Barbara Ehrlich White

RENOIR: AN INTIMATE BIOGRAPHY

(1) рю Аржантёй, 23 (1-й округ); квартира и мастерская

(2) авеню д’Эйлау, 43 (16-й округ); квартира и мастерская Жюля ле Кёра

(3) рю Висконти, 20 (6-й округ); квартира и мастерская Фредерика Базиля

(4) рю ла Пэ, 9 (2-й округ); квартира и мастерская Фредерика Базиля

(5) рю Боз-Ар, 8 (6-й округ); квартира и мастерская Фредерика Базиля

(6) рю Таран, 5 (6-й округ); квартира и мастерская Эдмона Мэтра

(7) рю Драгон (6-й округ); квартира и мастерская

(8) рю Нотр-Дам-де-Шан, 34 (6-й округ); квартира и мастерская

(9) рю Норвен (18-й округ); квартира и мастерская

(10) рю Сен-Жорж, 35 (9-й округ); квартира и мастерская

(11) рю Корто, 12–14 (18-й округ); мастерская

(12) рю Удон, 18 (18-й округ); квартира

(13) бульвар Рошшуар, 35 (18-й округ), мастерская

(14) бульвар Клиши, 11 (9-й округ); мастерская

(15) рю Эгесипп-Моро, 15 (18-й округ); мастерская

(16) рю Жирардон, 13 (18-й округ); дом

(17) рю Турлак, 7 (18-й округ); мастерская

(18) рю ла Рошфуко, 33 (9-й округ); квартира

(19) рю ла Рошфуко, 64 (9-й округ); мастерская

(20) рю Коленкур, 43 (18-й округ); квартира

(21) рю Коленкур, 73 (18-й округ); мастерская

(22) бульвар Рошшуар, 57-бис (18-й округ); квартира и мастерская

Танец в Буживале. 1883. 179,7×96 см. Музей изящных искусств, Бостон

Вышедшая в 1958 году книга «Мой отец Ренуар», биография Пьер-Огюста Ренуара, автором которой является его средний сын Жан Ренуар, кинорежиссер с мировой известностью и продюсер сорока одного фильма, пользуется колоссальной популярностью, хотя и принадлежит к разряду исторической беллетристики[1]. Свой замысел Жан сформулировал в предисловии: «Читатель: Вы предлагаете нам не самого Ренуара, а свое представление о нем. Автор: Разумеется, ведь История, в конце концов, жанр субъективный»[2]. Профессор Роберт Герберт в предисловии к последнему переизданию этой биографии (2001) пишет: «…привлекательность и ценность книги Жана Ренуара заключается в творческой реконструкции эпохи и персонажей с полотен его отца»[3]. Герберт подчеркнуто говорит не «его отца», а «полотен его отца». В воспоминаниях сына оживают полотна, такие как «Бал в Мулен де ла Галетт» и «Завтрак гребцов», а сам Ренуар как личность остается лишь тенью.

В 1919 году, когда Жану Ренуару исполнилось двадцать пять лет, отец его скончался, дожив до семидесяти восьми. Сорок лет спустя, в 1958-м, Жан выпустил в свет свою книгу «Мой отец Ренуар». Его воспоминания полны нежности, но, безусловно, предвзяты. Из завещания художника, которое Жан и его братья увидели только после его смерти, выяснилось, что он был любящим отцом тайной внебрачной дочери[4]. Кроме того, Жан прекрасно знал, что брак его родителей эволюционировал от бурного романа до взаимного отчуждения. Но в его книге дочь Ренуара не упомянута, а семейную жизнь родителей автор изображает счастливой. В книге Жана нет ни библиографии, ни примечаний. Там процитированы два недатированных письма его матери к его отцу. Жан не ставил перед собой задачу помочь читателю составить представление о личности и характере Ренуара.

В отличие от воспоминаний Жана, моя книга – это результат пятидесяти шести лет профессионального изучения работ Ренуара, его личности и характера. Книга «Ренуар. Частная жизнь» основана на фактах, почерпнутых из более чем трех тысяч писем, написанных Ренуаром, Ренуару и о Ренуаре на протяжении его жизни, а также из дневников и свидетельств его современников. Эта биография – итог моего неизменного преклонения перед великим художником: в 1961 году я написала в Колумбийском университете, под руководством блистательного профессора Мейера Шапиро, докторскую диссертацию, в 1978-м составила антологию «Импрессионизм в перспективе», в 1984-м выпустила книгу «Ренуар: его жизнь, искусство и письма», которая продолжает переиздаваться до сих пор, в 1996-м – книгу «Импрессионисты: Плечом к плечу» (в ней есть глава о Ренуаре и Моне, а также глава о Ренуаре и Берте Моризо); в 2005-м была издана книга о Ренуаре и Жане Ренуаре, для которой я написала одну из глав; кроме этого, в моем активе статьи о Ренуаре в научных журналах и сорок лет чтения лекций о Ренуаре, как университетских, так и публичных[5].

Воспоминания Жана Ренуара – это трогательный рассказ любящего сына о своем отце; из моей книги читатель узнает, что Ренуар служил другим образцом для подражания и примером героизма, что он преодолевал любые преграды: тридцать лет бедности, а потом – тридцать лет тяжелейшего недуга. Все эти шестьдесят лет Ренуар оставался не только очень плодовитым художником, но и неизменно щедрым и великодушным человеком.

Пьер-Огюст Ренуар – один из самых известных и одаренных художников в истории, автор 4654 оригинальных произведений: 4019 картин, 148 пастелей, 382 рисунка и 105 акварелей[6]. Сегодня его всемирная популярность не вызывает никаких сомнений: его работы экспонируются в музеях разных стран (см. приложение «Избранные произведения Ренуара в музеях мира»), он признан одним из самых выдающихся импрессионистов[7]. Гениальность его признавали и современники: в 1914 году, когда Матисс, Моне и Пикассо были уже хорошо известны, художественный критик Гийом Аполлинер поставил Ренуара выше их всех: «Ренуар – величайший из ныне живущих художников, целый легион торговцев и коллекционеров с нетерпением дожидается даже проходных его работ»[8].

Поскольку антологии корреспонденции Ренуара не существует, в 1961 году я начала собирать копии всех опубликованных и неопубликованных писем, его, к нему и о нем, написанных при его жизни. В процессе работы над книгой «Ренуар: его жизнь, искусство и письма» таких копий скопилось около 1000. За следующие тридцать лет удалось собрать копии еще 2000 писем, среди которых было много неопубликованных: я получила их от наследников семьи незаконной дочери Ренуара Жанны Трео, от потомков сына Ренуара Коко, который унаследовал отцовский эпистолярный архив, от потомков сыновей Ренуара Пьера и Жана, от наследников его коллег-художников, друзей и заказчиков, от наследников агента Ренуара Дюран-Рюэля, из недавно открытого публичного архива писем Мэри Кассатт в Метрополитен-музее в Нью-Йорке[9], из эпистолярного наследия Воллара из Библиотеки национальных музеев в Париже, эпистолярного наследия Альбера Андре из Фонда Кустодиа в Париже, а также из каталогов распродажи писем, от торговцев письмами и из эпистолярных архивов[10]. Итак, в процессе работы над этой биографией я ознакомилась с содержанием более чем 3000 писем Ренуара, ему и о нем. В текст вошли цитаты из более чем 1100 писем, в том числе 452 короткие цитаты из 346 неопубликованных. Эти письма – могущественные капсулы времени, которые позволяют напрямую общаться с Ренуаром и его современниками, услышать их собственные слова.

Мне выпала честь познакомиться с несколькими людьми, знавшими Ренуара лично: с его сыном Коко, племянником Эдмоном Ренуаром-младшим, с Жюли Мане-Руар и Филиппом Ганья. Они дали мне интервью, а также позволили скопировать принадлежавшие им письма.

Все эти три тысячи связанных с Ренуаром прижизненных писем проливают свет на его отношения с другими людьми, особенно со значимыми для него женщинами. Среди них письма Ренуара к его внебрачной дочери Жанне Трео, к натурщице и жене Алине Шариго, письма к другим людям, где упоминается его натурщица и спутница более позднего периода, Габриэль Ренар, к художнице-импрессионистке Берте Моризо и ее дочери Жюли Мане – та семь лет вела дневник, в котором отражены дружеские отношения Ренуара с ее матерью, с ней и ее двоюродными сестрами, а также письма Ренуара к его ученице Жанне Бодо.

Ренуар, будучи человеком необычайно общительным, поддерживал дружеские отношения и со многими мужчинами – все они прояснены и задокументированы в письмах. В их числе – взаимоотношения с сыновьями (Пьером, Жаном и Коко), друзьями-художниками (Андре, Боннаром, Базилем, Кайботтом, Сезанном, Дега, Дени, Мане, Матиссом, Моне, Сислеем); с друзьями-покровителями (Бераром, Шарпантье, Дюре, Галлимаром, Ганья), друзьями-агентами (Бернхаймом, Дюран-Рюэлем, Волларом) и сыновьями агентов (Шарлем, Жоржем и Жозефом Дюран-Рюэлями, Гастоном и Жоссом Бернхаймами).

Дружеские связи как с мужчинами, так и с женщинами распространялись и на следующее поколение – Ренуар с теплотой и участием относился к детям своих друзей, особенно к дочери Берты Моризо – Жюли Мане, дочери Ривьера Рене и сыну Сезанна Полю Сезанну-младшему.

Отношения Ренуара с этими людьми, о которых мы можем судить по письмам и дневникам, помогают нам лучше понять этого сложного, до безумия противоречивого, но очень симпатичного художника. Опираясь на эти первоисточники, мы можем попытаться ответить на главный вопрос: каким человеком был Ренуар, с каким характером?

Друг Ренуара художник Камиль Писсарро в 1887 году весьма проницательно заметил: «Кто в состоянии постичь этого самого непоследовательного из всех людей?»[11] Слово, которое употребляет Писсарро, можно также перевести как «изменчивый», «загадочный», «причудливый», «непредсказуемый». На мой взгляд, правильнее всего перевести определение Писсарро как «непостижимый». Действительно, Ренуар был изворотлив, двуличен, скрытен, проницателен, порой даже коварен. Чтобы сохранить расположение тех, от кого он зависел, он пытался понравиться людям, придерживавшимся самых разных взглядов, – если ему было от этих людей что-то нужно. Это порой заставляло его, в разговорах с разными собеседниками, высказывать разные мнения по одному и тому же вопросу. Как и многие, Ренуар, будучи человеком зависимым и нуждающимся, зачастую противоречил сам себе. В разных ситуациях он мог проявить себя общительным или робким, щедрым или прижимистым, пассивным или агрессивным, зависимым или независимым, нерешительным или упрямым, открытым или скрытным.

Высказывания Ренуара часто вступают в противоречие с его поступками. Например, он писал своим покровителям Шарпантье, что он – «человек робкий» и в то же время постоянно просил у них денег; кроме того, он настойчиво предлагал им заказать ему иллюстрации к разделу «Мода недели» в их еженедельной газете, а также дать работу его брату журналисту Эдмону. Будучи человеком хитроумным и расчетливым, он без малейших зазрений совести манипулировал окружающими и всегда добивался своего. Чтобы избегать конфликтов, Ренуар часто действовал исподтишка, не вступая в прямое противостояние. Например, женщине, которая в итоге стала его женой, Алине, он так и не сказал, что за восемь лет до их знакомства стал отцом девочки и принял решение никогда ее не бросать. Причина, по которой Ренуар столь ревностно хранил эту тайну, заключалась в том, что он не хотел, чтобы Алина вмешивалась в его отношения с любимой дочерью, которая была очень похожа на своих родителей, Ренуара и его натурщицу и первую любовь Лизу. Вот другой, куда более приземленный пример его изощренного коварства: когда Алина подыскала квартиру, которая Ренуару не понравилась, он подстроил все так, чтобы Алине объявили, что, мол, «домохозяин не хочет сдавать жилье художнику»[12], – и тем самым избежал ссоры с женой.

Безусловно, все эти сложные взаимоотношения с окружающими только усиливали и без того высокую тревожность Ренуара. Он страдал от нервного тика; заказчики говорили о его «невыносимых нервических движениях» – он постоянно потирал надгубье указательным пальцем[13]. Во взбудораженном состоянии он без остановки ходил взад-вперед. Всю жизнь он оставался заядлым курильщиком, но, по счастью, рак легких его пощадил.

Однако, помимо изворотливости, настырности и эгоизма, письма Ренуара обнаруживают его щедрость, доброту, привязанность к родным и близким. Удивительнее всего выглядят его тайные отношения с дочерью Жанной, продолжавшиеся пятьдесят лет. И если мать от нее отказалась полностью, то Ренуар, напротив, никогда не забывал о дочери. В очень тяжелый для Жанны момент (у нее, по всей видимости, случился выкидыш, и тогда же умер ее муж) Ренуар пишет: «Я никогда тебя не бросал. Я делаю все, что могу. У меня нет никаких причин не заботиться о тебе»[14]. Помимо внимания к дочери, он всегда был щедр к друзьям. Например, он нашел Сезанну – художнику, которым особенно восхищался, – спонсора и агента. Кроме того, он целых четыре года оказывал моральную поддержку потерявшей родителей девочке Жюли Мане и в то же время заботился и о двух ее осиротевших кузинах, Жанни и Поль Гобийар. Не меньшую щедрость он проявил в отношении Кайботта, сына Сезанна Поля Сезанна-младшего, Берты Моризо, дочерей Ривьера Элен и Рене, а также множества молодых художников (в том числе Андре, Боннара, Дени, Матисса, Шнерба). Ренуар был одинаково щедр к женщинам и мужчинам, к старым и молодым, бедным и богатым, католикам, протестантам и евреям.

У нас, безусловно, возникает вопрос, почему Ренуар, человек очень компанейский, так старательно избегал конфликтов с окружающими. Дело в том, что на протяжении шестидесяти лет творческой деятельности он постоянно боролся: первые тридцать лет – с бедностью или денежными затруднениями, а следующие тридцать лет – с прогрессирующим параличом, вызванным ревматоидным полиартритом. Ренуар происходил из общественных низов, из семьи ремесленников. Патриарха их семейства, его деда по отцовской линии, бросили сразу после рождения – его спас сапожник, изготовитель деревянных сабо, и его семья. Крайне скромным происхождением и объясняется смиренное и благодарное отношение Ренуара к миру. В мире искусства, среди представителей высших классов, он всегда чувствовал себя пришлым. Спасательным кругом для него были друзья – они оказывали финансовую помощь, снабжали профессиональными контактами и дарили ему свое общество, именно поэтому он, несмотря на постоянные и почти непреодолимые препятствия, не бросил заниматься живописью. Вступить в конфликт с другом означало поставить под удар не только дорогие его сердцу отношения, но и само выживание в мире, в котором Ренуар всегда считал себя чужаком.

За шестьдесят лет творческой деятельности Ренуар, несмотря на все пережитые им трудности, создал свыше четырех тысяч полотен, прославляющих красоту, радость и чувственность. Его полотна были для него идеалом и отдушиной, они не отражали реально окружавший его мир. Притом что личная его жизнь была полна проблем и сложностей, работа оставалась для него «великой иллюзией» («Великая иллюзия» – название самого известного фильма Жана Ренуара: в нем, как и во всех его фильмах, присутствует сходство с картинами отца)[15]. Сам он был человеком тревожным, а герои его работ всегда спокойны и расслабленны. В последние тридцать лет жизни, ссохшийся и ослабленный болезнью, он изображал все более телесные и полные жизни фигуры. Разумеется, Ренуар сознавал, что создает и для себя, и для других воображаемый мир. За девять лет до смерти он написал: «Благодарение живописи, которая даже под конец жизни дарует иллюзии, а порой и радость»[16].

Ренуар был страстно влюблен в живопись – как в процесс, так и в результат. В возрасте пятидесяти пяти лет он писал одному малоизвестному художнику: «Мне очень интересно слышать про Ваши работы… Вас и самого должно поражать то, что вытворяет Ваш мозг, чтобы восхищать других. Мне кажется, именно так и нужно поступать… Я сейчас много пишу [двухлетнего] Жана, уверяю Вас, это совсем не просто, но так красиво. А еще уверяю Вас, что работаю для себя, только для себя»[17]. После смерти Ренуара в его мастерской было обнаружено свыше 720 живописных работ, из чего явствует, как он был привязан к своим творениям.

Самой трагической составляющей жизни Ренуара стал прогрессирующий паралич пальцев – следствие ревматоидного полиартрита, в связи с чем писать ему становилось все тяжелее. Пока Ренуар был беден, он не страдал ни от каких недугов. Начиная с 1864 года и на протяжении последующих двадцати пяти лет он создал самые изумительные свои произведения. Однако в 1888 году, когда ему исполнилось 47 лет, у него начался прогрессирующий паралич пальцев. К 1890 году он наконец-то добился славы и финансового успеха, пришло международное признание его творчества. Однако, к сожалению, на протяжении тридцати одного года, с 1888-го и до смерти Ренуара в 1919-м, пальцы его скрючивались все сильнее, а прописывать детали ему делалось все труднее. По сути, Ренуар продолжал работать, невзирая на тяжелую инвалидность. И все же, проявляя героическую веру в себя, упорство и мужество, он возвращался к мольберту каждый день – мы можем судить об этом по киносъемке 1915 года, где семидесятичетырехлетний художник трудится над картиной[18]. Ренуар до самого конца писал с оптимизмом – как отметил в письме к одному из агентов его друг Андре, «так, будто ему остается еще сорок лет жизни»[19]. Прекрасно понимая, что из-за недуга поздние его картины в целом хуже ранних, Ренуар все же не отступался. Он считал, что написать вопреки болезни «приличную» картину – куда лучше, чем не писать вовсе. Это уникальный урок скромности, мужества, щедрости и оптимизма, который он преподал, в частности, и двум своим сыновьям: оба остались инвалидами после полученных на войне ран. Вдохновенное отношение к работе остается уроком всем тем, кому повезло узнать историю жизни Ренуара.

За год до смерти Ренуара один из его молодых друзей-художников, Тео ван Рейссельберге, бельгиец родом из Гента, красноречиво высказался о его героизме. В 1918 году Тео пишет своей жене: «Не могу достойным образом описать, как впечатлил меня визит к Ренуару; горько, больно, но одновременно и духоподъемно видеть существо, настолько ослабленное и искалеченное, которое вопреки всему сохраняет такой пыл, такую тягу к творчеству – всегда, вновь и вновь. В его мастерской висят сотни – да, именно сотни недавних работ. Есть совершенно ужасные, есть очень красивые, есть непонятные, однако вид этого человека, полного жизни, огня, веры и страсти и при этом искалеченного, наполовину сожранного гангреной, уже не способного ни стоять на ногах, ни работать руками (их попросту нет), одновременно озадачивает и восхищает. Понимаю, почему все, кто его видел, начинают испытывать бесконечное уважение к силе его духа»[20]. Мы и сегодня можем увидеть то, что так восхитило Рейссельберге, на кинопленке 1915 года, где Ренуар запечатлен за работой.

Многое из того, что Ренуар совершил в своей жизни, в том числе и его упорные занятия живописью, несмотря на болезнь, противоречит его собственным утверждениям, что он – человек пассивный (он любил это повторять, согласно свидетельству одного друга): «Иногда мы напоминаем пробку от бутылки, брошенную в воду, никогда не знаешь, куда тебя вынесет»[21]. Когда Ренуар произнес эти слова, он был парализованным калекой и полностью зависел от множества людей, однако, как и всегда, в душе он оставался человеком расчетливым, блюдущим собственный интерес. По сути, он исходил из того, что, видя его покладистость, друзья будут к нему еще щедрее. Однако те, кто знал его достаточно близко, несомненно, понимали, что речь идет не о пассивности, а об умении распоряжаться собственной судьбой.

Ренуар действительно был очень умен от природы. Хотя формальное его образование завершилось в двенадцать лет, ему не раз приходилось доносить свои представления о декоративной и функциональной роли искусства и ремесла до самой широкой публики. Все художники, работы которых экспонировались в рамках выставок импрессионистов (Кайботт, Кассатт, Сезан, Дега, Мане, Моне, Моризо, Писсарро и Сислей), принадлежали к высшему или среднему общественному классу и были образованы лучше, чем Ренуар. Однако никто из них не писал текстов для широкой аудитории. Возможно, взяться за перо Ренуара побудил пример его старшего брата Пьера-Анри – тот был на девять лет старше, занимался огранкой камней и изготовлением медалей: когда Ренуару было 22 года, Пьер-Анри опубликовал полномасштабное руководство по гравировке монограмм, а впоследствии написал еще две книги (см. первую главу). Брат Ренуара Эдмон, который был его младше на восемь лет, тоже мечтал работать со словом и стал журналистом.

Все публикации Ренуара – это призывы поддерживать ремесленников в их противостоянии с машинами, которые грозят полностью вытеснить ручной труд. Особую важность, безусловно, имеет то, что в молодости Ренуар сам работал подмастерьем в мастерской по изготовления фарфора. Уже в двенадцать лет он начал свою карьеру ремесленника и декоратора. В мастерской Леви ему поручали переносить на вазы и тарелки фигурки в стиле рококо. Через несколько лет мастерская Леви стала жертвой «прогресса» и обанкротилась: новые машинные методы пришли на смену ручной росписи фарфора. Ренуар и многие его друзья-ремесленники потеряли работу. По его мнению, сервизы машинного производства не только были хуже по качеству, но и лишили множество высококвалифицированных рабочих возможности жить счастливой и осмысленной жизнью.

Три публикации Ренуара, в 1877, 1884 и 1911 годах, посвящены проблеме обесценивания ремесла. Он надеялся, что, обнародовав свои мысли, хоть как-то поможет ремесленникам выстоять в борьбе с машинами. В своих текстах Ренуар выступает как скромный рабочий, а не как гениальный художник. Он никогда не забывал о том, что дед его был сапожником, отец – портным, бабушка и мать – швеями. Всю свою жизнь он презирал материальные блага и достаток и воспевал добродетели, присущие людям скромного происхождения[22]. Статьи его были опубликованы, когда ему было 36, 43 и 70 лет соответственно. Во всех трех случаях он обращался к одному из друзей-писателей с просьбой помочь ему в подготовке текста. Каждая статья являлась плодом совместной работы – подобной его сотрудничеству со скульптором Ришаром Гино, который с 1913 по 1917 год превращал его картины и рисунки в скульптуры и рельефы, а также с сыновьями Жаном и Коко, которые с 1916 года и до его смерти в 1919-м изготавливали керамические изделия по его наброскам маслом.

В 1877 году Ренуар предложил своему другу, писателю и чиновнику Жоржу Ривьеру, выпускать еженедельный журнал «Импрессионист: журнал об искусстве» на протяжении четырех недель работы третьей коллективной выставки импрессионистов. В этом журнале были опубликованы две статьи Ренуара под редакцией Ривьера. Обе статьи подписаны просто «Художник», однако можно безошибочно сказать, что это мысли именно Ренуара: современная архитектура механизируется и вытесняет труд ремесленников, которые способны создавать куда лучший декор, чем машины[23].

Над статьей 1884 года Ренуар работал совместно с кузеном Писсарро, юристом Лионелем Нуньесом, который облек в слова мысли Ренуара о создании сообщества рабочих и художников «Общество нарушителей правил». Платформа его предполагает экспонирование работ в разных техниках, основанных на пристальном изучении природы. Ренуар обосновывает свою идею, что основной характеристикой живописи импрессионистов является нарушение правил, что импрессионисты прежде всего занимаются «нерегламентированным, спонтанным и естественным»[24]. Ренуар противопоставляет академическое искусство XIX века, которому отдавали предпочтение на финансировавшихся за государственный счет ежегодных Салонах, нарушению правил, отсутствию регламентации, а также естественности искусства и ремесла. Он предлагает объединить представителей всех искусств и ремесел в одно сообщество. На его выставках будут представлены работы художников, декораторов, архитекторов, ювелиров и вышивальщиц, которых вдохновляет несовершенство природных форм, которые избегают повторов и копирования и создают свои произведения исключительно вручную. Как и в статье 1877 года, Ренуар критикует современную механизацию, которая лишает ремесленников работы.

Двадцать семь лет спустя, в 1911 году, Ренуар написал еще одну статью, совместно с художником Морисом Дени и снова с Жоржем Ривьером: они помогли Ренуару оформить свои мысли в предисловие, которое «стало плачем по утрате здоровой традиции мастерских, существовавшей в эпоху Ченнино Ченнини»[25]. В предисловии Ренуара к новому изданию трактата Ченнини, созданного в конце XIV века, описывается процесс изготовления фресок. И здесь Ренуар высказывается против современной механизации. Кроме того, «восхищение Ренуара ренессансной традицией мастерских говорит о его одобрительном отношении к иерархической организации процесса, тем более что он постоянно превозносит совместную работу под руководством мастера»[26]. Даже под конец жизни, когда Ренуар уже пользовался всемирной славой, а работы его висели в самых крупных музеях, он продолжал считать себя скромным ремесленником, мастеровым из мира живописи, а не гениальным художником[27].

При жизни Ренуар пользовался всеобщей любовью, сегодня же его несправедливо и неразборчиво клеймят, обвиняют в антисемитизме и сексизме[28]. На мой взгляд, он не повинен ни в том, ни в другом. Эти выпады совершенно беспочвенны, хотя ему и случалось позволять себе антисемитские высказывания. Но в этих случаях Ренуар всего лишь следовал примеру девяноста процентов французских журналистов и подавляющего большинства обывателей – речь идет о «деле Дрейфуса» в конце XIX – начале XX века. Необходимо отметить, что Ренуар сотрудничал с крупнейшими агентами евреями Бернхаймами, когда в 1913 году проводилась ретроспектива его работ. Подробнее я освещу этот вопрос в четвертой главе. Как уже было сказано выше, чтобы сохранить расположение людей, от кого он полностью зависел, Ренуар часто шел на поводу у тех своих друзей, в чьих услугах нуждался. Вследствие такого подхода в беседах с разными людьми он вставал на разные точки зрения и порой позволял себе антисемитские и женоненавистнические высказывания (за которыми на деле не стояли ни ненависть, ни сексизм).

Все поведение Ренуара говорит о том, что он не испытывал неприязни к евреям. Напротив, он тесно общался со своей невесткой еврейкой Бланш-Мари Ренуар[29], среди его друзей и покровителей были евреи, в том числе Бернхаймы, Каэн д’Анверы, Эфрусси, Фульд, Альфен, Мендес и Натансон. Более того, Ренуар стал единственным импрессионистом, который часто (пятнадцать раз) выставлял свои работы у парижских торговцев евреев Бернхаймов – как по ходу «дела Дрейфуса», так и после. И все же изворотливая натура Ренуара, его стремление манипулировать другими, непостоянство взглядов, а также эпоха, в которую он жил, заставляли его в разговорах с убежденными антисемитами (например, с Дега и Жюли Мане) время от времени позволять себе нелицеприятные высказывания, с единственной целью – не испортить сложившиеся отношения. При этом в своем поведении он никогда не был антисемитом.

Сексизм также был обыденным явлением в эпоху Ренуара. Большинство французов и француженок придерживались патриархальных взглядов и относились к женщинам как к гражданам второго сорта. Францией много веков правили короли, но среди них никогда не было королевы-правительницы, несмотря на то что у королей часто рождались дочери. Особенно красноречиво сексистское отношение французов к избирательному праву для женщин: возможность голосовать они получили только в 1944 году. В Великобритании же женщины старше тридцати лет получили право голоса уже в 1918-м, а десять лет спустя и более молодых женщин уравняли в правах с мужчинами; в США избирательное право было предоставлено женщинам в 1920-м. Как минимум в девятнадцати других странах женщины получили право голоса между 1906 и 1942 годом[30].

