяснить невозможное, но не могут. А потом они ошибаются. Давай, монах. Ослепи его словами.

Константин не подал виду, что услышал, лишь поджал губы. Но сказал вслух недовольным тоном:

— Это воля Божья, Дмитрий Иванович. Если есть шанс снять проклятие с Москвы, нужно его использовать. Мертвые заразили Москву страхом, а если меня поздно позвали? А если появится что — то хуже упырей, и мои молитвы его не остановят? Нет, лучше всему городу помолиться вместе, может, это покончит с проклятием.

Дмитрий еще хмурился, но согласился.

Для Константина мир стал менее реальным, когда он надел новую бело — красную робу с высоким воротником. Он напрягся, пот стекал ручьями по спине, когда он прижал ладонь к двери собора.

Медведь сказал:

— Я хочу войти.

— Так входи, — сказал Константин отвлеченно.

Черт издал нетерпеливый звук и сжал ладонь Константина.

— Ты должен провести меня с собой.

Константин сжал кулак в руке демона.

— Почему ты не можешь войти сам?

— Я — черт, — сказал Медведь. — Но я и твой союзник, божий человек.

Константин провел Медведя в собор с собой, с горечью посмотрел на иконы.

«Видите, что я делаю, когда вы не говорите со мной?» — Медведь с любопытством огляделся. Посмотрел на позолоту, на рамы икон в камнях, на сине — красный потолок.

На людей.

Собор был полон людей, все толкались, покачивались, от них воняло потом. Они собрались перед иконостасом, плакали и молились, на них смотрели святые и черт с одним глазом.

Медведь вышел с духовенством, когда двери открылись. Глядя на толпу, он сказал:

— Неплохо. Давай, божий человек. Покажи свою силу.

Константин начал службу и не знал, для кого это делал: для следящей толпы или слушающего демона. Но он направил всю боль изорванной души туда, пока собор не зарыдал.

Константин ушел в свою келью в монастыре, которую оставил, несмотря на хороший дом. Он лег без слов на пропитанную потом простыню. Его глаза были закрыты, и Медведь не говорил, но был там. Константин ощущал его удушающее присутствие.

Наконец, священник выпалил, не открывая глаза:

— Почему ты молчишь? Я сделал, как ты просил.

Медведь сказал, почти рыча:

— Ты рисовал то, что не скажешь. Стыд, печаль и скучный отдых. Это все на лице твоего Святого Петра, и сегодня ты пел то, что не можешь произнести. Я ощущал это. А если кто — то поймет? Пытаешься нарушить обещание?

Константин покачал головой, глаза были еще закрыты.

— Они услышат то, что хотят слышать, увидят то, что хотят видеть, — сказал он. — Они без понимания сделают то, что я чувствую, своим.

— Тогда, — сказал Медведь, — люди — дураки, — он оставил это. — В любом случае, сцены в соборе должно хватить, — теперь он звучал удовлетворенно.

— Хватить для чего? — сказал Константин. Солнце пропало, зеленые сумерки немного ослабили жару. Он лежал, дышал, пытался отыскать прохладу.

— Хватит мертвых, — сказал Медведь безжалостно. — Они все поцеловали одну икону. Мертвые мне пригодятся. Завтра ты пойдешь к великому князю. Укрепишь свое место. Тот монах с ведьмой — брат Александр — вернется. Ты должен сделать так, чтобы его место возле великого князя уже не ждало его.

Константин поднял голову.

— Монах и великий князь дружили с детства.

— Да, — сказал Медведь. — Но монах соврал Дмитрию, и не раз. Какие бы клятвы он ни давал, этого не хватит, чтобы вернуть доверие принца. Или это сложнее, чем заставить толпу убить девчонку?

— Она это заслужила, — пробормотал Константин, накрывая глаза рукой. Тьма за веками снова показала ему зеленые глаза, и он открыл свои глаза.

— Забудь ее, — сказал Медведь. — Забудь ведьму. Ты сведешь себя с ума похотью, гордостью и сожалением.

Это было близко. Константин сел и сказал:

— Ты не можешь читать мои мысли.

— Нет, — парировал Медведь. — Но я вижу твое лицо, этого хватает.

Константин лег на грубые покрывала. Он тихо сказал:

— Я думал, что буду удовлетворен.

— Это не в твоей природе, — сказал Медведь.

— Княгини Серпуховой не было в соборе, — сказал Константин. — Как и ее слуг.

— Наверное, из — за ее ребенка, — сказал Медведь.

— Марья? А что она?

— Черти предупредили ее, — сказал Медведь. — Думал, ты убил всех ведьм в Москве, когда сжег одну? Но не бойся. В Москве не будет ведьм еще до первого снега.

— Нет? — выдохнул Константин. — Как?

— Потому что ты созвал всю Москву в собор, — с довольным видом сказал Медведь. — Мне нужна была армия.

— Им нельзя идти! — кричала Марья матери. — Никому!

Дочь и мать были в тонких платьях, пот был на их лицах. Одинаковые темные глаза блестели от усталости. В тереме тем летом женщины жили в сумерках. Не было костров, ламп или свечей. Жар был бы невыносимым. Они открывали окна ночью, но запирали днем, чтобы сохранить прохладу. Женщины жили в серой тьме, и это сказывалось на них. Марья была бледной под потом, худой и вялой.

Ольга мягко сказала дочери:

— Если люди хотят молиться в соборе, я не могу помешать им.

— Должна, — тревожно сказала Марья. — Должна. Человечек в печи сказал. Он сказал, что люди заболеют.

Ольга смотрела на дочь, хмурясь. Марья была сама не своя с этой жарой. Обычно Ольга увозила семью из города в имение в Серпухове, где они могли хоть надеяться на тихий и прохладный воздух, но в этом году говорили о пожарах на юге, и за дверью все ощущали дым, вдыхали его. Теперь за стенами была чума, и все было решено. Она оставила семью тут, но…

— Прошу, — сказала Марья. — Все должны остаться тут. Врата нужно закрыть.

Ольга все еще хмурилась.

— Я не могу держать их закрытыми вечно.

— И не нужно, — сказала Марья, и Ольга заметила с тревогой прямоту взгляда дочери. Она росла слишком быстро. Что — то в пожаре и последствиях изменило ее. Она видела то, чего не видела ее мать. — Только до возвращения Васи.

— Маша… — мягко начала Ольга.

— Она вернется, — сказала ее дочь. Она не упрямо кричала, не рыдала или молила, чтобы мама поняла ее. Она просто сказала. — Я знаю это.

— Вася не посмеет, — сказала Варвара, придя с мокрой тканью, кувшином медовухи из прохладного погреба. — Даже если она еще жива, она знает, как это опасно для всех нас, — она дала ткань Ольге, и та протерла виски.

— Это когда — то останавливало Васю? — спросила Ольга, взяв у Варвары кружку. Женщины с тревогой переглянулись. — Я не пущу слуг в собор, Маша, — сказала Ольга, — хоть они не отблагодарят меня за это. И, если ты… услышишь, что Вася пришла, скажешь мне?

— Конечно, — сказала Марья. — Нам понадобится ужин для нее.

Варвара сказала Ольге:

— Вряд ли она вернется. Она ушла слишком далеко.

Голова Васи была полной зимних полуночей, она дрожала от желания увидеть свет. Она не знала, выйдут ли они вообще. Они неслись без перерыва по оврагам и полянам, покрытым льдом, полным тьмы, словно дня никогда не было. Морозко за ее спиной не успокаивал: он был частью долгой одинокой ночи, не тронутый холодом.

Вася пыталась думать о Саше, о Москве и свете дня, о своей жизни, ждущей ее за тьмой. Но вся ее жизнь была в беспорядке, и становилось все сложнее сосредоточиться, пока они ехали в ледяной ночи.

— Не спи, — сказал Морозко ей на ухо. Ее голова покачивалась на его плече, она вздрогнула в панике, и белая лошадь тряхнула ухом. — Если я поведу нас, мы попадем на мои земли зимой, — продолжил он. — Если хочешь в Москву летом, не спи, — они пересекали поляну подснежников, звезды сияли сверху, цветы нежно пахли у ее ног.

Вася поспешила выпрямить спину, сосредоточиться. Тьма смеялась над ней. Как можно было отделить зимнего короля от зимы? Тщетно даже пробовать. Ее голова кружилась.

— Вася, — нежнее сказал он. — Идем в мои земли. Зима довольно скоро придет в Москву. Иначе…

— Я еще не сплю, — яростно сказала она. — Ты освободил Медведя, ты должен помочь мне сковать его.

— С радостью. Зимой, — сказал он. — Это немного Вася. Все два времени года.

— Пустяк для тебя, но много для меня и моих, — сказала она.

Он не спорил.

Она думала о забвении, о странном искажении реальности, что позволяло разводить огонь из ничего или отводить взгляды Москвы от нее. Зимний король не мог идти по миру летом. Невозможно.

Она сжала кулаки.

«Нет, — подумала она. — Нет».

— Немного дальше, — сказала она, и белая лошадь бежала без слов.

Внимание Васи трепетало, как огонь на сильном ветру, усталость терзала ее, и его рука на ее талии была единственным, что не давало ей упасть. Но тут холод стал ослабевать. Под снегом появилась грязь. Они оказались в мире шуршащих листьев. Копыта белой лошади оставляли иней на листьях, когда касались их, Вася все еще держалась.

И они с Морозко и двумя лошадьми вышли в другую ночь, и она увидела костер у реки.

Вес летней жары ударил по ее телу, как рукой, и зима пропала за ними.

Морозко прижался, невесомый, к ее спине. Вася встревожилась, увидев, как его рука становится прозрачнее, как лед, что таял от тепла.

Вася отчасти обернулась и поймала его за руки.

— Посмотри на меня, — рявкнула она. — Посмотри на меня.

Он посмотрел на нее бесцветными глазами, лицо было белым, бел глубины, как свет, что ослабевал в снежную бурю.

— Ты обещал не оставлять меня, — сказала Вася. — Ты говорил, что я не одна. Хочешь так легко отказаться от своих слов, зимний король? — она сдавила его ладони.

Он выпрямился. Он был еще тут, хоть и слабый.

— Я здесь, — сказал он, лед в его дыхании пошевелил листья летнего дерева. В его голосе появилась нотка горького юмора. — Более — менее, — но он дрожал.

«Вы вернулись в свою полночь, — сообщила Пожара, не замечая проблем. — Я ухожу. Мой долг оплачен».

Вася осторожно отпустила руки Морозко. Он не пропал, и она съехала с белой лошади.

— Спасибо, — сказала Вася золотой кобылице. — Я не могу все выразить словами.

Пожара тряхнула ухом, повернулась и убежала без слов.

Вася проводила ее взглядом, подавленная, стараясь не думать о Соловье. Костер у реки ярко сиял в темноте.

— Путешествия в полночи — это хорошо, — пробормотала Вася. — Но приходится сталкиваться с людьми во тьме. Кто это может быть?

— Понятия не имею, — кратко сказал Морозко, — я не вижу, — он сказал это сухо, но выглядел пораженно. Зимой его ощущения тянулись далеко.

Они подобрались ближе и остановились почти у света огня. Серая лошадь стояла без поводьев на другой стороне огня. Она с тревогой подняла голову и слушала ночь.

Вася знала ее.

— Туман, — выдохнула она, а потом увидела трех человек возле лошади. Три хороших коня и вьючная лошадь. Один из мужчин был темным комком в плаще. Но остальные сидели у огня и говорили, несмотря на позднее время. Один был ее братом, его лицо похудело за дни пути, обгорело на солнце. В его волосах были нити седины. Другим был самый святой человек на Руси. Сергей Радонежский.

Саша поднял голову, увидел тревогу лошадей.

— Что — то в лесу, — сказал он.

Вася не знала, как монах — и даже ее брат — отреагируют на нее, пропитанную магией и тьмой, держащую за руку демона холода. Но она взяла себя в руки и прошла вперед. Саша повернулся, а Сергей встал, бодрый, несмотря на годы. Третий проснулся, моргая. Вася узнала его — Родиона Ослябя, брата из Троицкой лавры.

Три монаха, грязных от дней в пути, ночевали на поляне летней ночью. Обычные. С ними зимние полуночи за ее спиной ощущались как сон.

Но нет. Она соединила два мира.

Она не знала, что произойдет.

Сначала брат Александр увидел тонкую фигуру и лицо в синяках. Он выругался мысленно, убрал меч в ножны, помолился и побежал к сестре.

Она была такой худой. Черты ее лица были острыми, как меч, огонь выделял кости. Но она обняла его с силой, и, когда он посмотрел на нее, он увидел мокрые ресницы.

Может, и он плакал.

— Марья говорила, что ты была жива. Я… Вася, прости. Прости меня. Я хотел искать тебя. Я… Варвара сказала, что ты вне досягаемости, что ты…

Она прервала поток слов.

— Нечего прощать.

— Огонь.

Она помрачнела.

— Это в прошлом, брат. Оба пожара.

— Где ты была? Что с твоим лицом?

Она коснулась шрама на скуле.

— Это с той ночи, когда на меня напала в Москве толпа.

Саша прикусил губу. Отец Сергей вмешался резким голосом:

— В лесу белая лошадь. И… тень.

Саша повернулся, его ладонь потянулась к рукояти. Во тьме, едва тронутой костром, стояла лошадь, белая, как луна зимней ночью.

— Твоя? — сказал Саша сестре, а потом посмотрел снова. Тень рядом с лошадью наблюдала за ними.

Он коснулся рукояти меня.

— Нет, — сказала его сестра. — Не нужно, Саша.

Тень, как понял Саша, была мужчиной. Его глаза были бесцветными, как вода, точками света. Не человек. Чудовище.

Он вытащил меч.

— Кто ты?

Морозко не ответил, но Вася ощущала в нем гнев. Он и монах были естественными врагами.

Поймав взгляд брата, она увидела с неприятным чувством, что ярость Саши была не простым презрением монаха к черту.

— Вася, ты знаешь это… существо?

Вася открыла рот, но Морозко вышел на свет и заговорил первым:

— Я отметил ее с ее детства, — холодно сказал он. — Взял ее в свой дом, привязал к себе древней магией и отправил в Москву.

Вася хмуро смотрела на Морозку. Презрение было не только у ее брата.

«И он решил начать разговор с Сашей именно этим».

— Вася, — сказал Саша. — Что бы он ни делал с тобой…

Вася прервала его:

— Это не важно. Я проехала по Руси, одетая как юноша. Я прошла одна в темноте и выжила. Поздно отчитывать. Теперь…

— Я твой брат, — сказал Саша. Это меня касается. Всех мужчин в семье касается, что это…

— Ты оставил нас, когда я была ребенком! — перебила она. — Ты отдался религии и великому князю. Моя жизнь и моя судьба вне твоего суждения.

Родион вмешался, хмурясь.

— Мы — люди Господа, — сказал он. — Это черт. Разве ничего не нужно сказать?

— Думаю, — сказал Сергей, — нужно поговорить, — он не кричал, но все повернулись к нему. — Дочь моя, — спокойно сказал Сергей, — мы выслушаем твою историю с начала.

Они сели вокруг костра. Родион и Саша не убрали мечи. Морозко не садился, а беспокойно расхаживал, словно не знал, кто ему не нравился больше: монахи, их костре или жаркая летняя тьма.

Вася рассказала все, что могла. Она охрипла к концу. Морозко молчал. Ей показалось, что все его внимание уходит на то, чтобы не пропасть. Ее прикосновение или кровь помогли бы, но ее брат хмуро следил за демоном холода, и она решила, что лучше не провоцировать его. Она обвила колени руками.

Когда ее голос утих, Сергей сказал:

— Ты рассказала нам не все.

— Да, — сказала Вася. — Не все опишешь словами. Но я говорила правду.

Сергей молчал. Саша все еще теребил рукоять меча. Огонь угасал, Морозко казался реальнее в слабом красном сиянии, чем в ярком свете костра. Саша и Родион враждебно смотрели на него. Васе показалось, что она глупо надеялась, что эти две силы не объединить общим делом. Пытаясь звучать убедительно, она сказала:

— Зло на свободе в Москве. Нам нужно выступить против него вместе, или мы падем.

Монахи молчали.

Сергей медленно сказал:

— Если в Москве зло, то что нужно делать, дочь моя?

Вася ощутила искру надежды. Родион издал возмущенный звук, но Сергей поднял руку, утихомирил его.

— Медведя не убить, — сказала Вася. — Но его можно сковать, — она рассказала о золотой уздечке.

— Мы нашли ее, — сказал вдруг Саша. — В развалинах сгоревшей конюшни в ночь… ночь…

— Да, — сказала быстро Вася. — В ту ночь. Где она теперь?

— В сокровищнице Дмитрия, если он не переплавил ее на золото, — сказал Саша.

— Если вы с Сергеем скажете, зачем она, он ее отдаст?

Саша открыл рот, чтобы сказать «да». А потом нахмурился.

— Не знаю. Я… Дмитрий уже не так мне доверяет. Но верит отцу Сергею.

Вася знала, что ему было больно от этого. И она знала, почему Дмитрий не доверял ее брату.

— Прости, — сказала она.

Он тряхнул головой, но молчал.

— Нельзя больше доверять вере великого князя, — вмешался впервые Морозко. — Медведь прекрасно устраивает беспорядок, используя страх и недоверие. Он поймет, что вы идете, и подготовится. Пока он не связан, никому нельзя доверять, даже себе, ведь он сводит людей с ума.

Монахи переглянулись.

— Можно ли украсть уздечку? — спросила Вася.

Все монахи опустили взгляды и молчали. Она хотела в отчаянии рвать волосы.

Они долго составляли планы. Когда они закончили, Вася хотела спать. Но не только для сна, а потому что ей нужно было уснуть в своей полуночи, чтобы появился свет. Все это время, пока они говорили, она была в Полуночи. Они все были окутаны тьмой с ней. Она не знала, задавался ли Саша вопросом, что задерживало рассвет.

Когда ей хватило, Вася сказала:

— Мы сможем продолжить утром, — она встала и ушла от костра. Она нашла место, где насыпалось много старой хвои, и укуталась в плащ.

Морозко поклонился монахам. Слабая насмешка в этом вызвала злой румянец у Саши.

— До утра, — сказал зимний король.

— Куда ты? — осведомился Саша.

Морозко просто сказал:

— Вниз по реке. Я еще не видел рассвет на движущейся воде.

И он пропал в ночи.

Саша хотел корчиться от смятения и страха. Он хотел ударить по тому созданию из тени, хотел избавить разум от мысли, что он шептал во тьме его юной сестре. Он смотрел туда, где пропал демон, пока Родион глядел на него с тревогой, а Сергей — с пониманием.

— Присядь, сын мой, — сказал Сергей. — Не время для гнева.

— И мы будем иметь дело с чертом? Это грех, Господь разозлится…

Сергей недовольно сказал:

— Не людям решать, чего желает Бог. Зло лежит там, где люди ставят себя высоко, говоря, что знают, чего хочет Бог, ведь он хочет того же, что и они. Может, ты ненавидишь того, кого она зовет зимним королем, из — за того, как он смотрит на твою сестру. Но он не навредил ей. Она говорит, он спас ей жизнь. Ты не смог и этого.

Это было строго, и Саша вздрогнул.

— Нет, — тихо сказал он. — Не смог. Но, может, он обрек ее.

— Я не знаю, — сказал Сергей. — Мы не знаем. Но наше дело — люди, что беспомощны и напуганы. Потому мы идем в Москву.

Саша долго молчал. А потом утомленно бросил полено в костер и сказал:

— Он мне не нравится.

— Боюсь, — сказал Сергей, — ему до этого нет дела.

Вася проснулась в свете дня. Она вскочила на ноги и подставила лицо солнцу. Она все — таки покинула Полночь, и она надеялась, что больше не увидит тьму.

На миг она радовалась теплу. Потом стал собираться жар. Пот стекал между ее грудей и по спине. Она все еще была в шерстяном платье из домика у озера, и теперь она хотела быть в тонкой одежде.

Босые ноги ощущали прохладу росы на земле. Морозко был в паре шагов от нее, ухаживал за белой лошадью. Она не знала, был ли он рядом той ночью, или он бродил, касаясь летней земли своим инеем. Монахи еще спали, но не крепко, ведь было светло.

Мех и расшитый шелк Морозко пропали, словно он не смог удержать проявление силы в резком свете дня. Он был будто крестьянином, босым, но оставлял за собой следы с инеем, а края рубахи были в холодной воде. От него исходило немного прохлады даже душным утром. Вася вдохнула это, успокаиваясь, и сказала:

— Вот и жара.

Морозко был мрачен.

— Это работа Медведя.

— Зимой я часто мечтала о таких утрах, — сказала честно Вася. — Чтобы все было теплым, — она прошла к белой лошади и погладила ее шею. — А летом я вспоминаю, как душно в такие дни. Тебе жарко?

— Нет, — кратко сказал он. — Но жара пытается уничтожить меня.

Она виновато опустила ладонь на его, гладящую бок лошади. Связь между ними ожила, и его силуэт стал четче. Он сжал ее ладонь. Вася поежилась, и он улыбнулся. Но его глаза были далекими. Ему не нравилось напоминание о его слабости.

Она опустила руку.

— Думаешь, Медведь знает, что ты тут?

— Нет, — сказал Морозко. — И я хочу, чтобы так и осталось. Лучше два дня провести в дороге и попасть в Москву ясным утром.

— Из — за упырей? — сказала Вася. — Его слуг?

— Они ходят только в ночи, — сказал он. Его бесцветные глаза были опасными. Вася прикусила губу.

«Старая война». Дед Гриб так это называл. Она стала третьей силой, как говорили черти? Или приняла сторону зимнего короля? Стена лет между ними вдруг показалась непреодолимой, как до этого в купальне.

Но она заставила себя холодно сказать:

— Думаю, к концу дня даже мой брат будет готов продать душу за холодную воду. Прошу, не дразни его.

— Я злился, — сказал он.

— Мы не долго будем путешествовать с ними, — сказала она.

— Нет, — ответил он. — Я буду терпеть лето, сколько смогу, но, Вася, я не смогу терпеть вечно.

Они ничего не ели из — за жары. Все были румяными и потными еще до отправления. Они пошли по узкой тропе, что вилась вдоль Москвы — реки, приближаясь к городу с востока. Желудок Васи сжимался от нервов. Теперь она не хотела возвращаться в Москву. Она ужасно боялась. Она брела в пыли, пыталась вспомнить, что умеет колдовать, что она не одна. Но было сложно верить в ярком свете дня.

Морозко отпустил белую лошадь пастись у реки и не попадаться людям на глаза. Он сам оставался в стороне, был ветерком, шуршащим листьями.

Солнце поднималось выше и выше над миром. Серые тени лежали прутьями на тропе. Слева текла река. Справа было большое поле пшеницы, красно — золотое, как шерстка Пожары. Оно шипело, когда горячий ветер трепал колосья. Солнце било молотом между глаз. Тропа была в пыли.

Они шли дальше, все миновали пшеницу. Оно казалось бесконечным. Казалось… Вдруг Вася застыла, прикрывая глаза рукой, и сказала:

— Это поле велико?

Мужчины остановились с ней, переглянулись. Никто не мог сказать. Жаркий день казался бесконечным. Морозко не было видно. Вася разглядывала поле пшеницы. Вихрь пыли кружился среди красно — золотых колосьев. Небо потускнело от желтой дымки. Солнце оставалось сверху… Как давно оно там было.

Они остановились, и Вася увидела, что монахи раскраснелись и дышали быстро. Быстрее, чем раньше? Слишком близко? Было так жарко.

— Что такое? — Саша вытирал пот с лица.

Вася указала на вихрь.

— Думаю…

Вдруг с приглушенным воплем Сергей обмяк на шее лошади и накренился. Саша поймал его, лошадь Сергея не двигалась, лишь растерянно склонила ухо. Сергей был алым, перестал потеть.

Вася за монахами заметила женщину со светлой кожей и выгоревшими белыми волосами. Она сжимала ножницы в руке цвета кости.

Не женщина. Вася прыгнула, не думая, поймала нечисть за запястье и отодвинула руку.

— Я встречала Полуночницу, — сказала ей Вася, не отпуская, — но не ее сестру Полудницу, чье прикосновение ударяет людей жаром.

Саша сидел на коленях в пыли, держал Сергея и выглядел потрясенно. Родион побежал за водой. Вася не была уверена, что он найдет ее. Пшеничное поле в полдень было царством Полудня, и они вошли в него.

— Пусти! — зашипела Полудница.

Вася не ослабила хватку.

— Отпусти нас, — сказала она. — Мы не хотим тебе зла.

— Зла? — белые волосы нечисти шуршали, как солома, на ветру. — Их колокола погубят нас. Этого уже хватает, не думаешь?

— Они просто хотят жить, — сказала Вася. — Как и все мы.

— Если они могут жить, убивая, — рявкнула Полудница. — Пусть лучше умрут, — Родион вернулся бел воды, Саша встал на ноги, прижал ладонь к горячей рукояти меча, но не видел, с кем говорила Вася.

Вася сказала Полуднице:

— Их смерти — твои, люди и черти связаны, хорошо это или плохо. Но может быть хорошо. Мы можем разделить этот мир, — чтобы показать хорошие намерения, Вася протянула руку и порезала большой палец о ножницы. Она услышала, как монахи охнули, и поняла, что прикосновение ее крови позволило им увидеть нечисть.

Полудница пронзительно рассмеялась.

— Ты решила спасти нас, маленькое смертное дитя? Когда Медведь пообещал нам войну и победу?

— Медведь лжет, — сказала Вася.

И тут слабый голос Сергей зашептал за ней:

— Бойся и убегай, нечистый дух, зримый лишь через обман. Дух утра, дня, полуночи или ночи, я изгоняю тебя.

Полудница закричала от боли, бросила ножницы, отступала, таяла…

— Нет! — закричала Вася монахам. — Вы так не думаете. Они так не думают, — она поймала Полудницу за запястье, не дав ей пропасть. — Я тебя вижу, — сказала ей Вася тихим голосом. — Живи.

Полудница встала, раненая, испуганная, удивленная. А потом пропала в вихре.

Морозко вышел на солнце.

— Няня не предупреждала про пшеничные поля летом? — спросил он.

— Отец! — закричал Саша. Вася повернулась к монахам. Сергей дышал быстро, пульс дрожал на горле. Морозко мешкал, но, бормоча, опустился на колени в пыли, коснулся длинными пальцами шеи монаха. Он выдохнул, сжимая другой кулак. — Что ты делаешь? — осведомился Саша.

— Жди, — сказала Вася.

Поднялся ветер. Сначала вяло, потом быстрее, пригибал пшеницу. Ветер был холодным: ветер зимы, пах соснами, был невозможным в жаре и пыли.

Морозко стиснул зубы, стал прозрачнее, пока ветер крепчал. Он мог пропасть, напоминал снежинку летом. Вася поймала его за плечи.

— Еще нет, — сказала она ему на ухо.

Он взглянул на нее и держался.

Воздух остыл. Дыхание и пульс Сергея замедлялись. Саша и Родион тоже выглядели лучше. Вася глотала холодный воздух. Но силуэт Морозко трепетал, несмотря на ее хватку.

Саша неожиданно спросил:

— Что я могу сделать? — надежда разбила сдержанность на его лице.

Она удивленно взглянула на него и сказала:

— Видь его. И помни, — Морозко поджал губы, но промолчал.

Сергей глубоко вдохнул. Воздух был прохладным и высушил пот под одеждой Васи. Ветер угасал. Солнце двигалось, жар все еще был сильным, но не убивал. Морозко опустил руку, склонился, серый, как весенний снег. Вася держала руки на его плечах. Холодная вода текла по ее пальцам и его плечам.

Все затихло.

— Вряд ли мы продвинемся дальше, — сказала Вася, глядя на демона холода и мокрых от пота монахов. — Не стоит делать работу Медведя за него, погибая по пути.

Они не спорили.

Они нашли небольшую впадину у реки, прохладной, с травой. Река текла у их ног, быстро неслась к Москве, где соединялись Москва — река и Неглинная. Они видели сам город вдали, окутанный дымкой. Неподалеку река была полна лодок.

Было слишком жарко, чтобы есть. Вася взяла немного хлеба у брата, высыпала крошки в воду. Она вроде бы уловила выпученные глаза, рябь вне потока, но только это.

Саша следил за ней и резко сказал:

— Мама… тоже порой бросала хлеб в воду. Говорила, это для речного короля, — он сжал губы. Но для Васи это звучало как понимание, как извинение. Она робко улыбнулась ему.

— Нечисть хотела убить нас, — сказал хрипло Сергей.

— Она боялась, — сказала Вася. — Все они боятся. Они не хотят пропасть. Думаю, Медведь заставляет их бояться больше, чтобы они срывались. Это была не ее вина. Отец, изгнание только сильнее загонит их на сторону Медведя.

— Может быть, — сказал Сергей. — Но я не хотел умирать в пшеничном поле.

— Не умерли бы, — сказала Вася. — Потому что зимний король спас вам жизнь.

Никто ничего не говорил.

Она оставила их в тени и пошла вниз по ручью, ушла так, чтобы они не слышали. Она опустилась среди высокой травы, сунула ноги в воду и сказала:

— Ты в порядке?

Тишина. А потом его голос зазвучал в летней тиши:

— Бывало и лучше.

Он ступал беззвучно по траве, опустился на землю рядом с ней. Было сложнее смотреть на него теперь, взгляд ускользал, задержаться было невозможно. Вася прищурилась и смотрела, пока чувство не прошло. Он сидел, притянув к груди колени, глядя на сверкающую воду. Он кисло сказал:

— Почему моему брату бояться моей свободы? Я теперь слабее призрака.

— Теперь он знает?

— Да, — сказал Морозко. — Как иначе? Вызвать зимний ветер… Четче знака о своем присутствии не придумаешь, я будто в лицо ему закричал. Если мы хотим попасть в Москву, лучше сделать это сегодня, хоть и рискнуть на закате. Я надеялся избегать ночи и упырей, но если он отправит слуг убить тебя, лучше заполучить сперва уздечку.

Васе поежилась под солнцем. А потом сказала ему:

— Есть причина, по которой черти, как Полудница, на стороне Медведя.

— Многие, но не все, — ответил Морозко. — Черти не хотят пропасть, но мы знаем, что воевать с людьми глупо. Наши судьбы связаны.

Она молчала.

— Вася, как близко мой брат подобрался к тому, чтобы убедить тебя быть с ним?

— Он не был близко, — сказала она. Морозко вскинул бровь. Она добавила тише. — Я думала об этом. Он спросил, как я могу быть верна Руси. Толпа в Москве убила моего коня.

— Ты освободила Пожару, которая подожгла Москву, — сказал Морозко, глядя на воду. — Из — за тебя умер младенец твоей сестры, хоть она была готова умереть при родах. Может, ты заплатила за свою глупость.

Его тон ранил, слова пронзали внезапностью. Она испуганно сказала:

— Я не хотела…

— Ты пришла в город как птица в клетке из камыша, билась о прутья, ломая их. Ты думала, чем все закончится?

— Куда мне было идти? — рявкнула она. — Домой, чтобы меня сожгли как ведьму? Послушаться тебя, носить твой амулет, выйти замуж, родить детей и сидеть порой у окна, с теплом вспоминая дни с зимним королем? Мне стоило…

— Стоило думать, а потом делать, — он выдавил слова, словно ее последний вопрос жалил.

— Сказал демон холода, подвергший царство опасности, чтобы спасти меня?

Он молчал. Вася проглотила пылкие слова. Она не понимала, что лежало между ними. Она не была мудрой или красивой. В сказках не было о желании и раскаянии, о больших жестах и ужасных ошибках.

— Чертям поклонялись бы, — Вася сдерживалась. — Если бы Медведь получил свое.

— Ему поклонялись бы, — сказал Морозко. — Вряд ли ему есть дело до чертей, пока они служат его цели, — он сделал паузу. — Или что будет с людьми, погибшими от его планов.

— Если бы я хотела встать на сторону Медведя, не пошла бы искать тебя, — сказала Вася. — Но да, порой мне не хочется возвращаться и спасать тот город.

— Если все свои дни ты будешь нести бремя причиненного зла, ты лишь ранишь себя.

Она хмуро смотрела на него, а он глядел на нее, прищурив глаза. Почему он злился? Почему злилась она? Вася знала о браках, что осторожно продумывались, знала о парнях в деревнях, что ухаживали за светловолосыми крестьянками в летних сумерках. Она слушала сказки раньше, чем научилась говорить. Никто не готовил ее к этому. Она сжала кулаки, чтобы не касаться его.

Он отпрянул, а она глубоко вдохнула с дрожью и посмотрела на воду.

— Я посплю на солнце, — сказала она. — Пока отец Сергей не будет готов идти. Ты пропадешь, если я это сделаю?

— Нет, — сказал он, звуча так, словно возмущался. Но ей было жарко, она хотела спать и не могла переживать. Она сжалась на траве возле него. Последним она ощутила его легкие прохладные пальцы в своих волосах, словно он извинялся. И вдруг она крепко уснула.

Саша нашел их чуть позже. Демон холода сидел напряженно, настороженно. Летний свет словно проходил сквозь него. Он поднял голову, когда Саша подошел, и Саша поразился не скрытому взгляду на его лице. Но миг прошел. Вася пошевелилась.

— Дай ей поспать, зимний король, — сказал Саша.

Морозко промолчал, но ладонь пригладила спутанные черные волосы Васи.

Глядя на них, Саша сказал:

— Зачем ты спас жизнь отца Сергея?

Морозко ответил:

— Я не благородный, если ты так думаешь. Медведя нужно сковать, и мы не можем сделать это одни.

Саша молчал, обдумывая это. А потом резко сказал:

— Ты — не Божье творение.

— Верно, — его свободная ладонь была неестественно неподвижной.

— Но ты спас жизнь моей сестры. Почему?

Взгляд демона был прямым.

— Сначала для своих планов. А позже — потому что не мог выдержать ее гибели.

— Почему ты теперь с ней? Демону холода летом непросто.

— Она попросила меня. Что за вопросы, Александр Пересвет?

Прозвище звучало и искренне, и с насмешкой. Саша подавил вспышку гнева.

— Потому что после Москвы, — сказал он, пытаясь сохранять голос ровным, — она пошла… в темное царство. Мне сказали, что я не мог последовать за ней туда.

— Ты не мог.

— А ты мог?

— Да.

Саша обдумывал это.

— Если она снова пойдет во тьму… клянешься, что не бросишь ее?

Если демон был удивлен, он не подал виду. С далеким взглядом он сказал:

— Я не брошу ее. Но однажды она пойдет туда, куда я не смогу последовать. Я бессмертен.

— Тогда… если она попросит… если есть мужчина, что может согреть ее, молиться за нее и дать ей детей… то отпусти ее. Не держи во тьме.

— Тебе нужно определиться, — сказал Морозко. — Поклясться не бросать ее или отдать живому мужчине? Что именно?

Его тон ранил. Саша потянулся к мечу, но не сжал его.

— Не знаю, — сказал он. — Я не защищал ее раньше. Я не знаю, смогу ли теперь.

Демон молчал.

Саша сказал:

— Монастырь сломал бы ее, — он с неохотой добавил. — Даже брак, каким бы добрым ни был мужчина, каким бы светлым ни был дом.

Морозко все еще молчал.

— Но я боюсь за ее душу, — сказал Саша, голос невольно стал выше. — Я боюсь за нее, одну во тьме, и я боюсь за нее рядом с тобой. Это грех. И ты — сказка, кошмар. У тебя даже души нет.

— Может, нет, — согласился зимний король, но тонкие пальцы все еще гладили волосы Васи.

Саша стиснул зубы. Он хотел требовать обещания, признания, только бы отложить осознание, что он не все мог изменить. Но он подавил слова. Он знал, что от них добра не будет. Она пережила мороз и огонь, нашла укрытие, хоть и ненадолго. Может, этого хватало в таком жестоком мире.

Он отошел.

— Я буду молиться за обоих, — сказал он сдавлено. — Мы скоро отправляемся.

Был ранний вечер, яркий и спокойный, серые тени удлинились и смягчились до сиреневых, пока они нашли на берегу Москвы — реки переправу.

Мужчина посмотрел на монахов. Вася держала голову опущенной. С обрезанными волосами, в грубой одежде и с тощим телом она напоминала юного конюха. Сначала было просто забыть, где она была, пока она уговаривала лошадей не шуметь в лодке. Но ее сердце билось все быстрее, пока они приближались к дальней стороне реки.

А в ее голове Москва — река была скована льдом, красная от света огня. Мужчины и женщины суетились, спеша собрать хворост на костер. Может, бревна до сих пор плавают там, где безразличная вода забрала бы ее прах.

Она едва успела добраться до борта, как ее стошнило в реку. Лодочник рассмеялся.

— Бедняга, никогда не был в лодке?

Отец Сергей добрыми руками придерживал голову, пока Васю тошнило.

— Смотри на берег, — сказал он, — видишь, какой он неподвижный? Выпей немного чистой воды. Так — то лучше.

К ее шее сзади прикоснулся лед, невидимые пальцы помогли ей прийти в себя.

«Ты не одна, — сказал он так, что слышала только она. — Помни».

Она села прямее с мрачным лицом и вытерла рот.

— Я в порядке, батюшка, — сказала она Сергею.

Лодка стукнулась о берег. Вася взяла поводья вьючного коня и вывела его на сушу. Веревка скользила в ее потных руках. Люди толкались, чтобы попасть в город до того, как врата закроют на ночь. Было несложно немного отстать за тремя монахами. Холодное присутствие Морозко незримо расхаживало рядом с ней. Он ждал.

Кто — нибудь узнает ее — ведьму, которую они думали, что сожгли? Люди были спереди и сзади, были всюду. Она боялась. В воздухе воняло пылью, гнилой рыбой и болезнью. Пот стекал по ее телу.

Она не поднимала головы, пыталась выглядеть незначительно, совладать с колотящимся сердцем. Вонь города вызывала воспоминания быстрее, чем она могла подавить их: огонь, ужас, руки, рвущие ее одежду. Она молилась, чтобы никто не задался вопросом, почему она была в теплой рубахе с жилетом в жару. Она еще никогда в жизни не ощущала себя такой уязвимой.

Трех монахов остановили у ворот. Стражи прижимали мешочки сушеных трав ко ртам и носам, пока рылись в телегах и задавали вопросы. Река отражала лучики света в их глаза.

— Назовите имя и дело, чужаки, — сказал капитан стражи.

— Я — не чужак. Я — брат Александр, — сказал Саша. — Я вернулся к Дмитрию Ивановичу, сопровождая святого отца Сергея Радонежского.

Капитан нахмурился.

— Великий князь приказал привести вас к нему по прибытию.

Вася прикусила губу. Саша спокойно сказал:

— Я вскоре прибуду к великому князю. Но святому отцу нужно сначала отправиться в монастырь, отдохнуть и помолиться с благодарностью на прибытие, — руки Васи скользили на поводьях лошади.

— Святой отец может идти, куда захочет, — сухо сказал капитан. — Но к великому князю вы пойдете, согласно приказа. Люди сопроводят вас. Великий совет послушался совета и не доверяет вам.

— Чьего совета? — осведомился Саша.

— Чудотворца, — сказал страж, в его сухом голосе появилось немного эмоций. — Это отец Константин Никонович.

Морозко говорил Сергею и Саше, что Медведь теперь знал, что они шли сюда, пока они двигались по берегу Москвы — реки в жаркий полдень.

«Вас могут задержать у ворот. Тогда…»

Вася едва дышала от паники в горле. Но она смогла шепнуть вьючному коню рядом с собой:

— Брыкайся!

И зверь принялся дико взмахивать копытами. В следующий миг обученный Туман Саши стал брыкаться передними копытами. Лошадь Родиона стала бить по воротам, и Сергей повысил голос, сильный, несмотря на его возраст, и сказал:

— Помолимся, брат… — а Туман ударил одного из стражей. Когда смятение достигло пика, Вася скользнула за врата, Морозко — за ней.

Забыть. Как в ту ночь на этой же реке. Забыть, что они могли ее видеть. Конечно, стражи вряд ли увидели бы ее и без магии, три монаха умело отвлекли внимание.

Она ждала в тени ворот. Ждала, пока Саша пройдет с Сергеем, чтобы незримо пройти за ними к дворцу великого князя, пройти с ними внутрь, а потом украсть уздечку.

— Дураком меня возомнил, брат? — спросил знакомый голос. Где — то в его легком тоне были сталкивающиеся армии, крики людей. Медведь стоял в тени ворот. Казалось, он вырос с их последней встречи, словно его питали страх и болезнь в Москве. — Город — мой, — сказал он. — Что ты собираешься делать, придя как дух в обществе монахов? Предашь меня новой религии? Чтобы меня изгнали? Я сильнее. В этот раз у тебя не будет приятной темницы забвения, зато будут цепи и долгая тьма. Но сначала я убью ее и сделаю своей служанкой на твоих глазах.

Морозко молчал. У него был нож изо льда, по которому стекала вода во время движений. Он без слов посмотрел ей в глаза.

Она побежала.

— Ведьма! — закричал Медведь, чтобы слышали все. — Там ведьма! — головы стали поворачиваться, и его голос резко оборвался. Морозко метнул нож в горло брата. Медведь отбил оружие, и они сцепились, как волки, незаметные в пыли.

Вася побежала, сердце колотилось в горле. Она старалась скрыться в тени зданий.

Она пыталась не думать о происходящем за ней. Саша и Сергей отправились отвлекать Дмитрия, Морозко сдерживал Медведя.

Остальное зависело от нее.

«Если до этого дойдет, я не смогу удерживать его долго, — сказал Морозко. — До заката, не дольше. А на закате будет не важно. У него будут мертвые, сила людских страхов, что проявляется во тьме. Его нужно сковать до заката, Вася».

И она бежала, пот заливал глаза. Взгляды чертей падали на нее, как камни, но она не оборачивалась. Люди ходили по делам толпами, тяжело дышали, потели, прижимали мешочки сушеных трав к лицам от болезни, почти не замечая тощего парнишку. Мертвец лежал в углу меж двух зданий, мухи летали над его открытыми глазами. Вася подавила рвоту и побежала дальше. С каждым шагом ей приходилось подавлять панику: она снова была в Москве, одна. Каждый звук, каждый запах, каждый поворот улиц вызывал парализующие воспоминания. Она будто оказалась в кошмаре, пыталась бежать по вязкой трясине.

Врата владений Серпухова снова усилили: деревянные шипы обрамляли вершину, стражи стояли на воротах. Вася замерла, все еще подавляя страх, не зная, как ей…

Голос заговорил сверху. Ей пришлось посмотреть три раза, прежде чем она увидела, кто говорил. Дворовой Ольги. Он протянул к ней руки.

— Сюда, — прошептал он. — Скорее.

Она поймала протянутые руки дворового, ощутив их удивительную плотность. Духи дома Ольги были до этого чуть четче дыма. Но теперь руки черта тянули сильно. Вася пыталась ухватиться, прижала ладонь к вершине стены и перебралась.

Она спрыгнула на землю с другой стороны, попала в тихий двор, где медленно двигались лишь несколько слуг. Она вдохнула, вернула забвение, что не давало им видеть ее. Она едва справлялась. Там лежал Соловей…

— Мне нужно поговорить с Варварой, — процедила Вася дворовому.

Но дворовой схватил ее за руку и потянул в сторону купальни.

— Вам нужно увидеть нашу хозяйку, — сказал он.

Она лежала, сжавшись, как щенок, в купальне. Внутри было не так жарко. Банник, наверное, помогал ей, как показалось Васе. Все черти дома делали для нее, что могли. Потому что она…

Марья села, и Вася поразилась, увидев лицо девочки, темные круги под ее глазами, похожие на синяки.

— Тетя! — закричала Марья. — Тетя Вася! — и бросилась, всхлипывая, в руки Васи.

Вася поймала девочку и обняла ее.

— Маша, милая, расскажи, что случилось.

Приглушенные объяснения зазвучали на уровне груди Васи:

— Ты ушла. И Соловей умер, а человечек в печи сказал, что Пожиратель отправит в наши дома мертвецов, если сможет. И я говорила с чертями, давала им хлеб, порезала руку и давала им кровь, как ты сказала. И мама не выпускала никого из дому в церковь…

— Да, — гордо сказала Вася, прерывая поток слов. — Ты так хорошо постаралась, моя храбрая девочка.

Марья резко выпрямилась.

— Я позову маму и Варвару.

— Хорошая мысль, — сказала Вася, помня, что день угасал. Ей не нравилось стоять в купальне, пока Марья исполняла роль гонца. Но она не могла показываться слугам, и она не могла пока полагаться на отчасти понятую магию. Ужас все еще хотел поймать ее за горло.

— Черти говорили, что ты вернешься, — радостно рассказывала Марья. — Что ты вернешься, и мы уйдем к озеру, где не жарко, где лошади.

— Надеюсь, — пылко сказала Вася. — Но поспеши, Маша.

Марья убежала. Вася несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. Она повернула голову к баннику.

— Я плакала по соловью, — сказала она, — но Марья…

— Твоя наследница, твое отражение, — ответил банник. — У нее будет лошадь, и они будут любить друг друга, как левая ладонь любит правую. Она побывает далеко, будет быстро кататься, когда вырастет, — он сделал паузу. — Если вы выживете.

— Хорошее будущее, — сказала Вася и прикусила губу, вспомнив.

— Медведь презирает домашних чертей как инструменты людей, — сказал банник. — Мы поможем тебе, чем сможем. Его сторонник боится нас.

— Его сторонник?

— Священник с золотыми волосами, — сказал банник. — Медведь сделал его своим, дал ему второе зрение, что так его пугает. Они связаны.

— Ох, — сказала Вася. Многое вдруг стало очевидным для нее. — Я убью того священника, — это была не клятва, это было утверждение. — Это ослабит Медведя?

— Да, — сказал банник. — Но будет непросто. Медведь будет защищать его.

Марья вбежала в тусклую купальню.

— Они идут, — сказала она и нахмурилась. — Думаю, они будут рады тебя увидеть.

Ольга и Варвара прошли за ней. Ольга выглядела не радостно, а ошеломленно.

— Похоже, ты вечно будешь поражать меня внезапными встречами, Вася, — сказала она. Голос был строгим, но она крепко сжала ладони Васи.

— Саша сказал, что ты знала, что я выжила.

— Марья знала, — сказала Ольга. — И Варвара. Они сказали нам. Я сомневалась, но… — она замолчала, разглядывая лицо сестры. — Как ты сбежала?

— Не важно, — вмешалась Варвара. — Мы все в опасности из — за тебя, девочка. Теперь ты снова здесь. Тебя кто — нибудь видел?

— Нет, — сказала Вася. — Они не увидели, как я выпрыгнула из своего костра, не увидели и сейчас.

Ольга побелела.

— Вася, — начала она, — прости…

— Не важно. Медведь хочет свергнуть Дмитрия Ивановича, — сказала Вася. — Чтобы тут возник полный хаос. Мы должны остановить его, — она сглотнула, но смогла ровно сказать. — Мне нужно попасть во дворец Дмитрия Ивановича.

Отвлечение Саши сработало лучше, чем он надеялся. Туман, обученный для войны, от криков брыкался, вставал на дыбы. Стражей сбегалось все больше, пока три монаха не оказались в центре шумной толпы.

— Он здесь.

— Ведьмин брат.

— Александр Пересвет.

— Кто это с ним?

«Никто не увидит Васю», — подумал Саша. Все смотрели на него. Собиралось все больше людей. Стражи, казалось, не знали, поворачиваться к нему или от него, им не хотелось подставлять спины злому народу. Из толпы вылетела гнилая капуста и разбилась у ног лошади Сергея. Кони встрепенулись, начали взбираться по холму кремля. Летело больше овощей, даже камень. Сергей сидел непоколебимо на коне, подняв руку, благословляя толпу. Саша подвинулся так, чтобы закрывать своим телом и Туманом своего наставника.

— Это безумие, — пробормотал он. — Родион, вы оба отправляйтесь в Архангельский монастырь. Может стать хуже. Святой отец, пожалуйста. Я пришлю весть.

— Хорошо, — сказал Сергей. — Но будь осторожен, — Саша обрадовался, когда Родион и его большой конь проложили путь в толпе и пропали. Стражи выбегали из дворца Дмитрия, и оставалось узнать, доберется ли он туда раньше, чем толпа станет непроходимой.

Но они попали туда, и Саша обрадовался, когда врата хлопнули за ним, а он спустился на пыль двора. Великий князь был снаружи, наблюдал, как мужчина вел трехлетнего жеребёнка. Саша сразу подумал, что он выглядел плохо. Он осунулся, будто потяжелел, челюсть обмякла, а на лице был странный приглушенный гнев.

Священник с золотыми волосами стоял за Дмитрием, он выглядел милее обычного. Его губы и ладони были изящными, будто женскими, глаза были невозможно голубыми. Он был одет как епископ, поднял голову и слушал шум встревоженного города. На его лице не было торжества, только уверенность силы, и это показалось Саше куда хуже.

Дмитрий поймал взгляд Саши и напрягся. На его лице не было радости, только новое напряжение.

Саша пересек двор, с опаской поглядывая на священника.

— Государь, — сказал он Дмитрию официально. Он не хотел говорить об отце Сергее, пока слышал мужчина с холодными глазами.

— Вернулся сейчас, Саша? — вспылил Дмитрий. — Сейчас, когда город полон болезни и тревоги, и людям нужен лишь повод? — он замолчал и прислушался к растущему шуму снаружи. Толпа собиралась у ворот.

— Дмитрий Иванович, — начал Саша.

— Нет, — сказал Дмитрий. — Я не буду тебя слушать. Тебя посадят под замок. Молись, чтобы толпе этого хватило. Отец… скажете им?

Константин сказал идеальным тоном печали:

— Я скажу им.

Саша, ненавидя мужчину, сказал:

— Брат, мне нужно поговорить с тобой.

Дмитрий посмотрел в его глаза, и Саша мог поклясться, что в них что — то было. Предупреждение. И Дмитрий снова стал холодным.

— Ты посидишь под замком, — сказал он. — Пока я не посоветуюсь со священниками насчет того, что с тобой делать.

— Евдокия снова беременна и боится, — сказала Ольга Васе. — Она будет рада отвлечься. Я проведу тебя через врата.

— Это рискованно, — ответила Вася. — Я думала, что мы с Варварой пойдем. Слуги с посланием. Кто заметит? Или даже я одна. Или ты можешь дать мне человека, которому доверяешь, чтобы подбросил меня через стену, — она немного рассказала им о своеобразной невидимости, которую она открыла в себе в ночь сожжения.

Ольга перекрестилась и покачала головой, хмурясь.

— Какие бы странные силы ты в себе ни нашла, у Дмитрия все еще много стражи у ворот. И что будет со слугой, если его кто — то увидит? Москва почти одичала. Все боятся чумы, боятся мертвых и, конечно, Москва боится этого лета. Я — княгиня Серпухова. Я легко проведу тебя через врата. В облике моего слуги ты не вызовешь вопросов, если тебя кто — то увидит.

— Но ты…

— Скажи мне, что это не нужно, — парировала Ольга. — Скажи, что, если так все оставить, я не подвергну опасности детей, мужа и свой город. Скажи, и я с радостью останусь дома.

Вася не могла такое сказать.

Ольга и Варвара знали свое дело. Почти без слов они нашли Васе наряд слуги. Ольга сказала, чтобы ей скорее подготовили лошадей. Марья умоляла, чтобы они взяли ее с собой, но Ольга сказала:

— Сердце мое, улицы полны болезни.

— Но ты идешь, — возразила Марья.

— Да, — сказала Ольга, — но тебя вовлекать нельзя, моя храбрая.

— Заботься о ней, — сказала Вася дворовому Ольги и крепко обняла Марью.

Сестры покинули терем Серпухова в сумерках. В закрытой карете было душно, висело красное солнце. Снаружи доносился гул мятежа, гадкий запах переполнял людный город. Вася в одежде служанки ощущала себя более открыто, чем в мужской одежде.

— Нужно вернуться в твои стены до заката, — сказала она Ольге, с трудом сохраняя голос ровным. Страх снова поднимался в ней, стоило им выйти в Москву. — Оля, если я задержусь, уходи домой без меня.

— Конечно, — сказала Ольга. Она не стала бы глупо жертвовать. Вася знала, что Ольга уже рисковала сильнее, чем хотела. Они проехали пару мгновений в тишине. А потом… — Я не знаю, что делать для Марьи, — вдруг призналась Ольга. — Я стараюсь защищать ее, но она слишком похожа на тебя. Она говорит с тем, чего я не вижу. И с каждой неделей она отдаляется все сильнее.

— Ты не можешь защитить ее от ее натуры, — сказала Вася. — Ей тут не место.

— Возможно, — сказала Ольга. — Но в Москве я хотя бы могу защитить ее от тех, кто желает ей зла. Что случится, если люди узнают ее тайну?

Вася медленно сказала:

— В дикой стране есть дом у озера. Туда я отправилась после пожара в Москве. Оттуда наша бабушка, наша прабабушка. Это в нашей крови. Я хочу вернуться, когда все закончится. Я создам место, безопасное для людей и чертей. Если Марья пойдет со мной, сможет вырасти свободной. Она сможет кататься на лошадях, сможет выйти замуж, если захочет. Или нет. Оля, она зачахнет здесь. Всю жизнь она будет горевать по тому, что даже не успела ощутить.

Морщины тревоги стали глубже вокруг рта и глаз Ольги. Но она не ответила.

Наступила новая тишина. И Ольга заговорила снова, напугав ее:

— Кем он был, Вася?

Вася вскинула голову.

— Хоть немного проницательности у меня есть, — сказала Ольга в ответ на ее взгляд. — Я видела достаточно девиц после свадьбы.

— Он… — Вася вдруг снова занервничала, но по — другому. — Он… — она замолкла. — Он не человек, — призналась она. — Он… один из незримого народа.

Она ожидала, что Ольга будет потрясена, но та лишь нахмурилась, разглядывая лицо сестры.

— Ты хотела этого?

Вася не знала, что больше испугает Ольгу, что она хотела или нет. Но была только правда.

— Хотела, — сказала она. — Он спас мою жизнь. Много раз.

— Ты замужем?

Вася сказала:

— Нет. Я не… я не знаю, возможно ли это. Какая клятва может привязать его?

Ольга опечалилась.

— Тогда ты живешь не под присмотром Бога. Я боюсь за твою душу.

— Не надо, — сказала Вася. — Он… — она запнулась и закончила, — он радовал меня, — она сухо добавила. — Но и раздражал.

Ольга слабо улыбнулась. Вася вспомнила годы, когда сестра была девочкой, мечтавшей о любви и принцах — воронах. Ольга оставила мечты, как и должны делать женщины. Может, она не сожалела. Принц — ворон был бы загадочным, он утащил бы в опасный мир.

— Ты хотела бы его встретить? — вдруг спросила Вася.

— Я? — Ольга была потрясена. А потом сжала губы. — Да. Даже за девушку, влюбленную в демона, должен кто — то заступиться.

Вася кусала губы, не зная, радоваться или переживать.

Они добрались до ворот Дмитрия. Шум города стал сильнее. Толпа вопила у ворот. Ее кожу покалывало.

А потом мелодичный голос разнесся над криками. Утихомирил толпу. Управлял ею.

Она знала голос. Вася ощутила ужасающую вспышку страха. Ее дыхание вырывалось быстро, кожу покрыл пот. Только беспощадная ладонь Ольги на ее руке привела Васю в чувство.

— Не смей терять сознание, — сказала Ольга. — Ты говоришь, что можешь сделать себя невидимой. Он сможет тебя увидеть? Он святой. И он уже хотел тебе смерти.

Вася пыталась думать поверх страха, бьющего крыльями в ее голове. Константин не был святым, но… теперь он видел чертей. Медведь дал ему эту силу. Он смог бы увидеть ее?

— Не знаю, — призналась она.

Они остановились. Вася задыхалась без свежего воздуха.

Голос Константина зазвучал снова, холодный и размеренный, близко. Она стиснула зубы и сжала кулаки, чтобы не шуметь. Ее тело дрожало.

Теперь толпа с неохотой расступалась, пропуская их. Ольга замерла на подушке, изображала спокойствие. Но с тревогой смотрела на Васю, потную и с серым лицом.

Вася смогла выдавить сквозь зубы:

— Я в порядке, Оля. Просто… вспомнила.

— Знаю, — Ольга глубоко вдохнула. — Хорошо, — твердо сказала она. — Иди за мной, — не было времени на большее. Врата заскрипели, и они оказались во дворе великого князя.

Вечернее солнце опускалось, и Ольга была ослепительна в украшенном камнями головном уборе. Ее длинные волосы были переплетены с шелком, усыпаны серебром. Она выбралась первой. Вася старалась не терять смелости, вышла за ней. Ольга тут же схватила ее за руку, для поддержки. Но она была княгиней в тот миг, тащила Васю по ступеням терема, не давая упасть.

— Не оглядывайся, — пробормотала Ольга. — Он вот — вот пройдет через врата. Но терем безопасен. Подожди немного, и я отправлю тебя с заданием. Не попадайся на глаза, и ты будешь в порядке.

Звучало неплохо. Но солнце опускалось все сильнее. У них было не больше часа. Вася так боялась, что едва могла думать.

Новую конюшню построили вместо старой. Теперь они были на ступенях терема, куда Вася забиралась в темноте, чтобы спасти Марью. Где — то сзади был Константин Никонович, чуть не убивший ее самым жестоким образом. А теперь он был в союзе с королем хаоса.

Где был Морозко? А Саша и Сергей? Как…?

Ольга величаво шагала вперед. Они поднялись, их впустили. Вася пыталась держать себя в руках, обрадовалась, когда дверь терема закрылась за ними. Но теперь они были в мастерской, которую Кощей заполнил иллюзиями, где он чуть не убил Марью и ее…

Вася сглотнула, почти всхлипнув, и Ольга строго посмотрела на нее — «не смей сейчас ломаться, сестра» — и Евдокия, великая княгиня Москвы, радостно обняла Ольгу. Евдокию держали в душных комнатах, и она с ее женщинами отчаянно хотели отвлечься.

Вася встала у стены с другими слугами. Она едва могла вдохнуть от страха. Ольга вот — вот решит, что пора, и…

Дверь терема открылась. Вася застыла.

Золотые волосы Константина поблескивали в полумраке. Его лицо было спокойным, но взгляд — растерянным, настороженным.

Вася прижалась к стене в тенях, Ольга посмотрела на Константина, потеряла сознание с точностью и поражающим навыком. Она упала на стол с мясом и вином, и все улетело со скатертью.

Если Саша у ворот немного переигрывал, то отвлечение Ольги поразило всех. Женщины тут же засуетились, даже Константин на пороге сделал пару шагов в комнату. Вася могла обойти его.

«Он не видит тебя. Верь в это, верь…».

Она побежала к двери.

Но он видел ее. Она услышала вдох, повернула голову.

Их взгляды пересеклись.

Шок, ужас, гнев и страх мелькнули на его лице. Ее ноги дрожали, ее желудок был полон кислоты. Они мгновение, будто ударила молния, застыли и смотрели друг на друга.

А потом она повернулась и побежала. Но не на поиски уздечки, чтобы благородно со всем покончить. Нет, она спасалась бегством.

За ней хлопнула дверь терема, и звучный голос закричал. Но она уже юркнула в ближайшую дверь, миновала комнату прядильщиц, как призрак, и выбежала наружу, спустилась. Паника последних часов наполнила ее, и хотелось только бежать.

Вася проскользнула в другой проем, комната была пустой, и она отчаянно остановилась и заставила себя подумать.

Уздечка. Ей нужно получить уздечку. До заката. Если она сможет уберечь всех до полуночи, может, дорога в Полуночи спасет их. Может.

Или она умрет с криками.

Голоса звучали за дверью. Тут была вторая дверь, ведя глубже во дворец Дмитрия, и Вас побежала туда. Место напоминало клетку кроликов. Низкие потолки, тусклые комнаты, во многих было полно вещей: мешки и бочки муки, ковры. Другие комнаты были складами досок и всего для прядения, изделий из кожи и прочего.

Вася все бежала, добралась до комнаты с тюками шерсти и спряталась за самым большим. Она опустилась на колени, вытащила ножик из — за пояса и дрожащей рукой порезала ладонь, повернула ее так, чтобы капли упали на пол.

— Хозяин, — сказала она с дрожью воздуху, — поможешь мне? Я не хочу вредить дому.

Вася слышала ругательства во дворе внизу, кричали мужчины и женщины. Слуга пробежал по комнате с шерстью.

— Они говорят, кто — то есть во дворце.

— Ведьма!

— Дух!

Едва заметный домовой Дмитрия вышел из — за одного из тюков шерсти. Он шепнул:

— Тут опасно. Священник убьет тебя из ненависти, а Медведь — из — за брата.

— Мне плевать, что будет со мной, — сказала Вася, храбрость не вязалась с ее быстрым дыханием, — пока живы мои сестра и брат. Где сокровищница?

— Иди за мной, — сказал домовой, и Вася глубоко вдохнула и последовала. Она вдруг обрадовалась каждому кусочку хлеба, что отдавала духу дома, ведь все эти предметы, хлеб и кровь, ускоряли ноги домового, и он вел ее все глубже в безумное сплетение коридоров дворца.

Все ниже и ниже, в проходе пахло землей, они миновали закованную железом дверь. Вася думала о пещерах и ловушках. Она все еще дышала быстрее, чем должна была.

— Сюда, — сказал домовой. — Скорее, — через миг Вася услышала топот тяжелых ног. Тени двигались на стенах, у нее был лишь миг.

Она в ужасе забыла о невидимости, забыла попросить домового открыть дверь. Она бросилась вперед, гонимая звуком шагов сверху, и прижала ладонь к двери сокровищницы. Реальность исказилась, дверь подалась. Вася охнула и упала внутрь, забралась в угол за бронзовыми щитами.

Голоса зазвучали в коридоре?

— Я что — то слышал.

— Тебе показалось.

Пауза.

— Дверь приоткрыта.

Дверь открыли со скрипом. Тяжелый шаг.

— Там никого нет.

— Какой дурак оставил бы дверь открытой?

— Вор?

— Обыщи комнату.

После всего этого? Они найдут ее, вытащат в Москву, где ждал Константин?

Ну уж нет.

Вдруг снаружи раздался раскат грома, словно озвучивал ее панику и храбрость. Дворец задрожал. Вдруг заревел дождь.

Факелы мужчин потухли. Они ругались.

Ее руки дрожали. Звуки бури, тьма вокруг, большая дверь открылась от ее прикосновения. Все было как из кошмара. Реальность менялась слишком быстро.

Потрясение мужчин от шума и тьмы дало ей миг, но только это. Они зажгут факелы. Найдут ее. Она сможет стать невидимой в этот раз? Когда они будут искать ее в тесной комнатке?

Она не была уверена. И Вася сжала кулаки и подумала о Морозко. Она думала о сне, подобном смерти, который зимний король держал в руках. Мужчины уснут. Ей только нужно забыть, что они бодрствовали.

Она так сделала. Они уснули. Обмякли на грязном полу сокровищницы. Их крики утихли.

Морозко был там лишь миг. Не она усыпила мужчин. Он. Он был там, настоящий, в сокровищнице. С ней.

Теперь зимний король смотрел на нее бледными глазами. Она глядела. Это был он. Его как — то притянуло к ней, когда она вспомнила его силу. Словно притяжение было проще, чем самой призвать сон.

Призвать. Она призвала зимнего короля, как духа.

Они поняли это одновременно. Потрясение на его лице отражало ее ощущения.

Они молчали мгновение.

А потом он сказал:

— Буря, Вася?

Она прошептала сухими губами:

— Это была не я. Это просто произошло.

Морозко покачал головой.

— Не просто. И теперь, с дождем, снаружи достаточно темно. Ему не нужно больше медлить. Дурочка, я не могу отвлекать его из подвала! — Морозко не был ранен, но выглядел побито, как она не могла определить, и его глаза были дикими. Он словно боролся. Наверное, он и сражался, пока она нечаянно не притянула его.

— Я не хотела, — сказала она слабым голосом. — Я так боялась, — реальность мерцала рябью вокруг нее, как ткань на ветру. Она не знала, был он тут или казался ей. — Я так боюсь…

Не думая, она сжала ладони чашей, и в них оказался голубой огонь. И она увидела его лицо. Огонь в ее руках… не обжигал. Она хотела безумно рассмеяться, слепой страх смешивался с новой силой.

— Константин меня видел, — сказала она. — Я убежала. Я так боялась, не могла перестать вспоминать. И я позвала бурю. Я теперь ты тут. Два демона и два человека… — она знала, что ее слова не имели смысла. — Где уздечка? — она огляделась, сжимая огонь руками, словно он был простой лампой.

— Вася, — сказал Морозко. — Хватит магии. Отпусти. Хватит для одного дня. Ты так изогнешь разум, что он сломается.

— Не мой разум изгибается, — сказала она, подняв огонь между ними. — Ты здесь, да? Это все остальное. Весь миг сгибается, — она дрожала, огонь трепетал.

— Нет разницы между миром внутри и снаружи, — сказал зимний король. — Закрой ладони. Отпусти, — он сильнее толкнул дверь, чтобы немного света падало из прохода. Он повернулся к ней, сжал ее ладони, закрыл ее пальцы на огне. Пламя пропало так же быстро, как возникло. — Вася, присутствие моего брата вызывает страх, он приносит безумие. Ты должна…

Она едва слышала его. Она с дрожью озиралась в поисках золотой уздечки. Где была Ольга? Что сделал Константин? Что он делал сейчас? Она отпрянула от Морозко, опустилась у большого сундука. Она толкнула крышку, и та поддалась. Конечно. В кошмаре не было замков. Это был сон, она могла делать, что хотела. Она была в погребе? Беглянка вернулась в Москву и призвала бога смерти?

— Хватит, — сказал Морозко за ней. — Ты сведешь себя с ума невозможным, — его холодные ладони опустились на ее плечи. — Вася, слушай, слушай, слушай меня.

Но она не слышала его, смотрела на содержимое сундука, едва замечая дрожь его рук.

В этот раз он поднял ее, развернул и увидел ее лицо.

Он что — то резко прошептал и сказал:

— Расскажи мне правду. Говори.

Она смотрела на него слепо, сказала, начиная истерически смеяться:

— Нет ничего настоящего. Полночь — это место, и снаружи буря посреди ясного вечера. И тебя тут не было, а теперь ты тут. И я так боюсь…

Он мрачно сказал:

— Тебя зовут Василиса Петровна. Твой отец управлял деревней, его звали Петром Владимировичем. В детстве ты воровала печенье… Нет, смотри на меня, — он поднял ее лицо силой, не прекращал говорить ей правду. Не часть ее кошмара.

Он безжалостно продолжал:

— А потом толпа убила твоего коня.

Она дернулась в его хватке, отрицая правду. Может, она могла сделать так, что Соловей не умирал тут, в кошмарах, где все было возможно. Но он встряхнул ее, поднял подбородок, чтобы видеть ее глаза, заговорил в ее ухо, и его голос был зимой в душном погребе. Он напоминал ей о ее радостях и ошибках, о любви и изъянах, пока она не пришла в себя, потрясенная, но способная думать.

Она поняла, как близко была к безумию в этом погребе, где реальность падала, как гнилое дерево. И она поняла, что случилось с Кощеем, как он стал чудовищем.

— Матерь Божья, — выдохнула она. — Дед Гриб… говорил, что магия сводит с ума. Но я не понимала…

Морозко смотрел в ее глаза, а потом напряжение пропало в нем.

— А ты думала, почему так мало людей колдует? — спросил он, взяв себя в руки, отходя. Она еще ощущала его пальцы, понимала, как сильно он сжимал ее. Как сильно она сжимала его.

— Черти колдуют, — сказала она.

— Лишь мелкое, — сказал он. — Люди сильнее, — он сделал паузу. — Или они сходят с ума, — он опустился у сундука, что она открыла. — И проще пасть добычей страха и безумия, когда Медведь близко.

Она глубоко вдохнула, опустилась рядом с ним у открытого сундука. В нем лежала золотая уздечка.

Она видела предмет дважды: при свете дня на голове Пожары и во тьме конюшни, где золото было бледным по сравнению с яркой лошадью. Но в этот раз уздечка лежала на подушке и неприятно сияла.

Морозко взял предмет в руки, и части рассыпались, как вода, на его пальцах.

— Ни один черт не смог бы это сделать, — сказал он, крутя уздечку. — Не знаю, как Кощей это сделал, — в его голосе звучали восторг и ужас. — Но это может сковать любого, плоть или дух.

Вася протянула дрожащие руки. Золото было тяжелым, на жутком предмете торчали шипы. Вася поежилась, вспомнив шрамы на голове Пожары. Она поспешила расстегнуть ремешки, убрала поводья, оставив две золотые веревки. Она бросила на пол удило. Другие части лежали в ее руках, как змеи.

— Ты можешь использовать это? — спросила она, протягивая их Морозко.

Он коснулся золота, замешкался.

— Нет, — сказал он. — Эту магию сделали смертные для себя.

— Хорошо, — сказала Вася. Она обвила золотыми веревками запястья, чтобы можно было легко их снять при необходимости. — Тогда найдем его.

Снаружи снова раздался раскат грома.

Константин закончил утихомиривать толпу у ворот великого князя. Карету княгини Серпухова распрягли, женщина ушла в терем со служанкой.

Константин мрачно думал, что однажды не будет успокаивать народ Москвы, а снова толкнет их на дикость. Он вспомнил власть той ночи, все те тысячи отвечали на его тихие слова.

Он хотел ту власть.

Демон обещал. Скоро. Но теперь он должен был идти к великому князю, проследить, чтобы Дмитрий не слушал Александра Пересвета.

Он повернулся во дворе, увидел маленькое почти прозрачное создание на пути.

— Бедный дурак, — сказал дворовой Ольги.

Константин не слушал его, поджал губы и пошел по двору.

— Он тебе соврал, кстати. Она не мертва.

Константин невольно замедлился, повернул голову.

— Она?

— Она, — сказал дворовой. — Иди в терем, посмотри сам. Медведь предает всех, кто идет за ним.

— Он не предал бы меня, — Константин с отвращением смотрел на дворового. — Я ему нужен.

— Сам погляди, — прошептал дворовой. — И помни — ты сильнее, чем он.

— Я лишь человек. Он — демон.

— И зависит от твоей крови, — прошептал дворовой. — Когда настанет время, помни об этом, — медленно улыбнувшись, он указал на ступени терема.

Константин замешкался, но повернулся к терему.

Он едва знал, что сказал стражу. Но это сработало, потому что он миновал порог, застыл на миг, моргая в полумраке. Княгиня Серпухова, взглянув на него, упала в обморок. Константин ощутил отвращение. Женщина пришла проведать подруг.

И тут служанка побежала к двери, и он узнал ее.

Василиса Петровна.

Она была жива.

Он долго смотрел на нее. Шрам на лице, обрезанные черные волосы. Но это была она.

Она выбежала, и он закричал, едва осознавая, что говорит. Он слепо последовал за ней, озираясь, но видя только Медведя во дворе.

Медведь тащил за собой человека. Или не человека. Еще одного черта. Второй был с бесцветными внимательными глазами, казался знакомым. Он словно сливался по краям с тенями угасающего дня.

— Она здесь, — сказал Константин Медведю с хрипом. — Василиса Петровна.

На миг второй демон улыбнулся. Медведь ударил его по лицу.

— Что ты затеваешь, брат? — сказал он. — Я по глазам вижу. Что — то не так. Почему ты отпустил ее сюда? Что она делает?

Черт молчал. Медведь повернулся к Константину.

— Зови людей. Поймай ее, божий человек.

Константин не двигался.

— Ты знал, — сказал он. — Ты знал, что она была жива. Ты соврал.

— Я знал, — нетерпеливо сказал демон. — Но какая разница? Она сейчас умрет. Мы постараемся.

У Константина не было слов. Вася жила. Она все — таки одолела его. Даже его чудище было на ее стороне. Хранило ее тайну. Все были против него? Не только Бог, но и дьявол? Для чего были страдания, мертвые, роскошь и прах, жар и стыд того лета?