В контексте всеобщего сексизма своих соотечественников Ренуар очень благосклонно относился к женщинам и как художник, и как человек. Среди коллег-импрессионистов самые тесные профессиональные связи возникли у него с художницей Бертой Моризо. Это была платоническая дружба, основанная на взаимной поддержке, для которой не важна была разница общественного положения и пола – разница между высокообразованной женщиной из высших классов и мужчиной-плебеем из семьи ремесленников. Дочь Моризо так пишет об их дружбе: «Месье Малларме и месье Ренуар были ее самыми близкими друзьями и постоянно навещали ее в четверг по вечерам»[31]. Ренуар и Моризо порой даже ставили рядом свои мольберты[32]. Ренуар упорнее, чем все его современники, защищал творчество Моризо, как при жизни, так и после ее смерти. Своему агенту он писал: «Выставляйте мои работы рядом с такими художниками, как Моне, Сислей, Моризо и пр., – и я ваш человек, ибо это уже не политика, а чистое искусство»[33]. После смерти Ренуара в его коллекции было обнаружено несколько работ Моризо[34]. И тем не менее даже на пике своей дружбы с Бертой Моризо он писал, что «женщина-художница – это просто смешно»[35]. Впрочем, в то же самое время он, вопреки общественным нормам, поддерживал профессиональные амбиции не только Моризо, но и своей ученицы Жанны Бодо, а также попытки Рене Ривьер сделать карьеру певицы и притязания своей тайной дочери Жанны на наследство. Да, Ренуар был сложным человеком.

«Танец в Буживале» Ренуар создал в возрасте 42 лет, а аллегорию реки Соны, бросающейся в объятия Роны, – в 74 года. И из этих, и из других созданных им на протяжении шестидесяти лет образов видно, что Ренуар не был сексистом, напротив, он воспевал женскую сексуальность и красоту. Тем не менее некоторые критики и исследователи обвиняют его в сексизме на том основании, что он с большой чувственностью изображал обнаженных женщин[36]. При этом ни в его биографии, ни в его искусстве нет никаких свидетельств того, что он ставил женщин ниже мужчин. Более того, он шестьдесят лет пытался улучшить положение женщины в обществе, воспевая ее физическую привлекательность и ее ценность как личности. В этом смысле Ренуар является наследником Тициана и Рубенса, величайших художников прошлого, прославлявших женскую красоту. Ренуар пошел даже дальше своих предшественников эпохи Возрождения и барокко, поскольку в его распоряжении были присущая импрессионистам свобода, теплая чувственная палитра, динамичный и яркий мазок, вольные и зыбкие формы. Обвинять Ренуара в сексизме – все равно что обвинять Тициана или Рубенса, поскольку все три художника посвятили свое творчество поискам того, как сделать женщину красивее и могущественнее, как вызвать к ней уважение. Итак, памятуя о сложном мировоззрении Ренуара, давайте перейдем к истории его жизни, понять которую нам помогут строки из его замечательных писем и писем его друзей.

Фотография Ренуара, подаренная им Моне. Ок. 1870. Музей Мармоттан, Париж. Фотограф неизвестен

В ноябре 1861 года, когда ему было всего двадцать лет, Ренуар принял одно из самых важных решений в своей жизни: он поступил учиться в парижскую мастерскую швейцарского художника Шарля Глейра. На фотографии примерно тех лет Ренуар запечатлен серьезным, вдумчивым молодым человеком. Мастерская Глейра была одной из многих в составе Школы изящных искусств (финансируемого за счет государства художественного учебного заведения в Париже), где, занимаясь живописью и рисунком, студенты изучали анатомию и перспективу. В мастерской Глейра Ренуар познакомился с людьми, которые сыграли очень важную роль в его дальнейшей жизни. Примерно годом позже Ренуара в мастерской Глейра начали заниматься сначала Альфред Сислей (в октябре 1862 года), потом Фредерик Базиль (в ноябре) и, наконец, Клод Моне (в декабре)[37]. К 31 декабря 1862 года они уже крепко сдружились и вместе праздновали Новый год в парижском доме Базиля[38]. Через друзей по мастерской Ренуар познакомился с Полем Сезанном и Камилем Писсарро, которые учились по соседству, в Швейцарской академии. Эти художники не только сделались пожизненными друзьями Ренуара, но и сыграли важнейшую роль в его творческом становлении. Пару лет спустя Ренуар также сдружился с Эдуардом Мане и Эдгаром Дега. Благодаря им он впоследствии познакомился с двумя художницами, Бертой Моризо и Мэри Кассатт. К началу 1870-х все эти художники образовали ядро течения, получившего название импрессионизм. За счет общительности и обаяния Ренуару, несмотря на его скромное происхождение, удавалось заводить многочисленные знакомства. От новых друзей-художников его отличало то, что только он один был родом из семьи ремесленников. Другие принадлежали к более высоким классам общества, а значит, могли похвалиться лучшим образованием и более широкими связями в мире искусств. Базиль, Кассатт, Дега, Мане, Моризо и Сислей принадлежали к высшему классу, Сезанн, Моне и Писсарро – к среднему. Ближе к сорокалетию Ренуар подвел итог годам своего ученичества: «Не имея богатых родителей и желая стать художником, я начал с ремесла: фарфор, фаянс, шторы, росписи в кафе»[39]. И хотя Ренуар начинал как ремесленник, его более состоятельные друзья не считали, что низкое происхождение умаляет его художественное дарование. С самых первых лет дружбы с ними Ренуар не стыдился просить о помощи, если ему не на что было купить краски или еду или негде работать и ночевать, – и они неизменно проявляли щедрость, порой относясь к нему как к родственнику. От других Ренуара отличало не только скромное происхождение, но и нервность, которую обострял его статус отщепенца. Тем не менее он пользовался неизменной любовью окружающих, многие испытывали к нему неподдельное уважение. Эдмон Мэтр, друг Базиля из числа богатых буржуа, а также приятель молодого художника Жак-Эмиля Бланша, был удивлен и восхищен тем, что человек столь низкого происхождения и с таким нервическим характером способен проявлять твердость и работоспособность. Бланш цитирует слова Мэтра о Ренуаре, которому тогда был 41 год: «Когда Ренуар в хорошем расположении духа, что большая редкость, и когда он дает себе волю, что еще бо́льшая редкость, он говорит с отменным красноречием, на удивительном, своеобразном языке, который не вызывает отторжения у культурных людей. Кроме того, характеру его присуща такая неподкупная честность и такая бесконечная доброта, что мне всегда приятно слушать его разговоры. При ближайшем рассмотрении видно, что он наделен большим здравым смыслом, да, здравым смыслом и скромностью; очень тихо и невинно он с упорством пишет свои такие непохожие друг на друга, такие тонкие работы, от которых у будущих знатоков голова пойдет кругом»[40].

Происхождение Ренуара было даже скромнее, чем представлялось Мэтру: дед художника родился в 1773 году, в правление Людовика XV, в городе Лимож в центральной части Франции, и его новорожденным оставили на ступенях городского собора. То, что дед Ренуара был подкидышем, возможно, объясняло особое сочувствие художника и к своим, и к чужим незаконным детям. В свидетельстве о рождении деда написано: «В год от Рождества Господа нашего 1773-й, восьмого числа января месяца был крещен… новорожденный подкидыш мужского пола и наречен именем Франсуа»[41]. Подкидышам, как правило, давали фамилию приемных родителей. Этого ребенка взяли к себе люди по фамилии Ренуар – писалась она Renouard. Через двадцать три года, когда Франсуа женился, писец попросил его назвать свою фамилию. На момент венчания в 1796 году ни Франсуа, ни его невеста не знали грамоты. Франсуа произнес свою фамилию вслух, а писарь записал ее как Renoir – так возникло новое семейное древо, потому что людей с такой фамилией в Лиможе прежде не было[42]. На момент вступления в брак двадцатидвухлетний Франсуа был сапожником – изготавливал деревянные сабо. Его невеста Анна Ренье, старше его на три года, происходила из семьи местных мастеровых: отец ее был плотником, а мать – швеей.

Ренуар в 1861 году. Фотограф неизвестен

Старший сын Франсуа (отец Ренуара), Леонар, родился в Лиможе в 1799 году, в дни Французской революции[43]. Он стал портным по пошиву мужского платья. В возрасте 29 лет он женился на подручной портнихи, Маргарите Мерле, которой был 21 год, – она родилась в маленьком городке Сент[44]. Ее отец Луи также был портным и шил мужское платье, мать не работала. У родителей Ренуара родилось семеро детей, двое из них умерли в младенчестве. Художник стал четвертым из пяти выживших. Ренуар и трое его старших братьев и сестер родились в Лиможе. На момент появления Ренуара на свет Пьеру-Анри было девять (родился в феврале 1832 года), Мари-Элизе (или Лизе, родилась в феврале 1833-го) восемь, а Леонар-Виктору (или Виктору, родился в мае 1836-го) – четыре с половиной года[45].

Пьер-Огюста обычно звали просто Огюстом. В его свидетельстве о рождении написано: «Сего 25 февраля 1841 года, в 3 часа пополудни… Леонар Ренуар, 41 года от роду, портной, проживающий на бульваре Сен-Катрин [теперь это бульвар Гамбетта]… предъявил нам ребенка мужеска пола, нареченного Пьер-Огюстом, которого тем же утром произвела на свет… Маргарита Мерле, его жена, 33 лет»[46]. На момент рождения художника его родители уже состояли в браке 13 лет. Они были католиками, и в день своего рождения Пьер-Огюст был окрещен в церкви Сен-Мишель-де-Лион.

Когда в мае 1845 года скончался дед Ренуара по отцовской линии, отец его перевез семью в Париж[47]. В то время многих провинциальных портных влекла французская столица, население которой еще не достигло миллиона[48]. В путь семья отправилась единственным доступным видом транспорта – дилижансом. Они нашли себе жилище неподалеку от Лувра и протестантской церкви Тампль-де-л’Оратуар на рю Библиотек, теперь это Первый округ[49]. Здесь в мае 1849 года, когда Ренуару было восемь лет, родился его младший брат Виктор-Эдмон (или Эдмон).

За год до рождения Эдмона, в возрасте семи лет Ренуар поступил в католическую школу Братства христианских школ, где проучился шесть лет. В то же время его взяли певчим в хор Шарля-Франсуа Гуно при церкви Сент-Эсташ в центре Парижа (с 1852 года Гуно был дирижером парижского хорового общества «Орфеон»). Хотя в молодости Ренуар и был учеником католической школы и певчим, в более поздние годы он, по словам его сына, «редко заходил в церковь, если заходил вообще»[50].

В какой-то момент между 1852 и 1855 годом семью Ренуар выгнали из старой квартиры в связи с модернизацией города, которую проводил барон Осман[51]. Следуя его плану, на месте старых узких грязных улиц и разваливающихся зданий создавали широкие, обсаженные деревьями бульвары с элегантными строениями и эффективной системой канализации. Ренуары переехали за несколько кварталов от старого жилища, в дом 23 по рю д’Аржантёй, сегодня это Первый округ. В документации на квартиру есть запись, что портной мужского платья «Léonard Raynouard» снимал комнаты на пятом и шестом этаже (по нашей системе – на шестом и седьмом). Сохранилось и описание здания: «В нем имеются магазин и тридцать три сдающихся внаем квартиры для заводских и строительных рабочих со скромным достатком»[52]. Родители Ренуара и пятеро их детей занимали три небольшие комнаты на пятом этаже. На шестом, по всей видимости, находились ателье Леонара и мастерская Маргариты[53]. В этом доме Ренуары прожили до 1868 года, после чего родители вышли на пенсию и переехали в пригород Парижа Лувесьен. То, что детские годы Ренуар провел совсем рядом с Лувром, стало счастливым совпадением – с 1793 года по выходным доступ в великий музей был свободным, художники же могли приходить туда бесплатно в любой день недели.

Старший брат Ренуара Пьер-Анри продолжил семейную традицию и стал ремесленником. Под руководством Самуэля Даниэля, пожилого ювелира-еврея, он обучился огранке драгоценных камней и изготовлению медалей. Даниэль взял Пьера-Анри под свое покровительство, познакомил со своей сожительницей Жозефиной Бланш, швеей, и с их (незаконной) дочерью Бланш-Мари Бланк, которая была на девять лет моложе Пьера-Анри. Даниэль был законным опекуном Бланш (tuter datif), семья проживала по адресу: рю Нёв-Сент-Огюстен, 58. В июле 1861 года Пьер-Анри и Бланш поженились, – соответственно, у Ренуара появилась невестка, которая была одновременно и незаконнорожденной, и еврейкой по отцу[54]. В 1879 году Даниэль отошел от дел, и Пьер-Анри унаследовал его граверную мастерскую. К этому моменту он уже приобрел известность как специалист по гравировке переплетающихся орнаментов, а еще в 1863-м он опубликовал руководство по созданию монограмм, которое четыре года спустя было переведено на английский и вышло под названием «Полное собрание цифр и инициалов»[55]. Пьер-Анри впоследствии написал и опубликовал еще две книги[56]. Все обращения художника Ренуара к письменному слову – в 1877, 1884 и 1911 годах – были вдохновлены примером старшего брата.

В 1854 году, когда Ренуару было 12 или 13 лет, ему пришлось, по семейным денежным обстоятельствам, бросить школу и найти работу. Родители решили, что он, как и Пьер-Анри, должен стать ремесленником; не исключено, что наниматель Анри дружил с Теодором и Анри Леви, владельцами мастерской Леви, которые были известны как «производители бронзовых изделий» и «художники, декораторы и позолотчики по фарфору»[57]. Ренуар проявил себя художественно одаренным юношей, а семья его происходила из Лиможа, города, известного своим фарфором, – в результате родители решили, что он сможет расписывать фарфоровые вазы, чашки и тарелки. В смысле необходимых навыков, эта работа была очень близка к станковой живописи, подмастерья становились умелыми художниками. Кроме того, они могли заработать значительно больше, чем 3,6 франка в день – таков был средний доход портного[58]. Ренуар поступил подмастерьем в мастерскую братьев Леви в доме 76 по рю Фоссе-дю-Тампль (нынешней рю Амело, Одиннадцатый округ), где, по всей видимости, проработал четыре или пять лет, до 1858 года[59]. В годы ученичества Ренуар копировал картинки в стиле рококо – цветы и фигурки. В те времена картины Ватто, Фрагонара и Буше пользовались большой популярностью, ряд их работ незадолго до того был приобретен Лувром[60]. Ренуар сохранил на память несколько своих фарфоровых изделий, например «две вазочки, украшенные букетами и с инициалами „ОР“, датированные 1855 годом»[61], а также детально проработанные карандашные рисунки, например «Птицы и тамбурины»[62]. Сохранил он и пару подсвечников в форме ваз, с обнаженными фигурами с одной стороны и щитами с другой, а также три карандашных наброска к ним[63]. Несколько лет спустя, когда в фарфоровое производство пришла индустриализация, Ренуар лишился работы и начал зарабатывать тем, что расписывал ширмы и оконные шторы – по тюлю, коленкору и вощеной бумаге, для квартир, лавок и пароходов. Два года он работал на некоего месье Жильбера, проживавшего по адресу: рю дю Бак, 63, неподалеку от Школы изящных искусств на левом берегу Сены[64].

В этот период Ренуар целыми днями работал, а по вечерам посещал занятия по рисунку в бесплатной муниципальной художественной школе, которой руководил скульптор Луи-Дени Кэйуэт, директор Школы рисунка и декоративных искусств на рю Пти-Карро, в нынешнем Втором округе[65]. В программу обучения входило копирование работ старых мастеров. В восемнадцатилетнем возрасте, а именно 24 января 1860 года, Ренуар получил разрешение делать карандашные и живописные копии произведений из коллекции Лувра – как в залах, так и в запасниках отдела графики; это разрешение постоянно возобновлялось в течение следующих пяти лет[66]. Ренуар очень трепетно относился к некоторым из этих своих ранних копий (несколько штук он подарил племяннику Эдмону), среди которых много классических как по теме, так и по стилю: детальная карандашная прорисовка «Гектора и Париса», живописная копия «Венеры и Амура» (обе – 1860 г.), рисунок «Гомер и пастухи» (подписанный «Ренуар. 11 января 1861») и выполненная карандашом и углем копия «Вакханалии» (подписанная «Ренуар. 15 июня 1861»)[67]. В том же году он создал живописную копию «Коронации Марии Медичи». Два года спустя Ренуар скопировал другую картину Рубенса – «Елена Фоурмен с сыном»[68]. Еще в те дни, когда Ренуар считался ремесленником, восхищение Рубенсом снискало ему прозвище «Месье Рубенс». Вот что пишет его младший брат Эдмон, журналист, в статье, посвященной работе в мастерской Леви: «Через несколько месяцев ученичества Ренуара попросили делать рисунки на изделиях из фарфора – обычно это поручали рабочим. Это вызвало насмешки. Они [его коллеги] в шутку прозвали его Месье Рубенс, а он плакал из-за того, что над ним подшучивали»[69]. У Эдмона сохранился соусник, расписанный братом, – с копией «Купающейся Дианы» Буше[70].

Помимо копирования, Ренуар писал и собственные работы – начиная лет с восемнадцати. Один его натюрморт с изображением букета цветов имеет подпись и дату: «Июнь 1858 / Ренуар». Еще одна его ранняя работа, выполненная примерно в девятнадцатилетнем возрасте, – портрет матери, которой тогда было 53 года[71]. Он изобразил ее в капоре, глядящей в сторону. Ренуар очень любил эту работу: других изображений родителей, братьев или сестер в коллекции, которая осталась после его смерти, нет.

В этот период – днем работа, вечером занятия в художественной школе – Ренуар познакомился с Эмилем-Анри Лапортом, учеником гравера, а впоследствии живописцем и художником-декоратором, который тоже обучался в Школе рисунка и декоративных искусств. Лапорт раньше Ренуара начал посещать уроки живописи в мастерской художника швейцарца Глейра – за исключением оплаты натурщиков, ежемесячно обходившихся в 10 франков, обучение у Глейра было бесплатным. В ноябре 1861 года, когда Ренуару шел двадцать второй год, семейные обстоятельства позволили ему прекратить зарабатывать деньги ремеслом и приступить к осуществлению заветной мечты – стать художником. Вслед за Лапортом Ренуар бросил занятия рисунком и поступил в мастерскую Глейра, находившуюся в доме 69 по рю Вожирар, на левом берегу Сены. Занимаясь там, он продолжал изучать и копировать произведения с экспозиции Лувра; кроме того, Глейр написал Ренуару рекомендательное письмо, позволявшее ему копировать гравюры в Кабинете эстампов Национальной библиотеки[72]. Глейр готовил своих студентов к вступительным экзаменам в находившуюся рядом Школу изящных искусств, где можно было обучаться за государственный счет. В апреле 1862 года, через пять месяцев после начала обучения у Глейра, Ренуара зачислили в Школу, хотя результаты у него были не блестящие (68-й из 80)[73]. В Школе студентов готовили к участию в ежегодной выставке – Салоне, который проходил в апреле.

Сорок лет спустя Ренуар так описывал в интервью годы своего ученичества: «Взаимонепонимание возникло в самом начале моей учебы в Школе изящных искусств. Я был невероятно прилежным студентом, старательно занимался академической живописью, изучал классический стиль, но меня ни разу не похвалили, и все мои преподаватели единодушно объявляли мои работы чудовищными»[74]. Да, отличником Ренуар не был, однако в данном случае преувеличивает: в 1863 году он был двадцатым из восьмидесяти студентов, сдававших экзамен по рисованию фигур[75]. В интервью 1904 года Ренуар «говорил, как помогло импрессионистам то, что они дружили между собой и делились результатами своих изысканий. Посещать художественные классы очень важно, поскольку, если все время работаешь один, приходишь к убеждению, что все твои работы очень хороши. В художественной школе ты видишь, что делает сосед. Увидеть, что у соседа получилось лучше, очень полезно»[76].

В 1860-е годы для молодого художника самым верным способом достучаться до платежеспособной публики было участие в ежегодном Салоне, который финансировался за счет государства. Работы сначала должны были получить одобрение официальной выставочной комиссии, а потом они экспонировались в залах и оценивались художественными критиками. Отзывы имели колоссальное значение, от них зависело, какую цену художник может запросить за свои работы. Даже в 1882 году Ренуар писал: «В Париже не наберется и пятнадцати знатоков, способных признать художника без помощи Салона. Зато таких, которые не приобретут и носа [от портрета], если художник не участвовал в Салоне, 80 000»[77]. Именно поэтому с 1863 по 1890 год Ренуар добросовестно выставлял свои работы на Салоне, с разной степенью успеха[78]. Даже если его работы и принимали, вешали их обычно там, где их трудно было увидеть. В том же интервью 1904 года Ренуара спросили, почему он перестал выставляться на Салоне: «Совершенно ошибочно… думать, что я что-то имею против выставок. Напротив, никто их так не поддерживает, как я, так как, по моему мнению, картины для того и существуют, чтобы их видели. А если Вас удивляет то, что Вы не видите моих работ в залах Салона, и если Вам интересно знать почему, то все совсем просто. Мои работы отвергали. Оценкой комиссии – если это можно назвать оценкой – служил взрыв смеха. И вот в один прекрасный день у этих господ случилось не столь жизнерадостное настроение и они все-таки решили взять одну из моих картин, но ее, бедняжку, повесили под лепниной или под карнизом – чтобы никто не смог ее толком разглядеть. Насколько я помню, я отправлял им свои работы на протяжении лет двадцати; раз десять я получал безжалостный отказ, в остальных десяти случаях принимали примерно одну работу из трех и вешали именно так, как я Вам сказал… Все эти отказы и проблемы с развеской отнюдь не способствовали хорошим продажам, а мне нужно было зарабатывать на пропитание, что было совсем непросто»[79]. Ренуар несколько утрирует. На самом деле он официально подавал заявки на участие в Салоне на протяжении 27 лет, с 1863 по 1890 год. Ему отказали четырежды, приняли его работы десять раз. И хотя в течение нескольких лет он выставлялся на Салоне довольно успешно, эта выставка отнюдь не была идеальной для его произведений.

Весной 1864 года Глейр закрыл свою мастерскую из-за проблем со здоровьем. Тогда же Ренуар оказался десятым из 106 претендентов на продолжение занятий в Школе изящных искусств. К моменту ухода из мастерской Глейра он увлекся работами художника-реалиста Эдуарда Мане, который был его старше на девять лет. Мане был ровесником Пьера-Анри и стал для Ренуара своего рода старшим братом – наставником и примером для подражания[80]. Мане ориентировался на художников-реалистов предыдущего поколения – Курбе, Коро и других. В 1863 году (Ренуар тогда еще занимался у Глейра) Мане написал две новаторские картины – «Завтрак на траве» (выставлена на Салоне отверженных в 1863 году) и «Олимпию» (выставлена на Салоне в 1865-м). Они вызвали настоящую бурю в консервативных кругах Парижа, однако снискали Мане симпатии Ренуара и его друзей. Хотя обе работы являют собой пример новаторской темы, представленной в новаторском стиле, обе они отсылают к известным картинам, находящимся в музейных собраниях: «Завтрак» – к «Пасторальному концерту» Джорджоне из собрания Лувра, «Олимпия» – к «Венере Урбинской» Тициана из галереи Уффици во Флоренции. Ренуару близка была цель Мане: писать современную жизнь в современном стиле, оставаясь наследником мастеров прошлого. Некоторые из ранних картин Ренуара, например «Трактир матушки Антони» (1866) и «Лиза и Сислей» (1868), говорят о том, что он создал собственный реалистический стиль, однако под безусловным влиянием Мане.

Ренуар и его друзья встречались с Мане по пятницам, в 17:30, в кафе «Бад» в центре Парижа. В 1866 году Мане переместился в кафе «Гербуа» по адресу: Гранд-рю Батиньоль, дом 11 (теперь – авеню Клиши), в северо-западной части города, в районе, называвшемся Батиньоль. В 1876 году место встреч снова поменялось, на сей раз им стало кафе «Нувель-Атен» на площади Пигаль. Состоятельный, прекрасно образованный Мане был интеллектуальным лидером и самым старшим из участников группы, которая впоследствии получила название импрессионистов. Среди будущих импрессионистов, посещавших эти встречи, были также Базиль, Сезанн, Дега, Моне, Писсарро и Сислей. Из видных импрессионистов не участвовали в этих встречах только Моризо и Кассатт, потому что для женщин из высших слоев общества считалось неприличным ходить с друзьями в кафе. В числе посетителей, не относившихся к числу художников, можно отметить богатого живописца-любителя и музыканта Мэтра, близкого друга Базиля, а также фотографа Гаспар-Феликса Турнашона, известного под псевдонимом Надар, и писателя и критика Эмиля Золя; появлялись там и другие критики, писатели и коллекционеры; хотя сами они и не писали картин, их часто упоминают в связи с этим течением в современном искусстве.

Из всех молодых художников, своих последователей, Мане выделял Ренуара, считая его своим преемником, Ренуар же, в свою очередь, считал Мане наставником. Подтверждение тому – большая картина Анри Фантен-Латура «Мастерская в квартале Батиньоль» (1869), написанная для Салона 1870 года, где Мане изображен сидящим за мольбертом в окружении своих друзей, художников и писателей[81]. В их числе (слева направо) – Отто Шольдерер, Ренуар, Захария Астрюк, Золя, Мэтр, Базиль и Моне. Мане специально попросил Фантена изобразить Ренуара с ним рядом. Фантен не только выполнил его просьбу, но и изобразил голову Ренуара на фоне золотой рамы, словно бы окруженную нимбом. Ренуар стоит с опущенным лицом – что, по-видимому, должно свидетельствовать о способности тонко чувствовать и преклонении перед мастером. Несмотря на скромное происхождение, к двадцати девяти годам Ренуар не просто сдружился с самыми передовыми художниками и писателями своего времени – они воспринимали его как наследника своего вождя. Мане до самой смерти продолжал дружить с Ренуаром и оказывать ему поддержку, а тот отвечал почтительностью и уважением. Ренуар продолжал с признательностью относиться к Мане и после смерти последнего в 1883 году: это выразилось в близкой дружбе с братом и невесткой Мане, Эженом Мане и Бертой Моризо, а также с их дочерью Жюли Мане.

Работы Мане вызывали у организаторов Салона такое же презрение, как и работы Ренуара и его друзей. В этот ранний период Ренуар писал в реалистическом стиле, напоминающем стиль Мане, и отзывы большинства критиков были отрицательными. Однако некоторые, вроде Золя, – те, кто относился к Мане с благосклонностью, – иногда хвалили и работы Ренуара. Когда на Салоне 1868 года была показана «Девушка с зонтиком» Ренуара, Золя посвятил творчеству «модернистов» отдельную статью[82]. Другие критики отметили, что Ренуар многим обязан Мане[83].

Мане считался старшим «сановником» в стане импрессионистов и тем не менее отказывался участвовать в их коллективных выставках. Его взгляды оставались консервативными, от считал, что достучаться до зрителя и критиков можно, только выставляясь на официальных Салонах. Тем не менее Мане помогал своим младшим друзьям с организацией выставок, – например, в 1877 году он писал видному художественному критику Альберу Вольфу: «Может, пока эта живопись Вам не нравится, но когда-нибудь обязательно понравится. А тем временем будет очень любезно с Вашей стороны написать про них что-нибудь в „Фигаро“»[84].

В 1870-е годы вольнолюбивые молодые импрессионисты отказывались от участия в государственных Салонах, равно как и от официального признания – например, от орденов Почетного легиона. Мане, несмотря на свое творческое новаторство и положение лидера импрессионистов, считал необходимым оставаться, до определенной степени, в консервативном русле и отказался выставлять свои работы вместе с импрессионистами – вместо этого он продолжал подавать их на официальные Салоны. Впоследствии он принял звание кавалера ордена Почетного легиона. Ренуар, будучи членом бунтарской группы импрессионистов, во многом отличался от сверстников и высоко ценил консервативный реализм Мане. В 1881 году, когда Мане наконец-то получил орден Почетного легиона, но уже умирал от спинной сухотки – последствия сифилиса, Ренуар, который в тот момент был в отъезде, поздравил его: «Вернувшись в столицу, я поздравлю Вас как художника, пользующегося всеобщей любовью и официальным признанием… Вы – жизнелюбивый борец, не испытывающий ни к кому ненависти, точно древний галл, и я восхищаюсь тем, что Вы остаетесь счастливым даже во дни торжества несправедливости»[85]. Мане ответил незамедлительно: «Я уверен, что ты вернешься со множеством работ, очень самобытных и занимательных… С бесконечной признательностью, мой дорогой Ренуар, и привози побольше полотен»[86]. Мане, безусловно, оценил тот факт, что Ренуар с пониманием отнесся к его поступку – принять орден Почетного легиона, несмотря на связанные с этой наградой консервативные коннотации.

Мане ценил Ренуара как талантливого художника, но покупатели и критики не спешили следовать его примеру – именно поэтому до пятидесяти лет у Ренуара регулярно возникали финансовые проблемы. До тридцати лет он принимал финансовую помощь нескольких состоятельных друзей-художников. Благодаря его обаянию и дружелюбию богатые друзья часто вводили его в свой семейный круг. Друзья помогали найти место для работы и жилье, а также деньги на материалы; иногда они доставали ему заказы на портреты и интерьерные работы. По сути, он зависел от финансовой помощи многих своих друзей, но никто из них, похоже, не возражал.