Медведь заполнил дыру в его вере своим ярким присутствием, и Константин невольно стал верить во что — то новое. Не в веру, а в реальность силы. В его союз с его чудовищем.

Теперь вера разбилась у его ног.

— Ты врал мне, — снова сказал он.

— Я врал, — сказал Медведь, но теперь хмурился.

Второй демон поднял голову, глядя на них по очереди.

— Стоило предупредить тебя, брат, — сухо и утомленно сказал он. — Нельзя врать.

И произошло две вещи.

Второй демон вдруг пропал, словно его и не было. Медведь уставился на пустую руку.

А Константин не пошел к страже на поиски Васи, а бросился в терем без звука, его душа пылала от отчаянной решимости.

Домовой с дикими глазами встретил Васю и Морозко у сокровищницы. Вася сказала:

— Что происходит?

— Темно. Медведь впустит их! — кричал домовой, волосы его стояли дыбом. — Дворовой не может удержать врата, а я вряд ли сохраню дом.

Еще один раскат грома.

— Мой брат перестал мелочиться, — сказал Морозко.

— Идем, — сказала Вася.

Они вырвались из дворца на площадку, посмотрели на изменившийся пейзаж. Шел сильный уверенный дождь, озаренный вспышками молнии. Двор уже был в грязи, но в центре застыли люди.

Стражи. Вася щурилась сквозь дождь. Стражи Ольги и Дмитрия стояли, остолбенев.

Они расступились. Вася заметила Константина Никоновича, его промокшие золотые волосы были посреди двора.

Он держал за руку ее сестру. Ольгу.

Прижимал нож к горлу княгини.

Его красивый голос звал Васю.

Стражи, как видела Вася, разрывались между страхом за княгиню и подчинением святому безумце. Они замерли, если кто и спорил с Константином, шум воды заглушал это. Если страж подходил ближе, Константин пятился, прижимая нож к горлу Ольги.

— Выходи! — ревел он. — Ведьма! Выходи, или я убью ее!

Вася хотела побежать к сестре, но замерла и подумала. Поможет ли она Ольге, показавшись? Может, если Ольга отречется от нее. Но Вася мешкала. Медведь стоял за священником, но не смотрел на Константина. Он глядел во тьму, пропитанную дождем.

— Зовет мертвых, — сказал Морозко, глядя на брата. — Тебе нужно уводить сестру со двора.

Решено.

— Идем со мной, — сказала она, собрала смелость и вышла под дождь с непокрытой головой. Стражи не узнали ее в сумерках и буре: девушку, что должна быть мертва. Но Константин сразу же посмотрел на нее, притих, глядя, как она идет к нему.

Первый страж обернулся, потом другой. Она слышала их голоса:

— Это…?

— Не может быть.

— Да. Святой отец знал.

— Дух?

— Женщина.

— Ведьма.

Теперь они повернули оружие к ней. Но она не замечала это. Медведь, священник, ее сестра — она видела только это.

Между ней и Константином был такой поток гнева и горькой памяти, что даже стражи ощутили, потому что пропустили ее. Но они смыкали ряды за ее спиной с мечами в руках.

Вася помнила последнее столкновение с Константином Никоновичем. Кровь ее коня была между ними. И ее жизнь.

А теперь Ольга попала в их ненависть. Вася думала о клетке в огне, она боялась.

Но ее голос не дрожал.

— Я здесь, — сказала Вася. — Отпусти мою сестру.

Константин не заговорил сразу. Медведь сделал это. Ей показалось, или его лицо на миг стало беспокойным?

— Еще в своем уме? — сказал Медведь Васе. — Жаль. Рад встрече, брат, — добавил он Морозко. — Что за магия утянула тебя из моей хватки до этого…? — он замолчал, посмотрел на Васю и зимнего короля. — Ах, — тихо сказал он. — Сильнее, чем я думал. Ее сила и твоя, ваша связь. Не важно. Хочешь быть побитым еще раз?

Морозко не ответил. Он смотрел на врата, словно видел за деревом в бронзе.

— Скорее, Вася, — сказал он.

— Ты это не остановишь, — сказал Медведь.

Константин вздрогнул от тона Медведя. Его нож рвал вуаль на лице Ольги. Вася говорила как с испуганной лошадью, сказала Константину:

— Чего вы хотите, батюшка?

Константин не ответил. Она видела, что он не знал. Его молитвы принесли ему молчание Бога. Он отдал душу Медведю, но не получил ни верности, ни честности создания. В жалящей хватки ненависти к себе он хотел навредить ей и не думал дальше.

Его руки дрожали. Только вуаль и кокошник Ольги не давали ей пострадать случайно. Медведь взглянул на сцену, упивался эмоциями, но его внимание все еще было на мире за стенами Дмитрия.

Ольга побелела, но не шевелилась. Она смотрела на Васю без дрожи. С доверием.

Вася сказала Константину, показывая ему пустые ладони.

— Я сдамся тебе, батюшка. Но отпусти мою сестру в терем, пусть идет к женщинам.

— Обманываешь, ведьма? — голос Константина не утратил красоту, но власть пропала, он гудел и дрожал. — Ты была в огне, но обманула. И мне поверить снова? Тебе и твоим демонам. Свяжите ее руки, — добавил он страже. — Руки и ноги. Я буду держать ее в часовне, куда демоны не смогут пройти, а она не сможет снова обмануть меня.

Стражи тревожно двигались, но не шагали решительно вперед.

— Живо! — завизжал Константин, топнул ногой. — Или ее демоны придут ко всем нам! — он с ужасом посмотрел на Морозко у плеча Васи, на Медведя на его стороне, на домашних чертей, собравшихся во дворе и глядящих…

Не на драму во дворе. На врата. Вася, несмотря на дождь, уловила запах гнили. Губы Медведя чуть изогнулись в торжестве. Времени не было. Она должна увести Олю…

Новый голос зазвучал в напряженной тишине.

— Святой отец, что это?

Дмитрий Иванович прошел во двор. Подданные спешили за его спиной. Его длинные желтые волосы потемнели от воды, завивались под его шапкой. Стражи пропустили Великого князя. Он замер в центре кольца, посмотрел на Васю. На его лице был интерес. Не удивление. Она с надеждой посмотрела в глаза Дмитрия.

— Видите? — рявкнул Константин, не отпуская Ольгу. Он чуть совладал с голосом, слова звучали как кулаки. — Это ведьма, что подожгла Москву. Мы думали, что наказали ее по заслугам. Но она стоит тут с помощью черной магии, — стражи согласно зарычали. Десяток мечей склонился к груди Васи.

— Продержи их еще немного, — сказал Медведь Константину. — И мы победим.

Гнев исказил лицо Константина.

— Вася, скажи Дмитрию, что нужно отступать, — сказал Морозко. — Времени нет.

— Дмитрий Иванович, нам нужно во дворец, — сказала Вася. — Сейчас.

— Точно ведьма, — холодно сказал Дмитрий Васе. — Ты вернешься в костер, а я продолжу править на нем. Мы не позволим ведьмам жить. Святой отец, — сказал он Константину, — прошу. Эти женщины будут наказаны самым жестоким образом. Но это будет при всем народе, а не в грязи двора.

Константин замешкался. Медведь вдруг зарычал.

— Он врет. Он знает. Монах рассказал ему.

Врата дрожали. Крики звучали из города. Гром заревел в небесах.

— Назад! — вдруг рявкнул Морозко. В этот раз люди услышали его. Головы с тревогой поворачивались, они не понимали, кто заговорил. На его лице был ужас. — За стены, или вы умрете до восхода луны.

Ветер принес запах, от которого волоски на ее теле встали дыбом. Из города доносилось больше криков. Вспышка молнии, и домовой прижимал ладони к дрожащим вратам.

— Батюшка, молю, — сказала она Константину, бросилась в грязь у его ног.

Священник опустил взгляд на нее лишь на миг, этого хватило. Дмитрий прыгнул к Ольге, оттащил ее от священника. Врата распахнулись. Нож Константина задел вуаль Ольги, порвал на одной стороне, но Ольга была целой. Вася вскочила на ноги и отпрянула.

Мертвецы прошли во двор Великого князя.

Чума была не так плоха, как могла быть, тем летом. Не так ужасна, как десять лет назад: она была только у бедных в Москве, не хотела разгораться.

Но они умирали в страхе, и Медведь мог их использовать. Результат его летней работы проходил во врата. Некоторые были в одежде из могил, некоторые — голые, их тела были в черных опухолях, что убили их. Хуже были их глаза с застывшим страхом. Они все еще боялись, искали во тьме что — нибудь знакомое.

Один из стражей Дмитрия закричал, глядя туда:

— Святой отец, спасите нас!

Константин молчал, застыл с ножом в руке. Вася хотела убить его, она еще никого так не хотела убить. Она хотела вонзить этот нож в его сердце.

Но не было времени. Ее семья была важнее ее печали.

Константин молчал, и стражи пятились, нервничая. Дмитрий все еще поддерживал Ольгу, но вдруг заговорил с Васей ровным и спокойным голосом:

— Этих существ можно убить как людей, Вася?

Вася озвучила ответ Морозко, что он произнес в ее ухо:

— Нет. Огонь замедлит их, и их можно ранить, но только так.

Дмитрий посмотрел раздраженно на небо, откуда все лился дождь.

— Огня не будет. Тогда раны, — сказал он и повысил голос для приказов.

У Дмитрия не было власти Константина, красоты тона, но его голос был громким и даже бодрым, придавал его людям сил. И они вдруг перестали бояться, пятиться от чего — то ужасного. Они стали воинами перед лицом врага.

Вовремя. Их мечи перестали дрожать, и мертвецы побежали на них, открыв рты. Все больше мертвецов неслось из ворот. Десятки.

— Морозко! — рявкнула Вася. — Ты можешь…?

— Я могу повалить их прикосновением, — сказал он. — Но не могу управлять всеми.

— Нам нужно во дворец, — сказала Вася. Она поддерживала Ольгу, ее сестра привыкла к гладким полам терема и скользила по грязи двора. Дмитрий пошел вперед со своими людьми и стражей Ольги, они стали квадратом, ощетинились оружием вокруг женщин, вместе пятились к двери дворца.

Константин застыл под дождем. Медведь был рядом с ним, глаза горели при виде его армии.

Первые упыри врезались в стражей Дмитрия. Мужчина закричал. Константин вздрогнул. Юноша был уже на земле с разорванным горлом.

Морозко нежно коснулся, но лицо было хищным, когда он отправил упыря к смерти, повернулся и сделал так еще с двумя.

Вася знала, что им с Ольгой не добраться до двери. Все больше упырей приходило в озаренный молнией двор. Стражей окружали, лишь хрупкие тела стояли меж Ольгой и…

Им нужно сковать Медведя. Они должны.

Вася сжала руку сестры.

— Я должна помочь им, Оля, — сказала она.

— Я буду в порядке, — твердо сказала Ольга. — Господь с тобой, — она сжала руки в молитве.

Вася отпустила сестру и подошла к Дмитрию Ивановичу в ряду его людей.

Мужчины отгоняли упырей копьями, но на их лицах был ужас. Дмитрию пришлось шагнуть вперед, чтобы обезглавить одного, и другой прыгнул, использовав брешь в линии.

Вася сжала кулак и забыла, что мертвецы не горят.

Существо вспыхнуло, как факел, за ним другое, третье. Они горели не долго, дождь тушил огонь, и мертвецы все шли, почерневшие и стонущие.

Но Дмитрий увидел. Ближайший мертвец загорелся, его меч задел воду и огонь, сияя, срубил голову существа.

Он улыбнулся Васе с радостью. На его щеке была кровь.

— Я знал, что у тебя есть нечистые силы, — сказал он.

— Будь благодарен, двоюродный брат, — парировала Вася.

— О, я благодарен, — сказал великий князь, и его улыбка взбодрила ее, несмотря на дождь, кошмарных существ во дворе. Он разглядывал двор. — Но, надеюсь, у тебя есть что — то сильнее огоньков, двоюродная сестра.

Она улыбалась от признания родства, даже когда Дмитрий вонзил меч в другого упыря, отскочил к копьям своих людей в последний миг. Она подожгла еще троих, ужасно, но дождь снова потушил их. Мертвецы опасались мечей, боялись рук Морозко. Но бог смерти был призраком в дожде, черным силуэтом, далеким и ужасным, и уже шестеро живых пали и не двигались.

Медведь стал огромным, полным жара лета, болезни и страданий, и его голос для Васи звучал громче грома, он гнал армию. Медведь не напоминал уже человека: он был в облике медведя, широкие плечи закрывали звезды.

Дмитрий пронзил мечом еще одного, но клинок застрял. Он не мог вытащить меч, и Вася оттащила его в безопасность стражи вовремя. Квадрат сжался.

— У вас обоих кровь, — сказала Ольга с небольшой дрожью в тоне, и Вася опустила взгляд — у нее был порез на руке, у Дмитрия — на щеке.

— Не бойся, Ольга, — сказал ей Дмитрий. Он еще улыбался, спокойно и ярко. И Вася поняла, почему ее брат был так ему верен.

Из кольца стражей закричал мужчина, и Морозко прыгнул, но спасать его было поздно. Медведь рассмеялся, хоть Морозко бросил мертвеца на землю. Их прибывало все больше.

— Где Саша? — спросила Вася у Дмитрия.

— Ушел в монастырь за Сергеем, конечно, — сказал великий князь. — Я отослал его, как только священник сошел с ума. Хорошо. То работа святых, а не воинов. Мы умрем без помощи, — он сказал это спокойно, как генерал, оценивающий шансы своих сил. А потом, щурясь, он посмотрел на Константина, онемевшего рядом с тенью Медведя. В этом была смерть. Мертвые не замечали священника. — Я знал, что священник что — то затеял, он так старался очернить моего двоюродного брата, — Дмитрий говорил рывками, срубил голову еще одному существу. — Я бросил Сашу в темницу, чтобы отвести Константина. Когда я пошел отпускать его, Саша все поведал мне. Вовремя. Я подозревал, что священник обманывает. Но не думал…

Дмитрию казалось, что Константин все делал сам, управлял мертвыми. Он не видел Медведя. Вася знала лучше. Она видела боль на лице Константина во вспышках молнии. И она видела радость на хищном лице Медведя.

Вася сказала:

— Мне нужно к Константину. Он рядом с дьяволом, что все это устроил. Но я не могу пересечь двор живой.

Дмитрий поджал губы. Он молчал. Он кивнул после паузы, повернулся и стал отдавать приказы.

— У тебя нет власти над мертвыми, — шептал дворовой на ухо Константина. Тот чуть вздрогнул от звука, ужас сковывал его. — Но есть власть над ним.

Константин медленно повернулся.

— Да?

— Твоя кровь, — сказал дворовой, — свяжет демона. Ты не бессилен.

Нос Васи был полон запаха земли, гнили и сухой крови. В воздухе шипел дождь, шаркали шаги. Вся сцена озарялась вспышками молний. Она слышала, как Ольга, защищенная кольцом людей, тихо и беспрестанно молилась.

Лицо Морозко жутко пылало бело — голубым светом, волосы прилипли к голове от дождя. Он не напоминал человека. Она видела звезды леса за жизнью в его глазах. Она схватила его за руку, когда он проходил мимо кольца людей. Он повернулся к ней. На миг Вася ощутила весь вес его странной силы, бесконечных лет в его взгляде. А потом на его лице появилось немного человечности.

— Нам нужно к Медведю, — сказала Вася.

Он кивнул. Она не была уверена, что он мог говорить.

Дмитрий все еще отдавал приказы. Он сказал Васе:

— Я разделю людей пополам. Половина останется с княгиней. Другая клином прорежет двор. Помогай нам, чем можешь.

Дмитрий закончил приказывать, и люди тут же разделились. Ольга была окружена сузившимся кольцом, ее уводили к двери дворца.

Остальные стали клином и пошли вперед, крича, к Медведю и Константину, пробивая толпу мертвых.

Вася бежала с ними, десяток упырей вспыхнул по краям. Морозко быстро ловил мертвых за запястья и горло, изгоняя их.

Их было так много. Движение замедлилось, но они все приближались к Медведю. Ближе. Теперь люди запинались, на лицах был страх. Даже Дмитрий вдруг испугался.

Это делал Медведь. Он улыбался. И люди дрожали, а упыри бросались с новой силой. Один из людей Дмитрия пал, горло было разорвано. Потом другой. Третий закричал от ужаса, острые зубы погрузились в его запястье.

Вася стиснула зубы. Страх бил и по ней, но он не был настоящим. Она это знала. Это была уловка Медведя. Она выпустила огонь из души снова, и он вспыхнул на шкуре Медведя.

Тот повернул голову, лязгнул зубами, и огонь тут же потух. Но она воспользовалась его отвлечением. Морозко не подпускал к ней мертвецов, и Вася бросилась последние пару шагов, сняла с запястья золотую веревку и бросила на его голову.

Медведь как — то уклонился от звеньев, пока они летели. Смеясь, он бросился, раскрыв пасть, к Морозко. Демон холода пригнулся, и у Васи не было времени на другую попытку. Движение увело Морозко в сторону, и мертвецы подобрались к ней.

— Вася! — закричал Морозко. Склизкая рука поймала ее за волосы. Она не смотрела, а подожгла существо. Оно отпрянуло с воем. Но их было слишком много. Клин Дмитрия раскололся, люди бились в своих сражениях по всему двору. Медведь не пускал Морозко к ней, и мертвецы смыкали ряды…

Новый голос прозвучал со стороны ворот. Не черт, не упырь.

Ее брат стоял там с мечом в руке. А рядом с ним был его наставник, Сергей Радонежский. Они оба были растрепаны, спешили по опасным улицам. Дождь стекал по мечу Саши.

Сергей поднял руку и стал чертить крест.

— Во имя Отца, — сказал он.

Поразительно, но мертвые застыли. Даже Медведь замер от звука того голоса. Где — то во тьме зазвонил колокол.

Страх появился даже в глазах зимнего короля.

Снова вспыхнула молния, озаряя лицо Константина, которое вытянулось от ужаса и удивления. Вася подумала:

«Он думал, что в этом мире есть только демоны и его воля».

Молитва Сергея была тихой, размеренной. Но его голос пронзал стучащий дождь, и каждое слово четко разносилось по двору.

Мертвые все еще не двигались.

— Покойтесь с миром, — закончил Сергей, — и больше не беспокойте мир живых.

И все мертвые повалились на землю.

Морозко выдохнул раз и с дрожью.

Вася увидела, как лицо Медведя исказил гнев. Он недооценил веру людей, и его армия пропала. Но сам Медведь все еще не был скован. Теперь он убежит в ночь, в бурю.

— Морозко, — сказала она. — Быстрее…

Но молния вспыхнула еще, показала им Константина. Его золотые волосы потемнели от дождя, он стоял перед большой тенью Медведя. Порыв донес голос священника до ее ушей:

— Ты соврал и об этом, — сказал Константин слабым, но ясным голосом. — Ты сказал, что Бога нет. Но святой отец помолился и…

— Бога нет, — услышала Вася Медведя. — Есть только вера.

— В чем разница?

— Не знаю. Нам пора. Идем.

— Ты врал. Соврал снова, — безукоризненный голос оборвался, захрипел, как старик, когда кашлял. — Бог был там… все время.

— Возможно, — сказал Медведь. — А, может, нет. Никто не знает правду, ни люди, ни черти. Идем со мной. Они убьют тебя, если ты останешься.

Константин смотрел на Медведя.

— Нет, — сказал он. — Не убьют, — он поднял меч. — Вернись туда, откуда выполз, — сказал он. — У меня есть сила. Черти рассказали мне это, и когда — то я тоже был божьим человеком.

Медведь взмахнул когтистой рукой. Но священник был быстрее. Константин провел мечом по своему горлу.

Медведь поймал клинок, убрал. Поздно. Никто не издавал ни звука. Молния вспыхнула снова. Вася увидела лицо Медведя, он поймал Константина ладонями человека. Кровь лилась из горла священника.

Вася шагнула вперед и обвила шею Медведя веревкой, крепко затянула.

Он не уклонился. Он не мог, уже пойманный жертвой священника. Он просто дрожал, опустив голову от силы веревки.

Вася обвила другой золотой частью его запястья. Он не двигался.

Она должна была радоваться.

Все было кончено, и они победили.

Но Медведь посмотрел на нее, и на его лице не было гнева. Он смотрел на брата за ней.

— Прошу, — сказал он.

Прошу? Сжалиться? Освободить снова? Но Вася так не думала. Она не понимала.

Медведь посмотрел на умирающего священника в грязи, он едва замечал золотую веревку.

Торжество в голосе Морозко смешалось со странной нотой невольного понимания.

— Ты знаешь, что я не стану.

Медведь скривил губы. Не в улыбке.

— Я знаю, — сказал он. — Я должен был попробовать.

Золотая и синяя головы потемнели от дождя, смерть принесла бледность. Константин поднял руку, во тьме лилась кровь. Медведь сказал:

— Дай коснуться его, — Васе, и она отошла с ошеломлением, дала Медведю опуститься и поймать дрожащую руку священника. Он крепко сжал своими толстыми пальцами его, не замечая скованные запястья. — Ты — дурак, божий человек, — сказал он. — Ты не понимал.

Константин сказал шепотом с кровью:

— Не понимал чего?

— Что я верю, но по — своему, — сказал Медведь. Его губы дрогнули. — Я любил твои руки.

Рука художника с выразительными пальцами и жестокими ногтями обмякла, как мертвая птица, в хватке черта. Глаза Константина помутнели, смотрели на Медведя в смятении.

— Ты — черт, — сказал он, хватая воздух, кровь оставляла его тело. — Я не… разве ты не побежден?

— Побежден, божий человек.

Константин смотрел, но Вася не понимала, на что. Может, он видел лицо над ним, существо, что он любил и бранил, как любил и бранил себя.

Может, он видел только лес со звездами и дорогу без возврата.

Может, в конце его ожидало спокойствие.

Может, там была лишь тишина.

Медведь опустил голову Константина в грязь, волосы уже не были золотыми, а темными от крови и воды. Вася поняла, что прижимала ладонь ко рту. Злые не должны были горевать, сожалеть или видеть своего тихого Бога в вере других.

Медведь медленно отпустил руку священника и неспешно встал. Золотая веревка тянула его к земле, жутко сияла. Связанные руки Медведя сжали ладони зимнего короля.

— Брат, веди священника мягко, — сказал он. — Он теперь твой, а не мой, — он посмотрел на изломанное тело в грязи.

— Ни одного из нас, — сказал Морозко. Вася пыталась перекреститься, едва осознавая это.

Открытые глаза Константина были полны дождя, что выливался по вискам, как слезы.

— Ты победила, — Медведь поклонился Васе, махнул на поле мертвых. Его голос был холоднее, чем когда — либо у Морозко. — Надеюсь, тебя это радует.

Она молчала.

— Ты видела наш конец в тех молитвах, — сказал Медведь. Он кивнул на Сергея. — Брат, мы с тобой останемся в нашей бесконечной войне, даже когда станем пеплом и льдом, и мир изменится. Для чертей теперь нет надежды.

— Мы разделим этот мир, — сказала Вася. — В нем будет место для всех: людей, чертей и колоколов.

Медведь только тихо рассмеялся.

— Идем, близнец?

Морозко без слов протянул руку, поймал золотые путы на запястьях брата. Ледяной ветер поднялся, и они растаяли во тьме.

Вода стекала с волос Дмитрия, по его кровавой ведущей руке. Он пересек двор тяжелыми шагами, убирая мокрые волосы с глаз.

— Я рад, что ты не мертва, — сказал он Васе. — Двоюродная сестра.

Она едко сказала:

— И я.

Дмитрий заговорил с Васей и ее братом:

— Ведите княгиню Серпухова домой, — сказал он. — А потом… вернитесь. В тайне, ради Бога. Это не конец. Дальше будет хуже, чем несколько мертвецов.

Без лишних слов он оставил их, плюхая по двору, уже крича приказы.

— Что дальше? — спросила Вася у Саши.

— Татары, — сказал Саша. — Отведем Олю домой. Я хочу сухую одежду.

Как только Ольга оказалась в безопасности своего терема, Вася и Саша сменили грязную и мокрую одежду на сухую и поспешили к великому князю. Вася накинула меховой плащ, что ей дали в Полуночи, на плечи. Дождь прогнал жару, и во влажной тьме было прохладно.

Их тихо провели во дворец, и они тихо собрались в маленькой прихожей Дмитрия. Ветер ревел в широко открытых окнах. Слуг не было, только стол с кувшином и четырьмя кружками, хлебом, вяленой рыбой и маринованными грибами. Еда была простой, ради Сергея. Старый монах ждал их с Дмитрием. Он медленно пил медовуху и выглядел очень утомленно.

Дмитрий выделялся, дикий и беспокойный, среди лоз, цветов и святых, нарисованных святых на его стенах.

— Садитесь, оба, — сказал он, когда Саша и Вася появились. — Завтра я посоветуюсь с боярами, но сначала хочу решить сам.

Разлили по кружкам медовуху, и Вася, съевшая несколько безвкусных кусочков у реки, теперь уверенно поглощала хлеб и масляную рыбу, слушая при этом.

— Стоило понять, — начал Дмитрий, — что желтоволосый обманщик не просто пришел в Москву изгонять нежить. Мы думали, это была божественная сила, а все это время он был заодно с дьяволом.

Вася хотела бы, чтобы Дмитрий не говорил об этом. Она видела лицо Константина, каким оно было под дождем.

— Хорошо, что мы избавились от него, — продолжал Дмитрий.

Сергей сказал:

— Вы созвали нас, таких уставших, не поглумиться.

— Верно, — торжествующее поведение Дмитрия угасло. — Я получал вести… татары в нижней части Волги, идут на север. Мамай все еще в пути. Вестей от Владимира Андреевича нет. Серебро…

— Серебро было утеряно, — вспомнила Вася.

Все повернули головы.

— Его смыло потопом, — продолжила она. Она отставила кружку и выпрямила спину. — Если серебро было выкупом, Дмитрий Иванович, то он не уплачен.

Они все смотрели, Вася глядела в ответ.

— Клянусь, это так. Вы хотите услышать, откуда я это знаю?

— Нет, — сказал Дмитрий, крестясь. — Я хочу узнать больше. Владимир мертв? Жив? В плену?

— Этого я не знаю, — сказала Вася и сделала паузу. — Но могу выяснить.

Дмитрий лишь задумчиво хмурился, ходил по комнате мрачно, беспокойно, но величаво.

— Если мои шпионы подтвердят твои слова о серебре, то я разошлю весть князьям Руси. У нас нет выбора. Нужно собраться в Коломне до лунного затмения, а потом пойти на юг для боя. Или мы позволим захватить Русь? — Дмитрий говорил со всеми, но смотрел на Сашу, который когда — то просил его не биться с татарами на поле.

Теперь Саша сказал с мрачностью под стать Дмитрию:

— Кого из князей удастся собрать?

— Ростов, Стародуб, — сказал Дмитрий, загибая пальцы, все еще расхаживая. — Они под моим началом. Нижний Новгород, ведь князь оттуда — отец моей жены. Тверь из — за договора. И хотелось бы князя Серпухова. Он умный, верный, и мне нужны его люди, — он остановился, глядя на Васю.

— А Олег Рязанский? — спросил Саша.

— Олег не придет, — сказал Дмитрий. — Рязань слишком близко к Сараю, а Олег осторожен, не станет рисковать, чего бы ни хотели его бояре. Или он пойдет с Мамаем. Но мы будем биться, даже если без Рязани и Серпухова. Мы должны. Есть ли у нас выбор? Мы пытались выкупить княжество Московское, но не смогли. Сдаться нам или сражаться? — в этот раз вопрос был адресован всем троим.

Они молчали.

— Я отправлю весть князьям завтра, — сказал Дмитрий. — Святой отец, — он повернулся к Сергею, — вы пойдете с нами, чтобы благословить армию?

— Да, сын мой, — сказал Сергей. Он звучал утомленно. — Но даже победа будет дорогой ценой.

— Я постараюсь избежать войны, — сказал Великий князь. — Но вряд ли смогу, так что… — его лицо сияло. — Мы сразимся после лета страха. С Божьей помощью, может, сбросим с себя ярмо.

«Да поможет им Бог, — подумала Вася. Когда Дмитрий так говорил, они ему верили. Она знала без сомнений, что князья придут к нему. — Да поможет нам всем Бог».

Великий князь резко повернулся к Васе.

— У меня меч твоего брата, — сказал он. — И благословение святого отца. А что я получу от тебя, Василиса Петровна? Было больно думать, что ты мертва. Но потом я услышал, что ты подожгла мой город.

Она повернулась к нему.

— Я виновата пред тобой, государь, — сказала Вася. — Но я дважды помогла одолеть врагов города. Огонь был из — за меня, но снежную бурю… призвала я. А наказание? Я была наказана, — она повернула голову, чтобы свет огня озарил шрам на ее щеке. Она легонько сжала фигурку соловья в рукаве, но не собиралась показывать этим людям печаль. — Чего ты хочешь от меня?

— Ты дважды чуть не сгорела заживо, — сказал Дмитрий, — но вернулась спасти этот город от зла. Может, стоит тебя наградить. Чего ты хочешь, Василиса Петровна?

Она знала ответ, не смягчала слова.

— Есть способ узнать, жив Владимир Андреевич или нет. Если он жив, я найду его. Вы собираетесь через две недели?

— Да, — с опаской сказал Дмитрий. — Но…

Она прервала его:

— Я буду там, — сказала она. — И если Владимир Андреевич жив, то он будет там со своими людьми.

— Невозможно, — сказал Дмитрий.

Вася сказала:

— Если я преуспею, то посчитаю свой долг вам и этому городу отплаченным. А сейчас? Я хочу попросить о доверии. Не к мальчику, что назвался Василием Петровичем, а ко мне.

— С чего мне доверять тебе, Василиса Петровна? — спросил Дмитрий с пристальным взглядом. — Ты — ведьма.

— Она защитила Церковь от зла, — сказал Сергей и перекрестился. — Пути господни неисповедимы.

Вася перекрестилась в ответ.

— Может, я и ведьма, Дмитрий Иванович, но силы Руси должны объединиться. Князь и Церковь должны быть вместе с незримым миром. Иначе нам не победить.

«Сначала мне нужны люди, чтобы одолеть черта, — подумала она. — А теперь черти, чтобы одолеть людей».

Но кто, если не она? Морозко говорил, что она могла стать мостом между людьми и чертями. Теперь она понимала это.

Мгновение не было звука, лишь ветер радостно задувал в окна. А потом Дмитрий просто сказал:

— Я доверюсь тебе, — он легонько опустил ладонь на ее голову, так князь благословлял воина. Она замерла от его прикосновения. — Что тебе нужно?

Вася размышляла. Она все еще радовалась словам «Я тебе доверюсь».

— Одежда как у сына купца, — сказала она.

— Брат, — сказал Саша. — Если она идет, я должен пойти с ней. Она уже достаточно путешествовала без родни.

Дмитрий был удивлен.

— Ты нужен мне здесь. Ты знаешь татарский, знаешь страну отсюда до Сарая.

Саша молчал.

Понимание озарило лицо Дмитрия. Может, он вспомнил ночь костра, когда сестре Саши пришлось уйти во тьму одной.

— Я не помешаю тебе, Саша, — с неохотой сказал он. — Но ты должен быть на собрании, преуспеет она или нет.

— Саша… — начала Вася, а он подошел к ней и тихо сказал:

— Я плакал по тебе. Даже когда Варвара сказала, что ты жива, я плакал, презирал себя, что оставил сестру терпеть такие ужасы одну, и я презирал себя сильнее, когда ты пришла к моему костру такой изменившейся. Я не отпущу тебя одну.

Вася опустила ладонь на руку брата.

— Тогда, если ты пойдешь со мной ночью, — она сжала его руку, посмотрела в его глаза, — знай, дорога ведет сквозь тьму.

Саша сказал:

— Тогда мы пойдем сквозь тьму, сестра.

Когда они вернулись к Ольге, Варвара ждала их в купальне. Саша спешно помылся и лег в постель. Скоро наступит Полночь, время их отбытия. Но Вася задержалась.

— Я так и не отблагодарила тебя, — сказала она Варваре. — За ту ночь на реке. Ты спасла мне жизнь.

— Я бы не смогла, — сказала Варвара. — Я смогла бы лишь горевать, но Полуночница заговорила со мной. Я так давно не слышала ее голос. Она сказала, что нужно делать, и я пошла к костру.

— Варвара, — сказала Вася. — В царстве Полуночи… я встретила твою мать.

Варвара сжала губы.

— Наверное, приняла тебя за Тамару. Но управлять она могла той дочерью, что не была влюблена в чародея.

Вася не отвечала на это. Вместо этого она сказала:

— Зачем ты вообще пришла в Москву? Стала служанкой?

Старый гнев проступил на лице Варвары.

— У меня нет дара зрения, — сказала она. — Я не вижу чертей. Я слышу сильные голоса и немного понимаю речь лошадей. Для меня нет чудес в царстве матери, только холод, опасность и уединение, а потом — гнев матери. Она слишком жестоко поступила с Тамарой. И я бросила ее, отправилась на поиски сестры. Со временем я пришла в Москву, в этот город людей. Я нашла там Тамару, но ей уже было нее помочь, она блуждала, сломленная горем, что было выше ее сил. Она родила ребенка, которого я защищала, как могла, — Вася кивнула. — Но я не пошла на север за тем ребенком, когда ее выдали замуж. У нее была няня, ее муж был хорошим человеком. А я не хотела жить среди леса без людей. Мне нравился звон колоколов, нравились краски и спешка Москвы. И я осталась и ждала. Со временем появилась девочка моей крови, и я снова стала целой, заботилась о ней и ее детях.

— Но зачем быть слугой?

— Ты спрашиваешь? — осведомилась Варвара. — У слуг больше свобод, чем у знатных женщин. Я могу ходить, где хочу, бывать под солнцем с непокрытой головой. Я была счастлива. Ведьмы умирают в одиночестве. Мои мать и сестра показали мне это. Твой дар принес тебе счастье, огненная девица?

— Да, — Вася не уточняла. — Но и горе, — в ее голос проникло немного гнева. — Раз ты знала и Тамару, и Касьяна, почему ничего не сделала для нее или после ее смерти? Почему не предупредила нас, когда Касьян прибыл в Москву?

Варвара не двигалась, но ее лицо вдруг стало острым, полным теней — отголосков старого горя.

— Я знала, что дух сестры остался во дворце. Я не могла упокоить ее, и я не знала, почему она задержалась. Касьяна, когда он пришел, я не узнала. У него было другое лицо в Москве, не таким он соблазнял Тамару у озера во время летнего солнцестояния.

Она явно увидела сомнения в глазах Васи, потому что вспылила:

— У меня нет твоих бессмертных глаз и твоей безумной смелости. Я — лишь женщина, не достойная своего рода, которая, как могла, заботилась о своем.

Вася молчала, но вытянула руку, обхватила ладонь Варвары, и они молчали мгновение. А потом Вася с усилием сказала:

— Ты расскажешь моей сестре?

Варвара раскрыла рот для резкого ответа, а потом замешкалась.

— Я не осмелилась до этого, — сказала Варвара ворчливо. Но в ее голос закрались сомнения. — С чего ей мне верить? Я не выгляжу так старо, чтобы годиться в двоюродные бабушки.

— Думаю, Ольга повидала достаточно чудес, чтобы поверить тебе, — сказала Вася. — Тебе стоит ей сказать, это ее обрадует. Хотя твоя точка зрения понятна, — Вася посмотрела на Варвару новыми глазами. Ее тело было сильным, а светлые волосы едва тронула седина. — Сколько тебе лет?

Варвара пожала плечами.

— Не знаю. Больше, чем дашь по виду. Мать не говорила, от кого нас родила. Но я всегда думала, что моя долга жизнь — подарок от него. Кем бы он ни был, я счастлива здесь, Василиса Петровна. Я никогда не хотела власти, я хотела заботиться о ком — то. Спаси Москву для них и забери мою дикую Марью туда, где она сможет дышать, и я буду рада.

Вася улыбнулась.

— Я так и сделаю… тетя.

Варвара ушла, и Вася помылась и переоделась. Чистая, она вышла в крытый проход, что соединял купальню и терем. Дождь все еще лился, но тише. И молний было меньше, буря проходила.

Вася не сразу различила тень. Она замерла, задевая спиной дверь купальни.

Она сказала тонким голосом:

— Готово?

— Готово, — ответил Морозко. — Он скован моей силой, жертвой его соратника и золотой уздечкой Кощея — всем сразу. Больше он не вырвется, — холодный дождь бил по летней пыли.

Вася отошла от двери. Дождь шелестел по крыше. Она пересекла проход, увидела его лицо, задала вопрос, что беспокоил ее:

— Что Медведь имел в виду, — спросила она, — когда умолял тебя?

Морозко нахмурился, но вместо ответа поднял ладонь, сложенную чашей. Вода собиралась в его ладони.

— Я подозревал, что ты спросишь, — сказал он. — Дай руку.

Вася послушалась. Вода осторожно полилась из его ладони на порезы на ее руке и пальцах. Они заживали, пронзая мгновение болью, раз и все. Вася отдернула руку.

— Мертвая вода, — сказал Морозко, стряхнув оставшиеся капли. — Это моя сила. Я могу восстанавливать плоть, живую или мертвую.

Она знала, что он мог исцелять, с первой ночи, когда встретила его, и он исцелил ее обморожение. Но она не связывала это со сказкой, не подозревала…

— Ты сказал, что можешь исцелять только раны, которые нанес сам.

— Да.

— Еще ложь?

Он сжал губы.

— Часть правды.

— Медведь хотел, чтобы ты спас жизнь Константина?

— Не спас, — сказал он. — Я мог восстановить плоть, но он уже далеко ушел. Медведь хотел, чтобы я исцелил плоть его священника, чтобы он мог вернуть его. Мы с братом вместе можем возвращать мертвых, ведь дар Медведя — живая вода. Потому он просил.

Вася хмуро разглядывала руку и пальцы со шрамами.

— Но, — добавил Морозко, — мы не действовали вместе. С чего нам? Он ужасен. Он и его сила.

— Медведь горевал, — сказала Вася. — Горевал, когда отец Константин…

Морозко издал нетерпеливый звук.

— И злодеи могут горевать, Вася.

Она промолчала. Она замерла, пока дождь лил вокруг них, ошеломленная тем, сколько всего не знала. Зимний король был частью задержавшейся бури, его человечность была тенью его истинной сущности, и его сила росла, пока лето шло на убыль. Его глаза блестели в темноте. Но он заботился о ней, придумывал планы. Зачем ей думать о Медведе или Константине? Они оба были убийцами, оба пали.

Стряхнув тревогу, она сказала:

— Ты встретишься с моей сестрой? Я пообещала.

Морозко удивился.

— Прийти к ней и попросить твоей руки? — спросил он. — Это что — то изменит? Может стать хуже.

— И все же, — сказала Вася. — Иначе я…

— Я — не человек, Вася, — сказал он. — Клятвой меня не связать, и я не могу жениться на тебе по законам твоего бога и народа. Если ты хочешь уважения сестры, ты его не получишь.

Она знала, что это так, но…

— Я бы хотела, чтобы ты все равно встретился с ней, — сказала Вася. — Может… она хоть не будет бояться за меня.

Тишина, и она поняла, что он дрожал от беззвучного смеха. Она обиженно скрестила руки.

Он посмотрел на нее сияющими глазами.

— Вряд ли твоя сестра успокоится, — сказал он, перестав смеяться, — но я приду, если хочешь.

Ольга была в комнате Марьи, приглядывала за сном дочери. На бледном лице девочки были следы долгого напряжения. Она взяла на себя слишком много, и Ольга ощущала себя не менее уставшей.

Вася замерла на пороге, вдруг засомневавшись, будут ли ей рады.

Кровать была с периной, шкурами и шерстяным одеялом. Вася на миг захотела снова быть ребенком, упасть на кровать рядом с Марьей и уснуть, пока сестра гладила ее волосы. Но Ольга повернулась на тихие шаги Васи, и желание пропало. Она уже не могла отступить.

Вася пересекла комнату, коснулась щеки Марьи.

— Она будет в порядке? — спросила Вася.

— Она просто устала, как мне кажется, — сказала Ольга.

— Она была очень смелой, — сказала Вася.

Ольга без слов пригладила волосы дочери.

— Оля, — смущенно сказала Вася. Все спокойствие, которое она собрала в комнате Дмитрия, покинуло ее. — Я… говорила, что ты можешь с ним встретиться, если захочешь.

Ольга нахмурилась.

— С ним, Вася?

— Ты просила. Он здесь. Встретишься с ним?

Морозко не ждал ответа, но и не прошел в комнату через дверь, как человек. Он просто вышел из теней. Домовой сидел у печи; а теперь вскочил на ноги, скалясь. Марья заерзала во сне.

— Я не собираюсь им вредить, кроха, — сказал Морозко домовому.

Ольга вскочила на ноги перед кроватью Марьи, словно пыталась защитить ребенка от зла. Вася напряглась, вдруг увидела демона холода глазами сестры — как тень с холодными глазами. Она начала сомневаться в своей затее. Морозко отвернулся от домового и поклонился Ольге.

— Я тебя знаю, — прошептала Ольга. — Зачем ты пришел сюда?

— Не за жизнью, — сказал Морозко. Его голос был ровным, но Вася ощущала, что он опасался.

Ольга сказала Васе:

— Я помню его. Помню. Он забрал мою дочь.

— Нет… он… — неловко начала Вася, но Морозко бросил на нее тяжелый взгляд. Она притихла.

Его лицо не изменилось, но все тело было напряжено. Вася понимала, почему. Он хотел быть ближе к людям, чтобы его помнили, чтобы он мог существовать. А Вася тянула его еще ближе, как мотылька огонь свечи. Теперь он смотрел на Ольгу, понимал боль в ее глазах. Ему придется носить это с собой по долгим дорогам жизни.

Он не хотел. Но не двигался.

— Это мало утешает, — осторожно сказал Морозко, — но у твоей старшей дочери впереди долгая жизнь. А младшую… я буду помнить.

— Дьявол, — сказала Ольга. — У моей малышки даже не было имени.

— Я все равно буду ее помнить, — сказал зимний король.

Ольга еще миг смотрела на него, а потом ее тело согнулось от горя. Она закрыла лицо руками.

Вася беспомощно подошла к сестре, робко обвила ее руками.

— Оля? — сказала она. — Оля, прости. Мне так жаль.

Ольга молчала, и Морозко стоял на месте. Он больше не говорил.

Повисла долгая пауза. Ольга глубоко вдохнула. Ее глаза были мокрыми.

— Я никогда не плакала, — сказала она. — С той ночи, как потеряла ее.

Вася крепче обняла сестру.

Ольга осторожно убрала руки Васи.

— Почему моя сестра? — спросила она Морозко. — Из всех женщин мира — она?

— Из — за ее крови, — сказал Морозко. — А потом из — за ее смелости.

— Ты можешь хоть что — то предложить ей? — спросила Ольга. И добавила с дрожью. — Кроме шепота во тьме?

Вася подавила возмущение. Если Морозко опешил от вопроса, то не подал виду.

— Все земли зимы, — сказал он. — Черные деревья и серебряный иней. Золото и богатства людей. Она будет окружена роскошью, если пожелает. — Ты лишишь ее весны и лета?

— Я ничего ее не лишаю. Но есть места, куда я не могу так легко последовать за ней.

— Он не человек, — сказала Ольга Васе, не сводя взгляда с зимнего короля. — Он не будет тебе мужем.

Вася склонила голову.

— Я никогда не хотела мужа. Он пришел ко мне из зимы, ради Москвы. Этого хватит.

— И ты думаешь, что он тебе не навредит в конце? Вспомни мертвую девушку из сказки!

— Я — не она, — сказала Вася.

— А если эта… связь — твое проклятие?

— Я уже проклята, — сказала Вася. — По всем законам Бога и людей. Но я не хочу быть одна.

Ольга вздохнула и печально сказала:

— Как скажешь, сестра, — она вдруг сказала. — Хорошо, я благословляю обоих. А теперь убери его.

Вася вывела Морозко наружу. Он даже вышел через дверь, как человек. Но снаружи он остановился, склонил голову, как человек после тяжкого труда.

Он выдавил сквозь зубы:

— Купальня, — она взяла его за руку и потянула за собой, закрыла дверь в темноте, забыв, что свеча не горит. Вспыхнуло сразу четыре. Он опустился на скамью в предбаннике и судорожно вдохнул. Купальня была местом рождения и смерти, преобразования и магии, может, памяти. Там ему легче дышалось. Но…

— Ты в порядке? — спросила она.

Он не ответил.

— Я не могу остаться, — сказал он вместо этого. Его глаза были бледными, как вода, он сцепил ладони, кости выделялись в свете свечей. — Не могу. Здесь еще не мое время. Я должен вернуться в свои земли. Я… — он умолк, а потом сказал. — Я — зима, и я слишком долго был отделен от себя.

— Это единственная причина? — спросила она.

Он не смотрел ан нее. Он с усилием разжал кулаки, опустил ладони на колени. Он едва слышно сказал:

— Я не могу узнавать больше имен. Это влечет меня слишком близко…

— Близко к чему? Смертности? Ты можешь стать смертным? — спросила она.

Он опешил.

— Как? Я не из плоти. Но это… терзает меня.

— Тогда это всегда будет терзать тебя, — отметила Вася. — Пока мы… пока ты не забудешь меня.

Он встал на ноги.

— Я уже сделал тот выбор, — сказал он. — Но я должен вернуться в свои земли. Не только тебя сводят с ума невозможности, и я уже не могу это выносить. Я не принадлежу миру лета, Вася. Ты сделала все, что должна. Идем со мной.

От его слов она ощутила вспышку тоски по синим небесам и глубокому снегу, по диким местам и тишине, по его озаренному огнем дому в еловой роще, по его ладоням в темноте. Она могла пойти с ним и оставить все дела людей позади, покинуть город, погубивший Соловья.

Но, хоть она так думала, она сказала:

— Я не могу. Это не окончено.

— Твоя роль завершена. Если Дмитрий будет биться с татарами, то это война людей, а не чертей.

— И войну принес Медведь!

— Эта война могла произойти в любом случае, — парировал Морозко. — Война назревала годами.

Она прижала ладонь к щеке, где был шрам от камня, брошенного, когда ее вели на смерть.

— Знаю, — сказала она. — Но я — русская, это мой народ.

— Они сожгут тебя, — сказал Морозко. — Ты ничего им не должна. Идем со мной.

— Но… кем я буду, если пойду с тобой? — осведомилась она. — Просто снежной девицей, невестой зимнего короля, забытой всем миром, как ты!

Он вздрогнул от слов. Кусая губы, она спросила уже спокойнее:

— Кто я, если не могу помочь своему народу?

— Твой народ — не только одна плохо продуманная война.

— Ты освободил своего брата, потому что думал, что я помогу чертям не угаснуть в мире. Может, я могу. Но другая Русь — Русь мужчин и женщин — заплатила цену, и я собираюсь все исправить. Медведь повлиял не только на Москву, мое задание еще не завершено.

— А если ты погибнешь? Думаешь, я хочу уносить тебя во тьму, чтобы больше не увидеть?

— Я знаю, что ты не хочешь, — она глубоко вдохнула. — Но я все еще должна попробовать.

Морозко ради нее выпустил брата, попросил прощения у ее сестры, пришел в Москву летом, сковал Медведя. Но она исчерпала его силу и волю. Он не будет биться в войне Дмитрия.

А она будет. Потому что хотела быть не просто снежной девой. Она хотела доверие Дмитрия, его ладонь на своей голове. Она хотела победу, принесенную ее смелостью.

Но она хотела и зимнего короля. В дыму и пыли Москвы он был глотком холодной воды, спокойствием и запахом сосен. Она не могла отказаться от него.

Он видел, как она колебалась. Их взгляды встретились во тьме, он приблизился.

Он не был нежным. Он злился, как и она, сбитая с толку, и их руки грубо двигались по коже друг друга. Когда она целовала его, он казался плотью под ее ладонями, притянутый в это место и время реальности ее страстью. Тишина затянулась, их ладони говорили то, что не могли они, и Вася чуть не ответила ему да. Чуть не позволила унести ее на белой лошади в ночь. Она больше не хотела думать.

Но должна была. Тамара дала своему демону заманить ее мечтами о любви так, что она все потеряла.

Она не была Тамарой. Вася отпрянула, тяжело дыша, и он отпустил ее.

— Возвращайся в зиму, — услышала она свой хриплый голос. — Я пойду сквозь Полночь искать мужа сестры, если он жив. Я помогу Дмитрию Ивановичу победить в войне.

Морозко замер. Гнев, смятение и желание медленно пропали с его лица.

— Владимир Андреевич жив, — только и сказал он. — Но я не знаю, где он. Вася… я не могу идти по этой дороге рядом с тобой.

— Я найду его, — сказала Вася.

— Ты найдешь его, — сказал Морозко с утомленной уверенностью. Он поклонился, заперев чувства глубоко во взгляде. — Ищи меня с первыми заморозками.

Он выскользнул из купальни, как дух. Она поспешила следом, еще злясь, но не желая, чтобы он уходил так, чтобы рана оставалась между ними. Она заставляла его идти против своей сущности, это было слишком.

Он вышел во двор, поднял лицо к ночи. На миг ветер зимы проник в ноздри, замораживая дыхание.

Вдруг он повернулся к ней, на его лице снова были чувства, словно он не мог сдержаться.

— Береги себя и не забывай, Снегурочка, — сказал он.

— Не забуду, Морозко…

Он был наполовину там, ветер дул сквозь него.

— Как могла, я тоже любила тебя, — прошептала она.

Их взгляды пересеклись, и он пропал с порывом ветра, улетел с диким воздухом.

Саша и Вася ушли до полуночи.

— Прости, — сказал Саша Ольге перед отбытием. — За все, что я сказал при нашем прошлом расставании.

Ольга почти улыбнулась, но уголки ее рта опустились.

— Я тоже злилась. Можно подумать, я привыкла к прощаниям, брат.

— Если все на юге пройдет плохо, — сказал Саша, — не оставайся в Москве. Забери детей в Лесную Землю.

— Знаю, — сказала княгиня Серпухова, и брат с сестрой мрачно переглянулись. Ольга пережила три осады, Саша бился в сражениях Дмитрия, когда оба еще были подростками.

Глядя на них, Вася вспомнила, что, хоть видела многое, ни разу не видела войны.

— Господь с вами, — сказала им Ольга.

Вася и Саша выскользнули из Москвы. Внизу спал посад. Быстрый холодный ветер унес вонь болезни. Мертвые хотя бы уже не ходили тут.

Вася вела брата в лес, в то место, где Варвара отправила ее в Полночь — как давно это было? Два времени года прошли на Руси с той ночи, но Вася потеряла счет дням, которые прожила.

Где — то в Москве звенел колокол. Стены города возвышались белизной за деревьями. Вася взяла брата за руку. Полночь. Тьма стала дикой, глубже и красивее. Она шагнула вперед, потянула брата за собой.

— Думай о нем, — сказала она. Один шаг, другой, и Саша потрясенно выдохнул.

Они не получили предупреждения. Не видели блеск издалека, не слышали шум. Они просто вышли из тьмы в свет огня, полный хохота.

И застыли на миг.

Веселящиеся тоже застыли. Вася заметила изогнутые мечи и короткие луки. Она ощущала запах лошадей, видела блеск в их глазах, они смотрели из — за света огня.

Вокруг них люди вскочили на ноги. Они не говорили на русском. Она слышала такие слова темной зимней ночью, когда спасала девочек от… от…

— Назад! — сказала Вася Саше. Краем глаза она заметила бледные волосы, довольное лицо Полуночницы. Она будто услышала шепот:

— Учись или умри, Василиса Петровна.

Мечи в десятке рук. Меч ее брата отражал свет огня, когда он вытащил оружие.

— Татары! — рявкнул Саша. — Вася, иди.

— Нет! — она все еще пыталась оттянуть его. — Нет, нужно уйти в Полночь… — но люди окружали их, она не видела дорогу Полуночи.

— Вася, — сказал Саша ужасным из — за спокойствия голосом. — Я — монах, они не убьют меня. Но ты… Беги. Беги! — он бросился на людей, сбивая их. Она пятилась от оружия, пожелала, чтобы костер стал бурей света. Пламя отогнало татар, и меч ее брата столкнулся с другим с искрами.

Дорога Полуночи была за светом. Огонь вспыхнул, пугая мужчин, и она крикнула:

— Саша, сюда…

Точнее, начала говорить. Рукоять меча попала по ее виску, и мир потемнел.

Саша, увидев падение сестры, бросил меч и сказал на татарском мужчине, который ударил ее.

— Я — человек Бога, а это — мой помощник. Не вреди ему.

— Ты — точно человек Бога, — ответил татарин на русском, но с легким акцентом. — Ты — Александр Пересвет. Но это не твой помощник.

Голос был смутно знакомым, но Саша не видел лица татарина. Мужчина стоял над Васей с другой стороны костра, поднял девушку. Ее веки затрепетали, порез на лбу пустил лабиринт крови по ее лицу.

— Это твоя сестра — ведьма, — сказал татарин. Он звучал радостно и заинтересованно. — Как вы тут оказались? Шпионите для Дмитрия? Почему он рискует родней?

Саша молчал в потрясении. Он узнал другого мужчину.

— Вперед, — добавил татарин на своем языке, взвалив Васю на свое плечо. — Свяжите монаху руки и ведите за мной. Генерал захочет это видеть.

Кто — то нес ее. Каждый шаг сотрясал голову. Ее стошнило. Боль, как осколки льда, пронзила ее череп. Мужчина, что нес ее, воскликнул с отвращением.

— Еще так сделаешь, — сказал смутно знакомый голос, — и я сам тебя побью, когда генерал закончит.

Она пыталась оглядеться, искала дорогу Полуночи. Но не видела ее. Она потеряла ее после удара. Теперь ночь тянулась, и они с Сашей застряли до следующей полуночи.

Все плыло. Она не могла убрать себя и брата из виду на глазах всего лагеря. Может, могла, но от попыток продумать это мысли рассеивались.

Что — то возвышалось перед ней, тусклое, пока она приходила в себя. Круглое строение из войлока. Ткань убрали с прохода, и ее пронесли в брешь. Ужас сдавил ее горло и желудок. Где был ее брат?

Люди внутри… она не могла понять, как много их было. Два в центре, в хорошей одежде, озаренные небольшой печкой и висящей лампой. Мужчина бросил ее. Она с трудом, но встала на колени. Она заметила богатство: лампа была с серебром, пахло жирным мясом, и под ее ногами был ковер. Все вокруг нее гудели языком, который она не понимала. Сашу бросили рядом с ней.

Один из хорошо одетых мужчин был татарином. Другой — русским, и он заговорил первым:

— Что это? — спросил он.

— Это… — отозвался почти знакомый голос за ней. Вася пыталась развернуться, и она застыла, задыхаясь, от боли в голове. Но мужчина шагнул вперед, и она увидела его лицо. Она знала его. Он чуть не убил ее в лесу у Москвы. С помощью злого чародея он чуть не сверг Дмитрия Ивановича. — Похоже, — сказал Челубей на русском, улыбаясь ей, — Дмитрий Иванович придумал способ избавиться от родни.

Высокого они звали темником — генералом — и это был Мамай, хоть Саша знал его только по репутации. Он не узнал русского.

— Родня? — спросил темник на своем языке. Мамай был средних лет, утомленный, седой, несущий себя с достоинством. Он был верен Бердибеку, одному из множества ханов, но этот был на троне только два года. Мамай хотел вернуть свое положение, и мешал ему лишь факт, что он произошел не от Великого хана. Саша знал — да и вся татарская армия — что Мамай должен был решительно одолеть Дмитрия или соперников Орды, чтобы подняться.

Люди со всем на кону были опасными.

— Этот мужчина — монах Александр Пересвет, вы точно о нем слышали, — сказал Челубей, но смотрел на Васю. — А это… когда я впервые встретил его, мне говорили, что он высокого происхождения, брат Александра Пересвета. Это ложь, — продолжал Челубей. — Это девица, мелкая ведьма. Она в облике парнишки обманула всю Москву. Может, не просто так Дмитрий отправил сюда ведьму и монаха. Шпионы? Скажешь, девушка? — вопрос Васе был почти нежным. Но Саша слышал угрозу за ним.

Его сестра смотрела без слов в глаза Челубея. Ее глаза были огромными, испуганными, а лицо — в крови.

— Ты ранил меня, — с дрожью прошептала она, и Саша ни разу не слышал у нее такого раздавленного тона.

— Я раню тебя хуже, — сказал Челубей. Это была не угроза, а констатация факта. — Зачем вы здесь?

— Мы шли мимо, — прошептала она с дрожью. — Наших людей убили. Мы пошли на свет для помощи, — ее глаза были большими и темными, испуганными, на щеке засохла кровь. Она склонила голову и снова посмотрела на Челубея. В этот раз слезы катились по крови на ее лице.

Саше казалось, что она переигрывает с беспомощностью, но опасение на лице Челубея сменилось презрением. Саша мысленно благодарно помолился. Он отвлек внимание Челубея на себя и сказал:

— Не пугай ее. Мы пришли сюда случайно. Мы не шпионы.

— Точно, — шелково сказал Челубей, повернувшись. — И твоя сестра с тобой в таком наряде случайно?

— Я вел ее в монастырь, — соврал Саша. — Великий князь так пожелал. Наш отряд ограбили, мы остались одни, без помощи. Они порвали ее платье, оставили нас с тем, что вы видите. Мы брели днями голодные, увидели ваши костры и пришли. Мы думали получить помощь, а не оскорбления.

— Не понимаю, — едко сказал Челубей. — Почему советник великого князя ведет сестру в монастырь в такое время?

— Я советовал Дмитрию Ивановичу не воевать, — сказал Саша. — В гневе он прогнал меня.

— Что ж, — сказал сухо Мамай, — если это так, то вы без проблем сообщите о намерениях и местоположении великого князя, а потом сможете уйти молиться.

— Я не знаю, где Дмитрий, — сказал Саша. — Я говорил…

Челубей ударил его по лицу, и Саша отлетел на пол. Вася закричала и бросилась в ноги Челубею, мешая ему ударить Сашу по животу.

— Прошу, — закричала она. — Прошу, не вредите ему.

Челубей стряхнул ее, но хмурился, когда она осталась на коленях перед ним, сжимая ладони. Васю нельзя было принять за красивую женщину, но ее выпирающие кости и большие глаза притягивали взгляды. Саша с кровью на губах встревожился, увидев внимание мужчин на ней так, как не было раньше. И она поощряла их, чтобы не пустить к нему.

— Прости, — спокойно сказал Челубей, — если я не поверил твоему брату.

— Он говорил правду, — прошептала она слабым голосом.

Мамай резко повернулся к русскому.

— Что скажешь, Олег Иванович? Они врут?

Русское бородатое лицо было обычным, но Саша узнал имя. Великий князь Рязани, что был на стороне с татарами.

Олег сжал губы.

— Я не знаю, врут ли они. Но история монаха вполне правдоподобна. Почему бы Дмитрий Иванович отправлял шпионить родственников, еще и девушку в наряде парня? — он недовольно посмотрел на Васю.

— Она — ведьма, у нее странные силы, — возразил Челубей. — Она заставила наш костер странно пылать. Она околдовала мою лошадь в Москве.

Все посмотрели на Васю. Ее взгляд был рассеянным, губы дрожали. Кровь еще текла из пореза на ее лбу, появилась шишка. Вася тихо плакала.

— Да, — сказал Олег после долгой паузы. — Она — пугающее зрелище. Как зовут девицу? — последнее было на русском.

Вася не ответила, лицо ее опустело. Челубей поднял руку, но Олег остановил его голосом:

— Теперь ты бьешь связанных девушек?

— Я говорил, — зло сказал Челубей. — Она — ведьма!

— Доказательств нет, — сказал Олег. — И уже поздно. Мы можем решить их судьбу утром.

— Я займусь ими, — сказал Челубей. Его глаза сияли, но помнил об унижениях в Москве. Может, он был заинтересован девушкой с зелеными глазами в наряде юноши. Может, он был там, на реке, в день, когда Касьян раскрыл ее тайну при всей Москве самым жестоким образом.

— Дмитрий Иванович выкупит ее, — сказал Саша. — Если она будет целой.

Они игнорировали его.

— Хорошо, — сказал Мамай. — Займись ими. Потом расскажешь, что узнал. Олег Иванович…

— Церковь будет шуметь, если он умрет от пыток, — сказал Олег. Саша вдохнул.

— Он должен выжить, — добавил Мамай Челубею.

— Генерал, — сказал Олег Мамаю, взглянув на Васю. — Я заберу девицу с собой на ночь. Может, отделенная от брата, одна и испуганная, она расскажет мне больше.

Челубей возмущенно открыл рот, но Мамай опередил его с изумленным видом.

— Как хочешь. Разве она не тощая?

Олег поклонился и поднял Васю на ноги. Вася не понимала почти весь разговор, ведь он был на татарском. Она посмотрела на Сашу.

— Не бойся, — сказал он.

Слабое утешение. Она боялась не за себя, а за него.

Вне палатки Мамая Олег зашипел между зубов. Появились двое мужчин с оружием и проводили их. Они с любопытством поглядывали на Васю, а потом скрыли эмоции. Она боялась за брата. Все произошло слишком быстро. Полуночница насмехалась и угрожала, но Вася и не думала, что слуга прабабушки предаст ее татарам. Почему?

«Ты не справилась», — сказала Полуночница.

Олег тащил ее. Она пыталась думать. Если она сможет убежать, удастся ли вернуться к брату в следующую полночь? В таком большом лагере, с липкой кровью на лице магия казалась далекой, как бесстрастные звезды.

Круглая палатка, но меньше, чем у Мамая, виднелась во тьме. Олег толкнул ее сквозь ткань, прошел следом и прогнал ошеломленных помощников.

Печи не было, только глиняная лампа. Вася заметила строгое пространство, аккуратную груду шкур, а потом Олег сказал:

— В монастырь шла? В такой одежде? Бандиты напали? И вы с братом глупо набрели на костер Челубея? За дурака меня держишь? Говори правду, девчонка.

Она пыталась собраться с мыслями.

— Мой брат рассказал правду, — сказала она.

— Ты не трусиха, это я вижу, — его голос стал тише. — Девушка, я могу помочь. Но для этого нужна правда.

Вася не сдерживала слезы. Вызвать их было просто. Голова ужасно болела.

— Мы рассказали ее, — прошептала она.

— Ладно, — сказал Олег. — Как хочешь. Я отдам тебя Челубею завтра, и он вытащит из тебя правду, — он сел, чтобы разуться.

Вася смотрела на него мгновение.

— Вы — русский на стороне врага, — сказала она. — И я должна вам поверить?

Олег поднял голову.

— Я сражаюсь подле Орды, — четко сказал он, опустив сапог. — Потому что я не хочу, в отличие от Дмитрия Ивановича, чтобы мой город разбили, а людей увели как рабов. Но я могу тебе помочь. Но и могу устроить страдания, если разозлишь меня.

Второй сапог присоединился к первому, а потом он снял шапку и бросил на груду шкур. Он окинул ее взглядом, оценивая.

«Забудь, — думала она. — Забудь, что он тебя видит…», — но она не могла сосредоточиться, белая боль пылала в ее голове. С босыми ногами Олег прошел к ней. Без слов он взял одной рукой ее связанные запястья, другой проверил ее на оружие. Она не была вооружена. Кто — то забрал ее нож, когда ее ударили у костра.

— Что ж, — сказал он, проводя ладонями по ее телу, — ты все — таки девушка.

Она наступила на его ногу. Он ударил ее по лицу.

Придя в себя, Вася оказалась на полу. Он разрезал ее путы. Она подняла голову. Он сидел на груде шкур, точил камнем меч, лежащий на его коленях.

— Проснулась? — сказал он. — Начнем еще раз. Говори правду, девушка.

Она с трудом поднялась на ноги.

— Или что? Будете пытать меня?

Отвращение мелькнуло на его лице.

— Может, ты не поняла, решив благородно страдать, но тебе лучше рассказать все мне, чем Челубею. Он был унижен в Москве. Вся армия знает. Он будет тебя пытать. И если он разойдется, то может отыметь тебя перед твоим братом, чтобы передать долю своего унижения.

— Это мой выбор? Быть изнасилованной публично или тут?

Он фыркнул.

— К счастью для тебя, я предпочитаю женщин, что ведут себя как женщины. Говори, что я хочу знать, и я защищу тебя от Челубея.

Они смотрели в глаза друг другу. Вася глубоко вдохнула и попробовала:

— У меня послание от Великого князя Московского.

Он ожесточился.

— Да? Странный выбор гонца.

Она пожала плечами.

— Но я же тут?

Олег отложил меч и камень.

— Это так. Но ты можешь врать. У тебя есть символ? Ты его съела? На тебе его точно нет.

Она не знала, сможет ли сделать это. Но она управляла голосом, когда сказала:

— У меня есть знак.

— Хорошо. Покажи.

— Покажу, — сказала она. — Если скажете, почему Челубей сказал, что Дмитрий Иванович придумал новый способ избавляться от родни.

Олег пожал плечами.

— Тут в плену князь Серпухова. Дмитрий не спрашивал, где он? — Олег сделал паузу. — А, ты же гонец? Или отряд спасения? В любом случае, маловероятно.

Вася молчала.

— В любом случае, Дмитрий плохо это продумал, — закончил Олег. — Теперь у Мамая три его родственника, — он скрестил руки. — И? Где твой знак?

Вася, игнорируя боль в голове, сложила ладони чашей и наполнила их памятью об огне.

Ругаясь, Олег отпрянул от огня в ее пальцах.

Она все еще сидела на полу, посмотрела на него сквозь пламя.

— Олег Иванович, Мамай проиграет в этой войне.

— Армия оборванцев из Руси угрожает Золотой орде? — но голос Олега был тонким, он смотрел на огонь. Он протянул руку, но отдернул ее от жара. Огонь не ранил ее, но она видела, что волоски на ее руках обгорали. — Хороший трюк, — сказал он. — Дмитрий заключил сделку с дьяволами? Это не поможет. Ты знаешь, сколько у Мамая лошадей? Сколько стрел и людей? Если все на Руси будут сражаться на стороне Дмитрия, их все еще будет вдвое меньше.

Но Олег не сводил взгляда с рук Васи.

Вася напрягалась, чтобы, несмотря на боль, ее лицо было спокойным, чтобы помнить огонь. Олег был с врагом, чтобы защитить народ. Практичный человек. Она могла уговорить его.

— Трюки с огнем? — сказала она. — Вы об этом думаете? Нет. Огонь, вода и тьма — старые силы этой земли, что будут биться вместе с новыми, — она надеялась на это. — Ваш генерал проиграет. Я — знак этого, я — доказательство.

— Дмитрий Иванович продал душу за черную магию? — Олег перекрестился.

— Разве защита родной земли — черная магия? — она резко сжала ладони, погасила огонь. — Почему вы забрали меня от Челубея, Олег Иванович?

— Доброта, — сказал Олег. — И мне не нравится Челубей, — он коснулся ее ладоней с дрожью, ощутил их прохладу.

— На стороне Дмитрия силы, что вы не видите, — сказала она. — У нас есть силы, которые вы не видите. Лучше биться отдельно, Олег Иванович, чем защищать врага. Вы поможете мне?

Она могла поклясться, что он замешкался. А потом с горечью улыбнулся.

— Ты очень убедительна. Я почти верю, что Дмитрий послал тебя. Он умнее, чем я думал. Но я давно не верю в сказки, девушка. Я сделаю так. Я скажу Мамаю, что ты — глупая девица, которую стоит отправить в мою прислугу, а не в рабство. Можешь поколдовать мне в Рязани после войны. Не показывай никому, что ты так умеешь. Татары боятся ведьм.

Агония вспыхнула в ее голове. Тьма подступала перед глазами. Она сжала его запястье. Трюки и хитрости покинули ее.

— Пожалуйста, — сказала она.

Сквозь туман бессознательности она услышала его шепот:

— Договоримся так: если ты одна найдешь и спасешь своего брата и князя Серпухова, сделав это так, что мои люди и бояре засомневаются в своей верности, то, может, я посчитаю это знаком и послушаюсь тебя. До этого я с татарами.

Она не знала, спала ли той ночью, или боль в ее голове лишила ее сознания. Ее сны были полны лиц, все смотрели на нее, ожидали. Морозко с тревогой, Медведь — пристально, Полуночница — разозлено. Ее прабабушка, безумица из Полночи.

«Ты прошла три пожара, но не поняла последнюю загадку».

А потом ей приснился ее брат, Челубей пытал его, смеялся и убивал.

Она с воплем проснулась во тьме перед рассветом, оказалась в тепле и мягкости. Кто — то даже вытер кровь с ее лица. Она замерла. Голова почти не болела. Она повернула голову, Олег лежал рядом на животе, смотрел на нее.

— Как можно научиться держать огонь в руках? — спросил он, словно продолжая разговор с вечера.

Бледный свет проникал вокруг них. Они делили груду шкур. Вася вскочила.

Он не двигался.

— За достоинство боишься? Появившись в лагере татар в наряде юноши посреди ночи?

Она отпрянула от шкур, как кошка, и ее вид точно убедил его, ведь он мягко добавил, выглядя изумленно:

— Думаешь, я бы тебя тронул, ведьма? Но я давно не спал в тепле с девушкой, хоть и с тощей. Спасибо за это. Или ты предпочла бы землю?

— Предпочла бы, — холодно сказала она.

— Хорошо, — Олег встал. — Раз ты хочешь страдать, будешь идти, привязанной к моему стремени, чтобы Мамай не решил, что я размяк. У тебя будет долгий день.

Олег покинул палатку, которую звал юртом. Вася размышляла. Сбежать? Забыть, что ее видят, и пойти по лагерю, пока она не найдет брата? Но могла ли она забыть, что они видят его? А если его ранят?

«Нет», — решила она. Было мудрее ждать до полуночи. Второго шанса не будет.

Олег прислал к ней человека с чашкой чего — то с гадким запахом. Скисшее молоко лошади. Густое, с комками. Ее желудок сжался. Когда вернулся Олег, он сказал:

— Пахнет гадко, но татары на этом ходят днями. И на крови лошадей. Пей, ведьма.

И она пила, пытаясь не давиться. Олег стал связывать ее руки, она сказала:

— Олег Иванович, мой брат в порядке?

Он крепко стянул ее запястья, явно не собирался отвечать. Он кратко сказал:

— Он жив, но точно не хочет, чтобы так было. И он не изменил историю. Я сказал Мамаю, что ты ничего не знала, что ты — глупая девочка. Он поверил, а Челубей — нет. Опасайся его.

«Полночь, — сказала Вася, стараясь не дрожать. — Нужно выжить до полуночи».

Олег вытащил ее из палатки, под солнце, и она оробела. В свете дня лагерь был больше поселения, больше города. Палатки и лошади тянулись, сколько было видно, отчасти прикрытые деревьями. Там были сотни людей. Тысячи. Десятки тысяч. Ее разум не мог считать дальше. Лошадей было еще больше, всюду были телеги. Как Дмитрий соберет армию против такого? Как он мог надеяться одолеть их?

Лошадь Олега была крупной и большеголовой гнедой кобылицей. Ее глаз был добрым и умным. Олег тепло шлепнул лошадь по шее.

«Здравствуй», — сказала Вася лошади своим телом речью лошадей.

Кобылица тряхнула ухом.

«Здравствуй, — сказала она. — Ты не лошадь».

«Нет, — сказала она. Олег прикрепил веревку от ее запястий к седлу и сел на спину лошади. — Но я тебя понимаю. Ты можешь мне помочь?».

Кобылица растерялась, но не возражала.

«Как?» — спросила она и пошла от прикосновения ноги Олега. Вася пыталась придумать, как это объяснить, пока спотыкалась за ней, молясь, что ее сил хватит.