Поскольку в квартире его родителей было всего три комнаты на семерых, Ренуар охотно перебирался в квартиры и мастерские друзей, чтобы там писать, хранить полотна и попросту жить. Родители Ренуара прожили в Париже до 1868 года, когда ему исполнилось 27 лет, но начиная с 1862 года он постоянно вписывает в заявки на выставки адреса друзей. В Школе изящных искусств он указал свой адрес как дом 29 по пляс Дофин на острове Сите – там жил его друг Лапорт. На протяжении следующих восьми лет он по разным поводам сообщает, что живет у того или другого из состоятельных друзей-художников – Базиля, ле Кёра, Мэтра и Сислея. Эти коллеги признавали талант Ренуара и с готовностью предоставляли ему место для жизни и работы, не говоря уж о финансовой помощи.

Кроме того, состоятельные друзья старательно искали ему заказы на портреты. Сам Ренуар предпочитал писать жанровые сцены, как и Мане, но, поскольку продать такие работы было сложно, Ренуар не пренебрегал и «второстепенным», по его представлениям, видом искусства: он сделался портретистом. Хотя в моду начали входить фотографические портреты, живописные продолжали оставаться востребованными. Впрочем, с ними всегда существовала одна проблема: нужно было угодить заказчику. Начиная с 1864 года портрет на протяжении двадцати лет оставался для Ренуара основным жанром. Из 397 выполненных им изображений людей 164 – это портреты, 161 жанровая сцена, 28 изображений обнаженной натуры и 9 декоративных работ[87]. В 1864-м, когда Глейр закрыл свою мастерскую, Ренуар написал портреты Лапорта и его сестры Мари-Зели Лапорт[88]. Кроме того, он создал портреты Сислея и его отца, Уильяма Сислея[89]. Эти портреты, как и многие заказные работы Ренуара, относящиеся к периоду между 1864 и 1970 годом, выполнены в традиционном реалистическом стиле. Портрет Уильяма Сислея очень похож на фотографию, которая, возможно, и послужила натурой[90]. Он был заявлен на Салон и вывешен там как «Портрет М. У. С.».

Кроме того, Сислей и Ренуар вместе писали пейзажи в районе Фонтенбло, в 56 километрах к юго-востоку от Парижа, куда в те времена можно было доехать на поезде. Много лет спустя, в 1897-м, Ренуар сказал одному другу: «В молодости я часто ездил в Фонтенбло с Сислеем, брал этюдник и надевал рабочую блузу. Мы шли пешком, пока не попадалась какая-нибудь деревня, а возвращались иногда только через неделю, когда заканчивались деньги»[91]. В 1860-е в семье Сислея очень гостеприимно относились к Ренуару – иногда он ночевал у них в доме по адресу: авеню де Нейи, дом 31, в Порт-Майо[92].

Кроме Лапорта и Сислея, Ренуар иногда обращался за поддержкой к Базилю, который происходил из состоятельного семейства, проживавшего в Монпелье. Примерно в 1864 году Базиль писал родителям – тогда у него была мастерская на рю Вожирар: «У меня гостит один приятель, бывший студент Глейра, у которого сейчас нет своей мастерской. Ренуар (так его зовут) очень трудолюбив. Он использует моих натурщиков и даже помогает мне их оплачивать. Мне приятно, когда дни проходят не в полном одиночестве»[93]. Отец Базиля впоследствии упомянул об их «братской дружбе»[94] – которая очевидна из письма Ренуара к Базилю: «Поцелуй за меня мать и отца. Передай мои наилучшие пожелания всему семейству – твоим двоюродным, твоей прелестной тетушке, о которой мы так любим говорить, твоей невестке и малышу; мне он очень нравится – этот ребенок далеко пойдет. Осторожнее с экипажами! Твой друг О. Ренуар»[95]. Начиная с двадцатитрехлетнего возраста Ренуар на протяжении шести лет периодически жил у Базиля в разных парижских квартирах, которые одновременно служили тому и мастерскими. С июля 1866-го по декабрь 1867 года Базиль и Ренуар жили и работали в доме 20 по рю Висконти, на Левом берегу. С января 1868-го до весны 1870-го они жили в доме 9 по рю ла Пэ (теперь – дом 7 по рю Ла Кондамин) в квартале Батиньоль, к западу от Монмартра, недалеко от кафе «Гербуа», где проходили встречи с Мане. В апреле 1870 года Ренуар и Базиль вернулись на несколько месяцев на Левый берег и поселились в доме 8 по рю Боз-Ар. Поскольку квартирка была крошечной, Ренуар иногда (например, летом 1870 года) гостил у друга Базиля Мэтра – тот жил неподалеку, в доме 5 по рю Таран (теперь – бульвар Сен-Жермен).

Базиль не только предоставлял Ренуару крышу над головой, но и поддерживал его в творческом плане. Во время майского Салона 1867 года, на котором Ренуар представил «Лизу с зонтиком»[96], Базиль объяснял родителям: «Мой друг Ренуар написал отличную картину, которая всех поразила. Надеюсь, что на выставке его ждет успех, он в нем очень нуждается»[97].

Несколько месяцев спустя, в ноябре или декабре 1867 года, Ренуар и Базиль написали в мастерской на рю Висконти портреты друг друга. Базиль поддерживал не только Ренуара, время от времени он помогал и Моне. За несколько месяцев до этого обмена портретами Базиль писал родителям: «Моне… будет до конца месяца ночевать у меня. Получается, что, если считать и Ренуара, я буду давать кров двум нуждающимся художникам. Настоящий лазарет, и мне это очень по душе. Места достаточно, а они оба – люди жизнерадостные»[98]. И Ренуар, и Моне пользовались финансовой поддержкой Базиля, в результате между ними возникла дружба, которая продолжалась пятьдесят семь лет. В возрасте семидесяти одного года Ренуар сказал в интервью: «Человек, хочет он того или нет, живет в свое время. Спросите меня про Мане, Моне, Дега или Сезанна, и я дам Вам четко сформулированные ответы, поскольку я жил, работал и бедствовал вместе с ними»[99]. Моне в поздние годы испытывал те же чувства. Через месяц после смерти Ренуара он говорил в интервью о «наших ранних годах с их невзгодами и надеждами»[100]. Карьеры их развивались по схожим траекториям. Оба пережили почти тридцать лет неприятия, за которыми последовали всемирная слава и богатство.

Ренуар не только превозносил достоинства работ Моне, он говорил и о том, как помогла ему твердость Моне в те годы, когда критики и зрители насмехались над импрессионизмом. В старости Ренуар признался своему другу Альберу Андре: «Я всегда подчинялся своей судьбе, по натуре я не боец и во многих случаях наверняка опустил бы руки, если бы не мой давний друг Моне, который по натуре как раз боец, – он поддерживал меня и помогал снова встать на ноги»[101]. Хотя Ренуара никогда не отличала прямолинейность Моне, он использовал упорство своего друга в собственных интересах, а мужество Моне вдохновляло его всю жизнь. Ренуара часто называют пассивным, робким и застенчивым, однако из его писем и поступков следует, что таким он был далеко не всегда.

Итак, Моне и Ренуар объединили свои усилия в конце 1860-х, как по личным, так и по творческим причинам, а также потому, что оба пользовались щедростью Базиля[102]. Положение Моне тогда было даже бедственнее, чем у Ренуара. В 1867 году его натурщица и возлюбленная Камилла родила ему сына Жана (впоследствии Моне на Камилле женился). Отец Моне, бакалейщик, успевший овдоветь, отказался им помогать, потому что тогда же ребенок родился и у его любовницы. С июля по сентябрь 1869 года финансовые проблемы Моне только усугублялись. В этот период Ренуар сидел без гроша, ютился у родителей в Лувесьене, неподалеку от Сен-Мишеля, деревушки под Буживалем, где вместе с Камиллой и младенцем Жаном жил Моне. Ренуар почти каждый день ездил к ним в гости. В доме Моне он ночевал так часто, что несколько лет спустя Моне заметил в письме к Писсарро: «Ренуара сейчас здесь нет, тебе будет где переночевать»[103]. В письмах к Базилю оба художника рассказывают о своей бедности и о совместной работе. 9 августа 1869 года Моне сообщает Базилю: «Ренуар привез нам хлеба от своих [родителей], чтобы мы не умерли с голоду»[104]. Ренуар подтверждает то же самое в письме к Базилю из Лувесьена: «Я у родителей, но почти все время у Моне… Едим мы не каждый день. Однако я доволен, потому что для работы Моне – самая подходящая компания. Я почти ничего не пишу, поскольку у меня очень мало красок. Может, в этом месяце дела пойдут лучше. Тогда я тебе сообщу»[105]. Дела действительно пошли лучше – через месяц Ренуар и Моне уже писали вместе в «Лягушатнике» (плавучем кафе в пригороде Парижа Круасси-сюр-Сен).

В конце сентября 1869 года, когда Базиль оказывал им финансовую помощь, Ренуар и Моне создали первые из сохранившихся подлинно импрессионистских картин – написаны они были в «Лягушатнике»[106]. (Примерно в это же в время к импрессионизму пришел и Писсарро, однако его работы 1869 года погибли во время Франко-прусской войны.) Моне писал Базилю: «Ренуар, который провел здесь два последних месяца, тоже хочет писать эту картину [„Лягушатник“]»[107]. Получается, что они первыми применили этот новый стиль к пейзажам с мелкими фигурами. На пленэре каждый из них написал по пять работ, в которых использованы приемы, сегодня считающиеся типичными для импрессионизма: броские и разнообразные оттенки, световые акценты, цветные тени, кажущаяся случайной композиция с фигурами, как бы устремляющимися прочь за пределы рамы, мелкие, динамичные яркие мазки, которыми намечены неопределенные формы, расплывчатые детали, тающие края и линии, неоднородные массы. Помимо пяти парных картин из «Лягушатника», Ренуар и Моне в 1873 году создали, работая бок о бок, четырнадцать изображений одних и тех же пейзажей и натюрмортов. Кроме того, Ренуар написал одиннадцать портретов Моне и Камиллы[108].

Несмотря на помощь Базиля, средств Ренуару не хватало, пришлось обращаться за поддержкой к другим состоятельным знакомым. Через два года после того, как Ренуар познакомился с Базилем, Моне и Сислеем в мастерской у Глейра, он встретил Жюля ле Кёра – тот, как и Мане, и Пьер-Анри Ренуар, был его старше на девять лет[109]. Жюль происходил из богатой парижской семьи, члены которой изготавливали мебель для европейских королевских дворов. Неудивительно, что ле Кёра и Ренуара потянуло друг к другу. Ренуар, не имевший ни денег, ни связей, стал искать знакомства с Жюлем, одним из самых приветливых и щедрых студентов старшего курса. Жюль, который раньше занимался архитектурой, восхищался Ренуаром за его более обширный опыт в рисунке и живописи. Впоследствии Ренуар и ле Кёр сблизились еще больше, поскольку завели тайные романы с двумя сестрами.

О более ранних отношениях Ренуара с женщинами нам ничего не известно, Жюль же уже побывал в браке. Тогда и он, и его старший брат Шарль были преуспевающими архитекторами – они решили не идти по стопам отца. Жюль вступил в брак 4 мая 1861 года. В следующие полтора года ему пришлось пережить две трагедии. 3 ноября 1862 года у него родился сын, а через две недели и он, и его мать скончались[110]. Опустошенный, ле Кёр отправился в путешествие по Европе, совершая которое осознал, что не хочет больше работать архитектором. 24 августа 1863 года он высказал в письме к матери желание стать живописцем[111]. Получив ее одобрение, он в возрасте 32 лет поступил в мастерскую Глейра, где учился его двоюродный брат[112]. Там в начале 1864-го он и познакомился с Ренуаром и его друзьями.

Ле Кёр и Ренуар стали близкими приятелями. Когда в конце того же года мастерская Глейра закрылась, Жюль и его родные, желая помочь Ренуару, стали заказывать ему портреты и росписи плафонов, а также покупая его картины. Кроме того, Жюль, как и Базиль, поддерживал Ренуара финансово и приглашал работать у себя в мастерской и жить в его сменявшихся домах – в Париже, Марлотте и Виль-д’Аврее. Таким образом, на третьем десятке лет Ренуар квартировал то у ле Кёра, то у Базиля. Жюль познакомил Ренуара с родными – его семье принадлежал просторный особняк на рю Александр Гумбольдт (теперь рю Жан-Долан) в Девятнадцатом округе, на северо-востоке Парижа. В этом семейном владении, состоявшем из жилой и деловой части, проживали все члены семьи, за исключением Жюля: его мать Фелиси, брат Шарль и две сестры, Луиза и Мари, с супругами и детьми. Отец Жюля, Жозеф ле Кёр, скончался в 1857 году. После этого старшая сестра Жюля Луиза – ей на тот момент было 29 лет, и она так и не вышла замуж – стала помогать матери вести семейное дело. Семейное предприятие, получившее в 1861 году название «Ле Кёр и компания», процветало – на нем трудились сотни рабочих, это была одна из самых известных столярно-мебельных мастерских в Париже; она даже участвовала в ремонте интерьеров Лувра[113].

Первое свидетельство о том, что Ренуар познакомился с родными Жюля, можно почерпнуть из письма, написанного весной 1865 года младшей сестрой Жюля Мари к мужу Фернану Фуке, известному минерологу и геологу: «Жюль завтра уедет, чтобы провести несколько дней в доме месье Брюне неподалеку от Фонтенбло. Месье Ренуар также поедет в деревню»[114]. В то время Ренуар, Сислей и их друзья-художники пользовались гостеприимством ле Кёра в его съемном доме в Марлотте, почти в 75 километрах к юго-востоку от Парижа, рю ла Шемине Бланш (теперь – дом 30 по рю Делор)[115]. Ренуар иногда привозил туда и брата Эдмона, начинающего семнадцатилетнего журналиста и писателя; впоследствии он помог брату получить место секретаря на предприятии ле Кёров.

В течение восьми лет, начиная с 1866-го, Ренуар написал для семейства ле Кёр довольно много картин. Сестра Жюля Мари так описывает его подход к делу: «Когда бедняжка не работает, он напоминает тело без души»[116]. Ее наблюдение очень точно: все следующие 53 года, до самой своей смерти, Ренуар был одержим творчеством и, если позволяло здоровье, писал каждый день. Ле Кёры приобрели три его натюрморта: «Весенний букет», который он подписал: «О. Ренуар. 1866», и в том же году – «Цветы в вазе». Два года спустя он написал для Шарля ле Кёра «Корзину и куропатку». Помимо натюрмортов, ле Кёры приобретали у Ренуара и другие его живописные работы, например картину «Лиза с полевыми цветами в руках».

Но особенно охотно ле Кёры покупали портреты. Первым из них стало выполненное в апреле 1866 года изображение матриарха семьи, мадам Фелиси ле Кёр[117]. Когда она сделала Ренуару заказ, Мари уведомила об этом мужа. Через некоторое время он презрительно написал теще: «Я очень рад, что Вы заказали свой портрет, однако должен признаться, что предпочел бы, чтобы его исполнил кто-то другой, а не Ренуар. Я совсем не верю в талант этого молодого человека; на мой взгляд, и поведение его, и характер крайне неприятны. Боюсь, что впечатление, которое он на меня произвел, отразится и в портрете»[118]. Эти выпады, возможно, связаны с низким происхождением Ренуара, которое по-прежнему вызывало брезгливость у тех, кто еще не был покорен обаянием личности художника.

Весной 1866 года Ренуар продолжал работать над портретом матери Жюля, одновременно ожидая новостей о том, приняты ли Салоном две поданные им работы. Ренуар заранее дал Жюлю обещание, что сразу оповестит его о результате. Не имея от него известий, Жюль в раздражении написал матери: «Ренуар, эта свинья, уехал в понедельник и сказал, что напишет, как только что-то узнает. Полагаю, он не пишет, потому что пока никаких новостей нет. Однако мог бы все-таки сообщить, что пока ничего не знает, а не заставлять меня думать, что новости будут неприятными»[119]. Жюль обзывает Ренуара «свиньей», но одновременно признает, что тот, возможно, еще и сам не осведомлен о решении комиссии. В том же году Ренуар не только закончил портрет мадам ле Кёр, но и написал Жюля с его собаками в лесу Фонтенбло: это скорее пейзаж, чем портрет[120].

Через два года, в 1868-м, Ренуар предложил брату Жюля Шарлю сделать портрет его жены и сына Жозефа у них в саду; он сделал набросок и послал его Шарлю[121]. Эта работа осталась незаконченной, однако примерно тогда же Ренуар написал маслом этюд головы Жозефа. В 1869-м он создал портрет тещи Шарля, мадам Теодор Шарпантье. На следующий год были написаны портреты Шарля и его жены. После Франко-прусской войны Ренуар продолжал писать портреты членов этого семейства: старшую дочь Шарля Мари в двенадцатилетнем возрасте, его следующую дочь Марту в возрасте девяти лет, еще одну голову Жозефа. В 1874-м Ренуар написал поясной и ростовой портреты Шарля: на последнем тот изображен на открытом воздухе[122].

Шарль не только заказывал Ренуару портреты и покупал другие его работы, он организовал для друга возможность осуществить давнюю мечту: поучаствовать в оформлении интерьера, а именно расписать стены. Шарль и Жюль с детства дружили с румынским князем Георгием Бибеску (1834–1902), который еще мальчиком переехал в Париж. Бибеску учился во Французской военной академии, получил чин офицера, участвовал в составе французской армии в мексиканской и алжирской кампаниях. В 1867 или 1868 году Шарль работал над проектом городского особняка Бибеску в Седьмом округе Парижа, по адресу: бульвар Тур-Мабург, дом 22. При содействии Шарля Ренуар получил заказ на роспись двух плафонов в здании. Весной 1868 года он подготовил два акварельных эскиза, один в стиле Фрагонара, другой в стиле Тьеполо[123]. Кроме того, он написал герб семьи Бибеску над камином в Фехтовальном зале[124]. Особняк Бибеску был заложен 23 апреля 1869 года. Строительство прервала Франко-прусская война 1870 года, однако вскоре оно было возобновлено; Ренуар закончил стенные росписи в конце лета 1871-го[125]. К сожалению, в 1910-е дом снесли и росписи Ренуара погибли.

Свободное от работы время Ренуар проводил в обществе Жюля. Начиная с весны 1865 года он часто жил у своего друга в его парижской квартире, в доме 43 по авеню д’Эйлау (теперь авеню Виктор Гюго), в северо-западной части Парижа, в Шестнадцатом округе. Когда в 1865 году работа Ренуара была впервые принята для показа на Салоне, в буклете с именами участников он указал именно адрес Жюля[126]. Весной 1866 года, когда Ренуар находился в Париже и писал портрет мадам ле Кёр, Жюль пригласил его съездить с ним в Марлотт (куда уже уехал Сислей). Ренуар колебался – закончить ли работу в Париже, поехать ли с друзьями. Сестра ле Кёра Мари так описывает в письме его нерешительность и порывистость: «Вчера утром он наконец-то пришел поработать [над портретом ее матери] со словами, что решил не уезжать [в Марлотт]. Сегодня утром он был твердо уверен, что останется, но поехал провожать Жюля на вокзал и в последний момент отбыл с ним в Марлотт. Чемодана при нем не было, придется ему возвращаться за своими вещами»[127].

Именно в Марлотте, несколько месяцев спустя, Ренуар создал первый свой групповой портрет, ставший также его первой жанровой картиной: «Трактир матушки Антони, Марлотт», где его друзья изображены после трапезы: стоящий мужчина с бородой, который скручивает сигарету, это и есть Жюль ле Кёр[128]. На переднем плане изображена одна из его собак, бишон Тото[129]. Справа в шляпе – Сислей, он читает газету L’Événement, в которой Золя поместил благожелательный отзыв о друзьях Ренуара Моне и Мане. Кто такой безбородый человек напротив него, неизвестно. Обрамляют трио мужчин подавальщица Нана, слева, и хозяйка заведения матушка Антони – справа на заднем плане. На стене за их спиной – карикатура Ренуара на Анри Мюрже, автора «Сцен из жизни богемы», книги, по которой Пуччини впоследствии написал оперу: книга изображает богемное существование, чем-то похожее на жизнь Ренуара. Богемное движение в Париже с 1840-х по конец 1860-х переживало расцвет; оно славило свободу духа, творчество, романтизм и отличающийся от общепринятого образ жизни, на который Ренуар и намекает карикатурой на Мюрже.

Через некоторое время после начала их дружеских отношений там же, в Марлотте, Жюль познакомил Ренуара с натурщицей Лизой Трео, которая с 1866-го по 1872 год оставалась самой важной женщиной в жизни художника. Сам Жюль встретился с Лизой вскоре после того, как начал заниматься у Глейра и возобновил отношения с одним из бывших своих друзей-архитекторов, Матье Трео, – тот представил Жюля двум своим сестрам[130]. В 1866 году Клеманс было двадцать три года, а Лизе – восемнадцать. Их отец Луи Трео держал винно-табачную лавку в доме 71 по авеню де Терн на северо-западе Парижа, в Семнадцатом округе, семья жила неподалеку. К 1866 году Клеманс стала любовницей Жюля. Жюль заказал Ренуару ее портрет. В том же году Ренуар написал акварельный портрет Жюля и Клеманс «Украденный поцелуй»[131].

Лиза Трео стала натурщицей Ренуара в 1866 году – она позировала для трех поясных картин: «Лиза за вышивкой», «Портрет Лизы» и «Женщина с птицей»[132]. Следующие семь лет она оставалась единственной натурщицей художника. Она позировала для всех картин, которые он писал для ежегодных Салонов: для обнаженной, «Дианы-охотницы» (1867), «Лизы с зонтиком» (1867), «Летом. Цыганка» (1868), «Алжирской одалиски» (1870), «Купальщицы с грифоном» (1870) и «Парижанок в алжирских костюмах» (1872)[133]. Первую и последнюю отвергли, остальные четыре были показаны на весенних Салонах.

Если сравнить фотографию Лизы (см. далее) с картинами, для которых она позировала, станет ясно, что Ренуар каждый раз сильно преображал ее облик. Ренуар тысячи раз изображал людей, но всегда идеализировал их в соответствии с канонами красоты, созданными художниками прошлого, – от ваятелей греческих статуй до Рафаэля, Рубенса и Энгра. Эти художники всегда льстили своим моделям, изображая их более красивыми, здоровыми и счастливыми, чем на самом деле. Но хотя Ренуар изменял внешность тех, кого писал, он предпочитал работать с натуры, поскольку ему важны были общение и вдохновение. Лиза была не только натурщицей Ренуара, но еще и его любовницей и музой. Она вдохновила его на создание первой романтической работы, «Лиза и Сислей» (1868), которую принято неправильно называть «Портрет Сислея с женой»[134].

В письме Базилю от сентября или октября 1869 года Ренуар называет эту работу «Лиза и Сислей», поясняя: «Я выставил „Лизу и Сислея“ у Карпантье»[135]. Мари-Шарль-Эдуард Карпантье, державший магазин в доме 8 по бульвару Монмартр, снабжал Ренуара красками и багетом[136]. Ренуар надеялся продать картину за 100 франков – в то время столько стоили большие фотографии модных фотографов Диздери и Адам-Саломона[137]. К сожалению, продать «Лизу и Сислея» тогда не удалось.

Возникает искушение предположить, что роман с Лизой подстегнул Ренуара к тому, чтобы писать влюбленных людей, – к этой теме среди импрессионистов обращался только он один. Безусловно, чувства к Лизе сделали картины, для которых она позировала, особенно страстными. «Лиза и Сислей» – первая из многих работ, изображающих романтические чувства на фоне современного Парижа, где красивые галантные мужчины ухаживают за прелестными, модно одетыми молодыми женщинами. Здесь, как и в более поздних работах Ренуара, любовь передана через взгляд, жест, позу. Романтическая тема была созвучна и жизни самого художника, и тому, чем он занимался или хотел заниматься. В бытность свою молодым здоровым общительным холостяком он создавал крайне новаторские сцены из повседневной жизни Парижа и его пригородов. Два года спустя, в 1870-м, Лиза позировала для «Прогулки» – первой романтической работы Ренуара в импрессионистическом стиле[138]. Изображая любовные сцены, Ренуар шел по стопам Буше, Фрагонара и Ватто, а также своего кумира Рубенса. Для этих романтических работ ему, помимо Лизы, позировали друзья-мужчины.

Поскольку живописью Ренуар зарабатывал мало, а никаких документов не сохранилось, трудно сказать, платил ли он Лизе за работу. Однако Лиза позировала не только Ренуару, но еще и Базилю. Связь между Ренуаром, Базилем и Лизой подтверждается в письме, которое Ренуар написал Базилю в 1869 году: «Лиза видела твое письмо»[139]. В том же году Лиза позировала для работ Базиля «Картежник», «Молодая женщина с опущенным взглядом», «Женщина в полосатом платье» и «Женщина в мавританском костюме»; в 1870-м она позировала ему для картины «За туалетом»[140].

Возможно, использовав Лизу как натурщицу для «Женщины в мавританском костюме» в 1869 году, Базиль подал Ренуару идею его соблазнительной «Одалиски» (1870), парной к картине «Нимфа у источника» (1860–1870), где Лиза изображена обнаженной[141]. Сходство мотива и горизонтальный формат заставляют вспомнить «Маху одетую» и «Маху обнаженную» Гойи. Однако, в отличие от Гойи, Ренуар изобразил две фигуры в зеркальном отражении. Примерно в то время, когда писалась «Нимфа у источника», Лиза родила Ренуару ребенка, а ко времени работы над «Одалиской» была беременна вторым.

В те времена отсутствия надежной контрацепции, да еще и в католической стране, где сделать аборт было невозможно, незамужней женщине рискованно было вступать в связь. Через год после знакомства Ренуара с Лизой у Сислея и Моне родились незаконные дети от их натурщиц и одновременно любовниц. Натурщица и сожительница Сислея Мари-Аделаида-Эжени Лескуэзек 17 июня 1867 года подарила ему сына, Пьера Сислея[142]. Через два месяца, 8 августа, натурщица и сожительница Моне Камилла Донсье родила ему сына Жана (о чем уже говорилось выше). Поскольку обе эти пары в браке не состояли, дети считались незаконнорожденными. Однако после рождения детей и Сислей, и Моне их признали и записали под своей фамилией; тем самым они дали формальное согласие их содержать. Впоследствии оба, как положено, женились на своих любовницах, тем самым узаконив детей[143].

Заводить внебрачных детей в открытую, вместо того чтобы прятать их, как то было принято в буржуазной среде, считалось поступком богемным и непорядочным. Родители Моне и Сислея осудили поведение своих сыновей. Более того, Базиль, оказывавший Моне финансовую поддержку, явно не обрадовался, что тот попал в такой переплет. Базиль был родом из буржуазной протестантской семьи, нет никаких сведений, что у него имелись любовницы[144]. Лиза позировала и для Базиля, однако, по всей видимости, близких отношений у них не было.

Через год после рождения Пьера Сислея и Жана Моне забеременели, почти одновременно, и любовницы Ренуара и Жюля ле Кёра – Лиза и Клеманс. Жюля это обрадовало, ведь шестью годами раньше он лишился жены и сына. Ренуара же удручали его финансовые обстоятельства. Он знал, что у Базиля эта ситуация вызовет неодобрение, и тревожился, что тот откажется ему помогать. Большинство знакомых считали Лизу просто натурщицей Ренуара, Базилю же было известно, что она его тайная возлюбленная. В связи со всем этим за месяц до Лизиных родов Ренуар написал Базилю: «Я в Виль-д’Аврее… и если ты при деньгах, не мог бы ты прислать мне сколько-то немедленно, прежде чем растранжиришь. За меня можешь не тревожиться, ведь у меня нет ни жены, ни ребенка, да я и не готов в ближайшее время ими обзаводиться»[145]. Упирая на то, что он одинок, Ренуар пытался заверить помогавшего ему Базиля, что не собирается следовать по тому же пути, по которому двумя годами раньше пошел Моне: после рождения ребенка он стал требовательнее к Базилю в отношении денег[146]. Ренуар хотел дать Базилю понять, что не станет его обременять, подобно Моне, хотя тайно готовился стать отцом.