Вскоре она поняла, что Олег держал ее близко, чтобы унизить ее, но и чтобы уберечь ее от опасных представителей армии. Может, он верил ей больше, чем показывал, насчет послания от Дмитрия Ивановича. Может, он и не был так верен татарам, как казалось. Когда в нее кто — то бросил лошадиным навозом, Олег повернулся с обманчиво мягким словом, и ее больше не беспокоили.

Но день был тяжелым, и часы медленно тянулись. Пыль попала в ее глаза, рот. Утром прошел дождь, пыль стала грязью, и она была рада, пока не стала дрожать в мокрой одежде. Солнце вышло, и она снова потела.

Лошадь легко слушалась Васю, шагала так, чтобы не сбить Васю с ног. Но лошади нужно было шагать ровно час за часом. Она тянула Васю за собой. Девушка задыхалась, ноги пылали, порез на голове болел. Олег не оглядывался.

Они не остановились, пока солнце не поднялось высоко, и то ненадолго. Как только они остановились, Вася прижалась к лошади, дрожа. Она услышала, как Олег спешился.

— Еще колдовство? — ровно спросил он.

Она подняла гудящую голову и презрительно моргнула.

— Я растил ее, — объяснил он, похлопав по шее лошади. — Она не укусила тебя, а теперь ты еще и прильнула к ней.

— Может, она просто не любит мужчин, — сказала Вася, вытирая пот со лба.

Он фыркнул.

— Может. Вот, — он протянул ей флягу медовухи, и она сделала глоток, вытерла рот рукой. — Мы идем дотемна, — сказал он, ставя ногу в стремя. — Ты сильнее, чем выглядишь, — добавил он. — Повезло тебе.

Вася молилась, чтобы дотянуть до полуночи.

Олег еще не забрался на спину, его лошадь опустила ухо, и Челубей подъехал. Олег с опаской обернулся.

— Уже не так гордишься собой, девчонка? — сказал Челубей на русском.

Вася сказала:

— Я хочу увидеть брата.

— Нет. Его день хуже, чем твой, — сказал Челубей. — Он мог сделать все проще, но повторяет ложь, что бы мухи ни делали с его спиной.

Она проглотила волну тошноты.

— Он — человек Церкви, — рявкнула она. — Вы не имеете права вредить ему!

— Если бы он оставался в монастыре, — сказал Челубей, — я бы его не тронул. Люди Церкви должны сидеть и молиться, — он склонился. Головы людей Олега поворачивались. — Один из вас расскажет мне, что я хочу знать, или я убью его, — сказал он. — Ночью.

Конь Челубея поравнялся с лошадью Олега. Вася не двигалась, но вдруг гнедая лошадь ударила задними ногами в бок коня Челубея. Конь завопил, отпрянул, сбросил всадника с дикими глазами и отпрянул, на его шкуре были следы двух копыт.

Лошадь Олега повернулась, вскочила на дыбы, и Вася упала на землю. Она была этому рада, хоть и с болью рухнула в пыль. Никто не знал, что она сделала это намеренно. Олег потянулся и поймал уздечку своей лошади.

Все его люди смеялись.

— Ведьма! — рявкнул Челубей, поднимаясь из пыли. К удивлению Васи, он выглядел немного испуганно, хоть и злился. — Ты…

— Ты не можешь винить девицу в характере моей лошади, — отметил Олег за ней. — Ты подвел лошадь слишком близко.

— Я заберу ее с собой, — сказал Челубей. — Она опасна.

— Лошадь или девицу? — невинно спросил Олег. Люди снова рассмеялись. Вася смотрела на Челубея. Русские окружили ее, смыкая ряды против татарина. Кто — то поймал лошадь Челубея. Он смотрел на Васю с гневным восхищением. А потом резко отвернулся и сказал:

— Приведи девицу ко мне с наступлением ночи, — он забрался на коня, сжал его бока и умчался с пылью.

Вася смотрела ему вслед. Олег качал головой.

— Я думал, что Дмитрий Иванович умнее, — сказал он. — Но тратить родню, и ради чего? — увидев ее белое неподвижное лицо, он добавил, будто утешая. — Вот, — он дал ей кусок лепешки. Но она не могла пока есть, сунула еду в рукав.

День тянулся, и люди Рязани начали испытывать нечто странное. Их лошади замедлялись. Не от слабости, не от болезни. Но мужчины сжимали бока и били, а лошади вяло бежали и замирали пару шагов спустя, прижав уши.

Олег и его люди отстали от быстрого войска татар. К ночи они пропали из поля зрения основного отряда. Только пыль, слабая на фоне желтеющего неба, показывала, где остальная армия.

Все тело Васи болело. Голова гудела от попыток без слов общаться со всеми лошадьми. К счастью, кобылица Олега была умной, и ее уважали остальные. Она помогала создавать промедление, как и просила Вася. Если Васю притащат к Челубею, она хотела бы, чтобы это было ближе к полуночи.

Они нашли ручей, дали лошадям попить. Вася, охнув, опустилась у реки. Она глотала воду и не была готова, когда Олег схватил ее за руки и поднял, развернул. Ее ладони еще были мокрыми.

— Хорошо, — мрачно сказал он. — Это ты?

— Что я? — спросила Вася.

Он тряхнул ее, и ее зубы сжали язык. Она ощутила кровь. Она вспомнила, что, как бы ни помогал ей этот князь, он предавал Дмитрия Ивановича ради своего народа, и он легко убьет ее.

— Я защищал тебя. Я заслужил обман? — осведомился Олег. — Челубей сказал, что ты очаровала лошадь в Москве. Я сомневался, но… — он махнул рукой на пропавший отряд. — Мы застряли. Ты что — то делаешь с лошадьми?

— Я была на виду все время, — сказала она, не скрывая усталость и поражение в тоне. — Как я могла что — то сделать с лошадьми?

Он смотрел на нее пару мгновений, щурясь, и он сказал:

— Ты что — то затеваешь. Что это?

— Конечно, затеваю, — утомленно сказала она. — Я пытаюсь спасти брата. Я еще ничего умного не придумала, — она подняла на него взгляд. — Вы знаете способ, Олег Иванович? Я сделаю все, чтобы спасти его.

Он вдохнул, с тревогой глядя в ее глаза.

— Все?

Она молчала, но посмотрела в его глаза.

Он сжал губы, посмотрел на ее глаза, на губы. Вдруг он отпустил ее и отвернулся.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сухо сказал он.

Он был благородным и не дураком, он мог угрожать, но не ляжет с двоюродной сестрой Дмитрия. Но он злился, потому что искушался. И он злился, это она видела по его напряженной шее. Но он не встряхнул ее снова, и он перестал думать о лошадях. Этого она и хотела.

А остальное — она собиралась уйти с братом раньше, чем вопрос поднимется снова.

Олег забрался на лошадь, сжал ее бока, повел дальше. Больше остановок не будет.

Ночь, луна давно взошла, когда люди Олега нашли их место в лагере. Их лошади были свежими, им понравилась игра Васи, но люди вспотели и хмурились.

Комментарии звучали как незлые возмущения со всех сторон, пока русские устраивались на ночлег в лунном свете. Утомленные люди ругались на беспокойных лошадей. Олег не сводил с нее взгляда последний час пути, Вася была уверена. Они остановились, он спрыгнул с седла и мрачно смотрел на нее.

— Я должен отвести тебя к Челубею.

Холодок страха проник в ее живот. Но она смогла выдавить:

— Где? Где мой брат?

— В юрте Мамая, — он точно увидел невольный страх в ее глазах, грубо добавил. — Я не оставлю тебя там, девица. Постарайся изобразить неведение. Я должен сначала устроить людей.

Ее оставили сидеть на бревне со стражем. Вася посмотрела на луну, пыталась ощутить время. Было поздно. Ее одежда пропиталась потом за день жары, а теперь холодила ее. Она глубоко вдохнула. Близко ли полночь? Скорее всего.

Ее голова прояснилась, хоть она очень устала. Тошнота прошла, голова гудела. Она пыталась отогнать страх за брата и сосредоточиться. Мелочи. Мелкая магия была подвластна ей, не свела бы ее с ума. Она сидела на теплой земле и забыла, что путы крепкие.

И веревка подалась. Немного. Она заставила себя расслабиться. Веревка еще немного подалась. Она смогла двигать покрасневшими запястьями, крутить ими.

Она огляделась, поймала взгляд лошади Олега. Кобылица послушно встала на дыбы, вопя. Это сделали все русские кони. Они предались страху, брыкались, дико глядели вокруг, бились в поводьях. Вася слышала ругательства людей вокруг. Они поспешили к лошадям, даже страж Васи. Никто не смотрел на нее. Поворот, и она освободила запястья. Хаос в лагере растекался, словно паника лошадей заражала остальных.

Она не знала, где была палатка Мамая. Она юркнула в смятение людей и лошадей, прижала ладонь к шее кобылицы. Лошадь все еще была с седлом, в мешке на нем даже был длинный нож.

— Ты понесешь меня? — прошептала она.

Лошадь вскинула голову по — доброму, и Вася забралась на ее спину. Она вдруг увидела поверх смятения. Она повела лошадь вперед, оглядываясь через плечо.

Она могла поклясться, что увидела Олега Рязанского, он смотрел ей вслед и молчал.

Вася шептала их лошадям об огне, волках и жутких вещах. Куда бы она ни шла, она оставляла хаос. Вспыхивали костры, взлетали искры. Десятки лошадей — больше — паниковали сразу. Некоторые убегали, топтали людей по пути, другие просто брыкались и бились в веревках. Вася ехала на лошади среди обезумевших созданий. Она была рада уму лошади, ее ровной поступи. Опасность гудела в ее горле и животе.

Тьма и хаос были лучшими союзниками, чем магия.

Вася приблизилась к палатке Мамая и слезла со спины лошади.

— Жди меня, — сказала она лошади. Кобылица послушно опустила голову. Лошади тут тоже брыкались, всюду ругались люди. Она набралась смелости и проникла в палатку Мамая, молясь под нос.

Ее брат был там один. Его руки были заведены назад и привязаны к шесту, что удерживал палатку. Он был голым по пояс, спину покрывали следы хлыста. На его лице были синяки. Вася подбежала к нему.

Саша поднял утомленный взгляд на ее лицо. На его правой ладони не было двух ногтей.

— Вася, — сказал он. — Уходи.

— Уйду. С тобой, — сказала она. У нее был нож из седла Олега, она одним взмахом разрезала его путы. — Идем.

Но Саша растерянно качал головой.

— Они знают, — сказал он. — Что ты встревожила лошадей. Челубей… говорил что — то о коне и лошади в Москве. Он знал, что это была ты, как только начался шум. Они… готовились к этому, — пот стекал в его бороду, блестел на его висках, на выстриженной голове. Вася обернулась.

Они стояли на входе в палатку: Мамай и Челубей, смотрели с людьми, столпившимися за ними. Челубей что — то сказал на своем языке, и Мамай ответил. Что — то пылало в их глазах.

Вася глядела на них, но помогла брату подняться на ноги. Он встал, когда она потянула, но было ясно, что движения были для него агонией.

— Отойди от него. Медленно, — сказал ей Челубей на русском. Она видела свою медленную смерть в его глазах.

Васе хватило. Она уже не страдала от удара по голове. Она подожгла палатку.

Огонь побежал от входа в палатку в десятки сторон, мужчины отпрянули с криками тревоги. Вася схватила брата и потянула его, хромая, в другую сторону палатки, ножом разрезала ткань.

Она не вышла, а ждала, задержав дыхание от дыма, и свистнула раз между зубов. Хорошая кобылица пришла, даже опустилась, когда Вася попросила, несмотря на дым и огонь, чтобы Саша мог забраться на ее спину.

Он не мог оставаться на лошади сам. Васе пришлось забраться перед ним, обвить его руками свою талию.

— Держись, — сказала она. Лошадь побежала от крика сзади. Она рискнула оглянуться. Челубей схватил лошадь, когда та вырвалась из дыма. Шесть человек присоединились к нему, они догоняли ее. Это была гонка: наступит раньше полночь или ее догонят.

Сначала она думала, что она победит. Ее кости говорили ей, что полночь близко, и лошадь хорошо разогналась.

Но лагерь был людным, кипел, и они не могли пройти насквозь, нужно было обходить. Саша держался за нее изо всех сил, тихо хрипел с болью, выдыхая, от каждого удара копыт лошади. Лошадка уже страдала от веса двоих.

Вася дышала, позволила воспоминанию о ночи пожара в Москве вернуться к ней. Ужас и сила. Реальность искажалась, и все костры в армии татар взмыли столбами.

Голова кружилась, Вася пыталась держаться, рискнула оглянуться, пытаясь увидеть за братом. Многие, что преследовали их, отстали, их лошади паниковали. Но некоторые управляли лошадьми, и Челубей еще гнался. Ее лошадь замедлялась. Полуночи не было.

Челубей кричал на свою лошадь. Он поравнялся с боком ее кобылицы. В одной его руке был меч. Вася коснулась лошади, и та отодвинулась, прижав уши, потеряв еще больше скорости. Челубей гнал их к лагерю. Саша давил на ее спину. Челубей поравнялся с ними снова, его лошадь была быстрее. Он во второй раз поднял меч.

Он не успел опустить оружие, Саша бросился в сторону, схватил татарина и сбросил его на землю.

— Саша! — завизжала Вася. Лошадь побежала быстрее, веса стало меньше, но Вася уже разворачивала ее. Ее брат и Челубей бились на земле, но татарин был сильнее. Его кулак ударил по голове Саши, и Вася увидела блеск крови в свете огня. Он поднялся на ноги, оставив ее брата на земле. Челубей позвал свою лошадь, кричал другим всадникам.

Саша поднялся на колени. На его губах была кровь. Он сказал губами одно:

— Беги.

Она замешкалась. Лошадь ощутила это и замедлилась.

И огонь вспыхнул на небе.

Будто падала алая, синяя и золотая звезда. Полоса огня опустилась ниже, как волна, и вдруг там появилась высокая золотая лошадь, сияя в траве, бежала рядом с ними.

Крики гнева и удивления от татар.

— Пожара, — прошептала она. Лошадь махнула ухом другой лошади, второе ухо повернула к мужчинам, что гнались за ними.

«Залезай мне на спину».

Вася не спрашивала. Она встала на спине гнедой кобылицы, пока та бежала. Пожара замедлила шаги, чтобы не обогнать другую лошадь, и Вася шагнула в сторону, легко опустилась на золотую спину кобылицы. Кожа лошади горела между ее колен.

У нескольких мужчин были луки, стрелы свистели возле ее ушей. По ним еще могли попасть, они поворачивали к месту, где лежал ее брат. Что делать? Чудо, что теперь у нее была скорость Пожары, но ее брат был на земле. Другая стрела пронеслась мимо ее щеки, она заметила дорогу Полуночи.

В голову пришла идея, безумная. Вася не могла дышать. С гневом и страхом в сердце, понимая, как ограничены ее знания и умения, она не могла придумать другое.

— Нам нужно вернуться в эту же полночь, — мрачно сказала она лошади. — Но сначала нужна помощь.

«Ты не поняла», — сказала тогда Полуночница.

Лошадь ступила на дорогу Полуночи, и их проглотила ночь.

Они вернутся в лагерь татар в ту же полночь, иначе она не ушла бы. Но было ужасно, она будто бросила брата умирать, пока неслась в дикой тьме, деревья били ее по лицу. Вася всхлипывала в шею лошади от ужаса, боясь за Сашу, испытывая отвращение к себе и ограниченности своих навыков.

Золотая лошадь двигалась не как Соловей. Соловей был крупнее, ехал легко. Пожара была быстрее, худее, ее бока были с резкими краями, а бежала она рывками, словно вместе с волной.

Через пару мгновений Вася подняла голову и взяла себя в руки. Она могла сделать это? Она даже не обдумала, все еще видела перед глазами брата в крови, окруженного врагами. Она пыталась придумать что — нибудь еще.

Что угодно.

Она не могла.

И она сосредоточилась на том, куда хотела пойти. Это было просто и быстро. Ее кровь знала путь, она едва думала об этом.

После пары минут галопа они вырвались из черного леса на знакомое поле, зашуршала пшеница. Небо было рекой звезд. Вася села прямее, Пожара замедлилась, дико гарцуя.

Деревушка стояла на возвышении за убранными полями. Ее было плохо видно на фоне звезд, но Вася знала все ее изгибы. Тоска сдавила горло. Полночь в деревне, где она родилась. Где — то неподалеку были ее брат Алеша, ее сестра Ирина.

Но она пришла не за ними. Однажды она может вернуться, познакомить Марью с ее народом, поесть хороший хлеб, сидя на теплой летней траве. Но сейчас она не могла отдыхать тут. У нее было другое дело.

— Пожара, — сказала Вася. — Почему ты вернулась?

«Дед Гриб, — сказала лошадь. — Он собирал вести ото всех грибов на Руси, гордился собой, рассказывая всем, что он — твой самый важный союзник. Сегодня он пришел ко мне, сказав, что ты снова в опасности, а я зря не помогаю. Я пошла искать тебя, чтобы он умолк, а потом увидела, какой огонь ты делала. Хороший огонь, — лошадь звучала почти одобрительно. — И ты мало весишь. Даже не было неудобно».

— Спасибо, — сказала Вася. — Ты понесешь меня дальше?

«Нас ждет что — то интересное?» — спросила лошадь.

Вася подумала о Морозко в белой тишине его зимнего мира. Там ее ждали, она знала. Но не помогли бы. Она могла притянуть его тенью, чтобы он снова покинул зиму, но зачем? Он не мог бороться с татарами вот так, не мог спасти ее брата.

Только один мог это сделать.

Она мрачно сказала:

— Интереснее, чем ты представляешь, — она снова задумалась, не поступала ли глупо.

Но потом она подумала о Полуночнице. О ее словах: «Мы надеялись, что ты была другой».

Вася, казалось, поняла ее.

И Пожара от ее прикосновения повернулась и побежала по лесу.

Поляна на границе между зимой и весной. Когда — то Вася назвала бы это мгновением, но теперь знала, что на краю земель земли было такое место.

В центре поляны стоял дуб. Его ствол был большим, как изба, ветки раскинулись, как крыша, как прутья клетки.

Под деревом, прислонившись к стволу, притянув колени к груди, сидел Медведь. Была еще полночь. Поляна была темной, луна пропала за горизонтом. Был только свет Пожары и его отблески на золоте, что сковывало запястья и горло Медведя. В лесу стояла тишина, но Вася ощущала на себе взгляды невидимых глаз.

Медведь не двигался, увидев их, лишь скривил губы в выражении, не похожем на улыбку.

— Пришла поглумиться? — спросил он.

Вася слезла со спины лошади. Ноздри демона раздувались, пока он разглядывал ее растрепанный вид, порез на виске, ноги в грязи. Пожара в тревоге попятилась, глядя на Медведя, может, вспоминая зубы упырей в своем боку.

Вася шагнула вперед.

Он вскинул бровь без шрама.

— Или пришла соблазнить? — спросил он. — Моего брата тебе мало?

Она молчала. Он не мог отступить, прижатый к дереву, но его глаз раскрылся шире. Он напрягся, скованный золотом.

— Нет? — сказал он. — Тогда зачем?

— Ты горевал по священнику? — спросила она.

Медведь склонил голову и удивил ее, сказав просто:

— Да.

— Почему?

— Он был моим. Был красивым. Мог творить и разрушать словом. Он вкладывал душу в пение и иконопись. Он мертв. Конечно, я горюю.

— Ты разбил его, — сказала она.

— Возможно. Но не я делал трещины.

Пожалуй, для отца Константина подходило то, что о его смерти сожалел дух хаоса. Медведь прислонил голову к стволу дерева, словно был спокоен, но следил за ней глазом.

— Девушка, ты тут не для того, чтобы оплакивать Константина Никоновича. Тогда зачем?

— Мой брат в плену у татар, а с ним муж моей сестры.

Медведь фыркнул.

— Мило, что ты сообщила. Надеюсь, они умрут с криками.

Она сказала:

— Я не могу освободить их одна. Я пыталась и не справилась.

Глаз окинул взглядом ее растрепанный вид.

— Да? — его улыбка была почти капризной. — При чем тут я?

Ладони Васи дрожали.

— Я должна спасти их, — сказала она. — А потом — спасти Русь от вторжения. Я не могу сделать это одна. Я вступила в войну между тобой и твоим братом, когда помогла Морозко сковать тебя. Но теперь я хочу, чтобы ты вступил в мою войну. Медведь, ты поможешь мне?

Она потрясла его. Серый глаз расширился. Но его голос все еще был бодрым.

— Помочь тебе?

— Я заключу с тобой сделку.

— С чего ты взяла, что я буду придерживаться слова.

— Потому что, — сказал она, — ты вряд ли хочешь провести вечность под этим деревом.

— Хорошо, — он склонился вперед, насколько позволяло золото. Слова были почти как дыхание на ее ухе. — Что за сделка, девушка?

— Я уберу золотые оковы, — сказала она, обводя линию пут от горла до запястья и ладони. Золотая уздечка хотела держаться, она была создана, чтобы подавлять волю другого. Она сопротивлялась, но, когда Вася просунула под нее палец и немного потянула, она отстала от его кожи.

Медведь поежился.

Она не хотела видеть надежду в его глазах. Она хотела, чтобы он был чудовищем.

Но чудовища были для детей. Он был по — своему сильным, и она нуждалась в нем, чтобы спасти брата.

Думая об этом, она порезала большой палец о свой кинжал. Он невольно потянулся к ее крови. Она отодвинулась, не дав ему коснуться.

— Если я тебя отпущу, ты будешь служить мне, как Полуночница служит моей прабабушке, — мрачно сказала Вася. — Ты будешь биться в моих сражениях и приносить мне победы. Ты будешь отвечать на мой зов. Ты поклянешься никогда не врать мне, а советовать. Ты не предашь меня, всегда будешь верным. Ты поклянешься не насылать на Русь ни огонь, ни ужас, ни мертвых. Только при таких условиях я отпущу тебя.

Он рассмеялся.

— Какая наглость, — сказал он. — Только из — за того, что мой брат позарился на твое страшное лицо? Скажи, с чего мне быть твоим псом?

Вася улыбнулась.

— Потому что мир широк и очень красив, а тебе надоела эта поляна. Я видела, как ты смотрел на звезды у озера. Потому что, если ты заметил, я сама как дух хаоса, и куда бы я ни пошла, начинается беспорядок. Такое тебе нравится. А еще потому, что война между тобой и твоим братом завершена, вы оба пойдете в мой бой. И, может, тебе понравится служить мне. Это будет, по меньшей мере, сражение умов.

Он фыркнул:

— Ты про свой разум, ведьма?

— Я стараюсь стать лучше, — сказала Вася и коснулась его лица ладонью, которую порезала.

Он отдернулся, но его плоть стала тверже под ее пальцами. Он сжал кулаки под золотыми путами.

Он смотрел на Васю, быстро дыша.

— О, теперь я знаю, почему брат хотел тебя, — прошептал он. — Морская дева, дочь ведьмы. Но однажды ты сойдешь с ума от магии. Как все ведьмы и колдуны, что когда — либо были. А потом ты станешь моей. Может, я просто… подожду.

— Однажды, — сказала Вася, убрав руку, — я умру и пойду во тьму, в лес между мирами, где твой брат проводит мертвых. Но я буду собой. Если я обезумею, не стану твоей. А мертвой я не буду его.

Он издал смешок, но взгляд серого глаза пронзал.

— Возможно, — сказал он. — И все же обменять плен на рабство? Носить золотую веревку здесь, пойманный кровью священника? Или носить ее где — то еще, слушаясь тебя? Ты еще не предложила мне ничего, что привлекло бы мою помощь.

Пожара вскрикнула неподалеку. Вася не обернулась, но звук придал ей храбрости. Она знала, что не сохранит верность лошади, если сделает рабом кого угодно с помощью той золотой уздечки.

Она глубоко вдохнула.

— Нет, веревки не будет. Я не Кощей Бессмертный. Я заставлю тебя поклясться. Это тебя свяжет, Медведь?

Он глядел.

Она продолжала:

— Полагаю, может, раз твой брат поверил твоему слову. Поклянись мне, и я освобожу тебя. Лучше сидеть тут или воевать?

Голод мелькнул на его лице и пропал.

— Воевать, — выдохнул он.

Она подавила волнение, заставила себя спокойно сказать:

— Война Мамая и Дмитрия, — сказала она. — Ты должен знать. Из — за тебя серебро пропало.

Он пожал плечами.

— Я лишь сыплю хлеб на воду и смотрю, что всплывет его съесть.

— Что ж, войны не избежать. У Дмитрия не было выбора. А ты, любитель сражений, можешь нам помочь. Ты поклянешься мне и придешь ночью? — она встала и отошла. — Или предпочтешь остаться тут? Может, достоинство не позволяет тебе служить девице.

Он долго хохотал, а потом сказал:

— За тысячу жизней людей я никому не служил, — он разглядывал ее. — И это разозлит моего брата, — Вася прикусила губу. — Клянусь… Василиса Петровна, — он поднял связанное запястье ко рту и вдруг впился в ладонь на стыке указательного и большого пальцев. Выступила кровь с запахом серы. Он протянул ладонь с толстыми пальцами.

— Что твоя кровь делает с теми, кто не мертв? — спросила она.

— Карачун рассказал? — сказал он. — Она дает жизнь, дикая. Разве я не поклялся не вредить тебе?

Вася замешкалась, а потом сжала его ладонь, ее кровь липла к его коже, его кровь обжигала. Вася ощутила вспышку неприятной энергии, сжигающей ее усталость.

Она отдернула руку и сказала:

— Если нарушишь клятву, вернешься к этому дереву, связанный золотой уздечкой по рукам, ногам и горлу. А я выколю тебе второй глаз, чтобы ты жил во тьме.

— Ты была таким милым ребенком, когда я встретил тебя у этого дерева, — отметил Медведь. — Что случилось? — его голос был насмешливым, но Вася ощущала его напряжение, пока убирала золотые путы.

— Что случилось? Любовь, предательство и время, — сказала Вася. — Что случается со всеми, кто начинает понимать тебя, Медведь? Это жизнь, — она скользила ладонями по золоту, расстегивала пряжки. Она задумалась на миг, как Кощей сделал уздечку. Может, где — то там был ответ, тайны магии, позволяющей не только разводить огни и видеть чертей.

Может, однажды она познает их в далеких странах под дикими небесами.

Золото быстро упало. Медведь не спешил двигаться, разминал ладони с потрясением, которое не мог скрыть. Она встала на ноги. Золото разделились на две части: поводья и оголовье уздечки. Вася обвила ими свои запястья: ужасный выкуп князя сиял.

Медведь встал рядом с ней. Его спина была прямой, глаз сиял.

— Идем, госпожа? — сказал он отчасти с насмешкой. — Куда отправимся?

— К моему брату, — мрачно сказала Вася. — Пока полночь, он еще жив. Но сперва…

Она повернулась, искала во тьме:

— Полуночница, — сказала она.

Она не сомневалась в догадке, и та на самом деле вышла на поляну. Большие копыта Ворона хрустели папоротником за ее спиной.

— Ты предала меня, — сказала Вася.

— Но ты все — таки поняла, — сказала Полуночница. — Твоей задачей не было отличить добро от зла. Ты должна объединить нас. Мы — один народ.

Вася пошла вперед.

— Могла бы и сказать. Они пытали моего брата.

— Такое не скажешь, — отозвалась Полуночница. — Такое можно лишь понять.

Ее прабабушка говорила так же. Вася ощущала взгляд Медведя. Он издал смешок, когда она без слов сняла золотую веревку с руки, взмахнула ею и поймала Полуночницу за горло. Та пыталась вырваться, но не могла, пойманная силой золота. Она издала приглушенный звук и замерла с большими глазами.

Вася сказала:

— Я не люблю предательств, Полуночница. Ты не пожалела меня после костра, не пожалела моего брата. Может, стоит привязать тебя к дереву.

Черный конь встал на дыбы, вопя. Вася не двигалась, хоть большие копыта оказались возле ее лица.

— Я заберу ее с собой, Ворон, если ты убьешь меня.

Конь притих, и Вася заставила себя держаться. Полуночница смотрела на нее с искренним страхом.

— Медведь поклялся мне в верности, и ты так сделай, Полуночница. Ты больше не предашь меня.

Полуночница глядела на нее с ужасом и невольным восхищением.

— Теперь ты — истинная наследница Бабы Яги, — сказала она. — Когда закончишь с делами людей, приходи к озеру. Ведьма будет ждать в полночь.

— Я еще не закончила, — мрачно сказала Вася. — Я собираюсь спасти брата. Ты поклянешься мне, Полуночница, и поможешь мне.

— Я поклялась твоей прабабушке.

— А я, как ты сказала, ее наследница.

Они смотрели друг на друга в битве силы воли. Полуночница первой отвела взгляд.

— Тогда я клянусь.

— В чем ты клянешься?

— Служить тебе и слушаться тебя. И больше никогда не предавать.

Вася рывком освободила Полуночницу от золотой веревки.

— Я клянусь питать тебя, — сказала она. — Кровью и памятью. Мы не можем и дальше воевать между собой.

Медведь бодро сказал сзади:

— Думаю, это мне понравится.

Саша смутно осознавал происходящее, когда сбросил Челубея с седла. Он почти не думал, делая это. Просто был меч и уязвимое горло его сестры, и он ненавидел татарина так, как еще никого в жизни не ненавидел. Ненавидел его жестокость, ум и мягкие вопросы.

И когда татарин поравнялся с ними, Саша увидел шанс и не мешкал. Но он был ранен, а Челубей — силен. Удар по челюсти вызвал искры перед его глазами, а потом Челубей закричал над головой Саши, подгоняя других людей. Саша поднялся на колени, увидел сестру на лошади, разворачивающуюся к нему.

«Вася, — пытался кричать он. — Беги».

И мир потемнел. Когда он пришел в себя, он все еще лежал на земле. Челубей стоял над ним.

— Она ушла, — услышал Саша голос. — Исчезла, — он выдохнул с облегчением, а Челубей подошел и ударил его по ребрам. Треснула кость, Саша согнулся, не хватало дыхания, чтобы кричать.

— Думаю, — сказал Челубей, — после веселья этой ночи генерал не будет возражать насчет твоей смерти от моих пыток. Поднимите его на ноги.

Но мужчины не смотрели на Сашу. Они пятились с ужасом на лицах.

Обратная дорога в Полуночи была короткой. Кровь Васи звала ее брата, и Пожара была не против нестись галопом по лесу на огромной скорости. Ворон несся рядом с ними. Черный конь был быстрее смертных лошадей, но все еще с трудом успевал за золотой лошадью.

Вася тихо горевала, хоть ей и нравилась сила лошади под ней. Жар — птица все равно не была ей близка, и грация Пожары снова напоминала Васе о ее потере.

Медведь следовал за лошадями в тишине. Он убрал облик человека и бежал большим теневым зверем, его питала ее кровь. Они мчались, и он нюхал воздух, едва сдерживал радостный оскал.

— Надеешься на убийства? — сказала Вася.

— Нет, — сказал Медведь. — Мне нет дела до мертвых. Для меня важны страдания живых.

— Нам нужно спасти моего брата, — сказала резко Вася. — Не вызывать страдания людей. Ты уже собрался нарушить клятву, Медведь?

Две части золотой уздечки зловеще замерцали на ее запястьях. Он мрачно посмотрел туда и сказал с рычанием:

— Я обещал.

— Впереди, — сказала Полуночница, и Вася прищурилась во тьме. Огонь вспыхнул в ночи перед ними, ветер принес запах людей и лошадей.

Вася отклонилась, и Пожара с неохотой замедлилась. Ее ноздри раздувались, ей не нравился запах людей.

— Я оставила брата на северной стороне лагеря, недалеко от ручья, — сказала Вася Полуночнице. — Он еще там?

В ответ Полуночница соскользнула с коня, коснулась легкой рукой шеи жеребца и зашептала. Ворон встал на дыбы, грива развевалась как перья, и ворон полетел в ночь.

— Соловей так никогда не делал, — сказала Вася, глядя, как изменившийся конь улетает.

— Не менял облик? Он был слишком юным, — сказала Полуночница. — Еще жеребенком. Юные с трудом меняют облик. Он научился бы управлять собой, если…

— Если бы успел, — сухо закончила Вася. Медведь взглянул на нее с тенью улыбки, словно ощущал боль.

— Нам нужно за Вороном, — сказала Полуночница.

— Тогда садись позади меня, — сказала Вася. — Если только… Пожара, ты не против?

Лошадь, казалось, хотела отказать, чтобы напомнить им, что могла так поступить.

«Ладно», — раздраженно сказала она, тряхнув хвостом.

Вася опустила руку, а Полуночница будто ничего не весила. Они бросились на лошади вперед, Медведь двигался рядом. Деревья редели впереди, и одинокий ворон каркал во тьме.

Татары были там, где она их и оставила. Некоторые все еще были верхом на лошадях, другие стояли потрепанным кругом. Двое согнулись, их тошнило, и Вася заметила силуэт брата, которого поднимали на ноги. Он обмяк, голова свисала.

— Ты можешь отпугнуть их? — сказала Вася Медведю, слыша дрожь в своем голосе, но она не могла совладать с этим.

— Возможно, госпожа, — сказал Медведь и широко улыбнулся ей. — Паникуй. Это мне помогает.

Она смотрела на него с каменным лицом, и он посерьезнел.

— Тогда сделай что — нибудь полезное. Видишь то дерево? Подожги его.

Она вспомнила огонь, и дерево вспыхнуло. Беспокоило то, каким простым это для нее стало. Близость Медведя усиливала хаос в ее сердце. Он нашел ее взглядом.

— Безумие тебе помогло бы, — отметил он. — Стало бы проще. Ты могла бы призывать любую магию в безумии. Бури, молнии и тьму посреди дня.

— Тихо! — сказала она. Огонь на дереве стал больше, вызвал вспышку золотого света. Реальность искажалась, и Вася впилась ногтями в ладони и шептала свое имя, чтобы это прекратилось. Она заставила голос стать спокойным. — Ты будешь пугать их или нет?

Улыбаясь, Медведь повернулся без слов к людям и стал подбираться ближе. Их лошади пятились, раздувая ноздри. Люди с дикими глазами поворачивались к ночи, хватались за мечи.

В свете огня росла тень. Странная, подкрадывающаяся, непостоянная тень подбиралась к людям и лошадям. Тень невидимого чудища.

Тихий голос Медведя зазвучал из самой тени.

— Мешаете моему слуге? — прошептал он. — Тронули мое? Вы умрете за это. Умрете в криках.

Его голос проникал в уши людей, забирался в их разумы. Его тень подступала ближе, искаженные силуэты плясали по вытоптанной земле. Люди дрожали. Тихое неземное рычание заполнило ночь. Тени будто бросались. В тот же миг воспоминание Васи заставила огонь на дереве вспыхнуть сильнее.

И люди не выдержали. Они побежали, верхом или пешком, пока не остался только один человек рядом с ее неподвижным братом. Он кричал убегающим. Они бросили Сашу на землю, сбегая.

Остался Челубей. Вася подтолкнула Пожару, и они поехали к свету.

Челубей побелел. Его меч упал.

— Я предупреждал их, — сказал он. — Олег и Мамай — дураки. Я предупреждал их.

Вася ослепительно улыбнулась ему без тепла.

— Не стоило им говорить, что я — девушка. Тогда они поверили бы, что я опасна.

Глаза Пожары были углями, грива — дымом и искрами. Прикосновение к боку повернуло лошадь. Она ударила копытом, и даже Челубей не выдержал. Он побежал, вскочил на спину своей лошади, умчался. Пожара, разозлившись, бросилась вдогонку. Вася остановила ее после пары рывков. Ее кровь кипела, она подавляла свое желание, как и лошади, догнать Челубея. Казалось, присутствие Медведя усилило в них буйство.

Но он мог влиять, сколько хотел. Вася сама принимала решения.

— Мой брат, — сказала она, овладевая собой, и Пожару с трудом удалось уговорить повернуть.

Медведь был немного разочарован. Игнорируя его, Вася упала на землю рядом с братом. Саша сжимался, обвив руками тело. Кровь на его губах и спине была черной в свете огня. Но он был живым.

— Саша, — Вася приподняла его голову. — Братишка.

Он медленно поднял взгляд.

— Я говорил тебе бежать, — прохрипел он.

— Я вернулась.

— Это было разочаровывающе просто, — сказал Медведь за ней. — Что теперь?

Саша попытался сесть и издал тихий стон боли.

— Нет, — сказала Вася. — Не бойся. Он помог мне, — она нежно ощупывала брата. Кровь на его ладони и спине стала холодной и густой, он быстро дышал от боли, но она не нашла свежие раны. — Саша, — сказала она. — Мне нужно найти в лагере Владимира Андреевича. Ты сможешь встать? Тебе нельзя тут оставаться.

— Думаю, я смогу встать, — сказал он. Попытался с трудом. Он уперся раненой ладонью и издал звук, близкий к визгу. Но он поднялся, тяжко опираясь на нее. Вася напряглась под его весом, ее брат едва оставался в сознании.

Может, это было к лучшему, учитывая его отношение к ее союзникам.

— Ты заберешь его на Вороне? — спросила Вася у Полуночницы. — Спрячешь от татар?

— Хочешь, чтобы я нянчилась с монахом? — поразилась Полуночница. Ее выражение лица стало любопытным. Вася поняла, что Полуночнице может захотеться попробовать что — то необычное, чтобы отвлечься от вечности скуки.

— Клянись, что не ранишь его, не позволишь, чтобы ему навредили или напугали, — сказала Вася. — Встретимся тут. Мы заберем Владимира Андреевича.

Саша от этого прохрипел:

— Я — ребенок, Вася, что она должна в таком клясться? И кто это?

— Путешествие в полуночи открыло зрение даже у монаха, — сообщил Медведь. — Это интересно.

Вася с неохотой ответила Саше:

— Полуночница.

— Та, что ненавидит тебя?

— Мы помирились.

Полуночница окинула Сашу взглядом.

— Клянусь, Василиса Петровна. Залезай на моего коня, монах.

Вася не знала, стоит ли доверять брата Полуночнице, но выбора почти не было.

— Идем, — сказала она Медведю. — Нам нужно освободить князя Серпухова, а потом убедить Олега Рязанского, что он бьется не на той стороне.

Медведь, следуя за ней, задумчиво сказал:

— Это может мне даже понравиться. Но зависит от твоего метода убеждения.

Огни Васи догорели до алых углей, но они сияли на всех руках, озаряя лагерь татар адским светом. Утомленные люди ловили лошадей в пене и шептались, тревога была осязаемой в воздухе. Медведь окинул останки беспорядка критическим взглядом.

— Восхитительно, — сказал он. — Я еще сделаю из тебя создание хаоса.

Она боялась, что уже была на половине пути туда, но она не сказала этого ему.

Медведь сказал:

— Что собираешься делать?

Вася поведала о своем плане.

Он рассмеялся.

— Несколько ходячих трупов были бы лучше. Ничто не заставляет людей слушаться тебя лучше.

— Мы не будем больше беспокоить мертвые души! — рявкнула Вася.

— Потом тебе самой может захотеться.

— Не сегодня, — сказала Вася. — Ты сам можешь разводить огонь?

— Да, а еще тушить его. Страх и огонь — мои орудия, милая девица.

— Ты можешь учуять моего двоюродного брата?

— Русскую кровь? — спросил он. — Возомнила меня ведьмой из сказки?

— Да или нет.

Он поднял голову и понюхал ночь.

— Да, — тихо прорычал он. — Думаю, могу.

Вася повернулась на пару слов к Пожаре. А потом пешком пошла за Медведем в лагерь татар. Она глубоко вдохнула и забыла, что не была тенью, идущей рядом с другой тенью. С зубами.

Они невидимо прошли в хаос лагеря, и Медведь вырос в своей стихии. Он уверенно шел среди шума, небольших скоплений напуганных лошадей, и там, где он проходил, вспыхивал огонь, и лошади разбегались. Люди поворачивали потные лица к темноте. Он улыбался им, дул искрами на их одежду.

— Хватит, — сказала Вася. — Найди моего двоюродного брата. Или я свяжу тебя не только обещаниями.

— Тут больше одного русского, — раздражено сказал Медведь. — Я не могу… — он поймал ее взгляд и закончил почти вяло, лишь в глазах возникла искра внезапного смеха. — Но тот пахнет как с далекого севера.

Вася пошла за ним уже быстрее. Он остановился у центра лагеря. Она сразу захотела прижаться к поверхности, скрыться в тени круглой палатки, но тогда она поверила бы, что солдаты видят ее.

Они не могли. Она держалась за эту мысль и оставалась на месте.

Связанный мужчина сидел на коленях у ухоженного очага. Солдаты вокруг успокаивали лошадей.

Трое мужчин спорили у костра. Со светом за ними Вася не сразу узнала Мамая, Челубея и Олега. Хотела бы она понимать их слова.

— Они решают, убивать его или нет, — сказал Медведь рядом с ней. — Похоже, твой побег заставил их насторожиться.

— Ты понимаешь татарский?

— Я понимаю речь людей, — сказал Медведь, а вспышка света залила лагерь, снова пугая лошадей. Вася не оглядывалась. Она знала что увидит Пожару, летящую сверху, источающую дым, ее огненные крылья описывали дуги алого, синего, золотого и белого.

«Я не могу поджечь землю так, как сделала в городе, — сказала Пожара, когда Вася спросила. — Тогда я… так злилась, что сходила с ума от этого. Я не могу сделать это снова».

— И не нужно, — ответила Вася. — Просто ослепи их. Это подаст сигнал моим соотечественникам, — она успокаивающе погладила лошадь, и Пожара укусила ее за плечо.

Все люди в лагере смотрели на небо. Разговоры, что только вернулись, утихли. Щелкнула тетива, несколько стрел полетели в ночи, но Пожара держалась вне досягаемости. Послышался потрясенный, но быстро заглушенный вопль одного из русских:

— Жар — птица!

— Ты можешь сделать так, чтобы они тебя видели? — спросила Вася у Медведя, не сводя взгляда с генерала.

— С твоей кровью, — сказал он.

Она протянула ободранную руку, и он жадно прижался, а потом она отдернула ладонь.

— Выжди нужный момент, — сказала она.

Помня, что они ее не видят, она прошла на свет. Трое все еще спорили, теперь кричали друг на друга, пока сияющая и невозможная птица парила сверху.

Вася прошла за ними, сняла золотую веревку и обвила ею горло Мамая.

Он потрясенно захрипел и застыл, пойманный магией Кощея и ее волей.

Все рядом тоже замерли. Теперь они ее видели.

— Добрый вечер, — сказала Вася. Было сложно вдохнуть, чтобы говорить ровно. На нее смотрели два десятка умелых лучников, многие уже вытащили стрелы. — Вы не сможете убить меня раньше, чем я убью его, — сказала она им. — Даже если наполните меня стрелами, — в одной руке она держала золотую веревку, но в другой был нож, прижатый к горлу Мамая. Ей показалось, что Олег переводил ее слова, но она не обернулась.

Челубей вытащил меч, яростно шагнул к ней, но замер от бессловесного звука боли Мамая.

— Я за князем Серпухова, — сказала Вася.

Мамай снова захрипел, а потом произнес что — то, похожее на приказ.

— Тихо! — рявкнула она, и он застыл, когда она прижала кинжал к его шее сильнее.

Олег пялился на нее как рыба на суше. Над ними снова закричала жар — птица, кружась под облаками. Лошади татар бросились, и Вася краем глаза заметила, как люди невольно поднимают головы к свету.

Челубей опомнился первым.

— Ты не уйдешь живой, девица.

— Если не уйду я, — сказала Вася, — и Владимир Андреевич, то и ваш генерал не выживет. Рискнешь?

— Выпускайте стрелы! — рявкнул Челубей, когда Вася немного порезала горло Мамая, чтобы он вскрикнул. По ее ладоням текла пахнущая медью кровь. Лучники замешкались.

Медведь воспользовался моментом и вышел из тьмы: большой теневой медведь. Адский свет веселья сиял в его глазу.

Зазвенела одна тетива, стрела улетела под диким углом. Наступила испуганная тишина.

И Вася заговорила в тишине:

— Освободите князя Серпухова, или я подожгу весь лагерь, а всех лошадей сделаю хромыми. И он съест то, что осталось, — она кивнула на Медведя. Тот послушно оскалился.

Мамай что — то прохрипел. Его люди заспешили. Через миг муж ее сестры, которого она встречала у реки, с опаской пошел к ней.

Он казался невредимым. Его глаза расширились, когда он узнал юношу у воды. Вася сказала:

— Владимир Андреевич, — он выглядел так, словно спасение было для него хуже плена. Она попыталась успокоить его. — Меня послал Дмитрий Иванович, — сказала она. — Вы в порядке? Можете ехать?

Он с опаской кивнул, перекрестился. Никто не двигался.

— Идемте со мной, — сказала ему Вася. И он неуверенно пошел. Она пятилась, все еще удерживая Мамая на золотой веревке.

Олег не говорил, но внимательно наблюдал за ней. Вася глубоко вдохнула.

— Сейчас, — сказала она Медведю.

Все огни в лагери погасли, как и лампы с факелами. Свет был только от жар — птицы, парящей сверху. А потом Пожара спикировала к земле, и лошади бросились в стороны, пронзительно вопя.

Среди шума и тьмы Вася прошептала на ухо генералу:

— Если продолжите, умрете. Русь никто не завоюет, — она толкнула его в руки его людей, схватила за руку Владимира Андреевича и утянула его в тени. Три лука выстрелили. Но она уже пропала в ночи с Медведем и Владимиром Андреевичем.

Медведь смеялся, пока они бежали.

— Они так боялись тощей ведьмы. Так вкусно. О, мы научим всю землю бояться, — он посмотрел на нее здоровым глазом и серьезно добавил. — Нужно было перерезать горло генералу. А так он выживет.

— Они отдали моего двоюродного брата. И я не могла…

Медведь недовольно фыркнул.

— Только послушайте ее! Великий князь Московский дал ей задание, и она возомнила себя боярином, полным военной вежливости. Как долго ты будешь учиться на ошибках?

Вася молчала. Вместо этого она повернулась к лошадям на краю лагеря, сказала поверх шума:

— Вот, Владимир Андреевич. Забирайтесь.

Владимир не двигался. Он смотрел на Медведя.

— Что это за черная магия?

Медведь радостно сказал:

— Самая худшая.

Владимир перекрестился дрожащей рукой. Кто — то крикнул на татарском, Вася обернулась и увидела, что Медведь упивался их ужасом, стал видимым на фоне неба. Владимир Андреевич уже почти убегал к врагам.

Вася, злясь, размотала золотую веревку и сказала:

— Мы союзники или нет, Медведь? Ты мне уже надоел.

— О, это мне не нравится, — сказал Медведь. Но его рот закрылся, он сам словно сжался. Люди подступали.

— Залезайте на коня, — сказала Вася Владимиру.

Седла или уздечки не было, но князь Серпухова забрался на спину коня, а Вася — на пегую лошадь.

— Кто ты? — прошептал Владимир холодно от страха.

— Я — младшая сестра Ольги, — сказала Вася. — Вперед! — она шлепнула по крупу коня Владимира, и они понеслись по траве, огибая редкие деревья, скрываясь во тьме, оставляя татар позади.

Медведь смеялся над ней, пока они бежали галопом.

— Не говори, что тебе не понравилось, — сказал он.

В ней поднялся смех: радость от вызванного страха в сердцах врагов. Она подавила это, но успела встретиться взглядом с царем хаоса, увидела там отражение своей радости.

Саша и Полуночница были там, где Вася их оставила, сидели вдвоем на Вороне. Пожара встретила их там в облике лошади. Ее шаги вызывали искры, глаза пылали.

Вася ощутила радость при виде них.

— Брат Александр, — пролепетал Владимир. — Неужели…

— Владимир Андреевич, — сказал Саша, — Вася, — к ее удивлению, он слез со спины Ворона, когда она спустилась с лошади татар. Они обнялись.

— Саша, — сказала она. — Как… — его спина была перевязанной, как и ладонь. Он двигался скованно, но не был полон боли.

Он взглянул на Полуночницу.

— Мы ехали во тьме, — сказал он, хмурясь, словно было сложно вспомнить. — Я был почти без сознания. Шумела по камням вода. Дом пах медом и чесноком. И старушка перевязала мне спину. Она сказала… что предпочитала дочерей, но и я неплох. Хотел ли я остаться? Я не знаю, что ответил. Я спал. Я не знаю, как долго. Но каждый раз, когда я просыпался, была полночь. А потом Полуночница пришла и сказала, что я достаточно спал, и вернула меня. Я почти… старушка будто звала нас. Печально. Но мне могло присниться.

Вася вскинула бровь в сторону Полуночницы.

— Ты возила его к озеру? Как долго он там был?

— Достаточно долго, — Полуночница была невозмутима.

— Ты не подумала, что он сойдет с ума? — спросила напряженно Вася.

— Нет, — сказала Полуночница. — Он почти все время спал. И он похож на тебя, — она пригляделась к Саше. — А еще он не мог сидеть ровно и вонял кровью, это раздражало меня. Было проще дать ведьме помочь ему. Она сожалеет насчет Тамары, хоть и злится.

Вася сказала:

— Тогда это было добрым делом, подруга, — Полуночница выглядела в ответ подозрительно и радостно. — Ты встретил нашу прабабушку, — добавила Вася для брата. — Она безумна и живет в Полуночи. Она жестока и одинока. Но порой добрая.

— Старушка? — сказал Саша. — Я… нет. Точно нет. Наша прабабушка мертва.

— Да, — сказала Вася. — Но в Полуночи это не важно.

Саша задумался.

— Я бы вернулся. После этого. Жестокая или нет, но она много знает.

— Может, мы отправимся вместе, — сказала Вася.

— Возможно, — сказал Саша. Они улыбнулись друг другу, как дети, задумавшие шалость, а не ведьма и монах на грани боя.

Владимир Андреевич мрачно поглядывал на них.

— Брат Александр, — вмешался он скованно, крестясь. — Странная встреча.

— Господь с тобой, — сказал Саша.

— И что же… — начал князь Серпухов, но Вася поспешила вмешаться:

— Саша объяснит, — сказала она, — пока я совершу последнее дело. Если повезет, мы отправимся на север не одни.

— Лучше поспеши, — сказал Медведь. Он поглядывал на лагерь татар, где зажигались огни. Уши Пожары дрогнули от слабого звука их криков. — Там как потревоженный улей.

— Ты идешь со мной, — сказала она ему. — Я не доверяю тебе одному.

— Правильно, — сказал Медведь и посмотрел радостно на небо.

Олег Рязанский вернулся в палатку, выглядя так, словно за ночь пережил несколько вечностей. Он отодвинул ткань с входа, прошел и замер, притихнув. Вася выдохнула, и его глиняная лампа вспыхнула.

Олег не был удивлен.

— Если генерал тебя найдет, убьет медленно.

Она вышла на свет.

— Он не найдет меня. Я вернулась за вами.

— Да?

— Вы видели жар — птицу в небе, — сказала она. — Видели огни в ночи и безумных лошадей. Видели Медведя в тенях. Видели нашу силу. Ваши люди уже шепчутся о странной силе московского князя, что достигла даже лагеря татар.

— Странная сила? Может, Дмитрию Ивановичу нет дела до его бессмертной души, но я не могу обречь душу, имея дело с чертями.

— Вы практичный, — мягко сказала Вася. Она шагнула ближе. Он сцепил ладони. — Вы не выбирали сторону татар из верности, это лишь ради выживания. Теперь вы видите, что правда может быть другой. Что мы можем победить. При хане вы будете лишь подданным, Олег Иванович. Если мы победим, то вы будете князем по праву.

Она с трудом говорила ровным голосом. Она дрожала от долгого пребывания в Полуночи. Присутствие Медведя все ухудшало. Он был густой тьмой, слушал из теней.

— Ведьма, ты получила брата и князя, — сказал Олег. — Тебе мало?

— Да, — сказала Вася. — Зовите своих бояр, идемте с нами.

Олег оглядел палатку, словно ощущал — не видел — присутствие Медведя. Лампа дымила, тьма сгущалась.

Вася хмуро посмотрела на Медведя, и тьма чуть отступила.

— Идемте с нами, мы победим, — сказала Вася.

— Возможно, победим, — сказал Медведь за ней. — Кто знает?

Олег придвинулся к лампе, не зная даже, что его пугало.

— Завтра, — сказала Вася. — Оторвитесь снова от основного отряда. Мы будем ждать.

После долгой паузы Олег твердо сказал:

— Мои люди останутся с Мамаем.

Вася слышала свое поражение в словах, а Медведь вздохнул с радостным пониманием.

А потом Олег закончил, и Вася поняла:

— Для предательства генерала лучше выждать подходящий момент.

Их взгляды пересеклись.

— Мне нравится умный предатель, — сказал Медведь.

Олег сказал:

— Мои бояре хотят биться на стороне русских. Я думал, мне нужно сдержать их глупость, но…

Вася кивнула. Она убедила его рискнуть местом и жизнью с помощью уловок, чертей и своей веры? Она смотрела в его лицо, ощущала груз его веры.

— Дмитрий Иванович будет в Коломне через две недели, — сказала она. — Вы придете к нему и поведаете планы?

Олег сказал:

— Я пришлю человека. Но не могу уйти сам. Мамай заметит.

Вася сказала:

— Вы можете пойти сами. Я отведу вас за одну ночь.

Олег смотрел. На его лице появилось мрачное веселье.

— На ступе? Хорошо, ведьма. Но знай, что даже с общей нашей силой мы с Дмитрием будем биться с камнем.

— Где же вера? — Вася вдруг улыбнулась. — Ждите меня в полночь через две недели.

Народ Руси собирался в Коломне четыре серых холодных дня. Князья прибывали один за другим: Ростов и Стародуб, Полоцк, Муром, Тверь, Москва и остальные, а на грязные поля лил холодный дождь.

Дмитрий Иванович был в палатке посреди лагеря, и в первую ночь, когда все собрались, он позвал князей на совет.

Они были мрачными, устали от спешного пути. Луна уже взошла, когда последние добрались до палатки Дмитрия, с опаской поглядывая друг на друга. Полночь была близко. Снаружи были лошади, телеги и костры русских, тянулись во все стороны.

Весь день великий князь получал отчеты.

— Татары собираются здесь, — сказал он. У него была карта, и он указал на болотистое место на берегу реки Дон, у небольшого притока. Там было Куликово поле, названное в честь птиц из высокой травы. — Они ждут подкрепление: отряды из Литвы, наемников из Кафы. Мы должны ударить, пока подкрепления не прибыли. Три дня пути и бой на рассвете на четвертый день, если все пройдет хорошо.

— Насколько их больше, чем нас сейчас? — осведомился Михаил из Твери.

Дмитрий не ответил.

— Мы встанем двумя рядами, — продолжил он, — здесь, — он коснулся карты снова. — Копья и щиты, чтобы сдержать лошадей, и лес защитит нас по бокам. Они не любят атаковать в лесу — он мешает их стрелам.

— Но сколько, Дмитрий Иванович? — не сдавался Михаил. Тверь была большим княжеством, чем Москва, они долго соперничали, и союз все еще давался им сложно.

Дмитрию пришлось ответить.

— Вдвое больше, чем нас, — сказал он. — Может, еще немного больше. Но…

Люди бормотали. Михаил из Твери снова заговорил. Он сказал:

— Была весть от Олега Рязанского?

— Идет с Мамаем.

Шепот усилился.

— Это не важно, — продолжил Дмитрий. — Нам хватит людей. У нас благословение святого Сергея.

— Хватит? — рявкнул Михаил. — Благословление, может, спасет наши души, когда нас вырежут на поле, но не даст нам победить!

Дмитрий вскочил на ноги. Его голос заглушил шепот мужчин.

— Сомневаетесь в Боге, Михаил Андреевич?

— Откуда нам знать, что Бог на нашей стороне? Бог хочет от нас скромности, чтобы мы поддались татарам!

— Возможно, — сказал спокойный голос на входе в палатку. — Но если в том дело, не пришлет ли он и князей Серпухова и Рязани?

Головы повернулись, некоторые потянулись за мечами. Свет загорелся в глазах великого князя.

Владимир Андреевич прошел в палатку. За ним появился Олег Рязанский. Из — за них вышел брат Александр и добавил:

— Господь с нами, князья Руси, но нельзя терять время.

Великий князь Московский не слышал всей истории до поздней ночи, когда они закончили строить планы. Они с Сашей тихо уехали из лагеря, от света, дыма и шума, пока не добрались до скрытой поляны с низким костром.

По пути Саша с тревогой отметил, что луна еще не села.

Вася устроилась отдельно от лагеря и ждала их. Ее ноги все еще были босыми, лицо — грязным, но она с достоинством поднялась и поклонилась великому князю.

— Господь с вами, — сказала она. За ней сияла во тьме Пожара.

— Матерь Божья, — Дмитрий перекрестился. — Это лошадь?

Саша подавил смех, когда его сестра прижала ладонь к лошади, и та прижала уши и щелкнула зубами.

— Создание из легенд, — ответила Вася. Лошадь презрительно фыркнула и пошла пастись. Вася улыбнулась.

— Две недели назад, — сказал Дмитрий, разглядывая ее лицо в свете луны, — ты ушла в полночь, чтобы спасти двоюродного брата. А вернулась с армией.

— Это благодарность? — спросила она. — Это было достигнуто отчасти случайно, а остальное — через ошибки.

Вася еще мягко описала, как подумалось Саше, но две недели были тяжелыми. Они быстро добрались сквозь тьму Полуночи в Серпухов, Владимир ушел молиться и бормотать. А потом он стал быстро созывать воинов, и они долго шли под дождем, чтобы добраться до Коломны вовремя. Вася не могла провести столько людей через Полночь.

— Вы удивитесь, но многие победы так и достигаются, — сказал Дмитрий.

Вася была спокойной под его взглядом. Они с Дмитрием будто понимали друг друга.

— Ты по — другому ведешь себя, — сказал великий князь. Он спросил с долей шутки. — Ты нашла свое царство по пути?

— Наверное, — сказала она. — Я хотя бы могу управлять. Народом, что стар, как эта земля, и в другой стране, далеко. Но как вы узнали?

— Мудрый князь узнает власть.

Она молчала.

— Ты привела ко мне армии, — сказал Дмитрий. — Если ты правишь своим царством, то приведешь и свой народ в этот бой, княжна?

Слово «княжна» странно задело Сашу.

— Хотите больше воинов, Дмитрий Иванович? — спросила Вася, чуть покраснев.

— Да, — сказал он. — Нужны все звери, люди, существа. Ради победы.

Саша не видел раньше сходства Дмитрия Ивановича и его сестры. Но теперь видел страсть, ум и амбиции. Она сказала:

— Я оплатила долг Москве. Просите собрать мой народ сейчас и вести в ваш бой? Ваши священники назовут их чертями.

— Да, я прошу, — сказал Дмитрий после короткой паузы. — Что ты за это хочешь?

Она молчала. Дмитрий ждал. Саша смотрел на свет на траве, где паслась золотая лошадь, и размышлял из — за выражения лица сестры.

Вася медленно сказала:

— Я хочу обещание. Но не только от вас, а и от отца Сергея.

Дмитрий растерялся, но не перечил.

— Тогда мы отправимся к нему утром.

Вася покачала головой.

— Простите, я бы пожалела его возраст, но нужно сделать это здесь. И быстро.

— Почему здесь? — резко спросил Дмитрий. — Почему сейчас?

— Потому что, — сказала Вася, — сейчас полночь. Нельзя терять время. И не только я должна услышать его слова.

Саша умчался на Тумане и вскоре привел отца Сергея на поляну. Луна замерла на небе. Вася ждала брата и не знала, понимал ли Саша, что она поймала их в Полночь, пока сама не уйдет или не уснет. Но этой ночью еще нельзя было спать. Пока они ждали Сашу, они с Дмитрием сели вокруг ее угасающего огня, передавали друг другу флягу и тихо говорили.

— Где ты берешь таких хороших лошадей? — спросил Дмитрий. — Сначала конь, теперь она, — он жадно смотрел на Пожару. Золотая лошадь прижала уши и отошла.

Вася сухо сказала:

— Она понимает вас, государь. И я не брала ее, она выбрала меня. Если хотите завоевать верность такой лошади, пройдите тьму, тридевять царств. Но сначала разберитесь со своим царством.

Дмитрий не обиделся. Он открыл рот для других вопросов. Вася поспешила встать, когда монахи появились, и перекрестилась.

— Святой отец, — сказала она.

— Да благословит тебя Господь, — сказал старый монах.

Вася глубоко вдохнула и рассказала, что она хотела.

Сергей долго молчал после этого, Саша и князь смотрели на него, хмурясь.

— Они злые, — сказал Сергей. — Они — нечистая сила земли.

— Люди тоже злые, — пылко ответила Вася. — И хорошие, и всякие. Черти тоже, как и люди, как сама земля. Черти порой мудрые, порой глупые, порой жестокие, порой хорошие. Бог правит следующим миром, а как же этот? Люди могут искать спасения на небесах, но и делать подношения духам очагов, чтобы их дома были защищены от зла. Разве Бог не сделал чертей, как создал все на небе и на земле?

Она развела руками.

— Это цена моей помощи: клянитесь, что не будете сжигать ведьм. Клянитесь, что не будете наказывать тех, кто оставляет подношения в печах. Пусть народ знает обе веры.

Она повернулась к Дмитрию.

— Пока вы и ваши потомки будут сидеть на троне. И, — Сергею, — ваши монахи будут строить монастыри, церкви с колоколами. Скажите и им, чтобы у людей было две веры. Пообещаете, и я пойду в ночь и приведу остальную Русь на помощь.

Они долго молчали.

Вася стояла, прямая и строгая, и ждала. Сергей склонил голову, губы двигались в тихой молитве.

Дмитрий сказал:

— Если мы не согласимся?

— Тогда, — сказала Вася, — я уйду сегодня. Я буду остаток жизни пытаться защитить, что могу, сколько могу. Вы будете делать так же, и мы все будем слабее.

— Если мы согласимся и победим, что будет потом? — спросил Дмитрий. — Если ты понадобишься мне снова, ты придешь?

— Если сделаете, как я прощу, — сказала Вася, — то, пока вы правите, я приду на ваш зов.

Они снова смотрели друг на друга.

— Я согласен, — сказал Дмитрий. — Если отец Сергей не против. Сильная страна не может разделять силы. Даже если не все силы — люди.

Сергей поднял голову.

— Я соглашусь, — сказал он. — Пути господни неисповедимы.

— Услышали и увидели, — сказала Вася и разжала ладонь. На ее большом пальце была тонкая струйка крови, черной в свете луны. Ее кровь упала на землю, и появились две фигуры. Мужчина с одним глазом. Женщина с кожей цвета ночи.

Дмитрий отпрянул. Саша не дрогнул, уже видел их. Сергей прищурился, бормоча молитву.

— Мы увидели ваше обещание, — сказала Вася. — И мы ловим вас на слове.

Дмитрий и Сергей были потрясены, ушли в постели в Коломне. Полуночница сказала:

— Я увидела их обещания. Мне оставаться? Я — не Медведь. Я не люблю странные дела людей.

— Нет, — сказала Вася. — Иди, если хочешь. Но, если я позову, ты придешь?

— Приду, — сказала Полуночница. — Чтобы увидеть конец. У тебя есть их обещание, но теперь нужно сдержать свое и биться.

Она поклонилась и пропала в ночи.

Саша задержался с сестрой.

— Куда ты идешь?

Она не поднимала взгляд, бросала мокрые листья на огонь. Костер потух, и поляна погрузилась в серый свет звезд.

— Я найду Олега и верну его к его людям, — Вася выпрямилась. — Смотри, чтобы никто не узнал, что он был тут. Уверена, в лагере Дмитрия есть несколько шпионов. Хотя, — она вдруг улыбнулась, — кто поверит? Он был сегодня с Мамаем и будет с ним завтра, — она прошла к золотой лошади.

Саша терпеливо шел за ней и сказал:

— А потом… что ты будешь делать?

Она прижала ладонь к шее лошади. Оглянувшись, Вася парировала вопросом:

— Где Дмитрий хочет столкнуться с татарами?

— Они ведут войска в место под названием Куликово поле, — сказал Саша. — Несколько дней пути: Дмитрий должен напасть, пока они не собрали подкрепление. Он сказал, три дня.

— Если ты останешься с армией, — сказала Вася, — я легко найду ее. Я вернусь к тебе через три дня.

— Но куда ты идешь? — спросил ее брат.

— Потревожить врага, — она не смотрела на него, говоря это. Она уже смотрела за него, хмурясь тьме. Пожара шевелила ушами, не пыталась в этот раз ее укусить.

Саша поймал ее за руку и развернул. Лошадь раздраженно фыркнула. Его сестра была изможденной от усталости и странно сияла.

— Вася, — холодно сказал он, чтобы подавить смех в ее глазах. — Что с тобой станет, если ты будешь жить во тьме с чертями и колдовать черной магией?

— Со мной? — парировала она. — Я становлюсь собой, брат. Я — ведьма. Я спасу нас. Ты не слышал Дмитрия?

Саша посмотрел за золотую лошадь на одноглазого мужчину, едва заметного в темноте полуночи и свете звезд. Он сжал ее руку.

— Ты — моя сестра, — сказал Саша. — Ты — тетя Марьи. Твоим отцом был Петр Владимирович из Лесной земли. Если ты долго будешь во тьме, забудешь, что ты не просто ведьма из леса, забудешь, что нужно вернуться к свету. Вася, ты не просто это ночное создание, это…

— Что «это», брат?

— Это «существо», — безжалостно продолжил Саша, кивнув на следящего Медведя. — Он хочет, чтобы ты забыла себя. Он будет рад, если ты сойдешь с ума, станешь дикой и затеряешься навеки в темном лесу, как наша прабабушка. Ты знаешь, как рискуешь, путешествуя в одиночку с этим существом?

— Нет, — возразил Медведь, слушая.

Вася игнорировала его.

— Я учусь, — сказала она. — Но, даже если не… разве есть выбор?

— Да, — сказал Саша. — Вернись в Коломну со мной, и я позабочусь о тебе.

— Брат, я не могу. Ты не слышал мое обещание Дмитрию?

— Дмитрий думает только о своей короне.

— Саша, не бойся за меня.

— Но я боюсь, — сказал он. — За твою жизнь и твою душу.

— Они в моих руках, не в твоих, — мягко сказала она. Но немного дикости пропало с ее лица. Она глубоко вдохнула. — Я не забуду твои слова. Я — твоя сестра, и я люблю тебя. Даже в темноте.

— Вася, — сказал он с неохотой. — Лучше зимний король, чем этот зверь.

— Вы оба преувеличиваете доброту моего брата, — сказал Медведь, а Вася рявкнула:

— Короля зимы тут нет! — она спокойнее продолжила. — Еще не зима. Я должна использовать то, что могу.

Лошадь тряхнула гривой и топнула, желая уйти.

— Мы идем, — сказала ей Вася, словно лошадь говорила. Ее голос был хриплым. Она отпрянула. — Прощай, Саша, — она забралась на спину кобылицы и посмотрела на встревоженного брата. — Я не забуду твои слова.

Саша только кивнул.

— Через три дня, — сказала Вася.

И лошадь бросилась вперед, его сестра пропала в ночи. Черт оглянулся, подмигнул Саше и ушел следом.

Вася оставила Олега, где встретила его, на краю лагеря его людей, возле зарослей в дне пути от Куликово. Пожара сбросила с себя рязанского князя, пока он слезал с нее, и твердо сказала:

«Это последний раз, когда я ношу кого — то, как он. Он тяжелый».

Олег сказал в тот миг:

— Я оставлю поездки на легендарных лошадях тебе, ведьмочка. Это как ехать на буре.

Вася лишь рассмеялась. Она сказала:

— На вашем месте я бы не спешила идти за Мамаем. У них будет несколько плохих дней. Увидимся в бою.

— С Божьей помощью, — сказал Олег Иванович и поклонился.

Вася склонила голову, повернулась к Пожаре, и они вернулись на дорогу Полуночи.

«Боже, как я устала от тьмы», — подумала Вася. Уверенная поступь Пожары не давала заметить ночь и смену пейзажа, но рывки лошади при беге не успокаивали, ее шаги были быстрыми, дерганными. Вася потирала лицо, устала сосредотачиваться. Предупреждение брата потрясло ее. Он был прав. Основание ее жизни пропало: дом и семья, а порой ей казалось, что и она сама пропала в том огне. Даже Морозко пропал до снега. Теперь с ней во тьме было существо, воплощающее безумие. Но порой он звучал обычно, даже серьезно, и каждый раз она напоминала себе, что нужно быть осторожнее.

Теперь Медведь следовал за золотой лошадью в облике зверя.

— Люди не сдержат слово, — сказал он.

— Я не спрашивала твоего мнения, — рявкнула она.

— Чертям лучше подавить их, пока они не уничтожили нас, — продолжил Медведь. Она слышала эхо мужского крика в его низком голосе. — Или пусть лучше русские и татары уничтожат друг друга.

— Дмитрий и Сергей сдержат слово, — сказала она.

— Ты подумала, сколько тебе будет стоить участие в их войне? — сказал он. — Какой ценой дастся обещание Дмитрия и его уважение? Я видел твой взгляд, когда Дмитрий назвал тебя княжной.

— Награда стоит риска?

— Не знаю, — сказал Медведь, они бежали по Полуночи. — Я не уверен, что ты понимаешь, чем рискуешь.

Она не ответила. Она не доверяла его ощущениям, как и не верила его хитростям.

Озеро было темным в свете луны, мерцающее, черное с белыми волнами. В этот раз она не шла долго пешком, Вася быстро нашла озеро, словно ее кровь помнила место.

Они с Пожарой и Медведем вырвались из — за деревьев и оказались у озаренной луной воды. Вася затаила дыхание, слезла с лошади.

Кони щипали траву там, где она видела их в прошлый раз, у берега. В этот раз они не убежали от нее, а стояли призраками в холодном тумане ночи ранней осени, подняв головы, и глядели на нее. Пожара прижала уши и тихо позвала родных.

Пустая изба ведьмы была черной и тихой на столбах на другом конце поля. Все еще развалины, ведь домовая, наверное, снова спала, ждала в печи. Вася представила на миг дом теплым от огня в печи, со смехом, семьей, лошадями — большим стадом — в свете звезд на берегу.

Однажды.

Но той ночью она была здесь не для дома и не для лошадей.

— Дед Гриб! — позвала она.

Маленький дух сиял зеленым во тьме, ждал ее в тени большого дуба. Он издал тихий крик, побежал к ней и замер. Он или пытался выглядеть важно, или Медведь его пугал. Вася не знала точно.

— Спасибо, друг, — сказала ему Вася и поклонилась. — За то, что попросил Пожару прийти ко мне. Вы оба спасли мне жизнь.

Дед Гриб выглядел гордо.

— Думаю, она меня любит, — признался он. — Потому пошла. Я ей нравлюсь, потому что мы сияем в ночи.

Пожара фыркнула и тряхнула гривой. Дед Гриб добавил:

— Зачем ты вернулась? Останешься? Почему Пожиратель с тобой? — дух — гриб вдруг разъярился. — Он не тронет мои грибы.

— Даже не знаю, — сказал Медведь. — Если моя смелая госпожа не предложит мне что — то интереснее, я с радостью потопчу твои грибы.

Дед Гриб нахмурился.

— Он не тронет твое, — сказала Вася деду Грибу, хмурясь Медведю. — Он теперь путешествует со мной. Мы вернулись, потому что мне нужна твоя помощь.

— Я знал, что ты не сможешь без меня! — завопил с торжеством дед Гриб. — Даже если с тобой этот здоровяк, — он мрачно посмотрел на Медведя.

— Война будет ужасной, — вмешался Медведь. — Что толку от гриба?

— Увидишь, — сказала Вася и протянула руку к маленькому духу — грибу.

Армия Мамая растянулась вдоль Дона. Основной отряд уже был в Куликово, запасные группы разбили лагеря на расстоянии на юге, готовые пойти с первыми лучами. Вася тихо двигалась по Полуночи с лошадью и двумя чертями, они выглянули из — за деревьев на небольшом холме.