В этой непростой ситуации руки Ренуару связывало его низкое происхождение, хотя Лизу он любил не меньше, чем Моне – Камиллу. Моне, выходец из среднего класса, считал, что имеет полное право на ребенка и будущую жену, а плебей Ренуар слишком сильно зависел от поддержки друзей и не мог в обозримом будущем позволить себе обзавестись семьей. Тем не менее Ренуар продолжал отношения с Лизой, однако решил не оформлять их официально, да и вообще сохранить в тайне. Родные Ренуара так и не узнали, что у них с Лизой были дети, – так же как родные Жюля никогда не узнали про Клеманс и их ребенка. Как говорилось в предисловии, только из случайно найденных в 2002 году Жан-Клодом Гелино неопубликованных писем Ренуара стало известно, что у них с Лизой было двое незаконных детей[147]. При жизни Ренуара из посторонних о беременности Лизы наверняка знали только Базиль и ле Кёр, хотя, возможно, это было также известно Сислею, Моне и Мэтру.

Летом 1868 года, когда и Клеманс, и Лиза были беременны, Жюль уехал из Марлотта и снял квартиру в небольшом здании по адресу: рю Сен-Клу, 38, в Виль-д’Аврее под Лувесьеном, в 20 километрах к западу от Парижа. Там он жил с Клеманс, туда часто приезжали Ренуар с Лизой. К середине сентября обе пары ожидали прибавления. 14 и 15 сентября 1868 года, в одной и той же квартире, Клеманс произвела на свет дочь Жюля Франсуазу ле Кёр (в четыре часа пополудни), а Лиза – сына Ренуара Пьера Трео, на следующее утро в половине одиннадцатого[148]. Надо сказать, что ле Кёр обращался со своей тайной семьей иначе, чем Ренуар, поскольку у него были и возможность, и желание содержать Клеманс и их дочь, несмотря на то что узаконить их он отказался: они с Клеманс так никогда и не вступили в брак. Из свидетельства о рождении их дочери следует, что ле Кёр ее признал, поскольку дал ей свою фамилию. А вот Клеманс свою дочь при рождении не признала. В свидетельстве о рождении она указала не свою настоящую фамилию Трео, а придуманную: «демуазель Клеманс-Элизабета-Анжелика Люсеней»[149]. Она исказила свою фамилию, чтобы не превратиться в одинокую женщину с ребенком и не лишиться в дальнейшем возможности выйти замуж. Впрочем, десять лет спустя, в тридцатипятилетнем возрасте, Клеманс отказалась от мысли найти мужа и официально внесла себя в документы как мать Франсуазы[150]. Судя по всему, Жюль ле Кёр так и не сообщил родным о существовании Клеманс и Франсуазы – их имена в его письмах никогда не упоминаются[151]. Жюль скончался, когда Франсуазе было четырнадцать лет, в 1882 году, и после этого Клеманс всегда называла себя «вдовой ле Кёр»[152].

История Ренуара, Лизы и маленького Пьера Трео сложилась совсем иначе. Ни у Ренуара, которому исполнилось 27 лет, ни у двадцатилетней Лизы не было денег на то, чтобы содержать сына. Судя по всему, Лиза не хотела обременять себя ребенком и его нищим отцом. Возможно, Ренуар понимал, что если он станет зарабатывать на ребенка, это погубит его творческую карьеру и заставит Базиля и других друзей-буржуа, от которых он зависел, от него отступиться. Ренуару и Лизе не на что было растить своего сына, и они от него отказались. В свидетельстве о рождении Пьера Трео Ренуар не указан в качестве отца, там записано: «Отец младенца не известен». Однако Ренуар и ле Кёр подписали документ о рождении Пьера в качестве свидетелей: «В присутствии господина Пьер-Огюста Ренуара, художника-живописца, 27 лет, проживающего в Париже, рю Пэ, дом 9, в Батиньоле, друга матери новорожденного». Тем самым Ренуар подтвердил, что в то время жил у Базиля. Другим официальным свидетелем стал Жюль ле Кёр, про которого в документе сказано: «тридцатишестилетний художник-живописец», который «не является родственником матери»[153]. Хотя ребенок был отдан на усыновление, Лиза и Ренуар решили дать ему имя Пьер Трео, в честь Пьер-Огюста Ренуара.

Младенца Пьера увезли, по видимости, в парижскую лечебницу для найденышей, до нее было 6,5 километра[154]. Крестьянки-кормилицы регулярно забирали детей к себе в качестве приемышей; государство платило им за это до достижения ребенком двенадцатилетнего возраста. К сожалению, половина незаконнорожденных детей, разлученных с матерью, умирали, не дожив до года. Возможно, та же судьба постигла и Пьера. Помимо свидетельства о рождении, о Пьере Трео не сохранилось никаких документов или писем.

Лиза Трео в возрасте 16 лет. 1864. Собрание Шеро, Париж. Фотограф неизвестен

Отказавшись от сына, Лиза осталась любовницей и натурщицей Ренуара. Почти два года спустя, 21 июля 1870 года – через два дня после того, как Франция объявила войну Пруссии, Лиза произвела на свет еще одного отпрыска Ренуара. Роды прошли в муниципальном лечебном заведении – сегодня это клиника Фернана Видаля в Десятом округе Парижа, по адресу: рю дю Фобур-Сен-Дени, 200. В это время Ренуар, прошедший начальную воинскую подготовку, ждал призыва в кавалерию. Присутствовал ли он при родах, неизвестно. От квартиры Мэтра на рю Таран, в Шестом округе, до лечебницы можно было дойти пешком. Согласно свидетельству о рождении, Лиза тоже жила неподалеку, в доме 26 по рю дю Колизе, в Восьмом округе[155]. На сей раз Лиза родила девочку и назвала ее Жанной-Маргаритой Трео. Мать Ренуара, как известно, звали Маргаритой – возможно, что второе имя предложил он. В свидетельстве о рождении в качестве матери указана Лиза Трео, отец не упомянут. Трое свидетелей – сотрудники лечебницы. Повзрослев, Жанна стала очень похожа на обоих родителей – это видно по ее более поздним фотографиям (см. далее). Через две недели Базиль, который уехал рисовать в свой дом в Монпелье, шутливо писал Мэтру: «Поделись новостями об общих знакомых… Ренуар того и гляди должен стать отцом, – может, он родит картину?»[156] Базиль упоминает о рождении ребенка, как упоминает и Ренуар двумя годами раньше в письме к Базилю, – из чего следует, что Мэтр и Базиль знали про обоих незаконных детей Ренуара от Лизы. Возможно, что знал и Жюль ле Кёр.

Жанна-Маргарита Трео. Ок. 1910. Фотография Шарля Галло, Париж

Как и после рождения в 1868 году Пьера Трео, после рождения в 1870-м Жанны-Маргариты ни у Лизы, ни у Ренуара не было ни средств, ни желания растить младенца. В свидетельстве о рождении Жанны Лиза указала: «без профессии», тогда как в свидетельстве о рождении Пьера написала «портниха»[157]. Поскольку все французские девочки в школе обучались шитью, многие потом становились портнихами или швеями. В обоих свидетельствах Лиза постеснялась указать, что работает натурщицей, поскольку этот род занятий стоял разве что на шаг выше проституции.

Скорее всего, еще до выписки из лечебницы Лиза отдала новорожденную Жанну Огюстине-Мари-Клементине Бланше (урожденной Ванье, двадцати восьми лет от роду), профессиональной кормилице и воспитательнице приемных детей, которую, возможно, подыскал Ренуар[158]. Нет никаких свидетельств о том, что Лиза хоть раз связывалась с приемной семьей дочери или посылала ей деньги[159]. Лиза мечтала выйти замуж за богатого человека, чтобы и она, и ее будущие дети могли жить обеспеченной жизнью представителей высшего или среднего класса. Если бы она согласилась воспитывать Пьера или Жанну, она лишилась бы возможности найти такого мужа – при незаконных детях это исключалось. Однако в 1870 году Лиза решила не порывать с Ренуаром, в надежде, что он прославится и разбогатеет, впрочем пока эта перспектива представлялась туманной.

Реакция Ренуара на рождение второго ребенка отличалась от реакции Лизы, – во-первых, он был мужчиной, а во-вторых, прожил совсем другую жизнь. Как мужчина, пусть и из бедного сословия, и на момент рождения Жанны все еще нищий, он все-таки мог разбогатеть. Его великодушное решение стать Жанне настоящим отцом было также следствием его семейной истории: мне представляется, что важную роль сыграли сострадание к незаконнорожденному деду, чувство вины за то, что он бросил первенца, своего тезку Пьера, и неизменная любовь к Лизе. В 1868 году почти половина (47,9 %) покинутых родителями детей умирали на первом году жизни – для сравнения, среди детей, оставшихся в семье, цифра составляла 19,1 %[160]. Возможно, до Ренуара дошли сведения, что Пьер Трео умер в младенчестве. Не исключено, еще до рождения Жанны Ренуар принял решение взять на себя заботы о дочери. Через много лет, в тяжелый для Жанны момент, он написал ей: «Я никогда тебя не бросал. Я делаю все, что могу. У меня нет никаких причин не заботиться о тебе»[161]. В то же время Ренуар всю жизнь твердо придерживался решения хранить существование Жанны в тайне от родителей, братьев, сестер, друзей, а потом – от жены и детей. Только после его смерти, сорок девять лет спустя, трое его сыновей узнали из завещания о существовании сводной сестры. Из уважения к отцу сыновья Ренуара решили не раскрывать его тайну. Поэтому сыну Жана Ренуара, Алену Ренуару, никогда не рассказывали про его тетю[162]. Те немногие, кто знал про беременности Лизы, знали и то, что от детей отказались, и полагали, что они навсегда исчезли и из жизни художника, и из жизни его натурщицы. Когда после пятидесяти Ренуар серьезно заболел, ему пришлось заручиться содействием троих людей, чтобы пересылать Жанне деньги и встречаться с ней (см. четвертую главу). Скрытность Ренуара в отношениях с Жанной очень осложнила ему жизнь, однако это достаточно типично для житейских ситуаций, в которых есть тайна или запутанные отношения. Именно поэтому Писсарро впоследствии написал сыну, что Ренуара совершенно невозможно постичь[163].

Ренуар сохранил отношения с дочерью в тайне, однако продолжал заботиться о ней всю жизнь. По всей видимости, именно он нашел приемную мать для Жанны. Про Огюстину он узнал от одного бакалейщика и его жены – они держали лавку на Монмартре, в квартале художников[164]. Бакалейщик Жак Бланше (возможно, он был в родстве с мужем Огюстины, Франсуа Бланше) и его жена Мари-Дезире Готье[165] были родом из Этр-Шапель, деревушки неподалеку от Сен-Маргерит-де-Карруж, городка с 950 жителями в коммуне Алансон в Нормандии. Огюстина и Франсуа были отнюдь не бедными и проживали в трехэтажном кирпичном доме вместе с двумя своими детьми, двенадцатилетним Франсуа-Огюстом и восьмилетней Эжени-Викториной; в доме хватало места и для приемных детей. Через семь лет после рождения Жанны парижский бакалейщик с женой отправили на воспитание к Огюстине Бланше и своего внука[166]. Французское правительство выплачивало кормилицам около 144 франков в год, с момента рождения ребенка и до достижения им двенадцати лет, – так оно проявляло заботу о брошенных и осиротевших детях[167]. Для Огюстины это было не просто работой: они с мужем были истовыми католиками и, принимая в дом чужих детей, совершали акт милосердия. Много лет спустя Жанна вспоминала Огюстину как свою «приемную мать» и писала про нее и ее мужа: «Они всегда были ко мне добры»[168]. То, что Жанна и в возрасте 47 лет отзывалась о них с теплотой, подтверждает, что Ренуар мудро и дальновидно выбрал приемную мать для своей дочери.

Добраться из Нормандии в Париж в то время было непросто. Сперва Огюстина проехала 25 километров в конном экипаже до Аржантана, потом провела шесть часов в поезде. Как только Огюстина взяла на руки новорожденную дочь Лизы, то сразу начала ее кормить, и между ними сформировалась привязанность. Потом Огюстина вернулась с приемной дочерью домой. Трудно сказать, виделся ли Ренуар с дочерью в ее детские годы и переписывался ли тогда с Огюстиной[169]. Известно, однако, что он часто ездил в Нормандию писать портреты и легко мог добраться поездом до дома, где жила Жанна.

Учитывая, как ревностно Ренуар хранил тайну своего отцовства (вся связанная с этим переписка поступала до востребования, а не на его реальный адрес), удивительно, что он дал Огюстине разрешение позволить Жанне использовать фамилию Ренуар. Согласно церковным документам в раннем детстве она звалась Жанной-Маргаритой Трео. Именно это имя указано в свидетельстве о крещении, которое девочка приняла в пятилетнем возрасте, 23 мая 1875 года. Крещение отложили до того момента, когда старшей дочери Огюстины, Эжени, исполнилось тринадцать лет и она смогла стать крестной матерью. Жанна приняла первое причастие 24 июля 1881 года, а конфирмацию – 15 июня 1882-го под именем Маргарита Ренуар. Видимо, под тем же именем она посещала и местную школу[170]. Однако в отрочестве девочка решила, что имя Жанна нравится ей больше. Ей довелось быть свидетельницей на нескольких церковных церемониях, и на соответствующих документах стоит подпись «Жанна Ренуар»: на свидетельстве о браке своего крестного отца в 1885 году, на свидетельстве о браке крестной матери в том же году и на свидетельстве о крещении ее крестника в 1893-м[171]. Кроме того, среди отцовских писем, которые сохранила Жанна, есть конверт со штемпелем от 11 февраля 1892 года, адресованный почерком Ренуара «мадемуазель Жанне Ренуар»[172].

Ренуар в это время тесно общался со своими родными, написал несколько их портретов, однако, как уже говорилось, так и не рассказал им ни про Лизу, ни про их общих детей[173]. В 1869 году, между рождением Пьера и Жанны, Ренуар написал сдержанный поясной портрет своего отца Леонара[174]. Леонар недавно отошел от дел и поселился вместе с женой в домике с садом в Лувесьене (как говорилось выше, он находился неподалеку как от Виль-д’Аврея, где жил Жюль, так и от Сен-Мишеля, где жил Моне, поблизости от Буживаля). Там отец Ренуара и скончался 22 декабря 1874 года, а мать осталась жить в том же доме с дочерью и зятем. В 1870 году, когда родилась Жанна, Ренуар закончил элегантные парные портреты своего самого старшего брата Пьера-Анри и его жены Бланш[175].

Точно не известно, когда именно Ренуар поступил на военную службу в разгар десятимесячной Франко-прусской войны. Однако 26 августа 1870 года, в возрасте 29 лет, он явился в свою часть в Либурне, в 575 километрах к юго-западу от Парижа, и получил официальный военный билет, в который внесены данные о военной подготовке, – Ренуар приступил к ней восемью годами раньше в рамках обязательных сборов для резервистов: он отслужил три месяца в 1862 году и еще три – в 1864-м[176]. Четыре года спустя он опять проходил военную подготовку, которая завершилась 31 декабря 1868 года, почти за два года до призыва на действительную службу.

Хотя фотография была изобретена еще в 1839 году, в военном билете Ренуара есть только словесное описание его внешности. Он был невысок ростом, «1 метр 69 сантиметров», что же касается черт лица: «лицо: овальное; лоб: средний; глаза: карие; нос: длинный; рот: крупный; подбородок: круглый; волосы и брови: светлые». Через два месяца после прибытия в Либурн Ренуар получил письмо с назначением: «Месье Ренуар, 10 полк легкой кавалерии, 4 взвод»[177]. Это подразделение готовили для стремительных маневров верхом.

За две недели до того, как Ренуара призвали в кавалерию, Базиль поступил добровольцем в полк зуавов – элитное пехотное подразделение, служба в котором считалась очень опасной. Будучи родом из богатой семьи, он мог, в случае призыва, откупиться, послав вместо себя другого. То, что Базиль решил не просто служить, но и служить в опасном месте, свидетельствует о его мужестве и благородстве. Однако его решение огорчило и даже разозлило его друзей. Узнав о его поступке, Мэтр написал ему пылкое, умоляющее письмо: «Дорогой мой единственный друг, только что получил твое послание: ты обезумел, ты явственно обезумел. Обнимаю тебя от всего сердца. Да охранит тебя Господь – тебя и моего несчастного брата! Навсегда твой, Э. Мэтр. Почему было не посоветоваться с другом? Ты не имел права поступать так безрассудно. Только что пришел Ренуар. Передаю ему перо. Э. Удачи, балбес ненормальный! Ренуар»[178].

Ренуара явно сердило то, что Базиль намеренно рискует жизнью из одного патриотизма, совершенно не заботясь о чувствах своих друзей. Страхи Ренуара и Мэтра оправдались. 28 ноября 1870 года Базиль – талантливый художник и щедрой души человек – был убит при Бон-ла-Роланде. Сокрушенный Мэтр писал своему отцу: «Ушла половина меня самого… никто никогда не заполнит пустоту, которую он оставил в моей жизни»[179]. Ренуар тоже сильно скорбел по Базилю – об этом вспоминает отец последнего: «Ренуар мне не написал, но его друзья рассказывали, как он скорбит и переживает; меня это не удивило, поскольку я знал о его братской дружбе с Фредериком»[180]. Отец Базиля тоже сильно страдал и захотел забрать себе выполненный Ренуаром портрет сына – на тот момент он находился в собрании Мане. Поначалу Мане отказался расставаться с картиной, однако внял горю отца – тот взамен предложил ему работу Моне[181].

Что касается других художников, Дега и Мане пошли добровольцами в Национальную гвардию: Дега – в артиллерийский расчет, Мане стал лейтенантом[182]. Другие художники от призыва уклонились. Сезанн спрятался в рыбачьей деревушке Эстак, к западу от Марселя[183]. Моне и Писсарро сбежали в Лондон, где познакомились с торговцем картинами Полем Дюран-Рюэлем. Сислей, англичанин по национальности, под призыв не попал.

Ренуара призвали, однако в боевых действиях он, похоже, не участвовал. Через пять месяцев после начала службы в кавалерии он тяжело заболел и был отправлен в отпуск для поправки здоровья. В письме к Шарлю ле Кёру, написанном из дядиного дома, Ренуар объясняет: «В конце концов меня свалила тяжелая дизентерия, и я отдал бы Богу душу, если бы не приехал дядя и не забрал меня из Либурна в Бордо»[184]. 10 марта 1871 года Ренуар был уволен с военной службы. Хотя французы сдались, многие граждане были удручены поражением своей страны. Их гнев нашел выражение в Парижской коммуне – гражданской войне, разразившейся в апреле 1871 года. Париж был сильно разрушен огнем орудий и бомбардировками.

Официально Франко-прусская война завершилась 10 мая 1871 года, когда был подписан Франкфуртский договор. Пруссия одержала уверенную победу, и в результате прусский канцлер Отто фон Бисмарк смог объединить все германские государства под своим правлением. В том же году пала Вторая империя Наполеона III и во Франции была провозглашена Третья республика. Потери французской армии были колоссальны: 138 871 человек убитыми и 143 000 ранеными, – для сравнения, Пруссия потеряла 28 208 убитыми и 88 488 ранеными[185]. Франция согласилась выплатить Пруссии, которой скоро предстояло стать Германией, контрибуцию в размере пяти миллиардов франков. Большим унижением для страны стало дополнительное наказание: она лишилась своих северо-восточных земель, большей части Эльзаса и северо-восточной части Лотарингии.

Вернувшись в конце марта 1871 года в Париж, Ренуар сразу же разыскал своего старого друга Мэтра – оба они скорбели по Базилю. Если до войны Ренуар жил в домах богатых друзей-художников, теперь он снял собственное жилье неподалеку от Мэтра. Сперва это была комната на рю Драгон, в нынешнем Шестом округе. Через несколько месяцев он нашел квартиру-мастерскую неподалеку, в доме 34 по рю Нотр-Дам-де-Шан[186]. То, что теперь он мог позволить себе собственную квартиру и мастерскую, стало явным шагом вперед по сравнению с его довоенной зависимостью от других.

В апреле 1871 года Совет коммуны ввел в Париже воинскую повинность для всех мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока лет. Служить пришлось бы и Ренуару с Мэтром – если бы их поймали. Но поскольку нет никаких данных о том, что они в этот период находились на военной службе, обоим, похоже, удалось скрыться. В июне 1871 года Мэтр писал отцу, что в районе, где живут они с Ренуаром, «улицы разрушены и повсюду трупы»[187].

Однако Ренуар – возможно, в знак протеста против этого безрадостного положения дел – продолжал развивать оптимистичный импрессионистический стиль, как бы давая понять, что во Франции все хорошо. Да, его позитивное искусство стало противоядием от царившего вокруг отчаяния. Вскоре после возвращения в Париж Ренуар изобразил Мэтра, лежащего на диване. Подругу Мэтра Рафу, которую Ренуар уже писал перед войной, он теперь изобразил дважды – на поясном портрете и на картине в полный рост, подписанной: «О. Ренуар. Апрель. 1871»[188]. Ренуар крайне редко помечал год и месяц на своих работах. Но тот апрель был памятен событиями, связанными с Парижской коммуной, поскольку, как записали 2 апреля в своем дневнике братья Гонкуры, как раз тогда началась гражданская война[189].

На большом портрете Рафа изображена в изысканном туалете, словно сошедшем с картинки из журнала мод того времени. Она не только одета по последней моде, но и держит в руке японский веер – это напоминает о тогдашней популярности всего восточного. Женщина стоит в комнате, полной ярких цветущих растений, рядом с ней – птичья клетка[190]. Написать исполненный радости портрет в тяжелые дни гражданской войны было характерно для Ренуара: он всегда умел создавать свою собственную радость. Проблемы, волнующие мир, никогда не находили отражения в его картинах.

Ренуар возобновил не только знакомство с Мэтром, но и отношения с Лизой, которая с 1871 года опять стала ему позировать. Ренуару было тогда тридцать, а ей – двадцать три. По всей видимости, ее сильно тревожил вопрос о том, как найти состоятельного мужа, который обеспечил бы ей и их будущим детям безбедное существование. Судя по всему, после семи лет жизни с Ренуаром она пришла к выводу, что он никогда не сможет ее содержать. В 1872 году ее познакомили с богатым другом ее брата, архитектором Жоржем Бриером де Лилем, и тогда она порвала с Ренуаром и вступила в новые отношения.

Даже в поздние годы жизни Ренуар продолжал хранить свою связь с Лизой в тайне. Сорок лет спустя, в возрасте 71 года, говоря в письме к своему агенту о картинах, на которых изображена Лиза, он заметил: «Я утратил связь с натурщицей, которая позировала для этих картин»[191].

Перед уходом Лизы Ренуар написал самый проникновенный ее портрет, «Лиза в белой шали»[192]. Это очень одухотворенная работа, в которой сквозит печаль от расставания с возлюбленной. Выражение ее глаз, жест руки подсказывают, что отношения закончены. После разрыва Ренуар подарил ей и этот последний портрет, и первый ее портрет, который он написал шестью годами раньше[193]. Обе картины она хранила до самой смерти. Неизвестно, имелись ли у нее какие-то письма художника: все свои личные бумаги она уничтожила[194].

Лиза ушла от Ренуара к богачу Бриеру де Лилю весной 1872 года, однако женой его стала только одиннадцать лет спустя (21 июня 1883 года). В промежутке она родила ему троих детей: Жака в декабре 1873-го, Марианну в августе 1875-го и Бенжамена в январе 1879-го. Бриер де Лиль признал всех троих, они получили фамилию отца. Лиза, как и ее старшая сестра Клеманс, только через десять лет официально признала своих детей, однако разница ее положения и положения Клеманс заключалась в том, что Клеманс так никогда и не стала мадам Жюль ле Кёр. Признала Лиза детей только тогда, когда вышла замуж за Бриера де Лиля. Через два года после свадьбы (в январе 1885 года) у них родился четвертый ребенок, дочь Катерина[195]. Бриеры жили в дорогом районе, в Шестнадцатом округе, дом 61 по авеню дю Трокадеро. И муж Лизы, и ее дети знали, что когда-то она была натурщицей Ренуара, однако об их общих детях она им никогда не рассказывала. По всей видимости, Лиза никогда не встречалась со своей дочерью от Ренуара: у Жанны сохранилось много писем от отца, но ни одного от матери.

Помимо возобновления отношений с Мэтром и Лизой, Ренуар, вернувшись с войны, восстановил дружеские отношения с Жюлем ле Кёром и его родными. В июне и июле 1871 года Ренуар продолжал, под руководством Шарля ле Кёра, расписывать плафоны в доме Бибеску, они были завершены летом 1871 года[196]. Два года спустя, летом 1874-го, между Ренуаром и ле Кёрами произошел внезапный разрыв – после десяти лет близкой дружбы с Жюлем. Жюль и Ренуар тогда гостили у Шарля и его семьи в загородном доме под Парижем, в Фонтене-о-Роз. Ренуар писал там портреты членов семьи, в том числе тещи Шарля мадам Теодор Шарпантье, а также самого Шарля, которому тогда исполнился 41 год[197].

Что-то произошло между Ренуаром и старшей дочерью Шарля Мари, которой тогда было пятнадцать лет, – в результате Ренуар был изгнан из дома. Несколькими годами раньше Ренуар написал ее портрет. О том, что случилось, много лет спустя поведала сама Мари – уже будучи бабушкой, она записала свои детские воспоминания. По ее словам, однажды вечером ее отец увидел, что Ренуар подглядывает в замочную скважину за ней и двумя ее двоюродными сестрами – они танцевали в нижних юбках при свете свечей[198]. Другое объяснение происшедшего оставила младшая сестра Мари Марта: она пишет, что Жюль нашел промокашку, на которой отпечаталась чернильная надпись; он поднес ее к зеркалу и обнаружил, что Ренуар написал Мари письмо. Ренуар якобы назначил Мари свидание, а ее родные заподозрили, что оно может носить интимный характер. Жюль пришел в ужас от одной мысли, что Ренуар ухаживает за его племянницей. Зная, что у Ренуара уже есть двое детей от Лизы, Жюль испугался, что он может растлить Мари. Ему показалось, что поведение Ренуара дает достаточно оснований для прекращения долгой дружбы, – и в 1874 году она закончилась. Из письма от одной из кузин ле Кёр, написанного год спустя, видно, что Ренуара в семействе так и не простили: «Что до ложных положений, помнишь Фонтене-о-Роз и милую твою племянницу Мари, [которой пришлось иметь дело] с человеком совершенно беспринципным в том, что касается нравственности и порядочности»[199].

Если то, что написано в письме, правда, неподобающее поведение Ренуара, видимо, сильно задело Жюля, который привык считать художника своим близким другом и делиться с ним всеми своими тайнами. Ренуар нанес ему обиду, а кроме того, у Жюля, возможно, возникли опасения, что Ренуар расскажет его родным о его тайной связи с Клеманс. Кроме того, нельзя исключать, что в реакции Жюля нашли отражение сказанные восемью годами раньше слова его брата о том, что Ренуар – человек низменного происхождения и недостоин водиться с высокородными ле Кёрами. Трудно сказать, как повел бы себя Жюль, если бы Ренуар был родом из обеспеченной семьи со связями. Но, как бы то ни было, десятилетняя дружба Ренуара с ле Кёром внезапно оборвалась. С этого момента Ренуар ничего больше не писал для ле Кёров. Его не упоминали более ни в письмах членов семьи, ни в переписке Жюля. Однако до этого разрыва Жюль успел приобрести как минимум три полотна Ренуара, а его брат – девять. После изгнания из Фонтене-о-Роз Ренуар вернулся в Париж. Годом раньше они с братом Эдмоном сняли квартирку и скромную мастерскую на четвертом этаже в доме 35 по рю Сен-Жорж, в Девятом округе, в районе Батиньоль, неподалеку от Монмартра, где десятью годами ранее Ренуар, как уже говорилось выше, посещал кафе вместе с Мане и его друзьями. Мастерская Ренуара стала центром притяжения – многие его друзья-нехудожники заходили позировать рядом с красивыми женщинами, которые служили ему натурщицами. Кроме того, Ренуар часто арендовал вторую мастерскую. Так, во время работы над «Балом в Мулен де ла Галетт»[200] он взял в аренду дом с садом неподалеку от танцевального зала по адресу: рю Корто, дом 12–14 (теперь там находится Музей Монмартра). В 1879 году в статье для журнала La vie moderne («Современная жизнь») Эдмон так описал процесс работы своего брата: «[Что он делает], когда пишет „Мулен де ла Галетт“? Вот уже полгода он живет здесь, сводит знакомства со всеми этими людьми, обладающими особым очарованием, которое натурщики не в состоянии воспроизвести, и, витая в радостной атмосфере популярного танцевального зала, пишет тамошнее кружение с исключительной живостью… Соответственно, его работа, помимо художественной ценности, примечательна тем, что дает очень точную картину современной жизни. Он изобразил то, что мы видим каждый день, запечатлел образы, которые сохранятся как самые яркие и гармоничные приметы нашего времени»[201].

Вступал ли Ренуар на протяжении семи лет между уходом Лизы в 1872 году и появлением его следующей значимой натурщицы в сентябре 1878-го в связь с кем-то из моделей? Поскольку писем его, к нему и о нем за этот период нет, сказать трудно. За эти годы Ренуар создал несколько величайших своих романтических работ: «Ложу» (1874), «Качели» (1876), «Бал в Мулен де ла Галетт» (1876), «Выход из консерватории» и «Женщину в лодке» (1877)[202]. Особенно дорога как Ренуару, так и его поклонникам была картина «Бал в Мулен де ла Галетт» – масштабное и значимое полотно, посвященное тогдашней жизни. Хотя на картине множество лиц, установить с точностью, кто именно там изображен, невозможно. Нет никаких свидетельств о том, что в тот период у Ренуара была основная натурщица. Ему позировали самые разные женщины – профессиональные модели, актрисы, случайные знакомые. Из мужчин Ренуару позировали его брат Эдмон и многочисленные друзья, в том числе и другие художники. Поскольку на картинах из повседневной жизни Ренуар не стремился к портретному сходству и идеализировал фигуры, одну и ту же фигуру он иногда писал с нескольких моделей. Этим приемом он пользовался всю жизнь – случалось даже, что для мужской фигуры позировала женщина[203].

В монографии Жоржа Ривьера (журналиста и чиновника из Министерства финансов) «Ренуар и его друзья», опубликованной в 1921 году, через два года после смерти Ренуара, и написанной почти через пятьдесят лет после обсуждаемых здесь событий, говорится, что у Ренуара в 1870-е было много натурщиц (Анжела, Анна, Эстель, Нини и другие)[204]. Воспоминания Ривьера, по причине большой временной дистанции, не вызывают особого доверия. Однако, согласно документам, в середине 1870-х Ренуару точно позировали две актрисы и одна натурщица: актрисами были Анриетта Анрио и Жанна Самари, натурщицей – Марго Легран.

Мадемуазель Анрио (Мари-Анриетта Гроссен) изображена на одиннадцати работах Ренуара, написанных с 1874 по 1876 год. Она была хорошо известна, и, видимо, поэтому первый ее портрет – большое полотно, изображающее парижскую модницу, – Ренуар выбрал для первой выставки импрессионистов в 1874 году. На другой картине она предстает в облике мужчины-придворного перед частично задернутым занавесом, еще на одной неизвестный мужчина набрасывает в блокноте ее портрет. Эти две работы служат отражением совместного творчества натурщицы и художника и повествуют о том, как выглядела закулисная жизнь живописцев. Мы не знаем, платил ли Ренуар мадемуазель Анрио за работу, но точно подарил ей две картины: последний из написанных им портретов, где она изображена в платье с глубоким декольте[205], и «Вазу с цветами»[206].

Через год после того, как Анриетта Анрио перестала ему позировать, Ренуар убедил более известную актрису из «Комеди Франсез» Жанну Самари (полностью ее звали Леонтина Полина Жанна Самари, она была замужем) занять ее место. Она появляется как минимум на десяти работах 1877–1882 годов, выполненных маслом, пастелью и на цементе (имеются в виду два цементных медальона – Ренуар экспериментировал с этой техникой в надежде, что сможет расписывать стены)[207]. Как и в случае с мадемуазель Анрио, Ренуар часто выставлял работы, для которых позировала мадемуазель Самари, – например, отправил ее поясной портрет на выставку импрессионистов 1877 года[208]. Ее портрет в полный рост был выставлен на Салоне в 1879 году, а кроме того, он подарил ей с мужем несколько ее портретов – это наводит на мысль, что ее работа не оплачивалась[209].

Женщины, позировавшие Ренуару в его мастерской, привлекали туда и мужчин. Среди тех, кого Ренуар уговорил позировать, был художник Гюстав Кайботт, состоятельный инженер, писавший виды современного Парижа. Ренуар и Кайботт познакомились в апреле 1874 года на первой совместной выставке импрессионистов. Подобно Базилю и ле Кёру, Кайботт стал близким другом художника, почти членом семьи. В отличие от ле Кёра, Кайботт безоговорочно доверял Ренуару с момента их знакомства и до самой своей смерти двадцать лет спустя. Через два года после знакомства Кайботт, которому тогда было 28 лет, составил завещание, поскольку его младший брат Рене скончался в возрасте 26 лет. Кайботт назначил Ренуара, которому тогда было 35, своим творческим душеприказчиком. В завещании говорится: «Моя воля состоит в том, чтобы Ренуар распорядился моим наследием, а также принял в дар любую картину по своему выбору; мои наследники должны настоять, чтобы он выбрал значимую работу»[210]. Из этой формулировки видно, что Кайботт считал Ренуара скромным человеком, который добровольно не выберет ценную вещь.

Кайботт поддерживал Ренуара финансово, ссужая ему денег и приобретая работы, однако их отношения справедливо назвать взаимовыгодными. В 1876 году Ренуар помог Кайботту продвинуться на творческом поприще, пригласив его к участию в выставках импрессионистов. Кайботт предложение принял, после чего его работы были представлены как на выставке этого года, так и еще на четырех, в 1877, 1879, 1880 и 1882-м. Будучи человеком очень обеспеченным, Кайботт считал, что лучший способ помочь Ренуару и другим друзьям-художникам – это приобретение их работ, которые он впоследствии собирался завещать Лувру, чтобы там их выставили рядом с великими произведениями прошлого. В 1870-е Кайботт приобрел 69 работ импрессионистов, в том числе восемь произведений Ренуара: три его величайших шедевра – «Обнаженная в солнечном свете» (1875), «Бал в Мулен де ла Галетт» и «Качели», а также еще пять произведений: «Читающую женщину» и четыре пейзажа[211]. Среди других его приобретений были семь пастелей Дега и множество живописных работ: 2 – Милле, 4 – Мане, 5 – Сезанна, 9 – Сислея, 16 – Моне, 18 – Писсарро. Кайботт настаивал на том, что вся коллекция в итоге должна попасть в Лувр, а не в провинциальные музеи: «Я передаю государству все принадлежащие мне картины. При этом я хочу, чтобы, будучи принятыми в дар, произведения эти не попали ни на чердак, ни в провинциальный музей, но выставлялись бы в Люксембургском дворце, а впоследствии – в Лувре»[212].

Еще до 1872 года, когда Кайботт, приняв эстафету у других друзей-художников, начал поддерживать Ренуара материально, тот заключил договор с молодым торговцем картинами Полем Дюран-Рюэлем, который выдавал ему авансы под написанные и ненаписанные картины. До знакомства с Дюран-Рюэлем у Ренуара не было своего агента, имелась лишь договоренность с торговцем Карпантье. Двумя годами раньше Моне и Писсарро познакомились с Дюран-Рюэлем в Лондоне, куда уехали вместе с семьями, спасаясь от призыва на Франко-прусскую войну. Вернувшись после войны в Париж, Моне познакомил Ренуара с Дюран-Рюэлем, и тот в марте 1872 года приобрел у Ренуара «Вид Парижа (Мост искусств, Париж)», а двумя месяцами позже – «Цветы (пионы и маки)» за 200 и 300 франков соответственно[213]. Дюран-Рюэль оставался агентом Ренуара на протяжении почти пятидесяти лет, их связывала крепкая дружба. Дюран-Рюэль работал не только с Ренуаром, но и с большинством импрессионистов, продавая их работы и выдавая авансы[214]. Кроме того, он помогал организовывать коллективные выставки за рамками официального Салона, рекламировал эти мероприятия – и в конце концов стал агентом всех импрессионистов, за исключением Сезанна.

Если зрителям трудно было оценить даже работы Ренуара с их нежной палитрой и привлекательными фигурами, то неистовые и решительно искажающие натуру произведения Сезанна выглядели совершенно гротескными. Критики и зрители относились к нему особенно беспощадно, поэтому у Сезанна не было ни покровителей, ни агентов, хотя и те и другие нашлись даже у Ренуара. Сам же Ренуар, как и Писсарро, восхищался живописью Сезанна. Стиль Сезанна он считал путеводной звездой для своих собственных новшеств. Это особенно верно в отношении самого импрессионистического периода Ренуара, 1871–1877, когда фигуры его отличались легкостью, красочностью и размытостью. В этот период фигуры Сезанна тоже отличались легкостью и красочностью, но им была присуща скульптурность. Ренуара это интриговало. С 1877 года и до самой своей смерти в 1919-м Ренуар шел к уплотнению формы своими собственными путями. Восхищаясь Сезанном, он приобрел несколько его живописных и акварельных работ[215]. Ренуар активно помогал Сезанну – уговаривал Ривьера писать благожелательные отзывы о его творчестве, а впоследствии нашел Сезанну покровителя. Хотя Сезанн и не был клиентом Дюран-Рюэля, он участвовал в коллективных выставках, которые устраивали импрессионисты при содействии своего агента. После дурного приема, который они встретили на Салонах в 1860-е и начале 1870-х, в апреле 1874 года, за месяц до начала официального Салона, импрессионисты решили организовать свою собственную выставку.

Негласное условие было таково: каждый год любой художник мог либо подавать работы на официальный Салон, либо участвовать в коллективных выставках импрессионистов. Среди художников, которые выставлялись на нескольких или на всех художественных смотрах между 1874 и 1886 годом, были Кайботт, Сезанн, Дега, Моне, Моризо, Писсарро, Ренуар, Сислей, а также приглашенные ими друзья. Что касается Мане, богатого и независимого, он отказывался выставлять свои картины где-либо, кроме Салона. Хотя у него возникали трения с выставочным комитетом Салона, он настойчиво добивался официального признания своих работ и так и не согласился выставляться с импрессионистами.

Причиной столь недоброжелательного отношения к импрессионизму стал все нараставший консерватизм, порожденный поражением Франции в войне. Выплата Германии репараций повлекла за собой экономическую депрессию, продолжавшуюся десять с лишним лет[216]. В этот период попытки импрессионистов создать новаторский стиль, отражающий современную жизнь во Франции, вызывали сильные подозрения. Помимо возражений против сюжетного новаторства, критики и зрители не принимали яркости красок, фактурного мазка, размытых фигур и пейзажей – они видели в этом неряшество и деградацию. Новое искусство представлялось им антитезой великому наследию прошлого, выставленному в музеях. Непонимание критиками основных принципов новаторства вылилось во враждебность и насмешки. Вот типичная карикатура: беременная женщина собирается войти на выставку импрессионистов, подпись гласит: «Полицейский: Мадам, вам сюда не рекомендуется!»[217]

Многофигурные полотна Ренуара подвергались остракизму немногим меньше, чем полотна Сезанна, поскольку ренуаровские импрессионистические полузримые фигуры казались даже более вызывающими, чем непрописанные пейзажи и натюрморты. Хуже того, критики заклеймили Ренуара революционером, связав его имя с теми, кто организовал Парижскую коммуну, совершенно игнорируя тот факт, что он никак в ней не участвовал и отнюдь ей не симпатизировал. Впоследствии Ренуар отметил: «Все эти отказы и проблемы с развеской отнюдь не способствовали хорошим продажам, а мне нужно было зарабатывать на пропитание, что было совсем непросто»[218].

В декабре 1873 года Ренуар, Моне и Сислей, которых поддерживали Моризо, Сезанн и Писсарро, начали составлять план первой своей будущей совместной выставки – ее наметили на апрель-май 1874 года. Как на этой, так и на всех последующих выставках приглашенные художники могли выставлять любые работы, без вмешательства выставочного комитета. В названии этих выставок никогда не использовалось слово «импрессионист», поскольку критики употребляли его исключительно в ругательном смысле. Первая выставка получила название «Анонимное общество живописцев, скульпторов и граверов». Один из критиков так насмехался над «Танцем» Ренуара: «…ноги у танцовщицы такие же хлипкие, как кисея на юбке»[219]. Первая выставка прошла в студии фотографа Надара по адресу: бульвар Капуцинов, 35. После нее Ренуар продал «Ложу» – теперь это одно из сокровищ Института Курто в Лондоне – за 425 франков[220]. Этих денег едва хватило на арендную плату за три месяца – она составляла 400 франков. В 1925 году Самюэль Курто приобрел картину за 22 600 фунтов.

На следующий год импрессионисты провели свой первый аукцион в отеле «Друо» по адресу: рю Друо, 8, в Девятом округе. В качестве эксперта был приглашен Дюран-Рюэль. На этом аукционе многие будущие патроны Ренуара впервые приобрели его работы. Цены заявлялись низкие – из-за разгромных отзывов критики. Хуже того, некоторые посетители приходили на аукцион, чтобы поиздеваться, а не чтобы купить; они впадали в такой раж, что приходилось вызывать полицию. Несмотря на скандал, Ренуару удалось продать двадцать работ по цене от 50 до 300 франков – всего он получил 2251 франк, то есть в среднем 112 франков за картину. Для сравнения приведем слова Золя о Салоне того же года: «Любой портрет, даже среднего художника, продается за 1500–2000 франков, а работы тех, кто лучше известен, идут за 5, 10 или 20 тысяч франков»[221]. Если следовать арифметике Золя, то даже если бы работы Ренуара признали «средними», он получил бы в двадцать раз больше.

Берта Моризо в возрасте 32 лет. Ок. 1873. Музей Мармоттан, Париж. Фотограф неизвестен

В 1876 году, на «Второй выставке живописи», Ренуар представил три работы, в которых исследовал границы импрессионизма как стиля: «Бал в Мулен де ла Галетт», «Качели»[222] и «Обнаженную в солнечном свете». Отзывы в этом году были даже хуже прежнего. «Обнаженную в солнечном свете» осмеял самый влиятельный критик из «Фигаро» Альбер Вольф: «Попытайтесь объяснить месье Ренуару, что женский торс не представляет собой массу разлагающейся плоти в зеленых и красных пятнах, которые свидетельствуют о полном распаде тканей!»[223] (В итоге именно такие отзывы критиков плюс невозможность продать подобные картины принудили Ренуара видоизменить свой импрессионистический стиль и писать предметы детальнее, отчетливее, реалистичнее, ближе к фотографии; см. вторую главу.)

На следующий год, в 1877-м, Ренуар стал одним из организаторов совместной выставки. За два месяца до ее открытия художник Арман Гийомен писал доктору Полю Гаше (другу импрессионистов, и в особенности Винсента Ван Гога, за которым он двенадцать лет спустя ухаживал в Овере): «Напишите Ренуару, рю Сен-Жорж, дом 35, и вы получите всю необходимую информацию, так как [третью совместную] выставку планируют именно там»[224]. Приняв на себя обязанности организатора, Ренуар заявил о своей активной роли в будущем движения. Возможно, именно этот процесс стал предметом его картины 1876–1877 годов «В доме на улице Сен-Жорж»[225]. В центре полотна изображен его друг Жорж Ривьер, слева от него – Писсарро (видны лысая голова и пышная борода), слева от Писсарро – Фредерик Самюэль Корде, другой знакомый-художник. Справа от Ривьера сидит у стола другой приятель-художник, Пьер Франк-Лами. На переднем плане, со спины, левым профилем в три четверти, показан Кайботт, который нашел и оплатил выставочный зал на рю Ле Пелетье, 6, в том же квартале, что и галерея Дюран-Рюэля.

Кроме того, Ренуар по собственной инициативе начал отвечать на нападки извне. После того как на совместной выставке 1876 года его работы подверглись остракизму, он взял на себя задачу объяснить публике, кто такие импрессионисты. Он был убежден, что критики и зрители просто заблуждаются и, если они поймут, что такое импрессионизм, возмущение может уступить место пониманию и приятию. Вслед за своим братом Пьером-Анри Ренуар пришел к выводу, что достучаться до публики проще всего через письменное слово. Он попросил помощи у Ривьера, который тоже принимал участие в подготовке третьей совместной выставки[226]. Они создали газету – бо́льшую часть денег на нее предоставил Дюран-Рюэль, – которая выходила еженедельно между 6 и 28 апреля 1877 года, по ходу работы третьей выставки. Выставка называлась «Третья выставка живописи», а посвященная ей газета – L’Impressionniste: Journal d’Art («Импрессионист: журнал об искусстве»). Тем самым художники предъявили свои права на слово «импрессионизм», которое критики употребляли исключительно в отрицательном смысле. Во всех четырех номерах газеты Ривьер (который подписывался либо «Ж. Р.», либо «Ж. Ривьер») пытался прояснить принципы нового стиля и показать отличия между разными его представителями.

Поскольку призвал Ривьера на эту работу именно Ренуар, можно сделать вывод, что Ренуару же и принадлежат почти все высказанные в статьях мнения, а кроме того, что он визировал все идеи Ривьера. Первый номер открывался перепечаткой письма в редакцию крупнейшей парижской газеты Le Figaro, в котором «Ж. Р.» решительно утверждает: «Прискорбно, что французская пресса, забыв про свою честь, играет перед всем миром низменный спектакль и пишет про талантливых людей в безмозглом, бестактном и презрительном ключе, причем как раз в тот момент, когда их усилиям начинает способствовать успех»[227]. Далее шла статья под названием «Выставка импрессионистов» – в ней описаны основные работы Ренуара, Моне и Дега[228]. Во втором номере газеты рассматривались основные работы Сезанна, Писсарро, Сислея, Кайботта, Моризо, а потом менее значительных художников – Корде, Гийомена и Франка-Лами[229].

Ривьер не стеснялся расхваливать работы Ренуара. Уже в первой статье о выставке он называет «Бал в Мулен де ла Галетт» «самой важной из его работ». «Это часть истории, великолепная иллюстрация к парижской жизни… Никому раньше не приходило в голову представить событие из повседневной жизни на таком большом холсте… Это историческая работа»[230]. Две недели спустя друг Ренуара попытался помочь ему привлечь клиентов, написав статью «К женщинам», в которой призывал их заказывать импрессионистам портреты. Приманивал Ривьер заказчиц таким вопросом: «Разве не хочется вам иметь дома изумительный портрет, на котором виден весь шарм, наполняющий ваше милое существо?»[231] В этой статье имя Ренуара не упоминается, однако совершенно ясно, что речь идет именно о нем, поскольку он единственный из всех импрессионистов умел польстить заказчикам портретов.

В «Импрессионисте» также вышли две статьи самого Ренуара, обе скромно подписаны: «Художник»[232]. Речь в обеих идет о современной архитектуре, особенно о декоре и орнаментах для новых зданий, которые крайне удручают автора. Немало слов Ренуар посвятил настенным росписям, на которые ему очень хотелось получать заказы, – как в тот раз, когда он писал панно для дома князя Бибеску. К сожалению, «Импрессионист» не смог внушить читателям понимание целей, которые ставили перед собой импрессионисты. Не смог он и переломить насмешливое и враждебное отношение со стороны критиков и зрителей. В мае 1877 года, после третьей совместной выставки, Ренуар принял участие во втором аукционе в отеле «Друо». Несмотря на все старания Ривьера раскрыть перед публикой красоту работ импрессионистов, средняя цена на картину оказалась 169 франков. Ренуар продал 15 картин и одну пастель на общую сумму в 2005 франков – разброс цен был от 47 до 285 франков[233]. С аукциона 1875 года цена его работ практически не изменилась. Было очевидно, что покупатель невысоко ценит его творчество.

Видимо под влиянием горячей любви Ренуара к картинам Сезанна, Ривьер особо подробно описал в «Импрессионисте» пятнадцать работ, которые представил на выставке этот художник. Хотя обзор работ Сезанна подписан «Ж. Ривьер», однако, принимая во внимание фанатичное восхищение Ренуара талантом Сезанна, можно предположить, что эти трогательные слова написал сам Ренуар или, как минимум, подал Ривьеру идею такого вот панегирика: «Месье Сезанн предстает в своей работе греком из золотого века; картины его исполнены покоя и героического бесстрастия древней живописи и терракот. Например, недоумки, которые смеются над „Купальщиками“, напоминают мне варваров, которые хаяли Парфенон. Месье Сезанн – настоящий художник, причем художник великий… Его работы дышат неподдельным очарованием библейской и греческой древности; движения фигур просты и свободны, как у древних статуй, пейзажи царственно-величественны, а натюрморты, такие изысканные и так точно передающие отношения между оттенками цвета, дополняют свою правдивость толикой торжественности… Сцена у моря… на удивление величественна и невероятно спокойна; кажется, что все происходит в памяти, что ты вспоминаешь свою жизнь… Его работы сравнимы с прекраснейшими шедеврами древности – это оружие, которым месье Сезанн борется против лицемерия одних и невежества других, и победа его обеспечена… Один из моих друзей [наверняка речь идет о Ренуаре] написал мне: „Стоя перед «Купальщиками», я не могу понять, что еще можно добавить к этой картине, чтобы она стала еще более трогательной, страстной; я тщетно ищу в ней изъяны. Автор «Купальщиков» принадлежит к сонму величайших художников. Поскольку он несравненен, отвергать его просто, впрочем есть похожие на него художники, чьи работы пользуются уважением, и даже если современники не воздадут ему должного, то в будущем он окажется в числе полубогов искусства“»[234].

Хотя Ренуару и не удалось убедить Дюран-Рюэля стать агентом Сезанна, он все же нашел Сезанну верного и преданного покровителя. В 1875 году Ренуар познакомился на аукционе импрессионистов с Виктором Шоке, таможенным чиновником и мужем богатой женщины. Ренуар сообразил, что утонченному Шоке обязательно понравится манера Сезанна, и отвел его в художественную лавку Папаши Танги, где Шоке приобрел три работы Сезанна по 50 франков за каждую (Жюльен-Франсуа Танги старался, как мог, помогать Сезанну с продажами). Потом Ренуар познакомил Шоке с Сезанном, и Шоке стал его покровителем. В итоге он приобрел 35 работ Сезанна[235]. В 1880 году Шоке заказал Ренуару портрет Сезанна в технике пастели. Через некоторое время Сезанн сделал с портрета масляную копию[236].

Ренуар был рад, что нашел для Сезанна покровителя, однако при этом он никак не поступился собственными интересами. За следующие пять лет Шоке приобрел и у Ренуара 13 картин. В 1875-м семейство Шоке заказало ему портрет месье Шоке и его жены. На следующий год был заказан еще один портрет месье Шоке, два портрета его жены и один их маленькой дочери, которая, к сожалению, умерла в пятилетнем возрасте: Ренуар писал ее с нескольких фотографий. Примерно в то же время Шоке заказал Сезанну свой портрет. Среди других приобретенных Шоке работ были самые разнообразные: набросок к «Балу в Мулен де ла Галетт», ню с обнаженной женщиной, жанровая сцена, два пейзажа и автопортрет.

Автопортрет, написанный примерно в 1875 году, был приобретен Шоке в 1876-м и в том же году продан некоему доктору Жоржу де Беллио[237]. Помимо Шоке, у Ренуара появилось еще несколько заказчиков. В каждом случае общительный и обаятельный художник становился близким другом заказчика, который снабжал его деньгами, работой и связями. Тремя самыми значимыми покровителями Ренуара были Дюре, Мюре и Шарпантье.

С Теодором Дюре, богатым критиком и коллекционером, Ренуар, по всей видимости, познакомился в 1860-е в кафе «Гербуа» – Дюре был из окружения Мане. В 1871 году Дюре уехал вместе с французским банкиром Анри Сернуши в кругосветное путешествие; в том числе они посетили недавно ставшую доступной Японию и привезли оттуда коллекцию японского искусства[238]. Вернувшись в Париж в 1873 году, Дюре приобрел первую свою работу Ренуара – «Летом. Цыганка», портрет Лизы, который в 1869 году выставлялся на Салоне[239]. Дюре купил ее у торговца на рю Ла Брюйер за 400 франков. В том же году, во время посещения квартиры-мастерской Ренуара, он купил за 1200 франков «Лизу» (или «Женщину с зонтиком»), большое полотно, выставлявшееся на Салоне в 1868 году[240]. Помимо приобретения работ, Дюре посылал художнику небольшие суммы на оплату жилья – об этом упомянуто в семи письмах Ренуара к нему. Примерно в 1875 году Ренуар жалобно пишет Дюре: «Все меня подвели с деньгами на квартиру. Я крайне расстроен. Не прошу у Вас невозможного, однако Вы оказали бы мне большую услугу. На всякий случай зайду завтра утром. Разумеется, если Вы не сможете, я пойму». В письме от октября 1878 года он сообщает: «[Дорогой Дюре], получил отправленные Вами 100 франков, они меня чрезвычайно обрадовали»[241].

В 1875 году помощь Ренуару начал оказывать и Эжен Мюре – кондитер, владелец ресторана в доме 95 по бульвару Вольтер (в Одиннадцатом округе), которым он сам же и заправлял, – Ренуар и его друзья-импрессионисты иногда заходили туда поесть[242]. К 1885 году Мюре приобрел «двадцать пять работ Писсарро, двадцать восемь – Сислея, десять – Моне, шестнадцать – Ренуара, восемь – Сезанна, двадцать две – Гийомена и семь других»[243]. Поскольку некоторые из этих художников были тогда бедны, возможно, они платили Мюре картинами за еду.

Ренуар в 1875 году. Музей д’Орсе, Париж. Фотограф неизвестен

Мюре приобрел одно из последних изображений Лизы – картину «Гарем (Парижанки в алжирских костюмах)», которую Ренуар безуспешно пытался представить на Салоне в 1872 году. Кроме того, Мюре купил восемь его работ 1876 года: «Мастерская художника», «Улица Сен-Жорж», «Признание», «Портрет Альфреда Сислея», «Ривьер и Марго», «Дама в черном», «Тропинка в высокой траве», «Инженю», а также пейзаж «Сад на рю Корто, Монмартр»[244] – здесь изображен сад на задворках мастерской, которую Ренуар снимал, когда работал над «Балом в Мулен де ла Галетт». На следующий год, в 1877-м, Мюре заказал Ренуару портреты членов своей семьи – свой, два портрета сестры Мари (впоследствии мадам Жером Дусе) и сына Поля Менье[245]. Ренуар попросил у Мюре по 150 франков за каждый, но тот не давал более 100 франков, и Ренуар согласился[246]. В то же время Мюре заказал Писсарро свой портрет, а также портреты сестры и сына[247].

Когда Ренуару было 36 лет, Мюре сделал в дневнике запись, касавшуюся его странностей: «И тогда он начинает орать своим голосом добродушного людоеда, нервно потирая указательным пальцем под носом – такая у него привычка»[248]. Из этого можно заключить, что Мюре считал художника человеком нервическим, тревожным, но безобидным. Комментарий насчет «людоедства», возможно, был вызван тем, что голос Ренуара загрубел от многолетнего непрестанного курения.

Однако самыми, пожалуй, важными покровителями Ренуара были в 1876–1879 годах издатель Жорж Шарпантье и его жена Маргарита. Они познакомились с художником, когда ему было 34 года и он отчаянно нуждался. 24 марта 1875 года Шарпантье приобрел на аукционе в отеле «Друо» три полотна Ренуара[249]. С 1876 по 1880 год Ренуар написал несколько портретов Жоржа, Маргариты и двух их детей[250]. В 1876 году он украсил лестницу в их доме двумя большими портретами маслом – на них изображены мужчина и женщина, очень похожие на супругов Шарпантье[251]. Около 1879 года он планировал и другие настенные росписи в их доме, в том числе панно с фигурами, олицетворявшими четыре времени года[252]. Для элегантных застолий в доме Шарпантье Ренуар придумал изящную именную карточку для «мадемуазель Лебиль», а также меню, где были изображены разнообразные блюда[253].

К месье и мадам Шарпантье Ренуар обращался с просьбами о деньгах даже чаще, чем к Дюре: просил 300 франков на оплату квартиры, более мелкие суммы на повседневные нужды (150 и 100 франков)[254]. Ненавязчивый, игривый тон придавал обаяния этим мольбам. В одном письме, помеченном: «15 октября, день внесения платы за квартиру», он нарисовал себя в ночной сорочке у кровати – он обнимает почтальона, который принес ему деньги; там же было написано, что, если ему пришлют 150 франков на оплату аренды, «я поступлю с вами так же, как и с почтальоном. С наилучшими пожеланиями, Ренуар»[255].