Глаза деда Гриба расширились, видя количество спящих врагов. Его сияющее тело дрожало. Огни горели вдоль берега, сколько хватало взгляда.

— Их так много, — прошептал он.

Вася, глядя на людей и лошадей, сказала:

— Пора за работу. Но сначала…

Пожара не давала надеть седло или сумку, и Вася несла мешок на себе, и он мешал при быстрой езде. Она вытащила из мешка хлеб и полоски вяленого мяса: подарок Дмитрия при расставании. Она откусила немного, не думая, бросила часть своим двум союзникам.

Тишина. Она посмотрела, дед Гриб держал кусочек хлеба с довольным видом. Но Медведь смотрел на нее, держал мясо в руке и не ел.

— Подношение? — почти рычал он. — Я тебе служу, а ты все хочешь большего?

— Не подарок, — холодно сказала Вася. — Просто еда, — она хмуро взглянула на него и продолжила жевать.

— Зачем? — спросил он.

У нее не было ответа. Она ненавидела его капризы, смех, ненавидела сильнее из — за того, что что — то в ней отвечало. Но она не могла ненавидеть его, ведь тогда ненавидела себя.

— Ты еще не предал меня, — сказала Вася.

— Как скажешь, — но Медведь все еще был растерян. Он ел, выдерживая ее взгляд. А потом встряхнулся и холодно улыбнулся, глядя на спящий лагерь, облизывая пальцы. Вася с неохотой встала и прошла к нему. — Я не знаю насчет плесени, грибочек, — сказал Медведь деду Грибу, — но страх передается меж людьми, как болезнь. Их количество им не поможет. Начнем.

Дед Гриб испуганно взглянул на Медведя. Он отложил хлеб и с дрожью сказал Васе:

— Что от меня нужно?

Она стряхнула с одежды крошки. Немного еды помогло ей, но ждала страшная ночь.

— Если можешь, испорти им хлеб, — сказала Вася и отвернулась от улыбки Медведя. — Я хочу, чтобы они были голодными.

Они спустились в спящий лагерь пешком. Вася обмотала тряпками золото, сияющее на ее руках. Ее нож или когти Медведя рвали мешки и ломали ящики с едой армии, и дед Гриб погружал туда ручки, мука и мясо начинали размягчаться и вонять.

Дед Гриб что — то придумал, и Вася оставила его и Медведя двигаться среди палаток Мамая, распространяя ужас и гниль. Она прошла к реке и вызвала водяного Дона.

— Черти заключили союз с великим князем Московским, — тихо сказала она. Когда она передала историю, удалось уговорить его поднять реку, чтобы татары не спали сухими.

Три ночи спустя армия татар была в беспорядке, и Вася ненавидела себя.

— Нельзя убивать их во сне, — сказала она Медведю, когда он улыбнулся из — за мужчины, что бился в хватке кошмара. — Даже если они нас не видят, это не… — она утихла, слов не было. Медведь удивил ее, пожав плечами и отойдя.

— Конечно, — сказал он. — Это не выход. Убийцу во тьме можно одолеть, найти и убить. Страх сильнее, и люди боятся того, чего не видят и не понимают. Я тебе покажу.

И он показал. Как ученица, она пошла с Медведем по лагерю татар, они вместе сеяли ужас вокруг себя. Она поджигала телеги и палатки, и люди кричали от замеченных теней. Она пугала их лошадей, хоть ей было больно видеть их бегущими с дикими глазами.

Девушка и черти шли от одного конца раскинувшейся армии к другому. Они не давали Мамаю и его армии отдохнуть. Лошади убегали. Татары разводили огонь, и он вспыхивал искрами в их лица. Солдаты шептались, что на них охотились чудища, что сияли, и девушка — дух с глазами, что были слишком большими на лице с острыми чертами.

— Люди сами себя пугают, — сказал ей Медведь с улыбкой. — Воображение хуже того, что они видят. Нужно лишь пошептать во тьме. Идем, Василиса Петровна.

На третью ночь он раздулся от их эмоций. Вася ужасно устала и желала рассвет.

— Хватит, — сказала она обоим после еще одного участка лагеря, она была насторожена, отчасти напугана, отчасти разделяла радость Медведя из — за шалостей. — Хватит. Я посплю где — нибудь, и мы вернемся к моему брату в свете дня, — она уже не могла терпеть тьму.

Дед Гриб обрадовался, Медведь был лишь удовлетворен.

Воздух был холодным, туманным. Вася нашла небольшую поляну в чаще леса вдали от армии. Даже укутавшись в плащ на постели из хвои, она дрожала. Она не посмела разводить огонь.

Медведь не переживал из — за погоды. Он пугал татар в облике зверя, но теперь, отдыхая, выглядел как человек. Он лежал с довольным видом, смотрел на ночь, подложив под голову руки.

Дед Гриб прятался под камнем, тускло сияя. Он ослабел, портя еду татар.

— Они пьют молоко лошадей, — сказал он. — Я не могу это испортить. Они не будут голодать.

Вася не ответила, ей самой было плохо. Паника людей и зверей отзывалась в ее костях, но она не знала, хватит ли их усилий, чтобы изменить исход грядущего боя.

— А ты отвратителен, — сказала она Медведю, когда его зубы сверкнули в улыбке.

Он даже не поднимал головы.

— Почему? Потому что радуюсь?

Сияние золота на запястьях Васи напомнило ей о соглашении между ними. Она молчала.

Он привстал на плече и посмотрел на нее с улыбкой.

— Или потому что ты радовалась?

Отрицать это? Зачем? Это лишь даст ему силы.

— Да, — сказала она. — Мне понравилось пугать их. Они вторглись в мою страну, и Челубей пытал моего брата. Но мне плохо, мне стыдно, и я очень устала.

Медведь был немного разочарован.

— Тогда мучай себя дальше, — он лег на спину.

Там было безумие: прятаться от худших частей души, пока они не вырастут чудищами, что поглотят ее. Она знала это, и Медведь тоже знал.

— Так делал отец Константин. И куда это его привело? — сказала она.

Медведь молчал.

Армии татар не было видно, но запах еще ощущался. Даже уставшая, раздраженная из — за сырости, она была подавлена от их количества. Она обещала Олегу магию, но не знала, хватит ли всей магии мира, чтобы обеспечить Дмитрию победу.

— Ты знаешь, что скажет мой брат, когда выпадет снег? — спросил Медведь, глядя на небо.

— Что? — ее поразил его вопрос.

— Его сила прибывает, пока моя иссякает. Ты можешь угрожать мне, но скоро, — Медведь понюхал воздух, — очень скоро тебе придется столкнуться с зимним королем. Будешь угрожать ему? — Медведь медленно улыбнулся. — Я бы посмотрел. О, он будет так злиться. Мне нравится этот мир: гадость и красота, все эти дела людей. Карачуну — нет, — Медведь подмигнул ей. — Он потратил силы ради тебя, пришел в Москву, бился со мной летом, а ты освободила меня. Он будет очень злиться.

— Мои слова ему — не твое дело, — холодно сказала Вася.

— Это так, — сказал Медведь. — Но я подожду. Люблю сюрпризы.

Она не слышала ничего от зимнего короля с их расставания в Москве. Морозко знал, что она освободила его брата? Понимал, почему? А она понимала?

— Я спать, — сказала она Медведю. — Ты не предашь меня и не привлечешь к нам внимание ни сам, ни с помощью кого — то еще. Ты не разбудишь меня, не тронешь, не…

Медведь рассмеялся и поднял руку.

— Хватит, девочка, ты уже запретила все мои варианты. Спи.

Она прищурилась, но повернулась на бок. Медведь, что говорил серьезно, был даже опаснее зверя.

Она проснулась почти на рассвете от крика. Сердце колотилось, она вскочила на ноги. Медведь смотрел сквозь деревья, не переживая.

— Я все думал, когда они заметят, — сказал он, не оглядываясь.

— Что заметят?

— Деревню там. Многие жители уже должны были убежать, забрав важное, ведь армия так близко. Но… не все. И твоим татарам надоело молоко лошадей.

Вася с плохим предчувствием поднялась к нему.

Деревушка была крохотной, скрытой в овраге за большими деревьями. Ее не заметили бы, если бы татары не искали еду. Даже она не видела деревню раньше.

Может, Медведь знал.

Но теперь она горела в десятке мест.

Еще крик, тише и тоньше.

— Пожара, — сказала Вася. Лошадь прошла к ней, недовольно пыхтя, не возражала в этот раз, когда Вася забралась на ее спину.

— Не по мне, — сказал Медведь, — потакать твоим порывам, но тебе вряд ли понравится увиденное, — он добавил. — И тебя могут убить.

Вася сказала:

— Если я так рискнула людьми, меньшее, что я могу…

— Татары угрожают им…

Но Вася уже ушла.

Когда она добралась до поселения, дома сгорели почти до земли. Если там были звери, то их уже не было. Тишина, пустота. Надежда невольно возникла в ней. Может, все жители убежали при виде татар, может, так вопила умирающая свинья.

А потом она услышала тихий стон, даже не крик.

Уши Пожары дрогнули в это время. Вася увидела худую темную фигуру у горящего дома.

Вася слезла с Пожары, поймала женщину и оттащила ее от огня. Ее ладонь покрыла кровь. Женщина издала слабый стон боли, но не говорила. Свет горящих домов озарял ее безжалостно. У нее было порезано горло, но не так сильно, чтобы убить ее сразу.

Она была беременна. Может, рожала. Потому не убежала с остальными. Вася не видела, остался ли с ней кто — то еще. Была лишь женщина, царапины на руках, которыми она отталкивала мужчин, и много крови на ее юбках. Вася прижала ладонь к ее животу, но он не шевелился, и там была большая кровоточащая рана…

Женщина задыхалась, ее губы синели. Она посмотрела на лицо Васи. Вася обхватила ее окровавленную ладонь.

— Мой ребенок? — прошептала женщина.

— Ты скоро ее увидишь, — твердо сказала Вася.

— Где она? — сказала женщина. — Я не слышу ее. Там были люди… о! — всхлип. — Они ранили ее?

— Нет, — сказала Вася. — Она в порядке, ты скоро ее увидишь. Идем, помолимся Богу.

«Отче наш» была тихой и знакомой, успокоила женщину, хоть ее взгляд опустел. Вася не знала, что плачет, пока слеза не упала на их соединенные руки. Она подняла голову и увидела бога смерти с белой лошадью рядом с ним.

Их взгляды пересеклись, но его лицо было без выражения. Вася закрыла глаза женщины, опустила ее на землю и отошла. Он не говорил. Ее тело замерло на земле, но бог смерти поднял женщину на руки, осторожно опустил на лошадь. Вася перекрестилась.

«Мы можем разделить этот мир».

Он посмотрел на Васю. Там мелькнули чувства? Гнев? Вопрос? Нет, лишь древнее безразличие бога смерти. Он вскочил на спину белой лошади и беззвучно умчался.

Вася была в крови женщины и пылала от стыда из — за того, что спала в лесу, считая себя умной, пока остальные ощутили на себе гнев татар.

— Что ж, — Медведь подошел к ней, — ты разбила безразличие моего брата. Дурак, он будет сожалеть о каждой мертвой девице, которую уносит в седле? — Медведь радовался этому. — Поздравляю. Я пытался вызвать эмоции у него годами, особенно гнев, но он холоден, как его время года.

Вася едва его слышала.

— Будет весело зимой, — добавил Медведь.

Она лишь медленно повернула голову.

— Священника нет, — тихо сказала она. — Я не могу ничего сделать для нее.

— Зачем тебе? — спросил нетерпеливо Медведь. — Ее народ скоро выйдет из укрытия, они помолятся и поплачут, сколько нужно. И она мертва, ей все равно.

— Если бы я… если бы я не…

Медведь посмотрел на нее с презрением.

— Не что? Ты играешь за зримую и незримую Русь, а не за жизнь одной девицы.

Она сжала губы.

— Ты мог и разбудить меня, — сказала она. — Я спасла бы ее.

— Ты? — спокойно спросил Медведь. — Возможно. Но мне нравились крики. И ты сказала мне не будить тебя.

Она отвернулась, ее стошнило. После этого Вася встала и попила воды из ручья. Она смыла кровь с тела мертвой женщины и поправила ее конечности. А потом Вася вернулась к ручью, отмыла себя в свете угасающих огней, не замечая холод. Она терла кожу песком, пока не задрожала от холода. Она смыла кровь с одежды и надела ее мокрой.

Когда она закончила, то медленно обернулась. Медведь и дед Гриб смотрели на нее. Они молчали. Дед Гриб хмурился. Медведь не насмехался, а выглядел растерянно.

Вася тряхнула волосами и обратилась к деду Грибу:

— Пойдешь в бой, друг?

Дед Гриб медленно покачал головой.

— Я — лишь гриб, — прошептал он. — Мне не нравятся страх и огонь, и я устал от этих воинов. Они не заботятся о растениях.

— Мне это нравилось, — сказала Вася, не щадя себя. — Страх и огонь этих ночей. Это придавало ощущение свободы и силы. Другие заплатили за мою радость. Дед Гриб, увидимся у озера, если Бог позволит.

Дед Гриб кивнул и пропал меж деревьев. Восходило солнце. Вася глубоко вдохнула.

— Идем к Дмитрию Ивановичу, покончим с этим.

— Первые хорошие слова с твоего пробуждения, — сказал Медведь.

Русские прибыли к Куликово в конце третьего дня и разбили лагерь. Даже Дмитрий молчал, лишь отдавал необходимые приказы, устраивая людей на ночь, продумывая действия на рассвет. У него были отчеты о количестве. Но отчеты нельзя было сравнить с увиденным своими глазами.

Мамай привел основную часть. Они растянулись одним рядом вдоль поля, сколько хватало взгляда.

— Люди боятся, — сказал Саша Дмитрию и Владимиру, пока они ехали к устью Непрядвы, притока Дона, для разведки. — От молитвы их не станет меньше. Мы можем говорить им, что Бог на нашей стороне, но люди видят количество врагов. Дмитрий Иванович, их вдвое больше нас, и еще не все прибыли.

— Я вижу количество, — сказал Владимир. — И я сам не рад.

Подданные Дмитрия и Владимира ехали достаточно далеко, но шептались, глядя на врага, с хмурыми лицами.

— Ничего не поделаешь, — сказал Дмитрий. — Нужно молиться, хорошо накормить людей на ночь и поднять завтра в бой раньше, чем они начнут переживать.

— Мы можем кое — что еще, — сказал Саша.

Двоюродные братья повернулись к нему.

— Что? — спросил Владимир. Он относился с подозрением к Саше после возвращения, помня его союзников и зная о Васе, его сестре со странными силами.

— Вызвать их в бой один на один, — сказал Саша.

Стало тихо. Бой один на один был предсказанием. Это не остановит бой, но у победителя будет расположение Бога, и все в обеих армиях знали это.

— Это воодушевит людей, — сказал Саша. — И это все изменит.

— Если наш воин победит, — сказал Владимир.

— Если он победит, — признал Саша, глядя на Дмитрия.

Дмитрий молчал. Он смотрел на грязь и воду открытого поля и на татар вдали, их лошадей было так же много, как осенних листьев в угасающем свете. За ними лежал полоской серебра Дон. Три дня шли холодные дожди. Теперь небо потемнело, будто обещало ранний снег.

Дмитрий медленно сказал:

— Думаешь, они согласятся на такое?

— Да, — сказал Саша. — Они разве испугаются отправить воина?

— Если они согласятся, то кого послать от нас? — сказал Дмитрий, но, судя по тону, знал ответ.

— Меня, — сказал Саша.

Дмитрий сказал:

— У меня сотни людей. Почему ты?

— Я — лучший боец, — сказал Саша, не привирая. Это было фактом. — Я — монах, слуга Божий. Я — лучший шанс.

Дмитрий сказал:

— Ты мне нужен рядом, Саша, не…

— Брат, — пылко сказал Саша. — Я разбил сердце отца, покинув дом мальчиком. Я не был верен клятвам, ведь не мог молчать в монастыре. Но я и не предавал землю, что родила меня. Я был верен ей, защищал ее. Я защищу ее и теперь, на глазах обеих армий.

Владимир сказал:

— Он прав. Это все изменит. Испуганные люди — побитые, вы сами это понимаете, — он ворчливо добавил. — И он хорошо сражается.

Дмитрий все еще не был убежден. Но он посмотрел на врагов, отчасти скрытых из — за угасающего света.

— Я не буду перечить, — сказал Дмитрий. — Ты лучший из нас. Люди это знают, — он сделал паузу. — Тогда завтра утром, — мрачно сказал он. — Если татары не против. Я отправлю гонца. Но ты не погибнешь, Саша.

— Ни за что, — Саша улыбнулся. — Мои сестры разозлятся.

Было почти темно, когда Саша оставил князей на ночь. Гонец Дмитрия еще не вернулся, но ему нужно было поспать для грядущего дня.

Он был без палатки, лишь костер да сухой участок земли, его конь был неподалеку. Саша приблизился и заметил золотую лошадь рядом с его Туманом.

Вася усилила его костер и села рядом с ним. Она выглядела утомленно и печально. Безумное создание из ночи в Коломне пропало.

— Вася, — сказал он. — Где ты была?

— Мучила армию в обществе самых жутких чертей, — сказала Вася. — Узнавала пределы того, что могу делать, — ее голос дрогнул.

— Думаю, — мягко сказал Саша, — что ты сделала слишком много.

Она потерла лицо, все еще сжимаясь на бревне меж ног лошадей.

— Не знаю, хватило ли этого. Я даже пыталась подобраться и убить генерала, но он теперь хорошо защищен — сделал выводы после того, как я забрала Владимира. Я… не хотела умереть, пытаясь. Я подожгла его палатку.

Саша твердо сказал:

— Этого хватило. Ты дала нам шанс там, где его раньше не было. Этого хватит.

— Я пыталась поджечь людей, — сказала она, выдавив признание, слова полились. — Я пыталась… пока Медведь хохотал. Но я не могла. Он сказал, что сложнее всего колдовать на существах со своим разумом, и я мало знаю.

— Вася…

— Но я подожгла другое. Тетиву и телеги. Я смеялась, пока они горели. А… они убили женщину. Беременную. Потому что их припасы были испорчены, и они злились и голодали.

Саша сказала:

— Пусть Господь упокоит ее душу. Но, Вася, хватит. У нас есть шанс. Твоя смелость дала его нам, как и твоя кровь. Этого хватит. Не горюй из — за того, что не изменить.

Вася молчала, но отвлеченно посмотрела на огонь, пламя стало выше, хоть дерева в костре было мало, и ее кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

— Вася, — резко сказал Саша. — Хватит. Когда ты в последний раз ела?

Она задумалась.

— Я… вчера утром, — сказала она. — Я не могла ждать и возвращаться в Полночь, и мы с Пожарой прибыли сюда, держась в стороне от армии Мамая.

— Хорошо, — сказал твердо Саша. — Я сделаю суп. Да, здесь. У меня есть припасы, и я умею — в Лавре нет женщин. Ты поешь и поспишь. Остальное подождет.

Она так устала, что не спорила.

Они почти не говорили, пока вода закипала, и когда он дал ей еду, она сказала едва слышно:

— Спасибо, — и съела три миски с лепешкой, приготовленной на горячем камне. Ее лицо чуть ожило.

Он вручил ей свой плащ.

— Поспи, — сказал он.

— А ты?

— Я собираюсь молиться ночью, — он думал сказать ей, что может произойти завтра. Но не стал. Она так устала. Ей не нужно было переживать всю ночь за него. И, может, татары откажутся от вызова.

— Будешь рядом? — спросила она.

— Конечно, буду.

Она кивнула, веки уже слипались. Саша, глядя на нее, удивил себя, сказав:

— Ты так похожа на нашу мать.

Ее глаза открылись, радость пропала, лицо закрыли тени. Он сказал с улыбкой:

— Наша мама всегда оставляла хлеб в печи на ночь. Для домового.

— И я так делала, — сказала Вася. — Когда жила в Лесной земле.

— Отец шутил над ней за это. Тогда он всегда был счастливым. Они… сильно любили друг друга.

Вася села прямее.

— Дуня мало о ней рассказывала, когда я уже подросла и могла запомнить. Наверное, Анна Ивановна запрещала. Наш отец не любил ее, он любил нашу маму.

— Они радовали друг друга, — сказал Саша. — Даже мальчиком я это видел.

Было сложно говорить о том времени. Он уехал через год после смерти матери. Остался бы он, если бы она жила? Он не знал. В Лавре он пытался забыть мальчика, которым был — Александра Петровича с его силой, верой, рвением и глупой гордостью. Мальчика, что восхищался матерью.

Но теперь он вспоминал. Он говорил. Он рассказывал сестре о праздниках зимой, о детских шалостях, о его первом мече, первой лошади, и о голосе матери, смеющемся в лесу перед ним. Он рассказывал о ее руках, ее песнях и ее подношениях.

А потом он заговорил о Лавре зимой, спокойствии монастыря, звоне колоколов над сонным лесом, медленных молитвах, что отмечали холодные дни, вере его наставника, к которому прибывали люди со всех сторон. Он говорил о днях в седле, ночах вокруг костра: он говорил о Сарае, Москве и обо всем между.

Он говорил о России. Не о Твери, Владимире или княжествах сыновей Киева, а о России с ее небесами и землей, ее народом и гордостью.

Она слушала с большими глазами, полными, как чашки, теней.

— За это мы боремся, — сказал Саша. — Не за Москву или даже Дмитрия, не ради князей. А ради земли, что родила нас, людей и чертей.

Вася проснулась от прикосновения раннего снега к лицу.

Саша уснул, перестал шептать молитвы в тишине ночи. Воздух был холодным, землю покрыл иней. Голоса людей утихли вокруг. Все, кто мог спать, делали это, набирались сил до рассвета.

Холодный ветер пронесся над лагерем русских, трепал их знамена и сыпал снег на землю.

Вася глубоко вдохнула и встала на ноги, опустила плащ на спящего брата. Она увидела Медведя. Он был в облике человека, замер за красными углями их костра. Он следил за снежинками, что падали с неба.

— Еще рано для снега, — сказала Вася.

Страх впервые мелькнул на лице Медведя.

— Сила брата растет, — сказал он. — Еще испытание, морская дева. Это будет сложнее всего.

Вася выпрямила спину.

Зимний король выехал из тьмы, словно холодный ветер нес его к ней, и копыта его лошади без звука били по грязи, посыпанной снегом.

Две армии и ее спящий брат словно пропали. Остались только она, король хаоса и король зимы, окруженные вихрем нового снега. Морозко не был тонким и почти бесформенным созданием, как было летом, но и не был величавым и нарядным правителем зимы. Он был в белом, первые заморозки нового времени года.

Он остановился и слез с лошади.

Ее горло пересохло.

— Король зимы, — сказала Вася.

Он окинул ее взглядом. Он не смотрел на Медведя, но от этого складывалось сильное впечатление.

— Я знал, что ты будешь биться, Василиса Петровна, — сказал он через миг. — Но не знал, каким способом.

Только тогда он посмотрел на брата. Холодная ненависть вспыхнула между ними.

— Ты всегда был невыносим, Карачун, — сказал Медведь. — А ты думал, что произойдет, когда ты бросил ее без подсказок, как победить?

— Я думал, что ты сделала выводы, — Морозко повернулся к Васе. — Ты видела, на что он способен.

— Ты знал это лучше меня, — сказала Вася. — Но освободил Медведя, потому что был в отчаянии. Я тоже была в отчаянии. Он поклялся тогда тебе, а теперь — мне.

Она подняла руки. Золото сияло на ее запястьях силой.

— Да? — Морозко холодно взглянул на них. — А после его клятвы? Разве ты не пугала людей в его обществе? Не ощутила вкус жестокости?

— Ты не знаешь меня? — сказала она. — Я любила опасность с детства. Но я не любила жестокость.

Морозко разглядывал ее лицо, искал что — то, и она отвела взгляд, злясь. Он рявкнул:

— Посмотри на меня!

Она рявкнула:

— Что ты ищешь?

— Безумие, — сказал он. — Жестокость. Ты думаешь, опасность Медведя очевидна? Он будет влиять на твой разум, пока в один день ты не рассмеешься от крови и страданий.

— Я еще не смеюсь, — сказала она, он посмотрел на золото на ее запястьях. Она должна была стыдиться? — Я получила власть, где смогла ее найти. Но не стала злой.

— Разве? Он умен. Ты падешь, сама того не зная.

— У меня нет на это времени, — теперь она на самом деле злилась. — Я бегала во тьме, пытаясь спасти всех, кто нуждается во мне. Я поступала хорошо и плохо, но я не такая. Я — это я. Ты не вызовешь во мне стыд, Морозко.

— Точно, — сказал ей Медведь. — Не нравится соглашаться с ним, но ты должна ощущать вину за это. Поругай себя немного.

Она не слушала его. Она шагнула к королю зимы, чтобы видеть его лицо даже во тьме. И там были чувства: гнев, голод, страх, даже горе. Его безразличие пропало.

Гнев покинул ее. Она взяла его за руку. Он не мешал, его пальцы были холодными и легкими. Она тихо сказала:

— Я созвала все силы этой земли воевать, зимний король. Это нужно было сделать. Мы не можем биться среди своих.

— Он убил твоего отца, — сказал Морозко.

Она сглотнула.

— Я знаю. И теперь он обязан помочь мне спасти мой народ, — она подняла свободную руку и коснулась его щеки. Она была близко, видела, как он дышит. Она прижала пальцы к его лицу, чтобы он посмотрел в ее глаза. Снег быстрее сыпался с неба. — Ты будешь биться с нами завтра? — спросила она.

— Я буду там для мертвых, — сказал он, отвел взгляд на лагерь в стороне. Она не знала, сколько людей увидит следующие сумерки. — Тебе не нужно там быть. Еще не поздно. Ты сделала, что могла, сдержала слово. Ты и твой брат можете…

— Поздно, — сказала она. — Саша уже не оставит Дмитрия. И я… тоже должна.

— Должна из гордости, — парировал Морозко. — Ты хочешь послушания чертей и восхищения князей, потому рискуешь рядом с Дмитрием. Но ты не видела боя.

— Не видела, — ее голос стал холодным, как его. Она опустила руки, но не отошла. — Но да, я хочу восхищения Дмитрия. Я хочу победить, даже хочу власть над князьями и чертями. Мне не запрещено желать, зимний король.

Они почти дышали друг другом.

— Вася, — тихо сказал он. — Думай не только этим боем. Мир безопаснее, если Медведь на его поляне, и ты должна жить. Ты не можешь…

Она прервала его.

— Я уже поклялась, что твой брат не должен возвращаться. Мы понимаем друг друга. Порой это пугает меня.

— Я не удивлен, — сказал он. — Ты — дух моря и огня, а он — худшее, что может возникнуть в тебе, но в большом размере, — он прижал ладони к ее плечам. — Вася, он опасен для тебя.

— Так убереги меня, — она посмотрела в его глаза. — Оттащи меня, когда он потянет меня далеко. Тут должно быть равновесие, Морозко, между ним и тобой, между людьми и чертями. Я родилась быть между. Думаешь, я не знаю этого?

Его глаза были печальными.

— Да, — сказал он. — Знаю, — он посмотрел на Медведя, в этот раз братья тихо оценивали друг друга. — Это твой выбор, не мой, Василиса Петровна.

Вася слышала выдох Медведя, поняла, что он боялся на самом деле.

Она опустила голову на миг на шерсть и мех плеча Морозко, и его ладони скользнули на ее спину, прижали ее на миг между днем и ночью, между порядком и хаосом.

«Забери меня в тишину, — хотела она сказать. — Я не выношу шум и вонь людей».

Но это было в прошлом, она выбрала путь. Она подняла голову и отошла.

Морозко вытащил из рукава что — то маленькое и сияющее.

— Я принес это тебе, — сказал он.

Зеленый камень на шнурке. Он был грубее, чем идеальный кулон с сапфиром, что она когда — то носила. Она не трогала камень, а смотрела с опаской.

— Зачем?

— Я далеко ушел, — сказал Морозко. — Потому не приходил к тебе даже во снах, даже когда ты забрала Медведя из его темницы. Я пошел на юг по снегам своего царства. Я пошел к морю. Там я позвал Черномора, которого не видели много людских жизней.

— Зачем ты ходил туда?

Морозко замешкался.

— Я поведал ему то, чего он не знал, что ведьма в лесу родила от него детей.

Она смотрела.

— Детей? От короля моря?

Он кивнул.

— Близняшек. И я рассказал ему, что среди его внуков есть та, кого я люблю. И король моря дал это мне. Для тебя, — он почти улыбался. — В этом нет магии и умыслов. Это подарок.

Вася так и не взяла кристалл.

— Давно ты знал?

— Не так давно, как ты думаешь, хоть я и поражался твоей силе. Я думал, могла ли это быть только ведьма, смертная женщина с магией, передавшая талант дочерям. А потом я увидел Варвару и понял, что дело не только в этом. У Черномора есть сыновья, и у них часто есть магия их отца, они живут дольше, чем люди. И я спросил у Полуночницы правду, а она ответила. Ты — правнучка морского царя.

— Я буду долго жить?

— Не знаю. Откуда нам знать? Ты — ведьма, черт и женщина, потомок русских князей и дочь Петра Владимировича. Черномор может знать, он сказал, что у него будут ответы, но только если ты придешь к нему.

Это было слишком. Но она взяла камень. Он был теплым в ее ладони, и Вася уловила соленый запах. Он словно дал ей ключ к себе, но она не могла пока заняться этим. Было еще много дел.

— Тогда я пойду к морю, — сказала она. — Если переживу рассвет.

Он тяжко сказал:

— Я буду в бою. Но моя задача — мертвые, Вася.

— Моя — живые, — сказал Медведь с улыбкой и улыбнулся. — Неплохая из нас пара, близнец.

Мрачный день. Вокруг них шевелилась армия, а на другой стороне Куликово просыпались татары. Русские слышали, как фыркали лошади татар на холоде. Но ничего не было видно — мир скрыл густой туман.

— Боя не будет в тумане, — сказал Саша. Он не мог есть, но выпил немного медовухи, передал флягу Васе. Когда он проснулся, она уже не спала, сидела одна у снова горящего костра, бледная, хмурая, но собранная.

Было холодно, небо было серым над туманом, обещало больше раннего снега. А потом солнце появилось с холодом над краем земли. Туман рассеивался. Он глубоко вдохнул.

— Мне нужно к Дмитрию. Он ждет гонца. Что бы ни случилось, я найду тебя до начала сражения. А пока ступай с Богом, сестра. Ты будешь невидимой, не будешь рисковать.

— Нет, — сказала она и улыбнулась. — Сегодня с чертями. Не с мечами людей.

— Я люблю тебя, Васенька, — сказал он и оставил ее.

Гонец вернулся, и татары приняли вызов Дмитрия. Они назвали и воина Мамая. Саша и Дмитрий услышали его с одинаковым холодным трепетом гнева.

— Десятки людей могут занять твое место, — сказал Дмитрий. — Но…

— Не с этим воином, — сказал Саша. — Если не твой, то он мой, брат.

Дмитрий не спорил. Они стояли в его палатке, пока подданные бегали. Вокруг них звенела сталь, кричала просыпающаяся армия. Великий князь предложи ему хлеба, и Саша немного съел.

— А еще, — добавил Саша, прогоняя гнев из голоса, — другой воин заберет славу своему городу — Твери, Владимиру или Суздали. Это должно быть за Русь и за Бога, брат. На этом поле мы — один народ.

— Один народ, — задумчиво сказал Дмитрий. — Твоя сестра вернулась? Со своими… последователями?

— Да, — Саша мрачно посмотрел на него. — Она закалена, как сталь, но очень юна. Я виню тебя за то, что ты втянул ее в это.

Дмитрий не раскаивался.

— Она знает риски, как и я.

Саша сказал:

— Она говорит остерегаться реки. И доверять деревьям, что скроют людей, а еще — не бояться бури или огня.

— Я не знаю, радует это или пугает, — сказал Дмитрий.

— Пожалуй, все сразу, — сказал Саша. — С сестрой нет ничего простого. Брат, если я…

Дмитрий резко тряхнул головой.

— Не говори так. Но… она будет мне сестрой, ей не нужно меня бояться.

Саша склонил голову и молчал.

— Идем, — сказал Дмитрий. — Я вооружу тебя.

Кольчуга и кираса, щит, копье в форме листа с красным древком. Хорошие сапоги, поножи. Заостренный шлем. Вскоре они закончили. Пальцы Саши похолодели.

— Где твоя броня? — спросил он у Дмитрия. Великий князь был в наряде простого боярина, одного из сотен.

Дмитрий взбодрился, как мальчик, пойманный на шалости. Его слуги, которых Саша видел, тут же встревожились сильнее.

— Один из бояр поменялся со мной местами, — сказал он. — Думаешь, я хочу сидеть на холме в алом наряде? Нет. Я буду биться, и я не собираюсь служить мишенью для татарских лучников.

— Но делу конец, если тебя убьют, — сказал Саша.

— Делу конец, если я не буду вести армию, — сказал Дмитрий. — Воля Руси разобьется, если я — не правитель. Они будут листьями под сильным ветром или возгордятся победой, пытаясь забрать себе побольше. Нет, я сыграю ради большей награды. Что еще?

— Что? — сказал Саша. — Я служил тебе и Богу, брат, — сказал он. — И гордился этим. Прости за все, что я сделал и не сделал.

— Мы говорим о прощении, брат? — сказал Дмитрий. — Левая рука не просит прощения у правой, — он хлопнул Сашу по спине. — Ступай с Богом.

Вооружившись, они вышли к ждущей армии, собравшейся на Куликовом поле. Близился полдень, туман испарился.

— Мне нужно найти сестру, — сказал Саша. — Я не попрощался с ней.

— Нет времени, — сказал Дмитрий. Мужчина привел его коня, и он забрался в седло. Солнце пробило остатки тумана, и он прикрыл глаза рукой. — Вон их воин.

Дмитрий был прав. Татарский воин появился, и тысяча ртов заревели. Саша с быстро бьющимся сердцем забрался на Тумана. Лошадь прижала уши от шума.

— Попрощайся с ней, раз я не могу, — сказал он.

Саша поехал по грязи поля меж двух армий. Казалось, он увидел золотую вспышку: Пожара незаметно бежала среди русских. Саша помахал сиянию. Он мог лишь это.

«Ступай с Богом, сестренка».

Вася забралась на Пожару, когда ее брат ушел к великому князю. Медведь радостно нюхал воздух, ему нравилось напряжение. Он повернулся к ней с улыбкой — оскалом.

— Что теперь, госпожа?

Морозко оставил ее на рассвете. Его присутствие ощущалось в холодном тумане, несколько снежинок летали с ветром, что шуршал русскими знаменами. Она снова оказалась между ними: радостью Медведя из — за боя и горем Морозко из — за разрушений. Присутствием Медведя и отсутствием зимнего короля.

Хорошо, Морозко работал с мертвыми. Она — с живыми.

Но пока что не с людьми.

Первой она увидела большую черную птицу с лицом женщины. Она пролетела над полем боя, крылья трепали знамена, и хоть люди не видели ее, они поднимали головы, словно ощущали ее тень на себе.

Леший вышел тихо на границу леса, что обрамлял поле боя. Лес скрывал Владимира Андреевича и его отряд, ждущий момента напасть.

Вася подтолкнула Пожару, и золотая лошадь, искрясь, побежала между рядов людей и палаток, чтобы Вася поговорила с правителем леса.

— Я скрою людей, — сказал леший, когда Вася сжала его пальцы — прутья своими окровавленными, — и запутаю их врагов. За твои обещания и обещания великого князя, Василиса Петровна.

Так было по всему полю боя. Пока Саша вооружался, а люди ели и собирались рядами, черти прибывали в густом тумане. Водяной бурлил в реке, его дочери — русалки ждали на берегах. Некоторых Вася узнавала, но многих — нет. Но они прибыли, и поле боя было наполнено ими, она ощущала вес их взглядов и их доверия.

Густой туман испарялся. Она уже потела, несмотря на холод, от нервов и усилий, ехала по полю на Пожаре, поддерживая и собирая свой народ вокруг людей Дмитрия.

Наконец, прогудел рожок, и Вася повернулась к миру людей. Она посмотрела на поле, похожее на болото. Туман остался участками между татарами и русскими, но теперь татар было видно.