С начала 1876 года пятничные салоны у Шарпантье в их новом особняке по адресу: рю Гренель, 11–13, на Левом берегу, стали одним из самых ярких литературных, художественных и политических событий Парижа. Среди посещавших их литераторов было несколько писателей, которые печатались в издательстве Шарпантье: Теодор де Банвиль, Альфонс Доде[256], Гюстав Флобер, Эдмон де Гонкур, Жорис-Карл Гюисманс, Ги де Мопассан и Эмиль Золя. В 1878 году Шарпантье выпустил иллюстрированное издание романа «Западня», повествующего о нищете и пьянстве парижских рабочих, с ксилографическими иллюстрациями по рисункам многих художников, в том числе и Ренуара. Одна из четырех иллюстраций Ренуара[257] называется «Нана и ее друзья» – это веселая сценка, контрастирующая с общим мрачным тоном романа Золя[258].

Шутливая зарисовка в письме Ренуара Жоржу Шарпантье. 1875–877. Музей д’Орсе, Париж

Кроме того, салоны Шарпантье посещали художники, выставлявшиеся на Салоне, политики и композиторы, в том числе Эммануэль Шабрие, Жюль Массне и Камиль Сен-Санс. Эммануэль Шабрие стал впоследствии патроном Ренуара и в 1876–1879 годах приобрел четыре его картины[259]. Среди «салонных» художников были Шарль-Эмиль-Огюст Каролюс-Дюран и Жан-Жак Эннер. Среди посетителей – либеральных политиков – Жорж Клемансо, Жюль Ферри, Леон Гамбетта и Жак-Эжен Спуллер.

Ренуар питал надежду, что кто-то из политиков захочет поручить ему роспись стен в общественных зданиях. После страстных пассажей 1877 года о важности стенных росписей для современной архитектуры[260] не следует удивляться, что он хотел вновь получить заказ, подобный тому, который выполнил для князя Бибеску. Этим, возможно, объясняется то, почему многие важнейшие работы Ренуара – «Трактир матушки Антони (Марлотт)», 1866[261], и «Бал в Мулен де ла Галетт», 1876, – так велики по размерам: их можно повесить на стену в общественном помещении. Поскольку цемент был удобной поверхностью для яркой полихромной живописи, в 1877 году Ренуар написал как минимум пять небольших картин на цементе производства компании Маклина[262]. Они были частью замысла, который субсидировал Кайботт: он дал денег Альфонсу Леграну, чтобы тот стал агентом Лондонской цементной компании Маклина[263].

Желание расписывать общественные здания не утихало: Ренуар попросил Шарпантье помочь ему найти заказы на настенные росписи, и Шарпантье посоветовал переговорить с его другом, политиком Спуллером, – в 1877 году Ренуар написал его портрет[264]. Ренуар так и сделал, но потом запутался в бюрократических тонкостях. В письме к Шарпантье он сообщает: «Спуллер… ждет, что я ему скажу: я хочу расписать этот потолок, или эту стену, или лестницу в таком-то месте… Я уже думаю, что единственный, кто может сообщить ему эти сведения, – это генеральный секретарь месье [Жозеф] Барду [министр искусств], начальник вашего друга [Жоржа] Лафенестра»[265]. Лафенестр был инспектором в Министерстве по делам искусств. Во втором письме Ренуар рапортует: «Повидался с Лафенестром… Он предложил поговорить с городом, но мне кажется, ничего не выйдет»[266]. Шарпантье так и не смог помочь Ренуару получить заказы на роспись общественных зданий.

Тем не менее он помог художнику добиться того, чтобы работы его приняли на официальный Салон. В этой связи Ренуар решил больше не участвовать в совместных выставках импрессионистов по причине отсутствия интереса к ним со стороны публики. К концу 1877 года он пошел по стопам Мане – отказался от групповых выставок и вновь стал подавать работы на Салон. Своими намерениями он поделился с другими импрессионистами, и трое из них, Сезанн, Моне и Сислей, последовали его примеру. Комиссия Салона 1878 года приняла всех, кроме Сезанна.

Автопортрет. 1876. 73,7×57 см. Музей Фогга, Гарвардский университет, Кембридж, штат Массачусетс. Завещано Морисом Вертельмом

В возрасте от 37 до 43 лет Ренуар создал величайшие свои произведения, в том числе «Завтрак гребцов» и три панно на «танцевальные» сюжеты: «Танец в Буживале», «Танец в деревне» и «Танец в городе»[267]. Во многих отношениях эти семь лет стали самыми счастливыми в его жизни – творческая энергия била ключом. Однако в этот же период (в конце января 1880 года) Ренуар сломал правую руку. Можно считать почти чудом, что, несмотря на это, он продолжал активно писать. Маргарита и Жорж Шарпантье щедро помогали ему бороться с бедностью, неприятием, плохими рецензиями, отсутствием продаж и заказов.

Внешность Ренуара в этот период известна нам по нескольким автопортретам, а также по гравюре его друга Марселена Дебутена. К 1878 году Ренуар попытался, в надежде поправить свое финансовое положение, поменять творческий стиль. Он понял, что портретами в импрессионистическом духе много не заработаешь, и постепенно выработал особую разновидность этого стиля – реалистический импрессионизм, отличавшийся большей «фотографической» верностью натуре. Фотографии тогда были невероятно популярны и продавались едва не по тем же ценам, что и портреты Ренуара[268]. В этой связи он видоизменил манеру письма: мазок сделал менее фактурным, а цветовые контрасты – более выраженными, чтобы фигуры выглядели природоподобнее. В этом ключе написаны большинство его фигур примерно с 1878 года по 1883-й. В 1878 году он начал активно искать заказы на портреты у тех, кто, как он надеялся, потом станет покупать и его жанровые картины. Друг и покровитель Ренуара Дюре попытался помочь ему и написал в своей брошюре 1878 года «Художники-импрессионисты»: «Ренуар – прекрасный портретист… вряд ли еще кто из художников изображает женщин такими соблазнительными»[269]. С 1864 по 1885 год Ренуар написал около 400 фигур. Из них примерно 164 являются портретами. Становиться модным портретистом ему было не по душе, ведь ради гонорара пришлось бы угождать заказчикам. Это ограничивало творческую свободу – иногда приходилось писать не так, как хотел он сам.

После двойного провала – выставки и аукциона работ импрессионистов 1877 года – было решено на следующий год выставку не устраивать. Шарпантье уговорили Ренуара снова поучаствовать в Салоне, который должен был пройти с 26 мая по 8 июля 1878 года. Подтверждение тому мы находим в письме Писсарро к Кайботту от марта месяца: «Супруги Шарпантье давят на Ренуара»[270]. Ренуар с готовностью последовал советам Шарпантье и подал на выставку жанровую картину «Чашка шоколада», написанную в начале того же года: ее выставили на Салоне 1878-го, однако симпатий критиков она не завоевала[271].

Одной из первых крупных работ Ренуара в новом стиле реалистического импрессионизма стал большеформатный портрет мадам Шарпантье с детьми, который он закончил в середине октября 1878 года[272]. Тогда же была сделана фотография запечатленных на этом портрете детей Шарпантье, Жоржетты и Поля. И на фотографии, и на картине Поль одет в платьице, у него длинные волосы, как и у сестры. Поступив в школу, он сменил бы прическу и стал носить брюки. Ренуар писал портрет около месяца, ему заплатили 1500 франков[273]. Портрет повесили в доме у Шарпантье, и Ренуар спросил у мадам Шарпантье в письме, может ли он привести друзей и показать им работу: «Месье Шарль Эфрусси и месье Дедон… попросили меня спросить Вашего разрешения показать им Ваш портрет»[274], а также «мадам Мане (Моризо, рю Вильжюст, 40) просила… разрешения видеть Ваш портрет»[275]. Шарпантье были рады гостям. Шарль Дедон был наследником богатого шахтовладельца. В начале того же года (в мае 1878-го) он приобрел «Танцовщицу» Ренуара у Дюран-Рюэля за 1000 франков[276]. Эфрусси был родом из Одессы, но в 1873 году перебрался в Париж; он происходил из состоятельной еврейской семьи торговцев зерном и банкиров[277].

Марселен Дебутен. Ренуар. Ок. 1876–877. Офорт. 16×11 см. Национальная библиотека, Париж

Прекрасный портрет мадам Шарпантье и ее детей был повешен на видном месте, и посетители пятничных ужинов могли оценить работу Ренуара, после чего спешили заказать ему свои портреты. Заказов было так много, что в феврале 1879 года Сезанн написал своему патрону Шоке: «Очень рад слышать про успех Ренуара»[278].

В 1879 году совместная выставка импрессионистов состоялась 10 апреля – 11 мая, до Салона, который открылся 12 мая. В 1878 году выставки не было, а в 1879-м Ренуару пришлось выбирать: выставляться с друзьями или на Салоне. Он хотел, чтобы друзья числили его в пассивных участниках группы, но на самом деле он таковым не был. Когда речь шла о чем-то важном для его карьеры, Ренуар решительно действовал в собственных интересах, не проявляя ни малейшей пассивности. В 1879-м он отказался участвовать с друзьями в четвертой выставке импрессионистов, несмотря на то что его друг Моне присоединился к товарищам и представил 29 работ[279]. Среди участников были также Кайботт, Кассатт, Дега и Писсарро. Сезанн и Сислей, вслед за Ренуаром, отказались от участия и вместо этого, как и он, подали свои работы на Салон. К сожалению, работы Сезанна и Сислея не приняли, зато все заявки Ренуара подтвердили благодаря посредничеству мадам Шарпантье. У нее были знакомые в выставочной комиссии, среди них – художник-академист Эннер, поэтому в экспозицию попали все четыре представленных Ренуаром портрета: два маслом («Мадам Шарпантье с детьми» и портрет актрисы Жанны Самари) и два пастелью (мужской, а также сына Шарпантье Поля)[280]. При этом на удачном месте повесили только портрет мадам Шарпантье с детьми. Двадцать пять лет спустя Ренуар заметил в интервью: «Да, там было только одно мое полотно, но оно очень хорошо висело. Да, верно, это был портрет мадам Шарпантье. Мадам Шарпантье хотела висеть на хорошем месте, у нее были знакомства в комиссии – и она на нее повлияла»[281].

Ренуар понимал, что многим обязан мадам Шарпантье. Он пишет ей об этом напрямую, завершая послания оборотами: «Искренне преданный Вам Ренуар», «Ваш смиренный художник О. Ренуар»[282]. После майского Салона 1879 года он просит ее мужа в письме «поблагодарить мадам Шарпантье от имени искренне преданного ей художника; если я когда-нибудь преуспею, то только благодаря ей, потому что сам бы я никогда ничего такого не добился»[283]. Пользуясь своей дружбой с мадам Шарпантье, Ренуар попытался заинтересовать ее судьбами бедных детей с Монмартра; он посоветовал ей создать лечебницу для младенцев. Возможно, подтолкнула его к этому утрата первенца, Пьера Трео. На тот момент у мадам Шарпантье были другие заботы, однако в 1891 году она все-таки создала благотворительную организацию помощи младенцам из бедных семей[284].

Жоржетта и Поль Шарпантье. Ок. 1878. Фотограф неизвестен

Во время работы Салона 1879 года Ренуар написал Кайботту: «Лично мне здесь ужасно нравится. Портрет мадам Шарпантье висит на уровне глаз, выглядит в десять раз лучше, чем у нее дома. Что до портрета мадам Самари, он повешен очень высоко. Но он, видимо, хорош, потому что все со мной о нем говорят. Я стал гораздо привлекательнее для широких масс»[285].

Кроме того, на портрет мадам Шарпантье появилось множество благожелательных отзывов[286]. Один критик описывает его как «прелестную работу Ренуара, который вошел в моду»[287]. За Ренуаром закрепилась репутация портретиста. С 1879 по 1881 год он написал 21 детский портрет, 15 женских и 11 мужских. Он делился с мадам Шарпантье: «Сегодня утром начал портрет. Вечером буду работать над другим, а потом, возможно, начну еще и третий»[288]. Писсарро же тем временем писал Мюре: «Ренуар… пользуется на Салоне большим успехом. Мне кажется, он достиг того, чего достоин. Прекрасно! Так тяжело жить в бедности!»[289]

Во время Салона 1879 года Ренуар начал планировать персональную выставку портретов пастелью, которая должна была пройти 19 июня – 3 июля в редакции издательства Шарпантье по адресу: бульвар де Итальен, 7. В мае Ренуар пишет мадам Шарпантье: «Я собираюсь выставить [портрет мадам Самари][290] в вашей галерее, потому что мне хотелось бы, если господа [ответственные за проведение выставки] согласятся, устроить выставку только моих портретов, которая, полагаю, привлечет много посетителей. У меня много известных портретов»[291]. Хотя Ренуар собирался подавать только портреты, на выставке также были представлены две картины с изображением молодых циркачек и наброски к панно на тему времен года[292].

Примерно в то же время, когда проходил Салон 1879 года, супруги Шарпантье начали издавать журнал La vie moderne. В апреле одним из сотрудников стал брат Ренуара Эдмон; в 1884–1885 годах он занимал должность главного редактора. Пока шла выставка пастелей Ренуара, где было вывешено 30 работ, Эдмон опубликовал в номере за июнь 1879 года статью о брате: «Обещаю вам портрет из двадцати линий: можно было видеть, как он, задумчивый, мечтательный, томный, с отрешенным взглядом двадцать раз перебегает через бульвар; забывчивый и рассеянный, он десять раз возвращается за одним и тем же – и постоянно забывает; на улице он перемещается только бегом, попав в помещение, делается неподвижен; он может не шевелиться и не говорить часами: о чем он думает? О картине, которую пишет, или о той, которую собирается написать; о живописи он старается говорить как можно меньше. Но если хотите, чтобы лицо его осветилось, хотите его услышать – о чудо! – напойте какой-нибудь веселый припев, не ищите его за обеденным столом или в тех местах, куда ходят развлекаться, – попробуйте застать его за работой»[293]. Помимо этого описания, Эдмон также рассказывает о манере письма своего брата: «Портрет мадам Шарпантье и ее детей написан у нее дома, мебель не перемещали с обычных мест, ничего не меняли ради более выигрышной композиции»[294]. Возможно, именно с подачи Ренуара Шарпантье устроили в своей галерее «Ви модерн» выставку Моне в июне 1880-го и Сислея – в мае 1881-го.

Ренуар тоже иногда давал материалы в La vie moderne. Однажды он пересказал мадам Шарпантье предложение мадам Поль Берар: «Идея в том, чтобы на последней странице журнала помещать моды недели. Я готов представлять очень точные зарисовки… Можем договориться со шляпниками и портными. Одну неделю – шляпы, другую – платья… Я могу ездить к ним в мастерские и делать зарисовки с разных ракурсов»[295]. Нам неизвестно, воплотилась ли эта идея в жизнь, однако женские шляпы и платья, нарисованные Ренуаром, появлялись в журнале весь 1884 год[296]. Кроме того, Ренуар поставлял в журнал и другие иллюстрации, например Эдмона за чтением[297].

В этот период Ренуар продолжал подавать свои работы на Салон. В 1880-м к нему присоединился Моне, отказавшись участвовать в выставке импрессионистов[298]. После первого своего большого успеха на предыдущем Салоне Ренуар на сей раз предложил две жанровые картины: «Сборщики мидий в Берневале» (1879) и «Спящая девушка с кошкой» (1880), а также два портрета пастелью (Люсьена Доде и мадемуазель М. Б. – Марты Берар)[299]. Поскольку на этой выставке не было портретов родичей мадам Шарпантье, она не стала помогать Ренуару с тем, чтобы работы удачно повесили. Без ее помощи Ренуар почти не получил внимания критиков, однако его популярности хватило на то, чтобы ему продолжали регулярно поступать заказы на портреты. После Салона 1880 года Сезанн написал Золя: «Мне сказали, что Ренуару поступают хорошие заказы на портреты»[300]. Одним из заказчиков стал Виктор Шоке, который попросил сделать для него портрет Сезанна пастелью на бумаге, – там отчетливо видна подпись: «Ренуар. 80». Шоке на время отдал портрет Сезанну, который сделал копию маслом по дереву; размеры копии совпадают с размерами оригинала[301].

Ренуар понимал, что на Салоне полезнее рекламировать свой талант портретиста, чем выставлять жанровые картины; на протяжении нескольких последующих лет он в основном подавал на Салон портреты и каждый год получал множество заказов[302]. Заказы поступали от самых разных людей. Помимо большинства – католиков, среди заказчиков попадались и евреи: Бернстайны, Каэн д’Анверы, Эфрусси, Фульды, Гримпрели, Альфены и Нуньесы. Были и протестанты, например его новый патрон Поль Берар, ставший заодно и близким другом.

С Бераром, богатым атташе по международным делам со связями в банковской сфере, Ренуар познакомился зимой 1878 года, на вечере у Шарпантье[303]. Их представил друг другу приятель и патрон Ренуара Дедон, который, как было указано выше, в мае 1878 года приобрел у Дюран-Рюэля «Танцовщицу» Ренуара за 1000 франков[304]. Дедон убедил мадам Берар заказать Ренуару ростовой портрет своей дочери Марты[305]. За одно это изображение Берары заплатили столько же, сколько мадам Шарпантье за большой портрет вместе с детьми, а именно 1500 франков. Берарам понравился портрет Марты, и они пригласили Ренуара на летние этюды в свой замок в Нормандии – он находился в Варжемоне, неподалеку от Дьеппа. Ренуар объяснил Кайботту, почему уезжает из Парижа: «Я собираюсь провести месяц у Бераров»[306]. В летние сезоны 1879–1885 годов Ренуар проводил месяц-два в замке – там его принимали как члена семьи.

За эти семь летних поездок в Варжемон Ренуар написал для семьи около сорока картин[307]. В основном это были портреты Берара, его жены Маргариты и четверых их детей (Андре, Люси, Марты и Маргариты), а также племянника и племянницы (Альфреда и Терезы Берар). Ренуар даже написал портрет их консьержки. Кроме того, он создавал жанровые сцены, пейзажи, натюрморты, а также аллегорическую картину «Пир Пана». В довершение ко всему Берары поощряли пристрастие Ренуара к интерьерным росписям – его попросили расписать в замке некоторые деревянные поверхности. В первое лето он написал маслом цветы на дверях в библиотеку и в спальню[308]. Во время пребывания в Варжемоне Ренуар работал не только на Берара, но и на других состоятельных парижан, проводивших лето под Дьеппом. Кроме того, он писал картины, которые отсылал своему агенту Дюран-Рюэлю[309].

Дьепп был популярен среди богатых парижан – они покупали там просторные дома и проводили в них три летних месяца. Среди них были Бланши, друзья Бераров, Дюран-Рюэля и Эдмона Мэтра. Доктор Эмиль Бланш был известным парижским психиатром, директором психиатрической клиники в Пасси, в Шестнадцатом округе, а также коллекционером предметов искусства. У них с женой Фелиси был сын Жак-Эмиль, на тот момент ему исполнилось девятнадцать – он мечтал стать художником. В первый год пребывания Ренуара у Бераров Бланши пригласили его в гости, чтобы показать работы своего сына. Доктор Бланш был в тот день на работе в Париже, и мадам Бланш так описала ему в письме этот визит: «Милый друг, я вижу, что Жак проявил излишнюю скромность, рассказывая о визите месье Ренуарда [sic]… Они долго беседовали во дворе. Я попросила месье Ренуарда зайти в дом и посмотреть на картинки, которые Жак написал для своей мастерской, а также другие его работы. Жак противился, говорил, что никогда этого не позволит, что мазня его просто ужасна. По счастью, молодой человек [Ренуар] его не послушал и после долгих наших с Жаком препирательств в конце концов посмотрел почти все. Визит оказался крайне благоприятным для нашего сыночка, который часто теряет веру в себя, особенно когда рисует лица с натуры; дитя хочет преуспеть с первой же попытки, как какой-нибудь Мастер. Но вернусь к тому, что сказал Ренуард. Уверяю тебя, что он сказал это очень серьезно, перемежая хвалу упоминанием недостатков: „Я ошарашен; есть совершенно великолепные вещи; будет печально, если Вы не станете художником; Вы прекрасно работаете с цветом и композицией; по части рисунка тоже есть удачные вещи; я с удовольствием дам Вам в Париже необходимые советы“… Жак был совершенно счастлив. [Ренуар] сказал ему, что иногда месяца на четыре совершенно разуверяется в своих способностях, а потом вдруг начинает писать лучше прежнего. Жака это очень воодушевило. Он много работает над рисунком. А кроме того, должна Вам сказать, милый друг, я всегда придерживалась мнения, что ему нужен преподаватель, который оценит его большие способности; он ничего не достигнет, если будет видеть только свои недостатки и постоянно о них говорить»[310].

Доброта Ренуара к юному начинающему художнику и его воодушевляющие слова были восприняты с искренней благодарностью, и скоро мадам Бланш научилась правильно писать его фамилию. В том же 1879 году Бланши заказали Ренуару три картины маслом – иллюстрации к «Тангейзеру» Вагнера. Одна из них, «Явление Венеры Тангейзеру», предназначалась для их парижской столовой. Две другие, «Тангейзер, отдыхающий в объятиях Венеры» и «Вольфрам, удерживающий Тангейзера от прикосновения к Венере» – их сюжеты заимствованы из первого и третьего действия оперы, – стали десюдепортами в замке в Дьеппе[311]. Ренуар написал эти панно в Париже, но, к сожалению, ошибся размером. Когда это выяснилось, он переделал картины, а первый вариант отдал на продажу[312].

Через несколько лет после знакомства Жак-Эмиль описал, каким в первый раз увидел Ренуара: «Лицо у него было уже в крупных и мелких морщинах, с жидкой всклокоченной бородой, яркими слезящимися глазами под густыми свирепыми бровями, однако выглядел он все равно кротко. Говорил он как рабочий-трудяга, с отрывистым горловым парижским акцентом». Про летнее пребывание Ренуара в Нормандии Бланш писал: «В базарные дни он всегда приезжал из замка Поля Берара в Варжемоне на сиденье замкового омнибуса – в смешной остроконечной шляпе, с трубкой во рту, болтая с дворецким… Я всегда ждал этих субботних дней – мне нравилось показывать Ренуару то, что я написал за неделю»[313].

Хотя Ренуар и приобрел известность как автор заказных портретов богатых людей, он по-прежнему предпочитал изображать повседневную жизнь своих современников. Для этих работ он, как и прежде, использовал самую разную натуру – актрис, профессиональных моделей, друзей. Единственная натурщица этого периода, имя которой можно назвать с точностью, – это Марго Легран[314]. Ренуар упоминает о ней в нескольких письмах, датированных началом 1879 года. То, с каким пылом он о ней пишет, свидетельствует и о личной приязни. В январе и феврале 1879 года (Ренуару было тогда 38 лет, а Марго – 23) она серьезно заболела. Ренуар отправил двум друзьям, врачам-гомеопатам, несколько встревоженных писем[315]. Доктору Полю Гаше он пишет: «Дорогой доктор, прошу Вас о любезности: сходите в дом мадемуазель Л… 47 по рю Лафайет… Появились пятна. Она их расчесывает, возникает белый волдырь… Она пишет, что очень страдает… Возможно, это оспа. В общем, мне просто необходимо узнать правду, настолько необходимо, что за сегодняшний день, в ожидании Вас, я ничего не сделал… Ваш РЕНУАР, рю Сен-Жорж, 35»[316]. Не получив ответа, он продолжает уже в полном отчаянии: «Дорогой доктор, несчастное дитя пишет, что ей очень плохо, она не знает, что делать. Прошу Вас, окажите любезность, сходите к ней или дайте знать, что Вы заболели или с Вами случилось что-то еще. Я страшно волнуюсь и не нахожу себе места. Ваш друг РЕНУАР»[317].

Доктор Гаше не ответил, потому что 17 января 1879 года пострадал при крушении поезда и был не в состоянии посетить Марго. Узнав об этом, Ренуар тут же обратился к другому другу-гомеопату, доктору Жоржу де Беллио – одному из первых коллекционеров работ импрессионистов[318]. Доктору Гаше он пишет: «Сегодня утром месье де Беллио посетил мою больную. Он и раньше несколько раз видел ее у меня в мастерской, – кажется, у него есть ее портрет»[319]. Потом он пишет: «Я покорился оспе, – наверное, человечнее будет позволить бедному дитяти умереть спокойно. Если бы была хоть малейшая надежда, я сделал бы все, что в моих силах. Но дело очень серьезно»[320]. Впоследствии он написал доктору де Беллио: «Дорогой доктор, девушка, которую Вы любезно согласились лечить – увы, уже было слишком поздно, – скончалась [1 февраля 1879 года]. Тем не менее я Вам бесконечно признателен за то, что Вы облегчили ее страдания, хотя оба мы знали, что дело безнадежно. Ваш преданный друг, РЕНУАР»[321].

Из этих писем видно, что Ренуар сильно переживает из-за состояния Марго, то есть она ему совсем не безразлична. Он употребляет ласковые слова – «несчастное дитя», «моя больная», которые сегодня можно назвать несколько снисходительными, однако Марго ведь было двадцать три, а он был на пятнадцать лет старше, более того, в то время это были обычные формулы выражения приязни к женщине со стороны мужчины.

В сентябре 1878 года, за пять месяцев до смерти Марго, Ренуар, которому исполнилось 37 лет и у которого, благодаря поддержке мадам Шарпантье, были все шансы стать известным портретистом, познакомился с девятнадцатилетней Алиной Шариго – она была его моложе на 18 лет. Следующие 37 лет ей предстояло оставаться главной женщиной в жизни художника. После смерти Марго Легран Алина стала главной его натурщицей – ни одной женщине не довелось позировать для стольких шедевров. В их числе самые животрепещущие, красочные и романтические из созданных Ренуаром произведений. В них отражается счастье, которое Ренуар нашел с женщиной, ставшей сперва его натурщицей, потом – любовницей, а потом – супругой. В 1879–1884 годах Ренуар поначалу ухаживал за Алиной, а потом они жили и путешествовали вместе. Любовь к ней дарила художнику радость, которая отчетливо звучит в его письмах, а также выражается в совершенстве и разнообразии вдохновленных ею произведений. Этот период совпал с периодом его успехов как портретиста – во многом благодаря мадам Шарпантье и благожелательному приему на Салоне 1879 года.

У Алины и Ренуара было много общего: оба родились вдали от рафинированной культуры Парижа, оба происходили из рабочих семей. Она была родом из деревни Эссуа, населенной ревностными католиками, на реке Урс в Шампани, неподалеку от Бургундии. За восемь лет до ее рождения в Эссуа, по данным переписи, проживало всего 1806 жителей[322]. Но если Ренуар переехал в Париж из маленького Лиможа в возрасте четырех лет, то Алина оказалась в столице в пятнадцать, а детство провела в Эссуа. Оба выросли в бедных семьях из низкого сословия, матери обоих были швеями, а отцы – портным и пекарем соответственно. В предыдущем поколении тоже занимались ручным трудом: дед Ренуара, как мы уже знаем, делал деревянную обувь, а дед Алины выращивал виноград[323].

Впрочем, при всем сходстве их биографий Алине в детстве пришлось тяжелее: она выросла в полной нищете – родители ее бросили, а родственники невзлюбили. Да, Ренуар был беден, но родные его всегда поддерживали. Ренуар привык идти на компромиссы ради того, чтобы не бросать занятий искусством, Алина же выработала в себе железную волю и всегда добивалась задуманного. Несмотря на все невзгоды, она прекрасно училась в школе и твердо решила, что сумеет устроиться в этой жизни. Возможно, именно железная воля и привлекла к ней Ренуара. Волевой характер Алины помогал ей самой и поддерживал Ренуара в тяжелые времена, особенно когда он, будучи сильно старше Алины, боролся с болезнями, которые впервые дали о себе знать еще до того, как она достигла тридцатилетия.

Мать Алины, Тереза-Эмили (ее называли Эмили) Мэр, родилась в Эссуа 19 января 1841 года, за месяц до того, как в Лиможе появился на свет Ренуар. Все трое всегда испытывали неловкость оттого, что художник с тещей, по сути, были ровесниками. При этом Алину, наверное, утешало, что Ренуар принадлежит к одному поколению с ее бросившим семью отцом, – она выросла, не зная отцовской заботы. Рождение Алины стало несчастливым событием. Эмили забеременела в семнадцать, в то время она работала портнихой. Аборты были под запретом в католической Франции, поэтому Эмили пришлось выйти замуж за пекаря – ее новоиспеченному мужу было 22 года. Шесть месяцев спустя родилась Алина. В свидетельстве о ее рождении записано: «23 мая 1859 года, в 6 часов утра, у Клода [Виктора] Шариго, пекаря, и Терезы-Эмили Мэр, домохозяйки, в городе Эссуа, кантон Эссуа, округ Труа, департамент Об, родилось дитя женского пола, Алина-Викторина Шариго»[324].

Когда Алине исполнился год и три месяца, Виктор бросил жену и дочь ради любовницы, которая жила в Селонже, департамент Кот-д’Ор, в ста километрах от Эссуа. Сбежав, он оставил жене долг в 1031 франк за муку и зерно. Обремененная долгами, Эмили не могла платить за жилье, их с Алиной выгнали на улицу. Продав мебель и все свои вещи, Эмили по-прежнему осталась должна домохозяину 66 франков. Она подала иск о разделении имущества супругов, однако прошло два года, прежде чем было официально установлено, что Виктор «покинул свой дом… бросив жену», – и Эмили освободили от уплаты остатков долга[325].

Эмили попросила о разделе имущества, а не о разводе, поскольку с 1817 по 1884 год официальной процедуры расторжения брака во Франции не существовало. Впрочем, Виктору это не слишком мешало. Он бросил и любовницу и 17 августа 1872 года отплыл через Атлантику в Квебек, а там добрался до Виннипега в провинции Манитоба. Поскольку французские документы о семейном положении в Канаде проверить было невозможно, он обвенчался в церкви с вдовой-американкой Луизой Луазо. Технически он стал двоеженцем. Что удивительно, когда одиннадцать лет спустя, в марте 1884 года, Луиза умерла, Виктор написал Эмили письмо и пригласил приехать к нему в Виннипег[326]. Эмили, воспользовавшись этим письмом, подала на развод и получила его в 1888 году. После того как она отклонила предложение Виктора в 1884-м, он вскоре женился снова. С новой женой Армелиной (или Эмелиной) Реопель (или Риопель) он перебрался в США и обосновался в Северной Дакоте; там в 1886-м у них родилась дочь Виктория Шариго. Несмотря на вопиющую неверность жене, он иногда вспоминал о своей дочери Алине и присылал ей письма или небольшие подарки.

Вскоре после бегства Виктора девятнадцатилетняя Эмили и Алина, года и трех месяцев от роду, перебрались жить к родственникам. Эмили зарабатывала шитьем, но очень мало. Когда Алине исполнилось восемь лет, Эмили поняла, что, работая портнихой в Эссуа, не сможет обеспечивать себя и дочь. Она оставила Алину у родственников и нашла лучше оплачиваемую работу экономки довольно далеко от Эссуа, в Ножан-сюр-Сен (Сарсель, Дрё). Следующие семь лет Эмили почти не виделась с Алиной, хотя присылала ей денег на одежду и оплату школы. Впоследствии она поменяла работу – нашла место экономки в Париже, у некой вдовы, жившей в доме 42 на рю Сен-Жорж: случайным образом совсем рядом с Ренуаром (дом 35). После смерти вдовы Эмили переехала с рю Сен-Жорж в квартиру неподалеку, в доме 35 по рю Мартир, в парижском «квартале красных фонарей» Пигаль, где она работала портнихой.

Все годы, которые Алина жила в разлуке с матерью, родственники обходились с ней довольно сурово. По большей части она жила у бездетных дяди и тети, Клода Шариго, старшего из десяти братьев и сестер отца, и его жены [Мари]-Викторины Рюот, которая помыкала девочкой. Клод имел собственный дом и виноградник; Викторина была портнихой и дочерью виноградаря. Несмотря на постоянные придирки к Алине, Викторина тем не менее сочувствовала Эмили и звала своего деверя «скотиной»[327]. Время от времени Алина гостила у матери отца или у родителей матери – они были попросту жестоки. Известен случай, когда дед по матери попытался отобрать у Алины половину денег на школу – он считал, что слишком потратился на девочку[328]. А бабушка со стороны отца присвоила деньги, которые отец прислал Алине в подарок на Новый год[329].

Алина, выросшая без любви, так и не научилась доверять людям. Ее тетя жаловалась: «Ей не удается завести друзей»[330]. Безрадостное детство, возможно, стало причиной того, что Алина всю жизнь страдала от лишнего веса. Живя в окружении нелюбимых людей, она искала утешения в еде. Возможно, виной были и гены. Сестра ее отца Мари была невероятно тучной женщиной[331]. В многочисленных письмах к Эмили Викторина больше всего говорит о внешности Алины, хотя порой описывает также ее школьные успехи и поведение. Когда Алине было 10 лет, Викторина писала: «Твоя Алина здорова. Только жирная»[332]. Алине исполнилось 11 – Викторина докладывала: «Ты бы видела, как она растолстела… прожила у меня полтора месяца и набрала восемь фунтов. Монахини отпускают ей комплименты – говорят, хорошо выглядит»[333]. В августе 1872-го, когда Алине было тринадцать, ее тетя писала Эмили: «Она рослая и толстая»[334].

Тетя Викторина была строгой и часто жаловалась Эмили на своеволие и непослушание Алины. В письме без даты она пишет: «В этом году она слушается хуже, чем в прошлом… очень трудно держать ее в подчинении»[335]. Когда Алине было 11 лет, Викторина плакалась: «Просто не знаю, что делать. Представляешь, она каждый день ходит удить рыбу! В канун Вознесения залезла в воду [прямо в обуви]. Башмаки теперь никуда не годятся… Но ее это ничему не учит. Не знаю, что ты с ней будешь делать»[336]. Учителя Алины из приходской школы сталкивались с той же проблемой. Викторина пишет: «Монахини говорят, что изо всех сил пытаются заставить ее слушаться, но это непросто»[337]. Алина была своевольной и любила одиночество. Впрочем, у Викторины нашлись для нее и добрые слова: «Она становится все разумнее, слушается меня, хорошо работает; довязала пару чулок»[338].

Училась Алина прекрасно. В Эссуа, помимо бесплатной школы, была частная католическая для девочек, где учились и пансионерки, и приходящие ученицы. Несмотря на стесненность в средствах, Эмили отправила Алину в приходскую школу: там ее обучили основам религии, а также чтению, письму, шитью и кулинарии. Когда Алине исполнилось девять лет, тетя сообщила матери, что девочка получила «первую награду за правописание, первую награду за арифметику и первую награду за Закон Божий», к чему неохотно прибавила: «Для ребенка ее возраста она довольно трудолюбива»[339]. Из этих писем создается впечатление, что Викторина воспринимала племянницу как обузу. Когда Алине исполнилось двенадцать, дяди со стороны матери попытались заставить ее бросить учебу. Алина написала матери: «Мои… дяди мне завидуют. Иногда говорят, что я должна идти на виноградник [собирать виноград]; иногда – что ты должна найти мне работу. Они посылают своих детей за вином, молоком – словом, за всем, что им нужно»[340]. Но Алина хотела учиться дальше, и мать согласилась за это платить.

Тетя Викторина одобрила решение племянницы остаться в школе, поскольку с осени 1871 года, когда ей исполнилось 12 лет, она стала пансионеркой и домой возвращалась только на выходные и праздники. То есть не путалась у тети под ногами. Через год после поступления Алины на пансион Викторина написала Эмили, что девочке стоит остаться в школе на зиму 1872/73 года, чтобы лучше освоить шитье, а потом, весной, она может поработать ученицей у хорошей портнихи в Эссуа[341]. Так, благодаря собственному прилежанию и желанию тетки от нее избавиться, в четырнадцать лет Алина стала портнихой. Когда ей исполнилось пятнадцать, тетку начало тревожить ее поведение. Подруг у Алины не было, но уже в подростковые годы она начала общаться с местными молодыми людьми. Памятуя о беде Эмили, тетя написала, что Алина делает «глупости»[342]. Викторина сообщает: «Она мне соврала, зная, что я обязательно проверю… она бегает за молодым Огюстом. Можно, конечно, сделать вид, что это детские шалости, но не стоит себя обманывать. Она – маленькая развратница, о которой все судачат»[343]. Вскоре после отправки этого письма, когда Алине исполнилось пятнадцать, Викторина решила отлучить ее от местных мальчишек и отправила девочку в Париж, где та стала жить с матерью и работать швеей. Несколько месяцев спустя, 4 декабря 1874 года, Викторина умерла от эпидемии, которая унесла в Эссуа множество жизней, – ей было всего 46 лет. Алине повезло, что она вовремя уехала.

В Париже она зарабатывала как могла. Она обшивала и обстирывала и Ренуара, и Моне[344]. Кроме того, она работала подавальщицей в молочном кафе на рю Сен-Жорж, напротив дома, где находились квартира и мастерская Ренуара. Владелицей кафе была мадемуазель Камиль, подруга матери Алины, тоже родом из Эссуа. Но лично Алина познакомилась с Ренуаром только через четыре года после переезда в Париж, в сентябре 1878 года. Через семнадцать лет после их знакомства дочь Берты Моризо, Жюли Мане, записала в дневнике, что, по воспоминаниям Алины, «когда она впервые увидела месье Ренуара, он был с месье Моне и месье Сислеем; у всех троих были длинные волосы, и они вызвали сильный переполох, когда шли по рю Сен-Жорж, где она жила»[345]. Хотя Алина работала на рю Сен-Жорж и жила с матерью неподалеку, она скрывала свой адрес, поскольку район этот пользовался дурной репутацией.

Первое письмо Ренуара к Алине, датированное сентябрем 1878 года, проникнуто вежливостью. Он называет ее «мадемуазель» и обращается на «вы», тогда как во всех последующих письмах говорит ей «ты». Письмо начинается с деловых вопросов, однако написано в духе ухаживания. Ренуар шутливым тоном дает Алине советы по поводу ее новой работы – помощницы в молочном кафе: «Не подавайте черную мыльную воду вместо кофе с молоком… Не спите до полудня – как Вы тогда будете подавать в 7 утра горячий шоколад?» Заканчивает он словами: «Передайте мадемуазель Камиль мои наилучшие пожелания, когда она вернется… А я за это привезу Вам морскую раковину. С искренним расположением, Ренуар»[346]. По этой игривости видно, что Ренуара заинтересовала пухленькая Алина. Он всегда высматривал натуру среди симпатичных женщин, а его отношения с натурщицами неизменно приобретали налет флирта – все это присутствует уже в первом его письме к Алине.

Что касается Алины, амбициозный холостяк с хорошими связями сулил ей ту самую обеспеченную жизнь, которой она была лишена в детстве. Они познакомились в сентябре 1878 года, через четыре месяца после того, как Ренуар вернулся на Салон и, стараниями мадам Шарпантье, начал приобретать репутацию модного портретиста. Однако дело было не только в деньгах. Ренуар действительно произвел на Алину сильнейшее впечатление, она даже сохранила все полученные от него письма[347].

Поначалу Ренуар, будучи ровесником Алининой матери, вел себя покровительственно и даже руководил девушкой. Видимо, выросшей без отца Алине это пришлось по душе. По крайней мере, она никогда не возражала. В первые годы их отношений Ренуар в целом ряде писем беззастенчиво дает ей советы о том, как себя вести: «Надеюсь, тебе хватит ума не оставаться долго на этой сковородке»[348]. И еще: «Не сочти это занудством. Кстати, я ведь слишком многое себе позволяю, да?»[349] В том же духе: «Попытайся так устроить свою жизнь, чтобы в ней не было места скуке»[350]. Ренуара тревожат вспыльчивость и прямолинейность Алины, он предупреждает ее: «Попытайся ни на кого не сердиться»[351]. Кроме того, он считает своим долгом давать ей советы по поводу проблем со здоровьем. Пытаясь избежать сложностей в их отношениях, он пишет: «Обещаю, я больше не приду, пока у тебя сильная мигрень. Напиши, когда тебе станет лучше»[352].

Как и в случае с Лизой, Ренуар настаивал на том, чтобы хранить их отношения в тайне. Он всегда тщательно оберегал свою личную жизнь. Другим было известно только, что в начале 1879 года Алина была одной из нескольких его натурщиц. Лишь немногочисленные друзья знали, что она еще и его любовница. Скрытность Ренуара сквозит в нескольких написанных к ней письмах. В одном говорится: «Хочу найти день, когда ты сможешь прийти ко мне в гости, не возбуждая лишних сплетен по соседству»[353].

На тот момент главным в их отношениях был, безусловно, Ренуар. Однако с годами Алина сумела взять над ним верх. Но даже тогда ему часто удавалось за ее спиной сделать все так, как он считал нужным, при этом он притворялся более пассивным, чем был на самом деле. Письма позволяют отследить изменения «расстановки сил» в их союзе. Со временем их послания становились все менее официальными, а Ренуар постепенно ослаблял контроль. Он обращался к Алине «мой милый друг», а заканчивал письмо словами «с дружбой и поцелуями, О. Ренуар»[354].

Кроме того, Алина и сама начала утверждать свою власть: она напрашивалась на комплименты и получала предсказуемый ответ. Однажды, в письме из Эссуа, она задала ему вопрос, считает ли он ее уродкой. Ренуар ответил: «Милая моя и любимая, только что прочел твое письмо, полное отчаяния и озорства, потому что ты хочешь, чтобы я ответил комплиментами. Знаешь что? Никакая ты не уродка. Напротив, ты невероятно красива… Не могу сказать, красавица ты или уродка, но знаю, что мне очень хочется снова шалить… Если скажешь, я приеду и поселюсь рядом с Эссуа, раз уж ты не хочешь возвращаться, и загляну к тебе на денек… потому что, хотя ты и уродка, мне хочется целовать тебя во все правильные места, и это безумное желание… Шлю тебе издалека свою любовь… Схожу по тебе с ума. Огюстен»[355]. Та самая любовь, которую Ренуар столь страстно выражает в письме, получила наглядное воплощение в его величайшем шедевре «Танец в Буживале» (1883).

Через несколько лет после начала их отношений Ренуар смирился с мыслью, что своенравная Алина всегда будет поступать по-своему, невзирая на все его советы. В 1881 году Алина спросила, разумно ли ей ехать в отпуск без него, на что он ответил: «Я не стану тебя останавливать, если ты решила провести несколько дней в Шату». Он продолжает: «Я буду рад, если ты поедешь. Там ты немножко придешь в форму. Впрочем, ты так долго пренебрегала своим внешним видом, что я не могу представить себе, как можно радикальным образом уменьшить объем твоей талии, хотя, конечно, это твое дело»[356]. Ренуар хотел, чтобы Алина следила за своей внешностью, и высказывал озабоченность по поводу ее фигуры, однако явно смирился с тем, что она все равно сделает так, как захочет.

Что бы там Ренуар ни думал по поводу форм Алины, когда он ее писал – а писал он ее все чаще, – он всякий раз преображал ее в соответствии со своей творческой задачей. То, что возникало в воображении, затмевало то, что видел его глаз. У нас нет никакой возможности определить, с какой натурщицы написана какая фигура, поскольку Ренуар не только представлял одну и ту же модель по-разному, но иногда использовал несколько моделей в работе над одной фигурой[357]. Как и Лиза, Алина служила ему источником вдохновения, однако он не считал необходимым в точности передавать ее внешность. У Алины были рыжие волосы, однако в 1881 году он изобразил ее блондинкой на картине «Белокурая купальщица», рыжеволосой – в «Завтраке гребцов» и брюнеткой – в «На террасе»[358]. Кроме того, он вольно трактовал ее фигуру. Из трех работ 1881 года лишь в «Белокурой купальщице» Алина выглядит полной, а на двух других картинах – стройной.

Безусловно, любовь к Алине оказала благотворное влияние на творчество Ренуара. В годы ухаживания за ней, с 1879 по 1884 год, он создал величайшие свои полотна, воспевающие радость романтических отношений в Париже и его пригородах, такие как «Завтрак гребцов», «Танец в Буживале» и «Танец в деревне»[359]. Алина стала одной из нескольких женщин, которые позировали ему для жанровых картин. Кроме того, она позировала для одиночных женских фигур в интерьере и на природе, для нескольких портретов матерей с детьми, а также, все чаще, в качестве обнаженной натуры[360].

Первой картиной, где изображена Алина, стали «Гребцы в Шату» 1879 года[361]. Вместе с нею позировал друг Ренуара Кайботт. Шату, куда Ренуар любил ездить на пленэр, – это городок на Сене в 14 километрах к северо-западу от центра Парижа. С вокзала Сен-Лазар, расположенного неподалеку от мастерской Ренуара, туда можно было доехать поездом за полчаса. За постой в тамошнем трактире «Мэзон Фурнэз» Ренуар расплачивался портретами членов семьи трактирщика[362]. Он начал писать в Шату в середине 1870-х и примерно тогда же предлагал в письме доктору де Беллио: «Пожалуйста, выкройте денек, чтобы приехать сюда пообедать. Вы не пожалеете, неподалеку от Парижа нет другого такого же красивого места»[363].

Остров в Шату стал местом действия одного из величайших шедевров Ренуара, «Завтрак гребцов», 1881. Эта работа начата через год после встречи с Алиной, и она позировала для главной женской фигуры. Она находится в левом нижнем углу, на ней соломенная шляпка, украшенная лентой и цветами. Алина нежно придерживает маленького терьера, сидящего на столе. Возможно, это та же собачка, которую Ренуар в 1880 году изобразил рядом с Алиной на траве[364]. Не исключено, что это тот самый песик Алины, о котором Ренуар впоследствии упомянет в письме: «Мои наилучшие пожелания Кики, или Квикви»[365].

На этом полотне Ренуар изобразил, вольно трактовав натуру, четырнадцать своих друзей, которые сидят или стоят у двух столов, закончив завтрак на террасе ресторана в «Мэзон Фурнэз». За террасой, в верхнем левом углу, видны яхты на Сене и часть железнодорожного моста. За спиной Алины стоит сын владельца ресторана, Альфонс Фурнэз-младший, который заведовал лодочным прокатом. В центре изображен, сидя спиной к зрителю, барон Рауль Барбье, офицер-кавалерист, бывший мэр Сайгона во Вьетнаме, вернувшийся во Францию в 1876 году. Барбье беседует с Альфонсиной Фурнэз, дочерью владельца ресторана, – она стоит, облокотившись на перила. Сидящая женщина с бокалом в руке – это Эллен Андре, актриса, которая также позировала Мане и Дега. Рядом с ней, в профиль к зрителю, неизвестный мужчина. За ним стоит спиной, в черном цилиндре, состоятельный банкир, издатель и художественный критик Шарль Эфрусси. Лицом к нему изображен его секретарь, поэт и критик Жюль Лафорг. В верхнем правом углу – трое близких друзей Ренуара, которые часто для него позировали: слева, в черном котелке, – Эжен-Пьер Лестринг, чиновник. Рядом с ним – Поль Лот, морской офицер и журналист, он обнимает знаменитую актрису Жанну Самари. Она заткнула уши, чтобы не слышать непристойную шутку мужчин. Справа сидит, глядя на Алину и куря сигарету, близкий друг Ренуара Кайботт, большой любитель ходить на веслах и под парусом[366]. Рядом с ним – актриса Анжела и итальянский журналист месье Маджиоло. Группа друзей Ренуара, облаченных в модные наряды того времени, представляла его обычный мотив: радость жизни, наслаждение едой, вином и общением. Присутствует и романтическая нота: Кайботт смотрит на Алину, Барбье явно заинтересован Альфонсиной Фурнэз, двое мужчин флиртуют с Самари.

Не существует единого мнения о том, когда Ренуар начал работу над этим шедевром. Однако из трех его писем видно, что приступил к созданию «Завтрака» он в сентябре 1879-го, через год, в августе и сентябре 1880-го, все еще работал над ним, а закончил пять месяцев спустя, в феврале 1881 года, – тогда картину приобрел торговец. Всего на ее создание ушел год и четыре месяца. Из письма Ренуара к Берару в сентябре 1879 года понятно, что он только приступил к работе: «Надеюсь повидаться с тобой в Париже 1 октября, а сейчас я в Шату… Работаю над картиной с гребцами – давно уже мечтал к ней приступить. Я старею и не хочу больше отказывать себе в этом празднике… Впрочем, она уже дорого мне обходится. Не знаю, закончу ли, однако поделился своими сомнениями с Дедоном, и он согласился, что, даже если картина окажется слишком накладной и мне не удастся ее дописать, она все равно станет шагом вперед: время от времени надо ставить перед собой задачи, которые кажутся слишком сложными»[367]. Называя картину «накладной», Ренуар имеет в виду, что вместо большого полотна, 130 на 173 сантиметра, он мог бы писать портреты и зарабатывать. Поскольку позировали для картины друзья, вряд ли им пришлось платить. Тем не менее понадобилось купить полотно и краски, а также оплатить проживание в «Мэзон Фурнэз».

Второе связанное с этой картиной письмо, которое Ренуар в августе 1880 года написал Алине, подтверждает, что он продолжает работу и надеется закончить ее к концу года: «Милый друг, скажи мадам Альфонсине, что я собираюсь приехать в Шату примерно 8 сентября, если погода не испортится. Я хочу закончить завтрак гребцов, который лежит у барона»[368]. Барбье позволил хранить полотно в своем доме в Шату.

В третьем письме, от середины сентября 1880 года, Ренуар пишет Берару, что ему очень хочется поскорее закончить картину, и сетует, что внезапно получил заказ на портрет: «Дорогой друг, я все еще не закончил эту картину, потому что какая-то шлюшка из высшего общества посмела заявиться в Шату и потребовать, чтобы я ее изобразил. Это оторвало пятнадцать дней от основной работы… Я злюсь все сильнее… Проваландаюсь здесь еще неделю, потому что все уже сделал, а потом вернусь к портретам». Он продолжает: «Напишу тебе на следующей неделе. Надеюсь, что наконец-то закончил… Ах! Даю слово: это последнее большое полотно». Подтверждением того, что письмо к Берару написано в начале сентября 1880 года, служат последние строки: «Андре вернулся в школу?»[369] Старшему сыну Берара Андре было тогда 11 лет, он учился в частной школе и должен был в начале сентября уехать из Варжемона[370].

Работа над «Завтраком» заняла целый год и четыре месяца из-за одного непредвиденного события. После четырех месяцев работы, в январе 1880 года, Ренуар упал с велосипеда и сломал правую руку; пришлось писать левой. Он отнесся к несчастному случаю с юмором и смирением. Своему патрону Дюре он пишет: «Мне нравится работать левой рукой: это забавно, а получается даже лучше, чем правой. Не дает мне стоять на месте». Он продолжает: «Не стану благодарить Вас за то, что Вы так сильно волновались в связи с моим падением, но очень этим польщен, очень ценю сочувствие, которое мне все выражают… Примерно через неделю я окончательно поправлюсь. За быстрое излечение я должен благодарить доктора Терье – он просто неподражаем»[371]. Судя по всему, Ренуар научился одинаково пользоваться обеими руками; почти двадцать лет спустя Писсарро писал сыну: «Помнишь, когда Ренуар сломал правую руку, он писал изумительные картины левой?»[372] Несмотря на перелом, в этом году Ренуар поставил подпись «Ренуар. 80» на тринадцати работах, в их числе – «На концерте», «Девушка с кошкой», «Первый шаг» и «Девушка в шляпе», плюс на десяти заказных портретах[373]. Сломанная рука художнику не мешала; он с решимостью преодолел препятствие и двинулся дальше.

Невероятная плодовитость Ренуара в этот период кажется еще более удивительной, если учесть, что, как уже было сказано, «Завтрак гребцов» – одна из самых больших его работ. Дюран-Рюэль приобрел ее 14 февраля 1881 года за 6 тысяч франков – в четыре раза дороже, чем заплатил Ренуару в 1878 году Шарпантье за картину примерно того же размера[374]. Дюран-Рюэль признал ее шедевром и многократно выставлял: в Париже, сперва – на коллективной выставке на рю Вивьен, с конца апреля по конец мая 1881 года, потом – на седьмой выставке импрессионистов в марте 1882-го, а потом – на персональной выставке Ренуара в своей галерее в апреле 1883-го. Потом Дюран-Рюэль отправил картину в Америку: в Бостон на Иностранную выставку в мае – июле 1883 года и в Нью-Йорк на Выставку американских художественных галерей и Национальной академии дизайна с 18 апреля по 20 июня 1886-го.

В феврале 1881-го, впервые получив столь высокую цену за свою работу, сорокалетний Ренуар наконец-то счел возможным снять отдельную квартиру. Он сохранил за собой мастерскую на рю Сен-Жорж, где продолжал жить его брат Эдмон. Себе же Ренуар подыскал жилье в нескольких кварталах к северу, в доме 18 по рю Удон. Он предложил Алине переселиться к нему, но при условии, что их отношения останутся тайной для всех, кроме Эдмона, который дал клятву не разглашать их секрет. Поначалу они взяли у Эдмона на время матрас, и Ренуар примерно в марте 1881 года пишет Алине: «Отправь ему матрас обратно, чтобы он ничего не говорил»[375]. Поскольку Ренуар не имел намерений жениться на Алине, пока не устроит свои финансовые дела, он не считал нужным объявлять, что они живут вместе. Действительно, огласка добавила бы ему в чужих глазах богемности и могла повредить его репутации.

Хотя они и не были женаты, Алина исполняла обязанности хозяйки дома: надзирала за служанкой Сесиль, которая делала уборку и в доме 35 по рю Сен-Жорж, и в их новой квартире. Работа по хозяйству в те времена, в отсутствие холодильников, водопровода и канализации, доставляла немало труда, поэтому даже люди со скромным достатком, как правило, нанимали слуг. Со служанкой Алина расплачивалась деньгами, которые Ренуар присылал ей из поездок. Например, в том же письме он пишет: «Денег пришлю со следующим письмом»[376]. В другом просит: «Спроси у Сесиль, закрыты ли ставни на рю Сен-Жорж, – я не хочу, чтобы мое пианино выгорело на солнце… Пожалуйста, вели Сесиль ничего в мастерской не трогать. Там многое в беспорядке, но к моему приезду все должно быть так, как я оставил»[377]. В другом письме он задает вопрос: «Сесиль по-прежнему тебя устраивает?»[378] И далее: «Я получил письмо, в котором ты пишешь, что служанка плохо работает. Тебе ничего не стоит от нее избавиться и нанять другую, ты ведь сама решаешь, как тебе поступать, главное – уложиться в средства, что тебе в любом случае не удается»[379].

В 1881 году Ренуар хотел, чтобы Алина, помимо хозяйственных дел, посвящала время саморазвитию: он предложил ей брать уроки игры на фортепьяно. Сам он, как и большинство культурных людей того времени, владел инструментом. Он предложил ей перевезти его пианино с рю Сен-Жорж в их квартиру, а далее посоветовал: «Скажи, чтобы перевезли мое пианино. Можешь брать уроки. Будет чем заняться. Я напишу записку, чтобы консьерж позволил его забрать»[380]. Несколькими годами раньше Ренуар выполнил портрет мадам Жорж Хартман, жены издателя музыкальной литературы, – она стоит перед роялем. Вскоре после этого он написал «Девушку за фортепьяно»[381]. Кроме того, два года спустя он предложил Алине заняться изучением английского языка, который он сам в то время осваивал. После того как в 1883 году они вдвоем съездили на отдых на английский остров Гернси у побережья Нормандии, Ренуар писал подруге: «Очень советую тебе подналечь на английский, мы на следующий год туда вернемся»[382].

В середине февраля 1881 года, когда Алина обосновалась в новой квартире, Ренуар уехал по делам в Алжир. Перед отъездом он закончил картины, которые собирался представить на Салон 1881 года, и договорился со своим другом Эфрусси, что тот передаст их на комиссию. Заказы на эти работы нашел именно Эфрусси: два портрета трех маленьких дочек любовницы Эфрусси – Луизы Морпурго, графини Каэн д’Анвер. Годом раньше Ренуар написал портрет их старшей сестры, Ирен Каэн д’Анвер[383]. В начале 1881 года, перед отъездом в Алжир, Ренуар закончил портрет двух младших сестер, Алисы и Элизабет[384]. По прибытии в Алжир он написал Дюре: «Я уехал сразу после того, как закончил портреты малышек Каэн, и так устал, что даже не могу сказать, удалась картина или нет»[385]. Ренуар надеялся, что, благодаря влиянию Эфрусси, эти портреты будут пользоваться на Салоне бо́льшим успехом, чем «мои несчастные работы прошлого года»[386]. Ренуар думал, что уезжает на месяц, но задержался на два. У Алины сохранилось десять его писем, написанных во время путешествия[387]. Ни одного ее письма к нему за этот период пока не обнаружено. Впрочем, из писем Ренуара видно, что любовь их очень сильна.