Сердце Васи сжалось.

Их было так много. Разве немного страха могло повлиять на такую толпу? Их ряд тянулся, сколько было видно, фырканье лошадей было гулом вдали. Тучи собирались на севере, тяжелые от снега, и одинокие снежинки уже летали. Дмитрий собрал лучшие отряды впереди, слева был Михаил, великий князь Твери. Владимир, князь Серпухова, был справа, но скрытый густыми деревьями.

Где — то за рядами Мамая ждал Олег с боярами, ждал другого сигнала, чтобы напасть на татар сзади.

Вокруг ждали черти, трепетали, как огонь свечи, по бокам от нее.

Медведь рядом с ней, глядя на них, сказал:

— Я долго жил, но такой магии еще не видел. Привести весь наш народ воевать как одно целое, — его глаза пылали в предвкушении.

Вася молчала, молилась, чтобы поступала правильно. Она пыталась думать, что еще могла сделать, но ничего не приходило в голову.

Пожара буйствовала, на ней было сложно ехать. Напряжение сгустилось в воздухе. Туман пропал, уже не скрывал. Ничто не скрывало факта, что сотни тысяч людей собирались убить друг друга. Бой скоро начнется. Где был Саша?

Медведь появился рядом с ней и радостно посмотрел на поле.

— Грязь и крики, — сказал он. — Черти и люди бьются вместе. О, будет прекрасно.

— Ты знаешь, где мой брат? — сказала Вася.

Медведь оскалился в улыбке.

— Там, — указал он. — Но тебе к нему нельзя.

— Почему?

— Потому что твой брат борется с тем татарином Челубеем один на один. Ты не знала?

Она в ужасе развернулась. Но было уже поздно — армии подобрались ближе, и с каждой стороны появилось по фигуре, на серой и гнедой лошади.

— Ты знал, но не сказал сразу, — сказала она.

— Я служу тебе, — сказал Медведь. — Могу даже наслаждаться этим. Но я не достоин доверия. И ты не поговорила со мной, а всю ночь спорила с моим братом, который, каким бы голубоглазым ни был, не знает армию так, как я. Сама виновата.

Пожара вскинула голову, ощущая тревогу Васи. Она сказала:

— Мне нужно к нему, — Медведь повернулся к ней и зарычал.

— Дурочка? — спросил он. — Думаешь, среди них нет тех, кто не увидит тебя или золотую лошадь? Веришь в это, когда все будут смотреть на твоего брата? Уверена, что какой — нибудь татарин не закричит об обмане? — Вася глядела на него, застыв, с каменным лицом, и он добавил. — Монах не отблагодарит тебя. Татарин пытал его, и он делает это ради Дмитрия, ради своей страны, ради себя. Это его слава, не твоя.

Она развернулась, нерешительная, страдающая.

Армии собирались, дрожали во влажном тумане, их броня была холодной и тяжелой. Среди них были силы, что никто не видел. Водяной Дона ждал, чтобы утопить несведущих. Леший скрывал людей ветвями. Улыбающийся король хаоса. Меньшие черти леса и воды.

И незримый и сильный король зимы. Он был в тучах на севере, в сильном холодном ветре, в одиноких снежинках на ее щеке. Но не встал среди них. Не бился в войне Дмитрия. Она видела ужасную правду в его глазах:

«Мое дело с мертвыми».

«Я могла быть далеко отсюда, — Вася видела, как дрожали ее руки. — Я могла быть у озера или в Лесной земле, а то и в лесу без имени. Но я тут. О, Саша, Саша, что ты наделал?».

Брат Александр ехал один по болотистому Куликовому полю, миновал копья первых рядов Дмитрия, выбрался на открытое пространство меж двух армий. Было лишь тихое дыхание Тумана, хлюпанье копыт по вязкой земле.

Мужчина на высокой рыжей лошади ехал к нему. Больше сотни тысяч людей собралось на поле, но было так тихо, что Саша слышал, как усилился ветер, словно вздыхал печально, сдувая последние листья.

— Славное утро, — Челубей бодро сидел на крупном коне.

— Я убью тебя, — сказал Саша.

— Вряд ли, — сказал Челубей. — Это не случится. Бедный монах со шрамами на спине и порванной ладонью.

— Преуменьшаешь, — сказал Саша.

Челубей помрачнел.

— Что это для тебя? Игра? Духовная задача? Это лишь люди против людей, и в любом случае женщины будут рыдать, а землю окропит кровь.

Без слов он повернул лошадь, отошел и ждал.

Саша тоже так сделал. Было все еще тихо. Странно, что этим серым утром десятки тысяч людей ждали. Он снова заметил золотую лошадь в остатках тумана, на ее спине была худая всадница, рядом с ней была крупная тень. Он мысленно помолился.

Саша поднял копье и закричал, и за ним заревели шестьдесят тысяч. Когда Русь собиралась воедино? Ни разу с дней великих киевских князей. Но Дмитрий Иванович созвал их на холодном берегу реки Дон.

Челубей закричал в ответ, сияя от радости от криков его народа за спиной. Туман не дрогнул под всадником, и конь бросился вперед. Челубей сжал бока своей лошади. Они неслись по полю, грязь и вода вылетали из — под копыт.

Вася смотрела, как они неслись, ее сердце билось в горле. Их лошади поднимали дуги грязи от каждого шага. Копье Челубея наклонилось в последний миг, почти задело грудь ее брата. Щит Саши отбил удар, его копье загремело по броне на плече Челубея и сломалось.

Вася зажала рот рукой, Саша бросил древко и вытащил меч, а Челубей спокойно развернул лошадь. Татарин был с копьем и щитом, он управлял лошадью коленями. Меч Саши не доставал так далеко.

Второе столкновение. В последний миг Саша коснулся бока Тумана. Быстрая лошадь повернула влево, и меч Саши опустился на древко копья Челубея. Теперь у них остались только мечи, и они развели лошадей в стороны.

Они бились вблизи, отступая. Даже издалека звон их мечей ясно доносился до ее ушей.

Медведь улыбнулся с радостью, наблюдая.

Лошадь Челубея была чуть быстрее Тумана. Саша был чуть сильнее Челубея. У обоих на лицах уже была грязь, на шеях их лошадей — грязь и кровь, и они шумно выдохнули, ударив тяжелыми мечами.

Вася не могла ему помочь, сердце билось во рту. Но это был его момент: он скалил зубы, лицо сияло. Ее ладони были в крови, так она впивалась ногтями.

Снег ударил по ее лицу. Вася слышала голоса чертей, голоса русских, поддерживающих ее брата.

Саша отбил еще удар, попал по ребрам Челубея, порвав кольчугу. Челубей отбил второй удар мечом, а потом их мечи прижались друг к другу. Саша не дрогнул, он давил силой, выбросил Челубея из седла.

Медведь заревел, когда татарин упал, и все люди по обеим сторонам кричали. Челубей и Саша бились в грязи, бросив мечи, теперь только кулаками. А потом Саша нащупал свой кинжал.

Он погрузил его до рукояти в горло Челубея.

Все русские радостно кричали, как и черти Васи. Саша победил.

Вася выдохнула с дрожью.

Медведь вздохнул, словно от удовольствия.

Саша выпрямился с окровавленным кинжалом в руке. Он поцеловал его и поднял к небу, чествуя Бога и Дмитрия Ивановича.

Вася, казалось, услышала голос Дмитрия, обращенный к его армии:

— Бог с нами! Мы победим! Вперед! — и русские бросились толпой, крича имя великого князя Московского и Александра Пересвета.

Саша повернулся с прямой спиной, словно хотел позвать лошадь и биться дальше. Но не позвал.

Медведь пристально посмотрел на Васю, а она увидела большую дыру, где меч пробил кожаную броню Саши, незамеченный в близком бою.

— Нет!

Ее брат повернул голову, словно услышал ее. Туман вернулся к нему, и он коснулся седла лошади, словно хотел забраться.

Но упал на колени.

Медведь смеялся. Вася визжала. Она не знала, что издавала такой звук. Она склонилась, Пожара бросилась вперед по открытому полю к Саше, обгоняя наступающие армии. Медведь следовал за ней, и она слабо слышала голоса чертей, бегущих с русскими.

Но Вася не думала о победе. По сторонам бежали армии, но посреди поля был одичавший от боя Туман, мертвый Челубей лицом в воде и грязи. Вася не думала ни о чем, кроме брата, стоящего на коленях в грязи. Он содрогался, кровь лилась изо рта. Он поднял голову.

— Вася, — сказал он.

— Шш, — сказала она. — Не говори.

— Прости. Я должен был жить.

Пожара опустилась на колени в грязь для них.

— Ты выживешь. Залезай на лошадь, — сказала Вася.

Она не думала, как больно ему было слушаться ее. Земля дрожала от топота армий. Он не мог сидеть, а обмяк мертвым грузом.

— Он умрет, — сказал Медведь рядом с ней. — Лучше отомстить.

Вася без слов порезала ладонь о меч брата. Кровь полилась по ее пальцам. Она размазала ее по лицу Медведя, направляя в нее всю волю.

— Отомсти за меня, — сухо сказала она.

Медведь задрожал от силы. Его глаз вспыхнул ярче, чем Пожара в полночь. Глядя на нее, он схватил шлем Саши с грязной земли и порезал глубоко свою руку. Полилась кровь, чистая, как вода, но с едким запахом серы, и набралась в шлем.

— Я отдаю свою силу взамен, — сказал он, но взгляд был хитрым. — Силу поднимать мертвых.

И он пропал в толпе, его оружием был ужас. Вася, сжимая шлем, забралась на Пожару за братом. Лошадь прижала уши, встала, несмотря на двойной вес на спине, на ее ногах и животе была грязь. Быстрая, как звезда, она унеслась прочь, а вокруг них начинался бой.

Вася ощущала каждый удар копыт Пожары, словно она была смертельно ранена. Лошадь огибала армии и чертей, один раз перепрыгнула мертвого коня. Вася сжимала брата, держала шлем со странной ношей. И молилась.

Они вырвались из сражения и оставили рев позади, скрылись в деревьях у реки. Они нашли тихую чащу. Они были недалеко от боя, рев все еще терзал землю и небо. Васе казалось, что она слышит смех Медведя.

Чаща была чуть выше болота. Вася слезла со спины Пожара, поймала падающего брата. От этого она чуть не растянулась в луже. Она изо всех сил остановила его и уложила на мягкую землю. Его губы посинели, ладони похолодели.

Вася смотрела на воду в шлеме.

«Оживлять мертвых. Но он не мертв. Морозко… Морозко, где ты?».

Саша смотрел наверх, но не видел ее. Может, видел дорогу под звездным небом, откуда не было возврата.

— Вася? — спросил он. Его голос был едва громче дыхания.

Она вытерла плащом кровь и грязь с лица брата, уложила его голову на свои колени.

— Я здесь, — сказала она. Слезы лились из глаз сами по себе. — Ты победил. Армия уверена в победе.

Его глаза стали ярче.

— Я рад, — сказал он. — Я…

Он чуть повернул голову, но взгляд остановился. Вася проследила за его взглядом, увидела ждущего бога смерти. Он стоял на ногах, лошадь была силуэтом в тумане за ним. Вася долго смотрела на него без слов. Когда — то она умоляла бы его или ругала за то, что он пришел за любимыми. Теперь она смотрела, и ее взгляд пронзил его мечом.

— Ты можешь спасти его жизнь? — прошептала она.

Он лишь тряхнул головой. Но подошел без слов, опустился на колени рядом с ней. Хмурясь, он сложил ладони чашей. Чистая вода собралась в его руках, и он полил ею лицо ее брата. Где текла вода, порезы, синяки и грязь пропадали, словно их смывало. Вася, не говоря, помогала ему. Они работали медленно и уверенно. Вася убирала грязную и разбитую броню, а Морозко лил воду. Лицо и тело брата стали чистыми, без ран. Он казался спящим, мирным, целым.

Но он не пошевелился.

Вася потянулась к шлему.

Морозко с тревогой проследил за движением. Надежда сдавила ее горло, обжигая.

— Это может его оживить?

Морозко не хотел отвечать.

— Да, — сказал он.

Вася поднесла шлем к губам брата.

Морозко вытянул руку и остановил ее.

— Сначала идем со мной.

Она не знала, о чем он. Но, когда он протянул руку, Вася обхватила ее, их пальцы переплелись, и она оказалась в месте за жизнью, в лесу с дорогой под звездами.

Ее брат ждал ее там, стоял, бледный, со звездами в глазах.

— Саша, — сказала она.

— Сестренка, — сказал он. — Я не попрощался, да?

Она подбежала и обняла его, но он был ледяным, далеким в ее руках. Морозко наблюдал за ними.

— Саша, — рьяно сказала Вася. — Я могу тебя вернуть. Ты сможешь жить, вернуться к нам, к Дмитрию.

Саша глядел вдаль, на дорогу со звездами, будто с тоской. Она быстро сказала:

— Вот, — она протянула надбитый шлем. — Выпей, — сказала Вася, — И ты будешь жить.

— Но я мертв, — сказал он.

Она покачала головой.

— А не должен.

Он пятился.

— Я видел, как возвращались мертвые. Я таким не буду.

— Нет! — сказала Вася. — Это другое. Это… как Иван из сказки.

Но ее брат все еще мотал головой.

— Это не сказка, Вася. Я не буду рисковать бессмертной душой, возвращаться к жизни, когда я ее покинул.

Она смотрела на него. Его лицо было тихим, печальным, неподвижным.

— Саша, — прошептала она. — Пожалуйста. Ты сможешь жить. Вернешься к Сергею, Дмитрию и Ольге. Пожалуйста.

— Нет, — сказал он. — Я… бился. Я отдал жизнь, и я был рад ее отдать. Остальным это важно. Моя смерть ради Дмитрия… и тебя. Защищайте эту землю. Сделайте ее целой.

Вася смотрела на него. Она не могла поверить. Дикие мысли кипели в голове. Может, в мире живых она бы влила в его рот воду. Но тогда…

Это был не ее выбор. Она подумала о гневе Ольги, когда Вася решила за нее. Вспомнила слова Морозко:

«Не тебе выбирать».

Пытаясь управлять голосом, она сказала:

— Этого ты хочешь?

— Да, — сказал ее брат.

— Тогда… Господь с тобой, — голос Васи дрогнул. — Если… увидишь отца и… маму… скажи им, что я люблю их. Что я далеко зашла, но не забыла. Я… буду молиться за тебя.

— А я — за тебя, — сказал ее брат и вдруг улыбнулся. — Увидимся, сестренка.

Она кивнула, но не могла говорить. Она знала, что ее лицо исказилось. Но она обняла брата и отошла.

И Морозко тихо заговорил, но слова были не для нее:

— Идем со мной, — сказал он Саше. — Не бойся.

Она пришла в себя, рыдала, склонившись над телом брата. Она не знала, как долго плакала, пока неподалеку бушевал бой. Тихий стук копыт и холод за ней привели Васю в чувство.

Она повернула голову, увидела зимнего короля. Он соскользнул со спины лошади и смотрел на нее.

У нее не было слов для него. Нежное слово или прикосновение разбили бы ее, но он их и не предлагал. Вася закрыла глаза брата, прошептала молитву над его головой. А потом она встала на ноги, ее душа горела буйством. Она не могла вернуться брата. Но она могла сделать то, чего он хотел, для чего старался.

— Только ради мертвых, Морозко? — сказала она. Вася протянула руку, измазанную кровью ее брата и ее кровью из пореза для Медведя.

Он замешкался.

Но на его лице отражался голод, он вдруг стал похожим на себя в полночь зимнего солнцестояния: юный, гордый и опасный. На его руках тоже были следы крови Саши.

— И для живых, любимая, — тихо сказал он. — Это тоже мой народ.

Он поймал ее окровавленную ладонь своей, и ветер завизжал вокруг криком первой снежной бури. Ее душа была беспокойным огнем, и, когда Вася посмотрела на Пожару, золотая лошадь была напряжена, топала копытом по земле. Они забрались на лошадей вместе, повернули и помчались к сражению, а за ними следовала буря.

В ее руках был огонь, а он управлял ледяной зимой.

С поля донесся вопль, Медведь, смеясь, заметил их.

— Нужно найти Дмитрия, — крикнула Вася поверх шума, направляя Пожару сквозь скопление татар, несущихся на группу русских с пиками. Лошади пугались, и их всадники ругались, не могли прицелиться.

Налетел ветер, сдул стрелу, что чуть не попала по Васе. Морозко сказал:

— Его флаг там.

На вершине небольшого холма в первом ряду боя. Они повернулись и направились туда, сбивая врагов на пути. Снег падал все сильнее. Град стрел сыпался на Дмитрия. Всадники пытались добраться до уязвимого знамени.

Белая лошадь и Пожара пронзали ряды быстрее, но татары были ближе. Прижав уши к голове, Пожара уклонялась, прыгала и неслась, пока Вася кричала на лошадей татар. Некоторые слышали ее и запинались, но не все. Земля под ногами врагов становилась скользкой ото льда, но лошади были крепкими, привыкли бежать по всем поверхностям, и даже это не пошатнуло их. Снег дул в их лица, слепил всадников, но стрелы все равно летели метко.

— Медведь! — закричала Вася.

Медведь появился с другой стороны от нее, в его голосе все еще звенел смех.

— Такая радость, — вопил он. Он был зверем, купался в людской крови и завывал от восторга, резко контрастируя с собранным молчанием Морозко на другой стороне от нее. Втроем они двигались своим клином, вонзаясь в сражение. Вася разжигала огни у ног, их быстро тушил быстро падающий снег. Морозко слепил их, сбивал стрелы ветром.

Медведь просто ужасал всех на пути.

Они с татарами гнались, пытаясь определить, кто первым доберется до Дмитрия.

Татары победили. Стрелы летели, попадая по знамени Дмитрия, как волна в нескольких шагах от Васи и ее союзников. Знамя упало, смялось в грязи, вокруг звучали торжествующие крики. Но стрелы все еще метко падали. Белая лошадь была рядом с боком Пожары; Морозко старался не пускать стрелы к Васе и лошадям.

Стража Дмитрия была разбита, его конь встал на дыбы и убежал. И трое татар напали на него.

Вася кричала, Пожара врезалась в них с жестокой силой. Кому нужен меч, когда ты на золотой лошади? Ее копыта били их, отгоняли лошадей, огонь вспыхивал у их ног, и они отступили. Вася съехала со спины своей лошади и опустилась возле головы великого князя.

Его броня была пробита, кровь текла из десятка ран. Вася сняла его шлем.

Но то был не великий князь Московский. Умирал юноша, которого она не знала.

Она смотрела на него.

— Где великий князь? — прошептала она.

Юноша едва мог говорить, кровь бурлила на его губах. Он посмотрел на нее невидящими глазами. Ей пришлось склониться, чтобы уловить слова.

— Авангард, — прошептал он. — Первая линия боя. Он дал мне свою броню, чтобы татары не узнали его. Это было честью для меня. Я…

Свет угас в его глазах.

Вася перекрестила его и повернулась.

— В первом ряду, — сказала она. — Вперед!

Татары бились всюду. Стрелы летели со всех сторон. Морозко ехал коленом к колену Васи, мрачно отгонял от нее стрелы. С Медведем они разбивали сражения, где могли, насылая снег, огонь и ужас.

— Первая линия почти пробита, — сообщил Медведь. Его глаз все еще блестел, мех был в крови. — Дмитрию придется…

И она услышала голос Дмитрия. Он гремел поверх грохота боя.

— Отступаем! — кричал он.

— Не лучший выбор, — сказал Медведь.

— Где он? — спросила Вася. Она едва видела в снегу и схватке людей.

— Там, — сказал Морозко.

Вася посмотрела:

— Не вижу.

— Тогда идем, — сказал зимний король. Они бились плечом к плечу в толпе. Вася увидела Дмитрия на коне, в броне обычного боярина и с мечом в руке. Он присвистнул и пронзил мужчину, сбив его с седла своим ударом. На его щеке, руке, седле и шее его лошади была кровь.

— Отступаем!

Татары надвигались. Вокруг летели стрелы. Одна задела его руку, и Вася едва ощутила это.

— Вася! — рявкнул Морозко, и она поняла, что по ее руке течет кровь.

— Великий князь должен жить, — сказала Вася. — Все будет напрасным, если он умрет…

И Пожара поравнялась с лошадью Дмитрия, отогнала копытами напавшего.

Дмитрий повернулся и увидел ее. Его лицо переменилось. Он склонился к ней, сжал ее руку, не замечая своих ран.

— Саша, — сказал он. — Где Саша?

Бой притупил ее чувства, но от его слов туман вокруг ее разума стал чуть тоньше — а под ним была агония. Дмитрий все увидел по ее лицу. Его лицо побелело. Он сжал губы. Без слов он повернулся к своим людям.

— Отступаем! Все ко второму ряду!

Порядок рушился. Русские бежали, прятались во втором ряду боя, который перестал быть ровным. Медведя не было видно, и…

Дмитрий сказал, вдруг повернувшись к ней:

— Если Олег хочет помочь, то уже пора.

— Я отыщу его, — сказала Вася. Морозко она сказала. — Не дай ему умереть.

Морозко, казалось, хотел ругаться, на его лице были грязь и кровь. Длинный порез виднелся на шее его лошади. Он уже не был безразличным зимним королем. Но он лишь кивнул, повернул лошадь к Дмитрию.

Дмитрий сказал:

— Если Олег не предал нас, скажи ему напасть на правый фланг Мамая, — он развернулся и закричал приказы.

Вася повернула Пожару, попыталась стать невидимой, пронзая наступающих татар в поисках Олега.

Люди Рязани ждали на небольшом возвышении.

— Вот так, — сказала Вася, подъехав к нему, — мы не договаривались, когда вы клялись великому князю сражаться.

Олег только улыбнулся ей.

— Когда один рискует всем, другой ждет, когда он навредит себе сильнее, — он смотрел на поле. — Пора. Поедешь со мной, ведьмочка?

— Скорее, — сказала Вася.

Он крикнул приказ, Вася развернула Пожару. Лошадь сияла, как уголек, но Вася не ощущала этого.

Люди Рязани, крича, побежали на полной скорости по склону. Гудели рожки. Вася поравнялась со стременем Олега, было сложно удержать Пожару в скорости других лошадей. Татары с потрясением оборачивались, не ожидали атаки с того угла, а потом она увидела еще движение из леса слева от армии Дмитрия — отряд Владимира выходил из — за деревьев, и Медведь страхом подгонял их лошадей. Она слышала его хохот.

Олег, Владимир и Дмитрий поймали татар между собой и разбили линию врага.

Но бои шли час за кровавым часом, и Вася не знала, прошел день или часы, когда голос привел ее в чувство.

— Вася, — сказал Морозко. — Все кончено. Они убегают.

С ее глаз словно упала пелена. Вася огляделась и поняла, что они встретились посередине: Олег, Владимир и Дмитрий, а еще она, Медведь и Морозко.

Дмитрий почти потерял сознание от ран, Владимир поддерживал его. Олег торжествовал. Она видела вокруг только их людей. Они победили.

Ветер стал тише, ранний снег падал ровно. Легко, тихо, сильно, и он покрывал мертвых врагов и мертвых друзей.

Вася смотрела на Морозко, оглупев от потрясения и усталости. Тонкая вуаль крови текла из пореза на шее белой лошади. Он выглядел уставшим, как она, и печальным, грязь и кровь были на его руках. Только Пожара была без ран, сильная, какой была и утром.

Вася хотела бы сказать так о себе, но рука, раненая стрелой, болела, и это не могло сравниться с болью в ее душе.

Дмитрий заставлял себя стоять, мертвенно — бледный, и он подошел к ней. Вася спустилась с Пожары и прошла к нему навстречу.

— Вы победили, — сказала она. В голосе не было эмоций.

— Где Саша? — сказал великий князь Московский.

Люди Дмитрия гнали врагов до Меции — почти пятьдесят верст. Владимир Андреевич, Олег Рязанский и Михаил Тверской вели их, князья ехали бок о бок, будто братья, и их люди смешивались как вода, не было ясно, кто из Москвы, Рязани или Твери, ведь все они были русскими. Они догнали татар, убили подставного хана, а Мамай убежал в Кафу, даже не посмел отправиться в Сарай, где был обречен.

Но ни князь Московский, ни Вася не участвовали в этом. Дмитрий прошел за Васей в небольшую рощу недалеко от реки.

Саша лежал там, где они его оставили, укутанный в плащ Васи, чистый, невредимый.

Дмитрий почти рухнул с коня и обхватил руками тело дражайшего друга. Он не говорил.

Вася не могла его утешить, ведь тоже плакала.

В чаще надолго воцарилась тишина, долгий день заканчивался, и свет стал рассеянным. Снег все еще тихо падал.

Дмитрий поднял голову.

— Его нужно забрать в Лавру, — сказал Дмитрий. Его голос был хриплым. — Чтобы его похоронили среди товарищей на святой земле.

— Сергей помолится за его душу, — сказала Вася. Ее голос был сорванным, как и у него, от криков и рыданий. Она прижала ладони к глазам. — Он прошел по всей этой земле, — сказала она. — Он знал и любил ее. А теперь станет костью в замерзшей земле.

— Но будут песни, — сказал Дмитрий. — Клянусь. Его не забудут.

Вася молчала. У нее не было слов. Разве песни важны? Они не вернут ее брата.

Ночью прибыла телега за телом ее брата. С ней из тьмы прибыли шум и свет, подданные Дмитрия, полные торжества, с трудом сдерживались, чтобы соответствовать поведением ситуации. Вася не могла вытерпеть их шум и их радость. Саша умер.

Она поцеловала лоб брата, встала и скрылась во тьме.

Она не знала, когда появились Морозко и Медведь. Казалось, она долго брела одна, не думая, куда или зачем идет. Она просто хотела убраться подальше от шума и запахов, крови и горя, от дикого торжества.

А потом подняла голову и увидела, что они идут с ней.

Братья, которых она в детстве встретила на поляне, изменившие ее жизнь. Они были в крови, глаза Медведя сияли после боя, Морозко был мрачен, а лицо — нечитаемым. Вражда между ними осталась, но как — то изменилась.

«Потому что они уже не на разных сторонах, — подумала она, онемев от усталости горя. — С Божьей помощью будут моими».

Морозко заговорил первым, но не с Васей, а с братом.

— Ты все еще должен мне жизнь, — сказал он.

Медведь фыркнул.

— Я пытался отплатить. Предлагал ей ее жизнь, жизнь брата. Разве я виноват, что люди — дураки?

— Может, нет, — сказал Морозко. — Но ты все еще должен мне жизнь.

Медведь помрачнел.

— Хорошо, — сказал он. — Какую жизнь?

Морозко повернулся к Васе с вопросом. Она смотрела на него пустым взглядом. Какая жизнь? Ее брат умер, а на поле было полно мертвых. Чью жизнь она хотела?

Морозко осторожно потянулся в свой рукав и вытащил что — то, завернутое в вышитую ткань. Он развернул ткань и протянул предмет обеими руками Васе.

Внутри был мертвый соловей, тело застыло, покрытое живой водой. Он был похож на вырезанную фигурку, что она берегла долгими ночами и тяжелыми днями.

Вася смотрела на птицу и зимнего короля без слов.

— Это возможно? — прошептала она. В горле пересохло.

— Может быть, — сказал Морозко и повернулся к брату.

Она не могла смотреть. Не могла слушать. Она ушла от них, почти боясь надеяться после горя. Она не могла видеть их успех, а тем более — поражение.

Копыта тихо застучали за ней, а она не обернулась. И мягкий нос коснулся ее щеки.

Вася повернула голову.

И смотрела, не могла поверить. Она не могла двигаться, не могла говорить. Казалось, слово или движение разрушат иллюзию, оставив ее одинокой. Она упивалась зрелищем, его гнедая шерстка была черной в темноте, на голове была звезда, а темные глаза были теплыми. Она знала его. Она любила его.

— Соловей, — прошептала Вася.

«Я спал, — сказал конь. — Но те двое — Медведь и зимний король — разбудили меня. Я скучал по тебе».

Ее сердце разрывалось от усталости и радости. Вася обвила руками шею коня и заплакала. Он не был призраком. Он был живым, теплым, пах собой, и его грива была до боли знакомой под ее щекой.

«Я тебя больше не брошу», — сказал конь и повернул голову, чтобы понюхать ее.

— Я так скучала, — сказала она Соловью, горячие слезы лились в его гриву.

«Уверен в этом, — Соловей тряхнул гривой, выглядя величаво. — Но теперь я тут. Ты стала хранительницей озера? Там долго не было госпожи. Я рад, что это ты. Но тебе нужен был я. Было бы лучше со мной».

— Уверена в этом, — сказала Вася, издав звук, похожий на смех.

Пальцы запутались в гриве коня, она прильнула к теплому плечу коня и едва слышала Медведя:

— Это трогательно, но мне пора уходить. Нужно повидать мир, и она обещала мне свободу, брат, — последнее он сказал Морозко с опаской. Вася открыла глаза и увидела, что зимний король с подозрением смотрел на близнеца.

— Ты все еще привязан ко мне, — сказала Вася Медведю. — И ты обещал. Мертвые не встанут.

— Люди создают достаточно хаоса без меня, — сказал Медведь. — Я просто буду наслаждаться этим. Может, порой вызывать у людей кошмары.

— Если сделаешь хуже, — сказала Вася, — черти мне скажут, — она показала запястья в золоте, угрожая и обещая.

— Хуже не будет.

— Я вызову тебя снова, — сказала она. — Если будет необходимость.

— Возможно, — сказал он, — я даже отвечу, — он поклонился, а потом ушел, быстро пропал в полумраке.

Поле боя было пустым. Взошла луна за облаками. Поле сковал иней. Мертвые люди и лошади лежали с открытыми глазами, живые двигались среди них в свете факелов, искали мертвых друзей или воровали, что могли.

Вася отвела взгляд.

Черти уже уходили в леса и ручьи, помня обещание Дмитрия, Сергея и Васи.

«Мы можем делить эту землю. Землю, что мы сохранили».

Осталось три черта. Одним был Морозко, стоял тихо. Второй была женщина, чьи бледные волосы ниспадали на тьму кожи. Третьим был маленький дух — гриб, сияющий болезненно — зеленым светом во мраке.

Вася поклонилась деду Грибу и Полуночнице, серьезная, с прямыми плечами, хоть знала, что ее лицо опухло и покрылось пятнами, как у ребенка, от горя и болезненной радости.

— Друзья, — сказала она. — Вы вернулись.

— Ты победила, — ответила Полуночница. — Мы — свидетели. Вы выполнили обещания. Мы — ваши. А я пришла сказать, что старушка… рада.

Вася смогла лишь кивнуть. Какое ей дело до обещаний, выполненных или нет? Цена была слишком высока. Но она облизнула губы и сказала:

— Скажи… моей прабабушке, что я приду к ней в Полночь, если она позволит. Мне нужно многому учиться. И спасибо. Обоим. За веру. И уроки.

— Не сегодня, — сказал дед Гриб высоким голосом. — Ты ничего не выучишь сегодня. Поищи что — нибудь чистое, — он мрачно посмотрел на Морозко. — Вы явно знаете хорошее место, зимний король. Даже если в вашем царстве слишком холодно для грибов.

— Я знаю место, — сказал Морозко.

— Увидимся у озера в свете луны, — сказала Вася деду Грибу и Полуночнице.

— Мы подождем тебя там, — сказала Полуночница, а потом они с дедом Грибом пропали так же внезапно, как и появились.

Вася прислонилась к плечу Соловья, горе и радость наполняли ее в равной степени. Морозко сложил ладони.

— Идем, — сказал он. — Наконец — то.

Без слов Вася опустила ногу на его ладони, и он подбросил ее на спину Соловья. Она не знала, куда они шли, кроме того, что подсказывала ей душа. Прочь от звука и запаха, роскоши и нищеты.

Соловей мягко нес ее, выгнув спину, и Пожара, сияя во тьме, согревала их обоих.

Они добрались до небольшого холма. Все поле боя в крови лежало у их ног. Вася спешилась и прошла к Пожаре.

— Спасибо, милая, — сказала она. — Ты теперь улетишь, как и мечтала?

Пожара подняла голову, ее ноздри раздувались, словно пробовали ветер. Но потом она склонила золотую голову и коснулась губами волос Васи.

«Я буду у озера, когда ты вернешься, — сказала она. — Приготовь для меня теплое место в бури. И вычесывай мне гриву».

Вася улыбнулась.

— Так и сделаю, — сказала она.

Пожара чуть отвела уши назад.

«Не бросай озеро. Ему всегда нужен хранитель».

— Я буду охранять его, — сказала Вася. — И я присмотрю за своей семьей. И буду ездить по миру, по временам года, побываю в дальних странах. Этого хватит на одну жизнь, — она сделала паузу. — Спасибо, — добавила она. — Я благодарна сильнее, чем могу выразить.

Она отошла.

Лошадь вскинула голову, огоньки мелькнули на ее гриве. Она повернула ухо к Соловью, может, с долей кокетства. Он тихо заворчал на нее. А потом лошадь встала на дыбы, развернулись крылья, что были ярче бледного утреннего солнца, растопили все снежинки, бросили тени на кружащийся снег. А потом взлетела роскошная жар — птица. Люди, что смотрели издалека, позже рассказывали друг другу, что видели комету — знак Божьего благословения — летящую между небом и землей.

Вася провожала Пожару взглядом, глядя на вспышку света, и опустила взгляд, лишь когда Соловей ткнулся носом в ее спину. Вася уткнулась лицом в гриву коня, вдыхала его успокаивающий запах. От него не пахло дымом, как от Пожары. Она даже смогла на миг забыть запах грязи, крови, огня и железа.

Прохлада на ее спине, и Вася подняла голову и обернулась.

Морозко был с грязью под ногтями, на щеке была полоска сажи. Белая лошадь за ним выглядела уставшей, как он, она опустила гордую голову. Она коснулась носом Соловья, своего жеребенка.

Морозко выглядел утомленно, как человек после долгого дня труда. Он разглядывал ее лицо.

Вася взяла его за руки.

— Так будет всю твою долгую жизнь? — спросила она. — Ты будешь стоять подле нас и горевать за нас?

— Не знаю, — сказал он. — Наверное. Но… думаю, лучше ощущать боль, чем вообще ничего. Может, я все — таки стал смертным.

Его тон был с ехидцей, но Морозко крепко сжимал ее руку, и Вася обвила руками его шею и прижалась лицом к его плечу. От него пахло землей, кровью и страхом после дня бойни. Но за всем этим были привычные запахи холодной воды и сосны.

Она подняла голову, притянула Морозко к себе и пылко поцеловала, словно могла, наконец, затеряться, забыть долг и ужас этого дня в его руках.

— Вася, — тихо сказал он ей на ухо. — Почти полночь. Куда ты хочешь? — его ладонь была на ее спутанных волосах.

— Куда-то с чистой водой, — сказала она. — Мне ужасно надоела кровь. А потом? На север. Рассказать Оле, как… — она замолчала, усилием сделала голос ровным и продолжила. — Может, после этого мы отправимся к морю вместе, увидим свет на воде.

— Да, — сказал он.

Она почти улыбнулась.

— А потом? У тебя есть царство зимы, у меня — мое, возле озера. Может, мы могли бы создать одну страну в тайне, страну теней, за и под Россией Дмитрия. И это будет земля для чертей, ведьм и колдунов, для верящих в лес.

— Да, — сказал он. — Но этой ночью — еда, холодный воздух, чистая вода и земля. Идем со мной, Снегурочка. В дом зимнем лесу.

— Да, — сказала она, большой палец смахнул ее слезы.

Она хотела сказать, что устала, чтобы залезать на Соловья, но тело забралось за нее.

— Что мы получили? — спросила Вася, пока они с Морозко уезжали. Снег уже не шел, небо сияло чистотой. Холод начался.

— Будущее, — ответил демон холода. — Для людей этот бой станет тем, что объединило народ в единое целое. А черти будут жить, не угаснут.

— Даже за это цена была слишком высока, — сказала она.

Они ехали бок о бок, он не отвечал. Дикая тьма Полуночи окружила их. Но впереди из — за деревьев сиял свет.