Художник впервые поехал за границу. Поскольку Алжир являлся французской территорией, проблемы с языком не возникло. Он доехал поездом до Марселя, потом пароходом – до столицы страны, Алжира. В письмах он жалуется и заявляет, что плавание оказалось «очень неприятным»[388]. Его утомили «три скучных дня в пути»[389]. Уже проведя в путешествии целый месяц, он все еще не приспособился к новым обстоятельствам и пишет Алине: «Я – худший путешественник во всем мире и едва удерживаюсь, чтобы не вернуться домой»[390]. Кроме того, он страшно тоскует по Алине и в одном из первых же писем заявляет: «Собирался написать тебе и позвать в гости»[391]. Вместо этого он обещает: «Если придется вернуться сюда осенью, привезу тебя в Африку»[392]. То же обещание звучит и в другом письме: «Если придется ехать снова, я намерен взять тебя с собой»[393].

Поездка, состоявшаяся в феврале, позволила Ренуару перебраться из холодного серого Парижа в теплый солнечный Алжир, где можно было работать на пленэре. Главной целью этого путешествия для Ренуара было желание усовершенствоваться в своем мастерстве. Впоследствии он говорил: «[Писать пейзажи] – единственный способ немного обучиться нашему ремеслу»[394]. В первом письме к Алине он сообщает: «Дорогая моя малышка, я добрался хорошо и послезавтра приступаю к работе. Начинаю осматриваться, пытаюсь решить, что написать в первую очередь»[395]. Впоследствии он пояснил: «Нужно научиться не транжирить время попусту, но на то, чтобы наладить работу, нужно какое-то время». И еще: «Я не имею права вернуться, не привезя с собой хоть несколько полотен»[396]. Агент Ренуара и его патроны очень хотели, чтобы он писал. В письме к Алине он язвительно шутит: «Попытайся еще раз написать мне что-нибудь очень злобное. Все, видишь ли, пишут мне только приятные вещи, чтобы я побольше работал, а тут хоть какое-то разнообразие»[397]. Кроме того, в конце февраля он сообщает: «Тут очень красиво, думаю, привезу домой очень симпатичные вещи. Есть из чего выбирать, все очень красиво»[398]. Ренуар работал с охотой, и впоследствии Дюран-Рюэль приобрел три алжирских пейзажа и картину с сидящей алжирской девушкой – все работы подписаны «Ренуар. 81»[399].

Ренуар жил в Мустафе, пригороде Алжира в трех километрах от города, адрес его звучал так: «Кафе „Хелдер“, военная тренировочная база, Мустафа, Алжир»[400]; кроме того, он сообщил Алине, что собирается путешествовать по стране: «Придется съездить на юг либо прямо сейчас, либо позднее, через 3 недели… Железных дорог нет. Поедем в конных повозках, это не очень быстро»[401].

Дюре он сообщает: «Я в Алжире. Хотел посмотреть собственными глазами, как выглядит страна солнца… Она прекрасна, природа здесь необычайно богата… Не хочу возвращаться домой с пустыми руками, пусть даже привезу что-то маленькое, ведь у меня только месяц; это не так-то много»[402]. В письме к мадам Шарпантье он более красноречив: «Изумительная страна… какие красивые пейзажи… невероятно богатые, а зелень густая и пышная. Пришлю Вам рисунок»[403]. Эфрусси он объясняет: «На этот раз много не привезу, но собираюсь вернуться сюда – страна очень красивая»[404]. Мадам Поль Берар он пишет длинное письмо, призывая ее убедить мужа «приехать посмотреть эти восхитительные пейзажи… Вы обязательно должны увидеть равнину Метиджа рядом с Алжиром. Никогда не видел ничего более роскошного и плодородного… Тут на удивление приятно, ночи прохладные, комаров нет… Арабы – очаровательные люди… Должен признать, что вполне счастлив: увидев Алжир, его невозможно не полюбить»[405]. Другое письмо он отправил напрямую ее супругу: «Возможно, смогу тебе что-то привезти, пейзаж-другой»[406].

Алине он рассказал о своей работе подробнее: «Завтра начинаю большую картину с арабами и большой пейзаж»[407]. На картине «Арабский праздник в Касбе» («Мечеть») изображены музыканты в окружении большой толпы людей, а на заднем плане – турецкие укрепления[408]. Кроме того, он написал «Алжирскую бухту» – он надеялся, что экзотичность обстановки и персонажей, отличающая эту работу от более ранних, поможет ее продать[409]. Помимо пейзажей, Ренуар собирался писать и фигуры, однако жаловался Берару, как трудно найти натуру. Впрочем, он сделал наброски с нескольких алжирских девушек[410]. Возможно, натурщицы были француженками или еврейками – в то время мусульманки в Алжире обязательно закрывали лицо чадрой.

В первой части поездки Ренуара сопровождал его брат Эдмон. Об этом упомянуто в нескольких письмах к Алине: «Сижу с братом в кафе „Хелдер“»[411]. Позднее: «Сердит на брата, который внезапно уехал из Алжира, ничего мне не сказав, и теперь я наедине со своими мыслями»[412]. Эдмон тогда работал в ежедневной газете La France Méridionale в Ницце[413]. Некоторое время Ренуару было очень одиноко, он даже засобирался домой. Скучая по Эдмону, он пишет Алине: «Попытайся прислать мне какие-нибудь новости про брата»[414]. Эдмон решил вернуться в Алжир, но всего за несколько дней до отъезда оттуда Ренуара. Художник пишет Алине: «Брат приедет завтра»[415]. Но и после отъезда Эдмона Ренуар не остался в полном одиночестве – в Алжире у него было несколько друзей. Впервые в жизни он оказался в ситуации, когда не он брал деньги в долг, а брали у него. Он пишет Алине: «Что до Лестринга, он – единственный из моих друзей, кто пока не занял у меня ни франка»[416].

Какие-то подробности, касающиеся его времяпрепровождения с Лестрингом, видимо, вызвали у Алины подозрения в верности Ренуара. Сначала он написал Алине: «За его [Лестринга] поездку платит министерство, он живет в Алжире у друга, которого я не знаю; я его и двух раз не видел. Друг детства, у которого он остановился, женат, у него куча детей, я из чистой вежливости нанес ему визит»[417]. Возможно, Алина, которой тогда было 22 года, сообразила, что у друга детства Лестринга, в его 34 года, могут быть дочери-подростки, и ощутила в «куче детей» какую-то угрозу, а может, вся эта история показалась ей фальшивой. Памятуя, что ее отец бросил ее мать, она всегда с подозрительностью относилась к мужскому поведению – и прислала гневный ответ, упрекая Ренуара в том, что он не сообщил ей подробнее, у кого живет Лестринг.

В следующем письме Ренуар заверяет ее: «Я не стал тебе об этом писать, потому что голова была занята другими вещами, а кроме того, мне казалось, что тебе будет совсем не интересно знать, что у него есть друг, к которому он каждые три года приезжает на три месяца, тем самым лишаясь ежегодного месячного отпуска». В ответ на обвинения Алины Ренуар продолжает: «Уж ты могла бы знать, что мне хватает забот зарабатывать живописью и некогда тратить время на глупости. А еще это несправедливо по отношению к Лестрингу, который капризен и порой невыносим, но манеры у него безупречные, и он человек исключительно порядочный». После этих объяснений он добавляет: «Видишь, я, как могу, пытаюсь умерить твой гнев». В заключение Ренуар заверяет ее, что каждый день в восемь вечера ложится спать, а встает в шесть утра[418]. Алина, хотя и была на восемнадцать лет моложе возлюбленного и оставалась простой девушкой из деревни, не боялась в открытую высказывать свои сомнения по поводу верности Ренуара.

Пока Ренуар работал в Алжире, Алина раздумывала, не принять ли предложение отца съездить в Канаду. Виктор Шариго, на тот момент проживавший в Виннипеге, написал ей несколькими месяцами раньше, уговаривая приехать в Канаду, где, как он утверждал, она больше заработает шитьем, чем в Париже[419]. Алина, обычно такая решительная, никак не могла определиться, ехать ей или нет. Ренуар знал про письмо Виктора и про сомнения Алины и, полностью отказавшись от своего назидательного тона, предоставил ей решать самой. Предполагая, что она все-таки уедет, Ренуар наказал: «Напиши мне про день отъезда, чтобы я заранее вернулся в Париж. Пиши поскорее, постарайся сообщить, когда уезжаешь. Меня-то не будет всего месяц, а когда ты вернешься – бог ведает»[420]. Возможно, мысль об отъезде на неопределенный срок напугала Алину – в итоге она отказалась от мысли повидаться с отцом.

Но если Алина решила не разлучаться с Ренуаром надолго, сам он сильно задержался в Алжире. Запланированный месяц пошел к концу, он понял, что ему нужно еще время, чтобы закончить работы, и остался на несколько лишних недель. То, что вместо месяца Ренуар провел в Алжире два, для него типично – он не любил следовать жесткому графику. Все свои последующие поездки он, как правило, сильно затягивал, а маршрут менял по ходу дела. Алина, ожидавшая его назад в конце марта, часто задавала в письмах вопрос, когда же он вернется. Ренуар отвечал: «Милая моя подруженька, мне очень тяжело: я не могу бросить два очень важных пейзажа, жду еще двух-трех солнечных дней. Если бы не это, вернулся бы мигом. Подожди еще немножко. Как только погода наладится, а за этим дело не станет, я напишу, с каким судном возвращаюсь. В любом случае буду не позднее следующей недели»[421]. А вскоре любовно обещает: «Милочка моя милая, изо всех сил постараюсь отплыть в воскресенье. Идет дождь, надеюсь, что завтра смогу поработать. Я заказал ящики [для картин], их уже доставили, так что, если припозднюсь, мне только и останется, что их упаковать. В любом случае дольше вторника не останусь. Жалко, конечно, этюды»[422]. На обратном пути он опять принимает все предосторожности, чтобы их отношения остались в тайне: «Пожалуйста, предупреди месье Дешана, что он получит телеграмму, которую я отправлю тебе из Марселя, не упоминая в ней твоего имени. Ты поймешь, о чем речь. Я просто укажу время прибытия»[423].

В середине апреля 1881 года Ренуар вернулся в Париж, к их общей с Алиной радости. Они очень соскучились друг по другу и рады были оказаться рядом. После возвращения из Алжира и до обычного отъезда на лето к Берарам в Дьепп Ренуар собирался посетить Лондон, но, поскольку уже была середина апреля, он отказался от этой затеи, решив провести больше времени с Алиной. Он извинился в письме к Дюре, который рассчитывал повидаться с ним в Лондоне: «Погода отличная, у меня есть натурщицы. Это единственное мое оправдание… Не знаю, не обидит ли Вас мое поведение, которое напоминает причуды хорошенькой женщины… Плохо постоянно проявлять нерешительность, но такова уж моя натура, а поскольку я старею, то уже вряд ли переменюсь»[424]. Отговорка звучит не слишком убедительно, потому что до этого Ренуар согласился не только на поездку в Лондон, но и на изучение английского языка. Впрочем, из Алжира он уже написал Дюре, что «вынужден бросить занятия английским» и вернуться к ним «не раньше следующей зимы»[425].

Это один из тех случаев, когда Ренуар прикрывался нерешительностью, тогда как на самом деле просто передумал. Он довольно часто пытался смягчить обиду, выдавая смену настроения за нерешительность. Именно эта его непредсказуемость и вызвала вопрос Писсарро: «Кто в состоянии постичь этого самого непоследовательного из всех людей?»[426] В 1881 году Ренуар признался Алине: «Я нерешителен, и всегда таким буду»[427]. Год спустя он предложил ей съездить с ним в Бретань, однако добавил: «Ты же знаешь, что я могу передумывать по двадцать раз. Вместо Бретани мы можем оказаться в Фонтенбло»[428]. После возвращения из Алжира Ренуар провел следующие полгода, зарисовывая повседневную жизнь в Шату, Буживале и Круасси. Часто с ним рядом была Алина; он написал ее портрет, подписанный: «Ренуар. 81»[429].

Но хотя это и была прекрасная весна в обществе Алины, Ренуар всегда подчеркивал, что творчество для него важнее прочего. Настало лето, он оставил Алину в их парижской квартире и отправился под Дьепп к Берарам. Здесь он продолжал писать портреты для Бераров и их соседей. Эти портреты были важны для карьеры, однако подчас Ренуара охватывало раздражение. В июле 1881 года он пишет Алине: «Портреты даются мне с трудом»[430]. Через месяц он сообщает: «Погода все еще пасмурная. Мне очень скучно. Модели ужасные. Не знаю, с какого ракурса их писать»[431]. Впрочем, это раздражение никак не сказалось на прелестных портретах соседей Берара по Дьеппу и их детей[432].

Летом 1881 года мадам Бланш с сыном Жак-Эмилем отдыхала в Дьеппе, а муж ее работал в Париже. Жак-Эмиль спросил у матери, не пригласит ли она Ренуара погостить у них, чтобы художник дал ему несколько уроков. Мадам Бланш сперва согласилась, однако в первый же день после приезда Ренуара передумала – дело явно было в ее предубеждении против человека из низов, да еще и с нервическим темпераментом. Впоследствии она объясняла мужу: «Я сказала ему [Ренуару], что мы не готовы [принять его здесь] надолго, и это правда; помимо этого, хотя он неплохо зарабатывает, но тратит деньги весьма безрассудно; он может оказать на Жака дурное влияние; а еще он такой ненормальный – и в работе, и в разговоре, никакого образования, это ладно, но все разумное он отвергает; мне кажется, что [отказав Ренуару] я сослужила Жаку очень добрую службу, ведь у него в мастерской все так чисто и аккуратно; ему [Ренуару] нужны целые банки краски; холсты он готовит сам; не боится ни дождя, ни грязи; хочет написать большую картину с изображением голых детей, которые купаются при свете солнца; для этого ему нужно, чтобы было не очень жарко, но солнечно; для детей важно, чтобы не было холодно и ветрено, тогда они смогут два-три часа позировать голыми в воде. [Такая дурацкая идея] куда только не заведет! Если бы [его поведение] не было все время столь неподобающим и если бы речь шла только о пяти-шести днях, я бы не так решительно возражала [против его визита], однако его нервный тик за столом и его разговоры за ужином произвели неприятное впечатление на няню и на меня. Не забывай, что мужской прислуги у нас нет, а Дина, притом что в доме все готово, будет недовольна, если ей придется обслуживать мужчин, стирать грязные и мокрые брюки, чистить башмаки, заляпанные грязью; а он не тот человек, которого остановит грязь в окрестностях. В общем, не вижу никакой причины заносить грязь в наши опрятные комнаты со свежими коврами и обивкой. Как тебе известно, у месье Берара есть и мужская прислуга, и комнаты, которые не испортишь, и, разумеется, служанки, которые не впадают в истерику, когда просишь их сделать какую-то мелочь сверх привычных обязанностей»[433].

Жак-Эмиль воспринимал Ренуара совсем иначе. Примерно тогда же он так описал случившееся в письме к отцу: «Вчера приезжал в гости Ренуар. Мама, как ты знаешь, пригласила его со мной поработать. Поскольку комната не была готова, мы не смогли его оставить на ночь, и, как ты увидишь, это даже к лучшему. Мама пригласила его поужинать. Мы просидели за столом чуть меньше сорока пяти минут (обычно ужин занимает минут пятнадцать-двадцать). Мама разнервничалась и сказала, что не сможет ужинать с ним постоянно. Потом наговорила мне про него очень нехороших вещей, хотя сама же его и пригласила. Сказала, что он человек недалекий, какой-то писаришка, ест медленно и невыносимо дергается. Короче говоря, она, как могла, старалась отменить свое приглашение… Ренуар за десять минут написал закат. Это рассердило маму еще сильнее, она сказала ему, что он „зря расходует краску“! Хорошо, что сам он ничего не замечает. Сам я не сказал маме ни слова, так сильно я на нее разозлился»[434].

Вне зависимости от мнения матери, Жак-Эмиль остался преданным поклонником Ренуара и летом следующего года написал отцу: «Я сейчас часто вижусь с Ренуаром, и он нравится мне все больше и больше. Немногие понимают истинное величие этого человека, который на первый взгляд кажется таким угрюмым». После этого он цитирует письмо Мэтра, где говорится о Ренуаре: «Когда Ренуар в хорошем расположении духа, что большая редкость, и когда он дает себе волю, что еще большая редкость, он говорит с отменным красноречием, на удивительном, своеобразном языке, который не вызывает неудовольствия у культурных людей. Кроме того, характеру его присуща такая неподкупная честность и такая бесконечная доброта, что мне всегда приятно было слушать его разговоры. При ближайшем рассмотрении видно, что он наделен большим здравым смыслом, да, здравым смыслом и скромностью; очень тихо и невинно, он с упорством пишет свои разнообразные, утонченные работы, от которых у будущих знатоков голова пойдет кругом»[435]. Жак-Эмиль и его мать так никогда и не сошлись во мнениях по поводу Ренуара. Впоследствии молодой художник приобрел несколько работ мэтра[436].

Лето 1881 года Ренуар провел в Дьеппе, а в следующий раз, отправившись путешествовать, взял с собой Алину. В конце октября, через полгода после его возвращения из Алжира, они поехали в Италию. Неудивительно, что Ренуар взял Алину с собой, – он очень скучал по ней в Алжире, а кроме того, дважды дал ей обещание, что в следующую заграничную поездку они отправятся вместе. Они мирно путешествовали вдвоем, и поездка, которая изначально планировалась длиной в два месяца, растянулась на все шесть. Есть много свидетельств о том, что Алина сопровождала возлюбленного на всем ее протяжении, с момента отъезда из Парижа в конце октября 1881 года и до возвращения в конце апреля 1882-го. В марте 1882 года в алжирской газете L’Akhbar появилось сообщение, что из Марселя на пароходе «Мерис» только что прибыли «художник Ренуар и его супруга»[437]. Другим доказательством может служить то, что Алина не сохранила ни одного письма Ренуара за эти шесть месяцев. От его алжирского путешествия у нее осталось десять посланий – от полугодовой разлуки наверняка осталось бы еще больше. Кроме того, Алина позировала для самой важной работы, которую Ренуар написал в Италии, – «Белокурой купальщицы»[438].

Еще один повод верить в то, что Алина сопровождала Ренуара, – это ее слова, сказанные четырнадцать лет спустя дочери Берты Моризо Жюли Мане, а также ее собственным детям, что они с Ренуаром провели медовый месяц в Италии. Жюли записала в дневнике: «Мадам Ренуар рассказала нам [Жюли и ее матери] про их поездку в Италию после свадьбы. Очень забавно было слушать ее рассказ, потому что мы уже много раз слышали повествование месье Ренуара, из которого следовало, что он ездил туда один, еще до знакомства с женой. Ей было двадцать два года, и она была очень стройной, сказала она [Алина], во что трудно поверить»[439]. По словам Жана Ренуара, мать и ему говорила, что провела медовый месяц в Италии[440].

По сути, эта поездка действительно стала для двух влюбленных медовым месяцем. При этом поженились они только девять лет спустя. Однако на нескольких изображениях обнаженных женщин у модели на пальце левой руки четко видно обручальное кольцо – например, в «Белокурой купальщице». Впрочем, это было обычным делом на ранних ренуаровских портретах обнаженных – таких как «Купальщица с грифоном» (1870) и «Обнаженная в солнечном свете» (1875), – возможно, им руководили понятия о приличиях[441].

Как видно из дневника Жюли Мане, Ренуар никому не сообщил, что Алина будет его сопровождать, а потом хранил эту тайну десять с лишним лет. Он не хотел, чтобы про их отношения знали многие его друзья, патроны и агенты. Соответственно, в его письмах из поездки прямо или косвенно указывается, что он путешествует один; например, он пишет Дедону: «Я слегка соскучился вдали от Монмартра и… оказалось, что самые уродливые парижанки куда привлекательнее первых итальянских красавиц»[442]. Мане он пишет с Капри: «[Здесь] я – единственный француз»[443]. О том, что все это время его сопровождала Алина, знали только два человека: брат Эдмон и друг Сезанн.

Маршрут двухмесячного путешествия Ренуара по Италии можно восстановить по его венецианскому альбому и по письмам. (Альбом 13 на 20 см приобретен, судя по ярлыку, в венецианском магазине: «Бьязутти… Венеция»[444].) В нем содержатся зарисовки из путешествия по Италии и второго его путешествия в Алжир. Кроме того, о том же маршруте свидетельствуют письма к Дюран-Рюэлю, Берару, Шарпантье, Шоке, Дедону и Эдуарду Мане. Известно, что 1 ноября 1881 года Ренуар с Алиной находились в Венеции[445]. Маршрут, которому Ренуар намеревался следовать далее, четко изложен в письме из Венеции к мадам Шарпантье: «Я начал с севера и собираюсь спуститься вниз по всему сапогу [Италии], а закончив, с превеликим удовольствием приду к вам отобедать». В том же письме он прислал ей стишок: «Уезжаю в Рим, / Венеция, прощай, / Прекрасный край, / Земля обетованная, / Мой дивный рай, рай, рай»[446]. Примерно в то же время он сочинил похожий стишок для Дедона: «Прощай, Венеция, / Небес свинцовых край, / Земля обетованная, / Мой дивный рай, рай, рай. Еду в Рим, а потом в Неаполь. Хочу посмотреть Рафаэля, да, друг мой, Ра-фа-э-ля. А потом все недовольные… наверняка будут кричать, что он на меня повлиял!»[447]

Из Венеции Ренуар с Алиной отправились поездом к югу, без остановки во Флоренции, прямо в Рим, где Ренуар, возможно, изучал фрески Рафаэля в Фарнезине и Ватикане. Приехав 21 ноября в Неаполь, он расхваливает эти фрески в письме к Дюран-Рюэлю[448]. В Неаполе он также осмотрел древние помпейские фрески, хранившиеся в местном музее. Позднее он напишет мадам Шарпантье: «Я тщательно осмотрел музей Неаполя; изображения из Помпеи чрезвычайно интересны со всех точек зрения»[449]. То, что Ренуара особо заинтересовали Рафаэль и помпейские фрески, говорит о том, что он хотел учиться у великих мастеров настенной живописи, поскольку не оставил мысли создать новый тип росписи интерьеров – настенных панно для общественных зданий. Художник надеялся создать собственный стиль настенных росписей, который, при некотором сходстве, отличался бы от стиля Пьера Пюви де Шаванна, единственного широко известного декоратора-современника, работы которого Ренуару нравились[450].

В Неаполе Ренуар и Алина остановились в гостинице «Тринакриа» по адресу: Пьяцца Принчипесса Маргарита, 11, – там они, с перерывами, жили два следующих месяца. Они съездили на Капри, где поселились в отеле «Лувр»[451]. Оттуда Ренуар написал Мане, высказав надежду, что его скоро представят к ордену Почетного легиона[452]. Кроме того, они с Алиной съездили в Сорренто. В середине января Ренуар посетил Калабрию, а потом Палермо – там он написал портрет Вагнера, недавно закончившего оперу «Парсифаль». Вернувшись в Неаполь и пробыв там неделю, Ренуар с Алиной сели в поезд, идущий во Францию. 23 января 1882 года они поселились в отеле «Бэн» в Эстаке, под Марселем.

Все художники стремились в Италию, где можно было изучать классическое наследие прошлого. Так поступали не только предшественники Ренуара, но и некоторые его друзья. Ренуар, которому уже исполнилось сорок, поздно припал к этому источнику вдохновения – Дега еще в двадцать один уехал в Италию на три года, а Мане на третьем десятке побывал там дважды. Моризо ездила в Италию за год до Ренуара, но ей пришлось преждевременно вернуться – заболела ее дочь[453]. Ренуар все еще трепетал перед увиденным, когда в конце 1883 года написал Дедону, тоже собиравшемуся в Неаполь: «Обязательно осмотри музей Неаполя. Не картины маслом, а фрески. Проведи там всю свою жизнь»[454].

Как и в Алжире, Ренуар много писал в Италии: ему необходимо было регулярно отсылать работы и агенту, и в мастерскую. Да и другие постоянно уговаривали его работать в поездке, – например, в письме от Мане сказано: «Я уверен, что ты вернешься со множеством работ, очень самобытных и занимательных… привози побольше полотен»[455]. Ренуар надеялся, что станет писать итальянцев, но, как и в Алжире, с натурщиками возникла проблема. Он пишет Дедону: «Чтобы уговорить кого-то позировать, нужно проявить невероятное дружелюбие, а кроме того, знать язык»[456]. Ренуар итальянского не знал. Тем не менее несколько изображений местных жителей он все-таки написал: в Венеции – два этюда женской головы, в Неаполе – голову девушки, «Мать с ребенком»[457] и «Итальянку с тамбурином»[458].

За два месяца пребывания в Италии Ренуар создал всего один портрет – Вагнера по заказу Жоржа Шарпантье. Когда Шарпантье получил эту картину, Ренуар написал ему: «Если написанный мною портрет Вагнера Вам понравится и Вы захотите добавить к нему пояснительную надпись, можете сказать, что портрет выполнен в Палермо 15 января 1882 года, через день после того, как Вагнер закончил „Парсифаля“»[459]. Завершив работу над портретом, Ренуар немедленно написал Шарпантье длинное письмо, где рассказал, как неуютно он чувствовал себя по ходу короткого тридцатипятиминутного сеанса: «[Я]… очень нервничал и сожалел о том, что я не Энгр». Нервность он приписал собственной робости, отметив: «…когда застенчивый человек себя накручивает, это слишком»[460]. Жена Вагнера Козима отметила возбуждение Ренуара в своем дневнике, в записи от 15 января 1882 года: «[Ренуар] позабавил Р. [Вагнера] своей нервической манерой и тем, что все время гримасничает за работой»[461]. Вагнер скончался год спустя, 13 февраля 1883-го, и Ренуар снял с портрета угольно-карандашную копию – ее опубликовали в La vie moderne 24 февраля 1883 года вместе с некрологом[462].

Самая значительная часть итальянских работ Ренуара – это пейзажи, где представлены известные достопримечательности. В Венеции он делал зарисовки в уже упомянутом блокноте, а также написал «Гранд-канал», «Дворец дожей», «Площадь Св. Марка», «Туман в Венеции» и «Гондолу»; в окрестностях Неаполя – «Море на Капри», «Мыс Монте», «Сорренто», «Сад в Сорренто», «Везувий утром», «Везувий вечером», а к югу от Неаполя – «Калабрийский пейзаж»[463]. Однако основной целью поездки в Италию было совершенствование импрессионистического стиля. Ренуар был недоволен тем, что все время использует одни и те же изобразительные средства. 21 ноября, после возвращения в Неаполь из Рима, он пишет своему агенту: «Я все еще страдаю недугом экспериментаторства. Я недоволен, я стираю и стираю снова. Надеюсь, что эта навязчивая привычка отпадет; именно поэтому я и решил послать тебе весточку. Вряд ли я многое привезу из поездки, но мне кажется, что я продвинулся вперед, а такое всегда бывает после долгих периодов учебы. Все мы возвращаемся к своей первой любви, но с новыми нотками… Я – как школьник, мне нужно чисто написать целую страницу, и тут – бам! Клякса. Я все еще совершаю ошибки, а ведь мне 40 лет. В Риме ходил смотреть Рафаэля. Прекрасные работы, жаль, что я не видел их раньше. В них много мудрости и знания. Он не стремился к недостижимому, как я, но получалось красиво»[464]. Пять дней спустя Ренуар пишет Берару: «Я перепробовал все – писал со скипидаром, с воском, с сиккативом [загустителем] и т. д… и в итоге вернулся к тому, с чего начал. Но время от времени у меня случаются умопомрачения, которые дорого мне стоят, а никакого прогресса не дают»[465]. Чувствуется, с какими мучениями он старался изменить свой стиль.

Ренуар пытался сделать фигуры более плотными, а композиции – более упорядоченными, сохранив при этом импрессионистический подход к свету и цвету. Он надеялся, что в Италии откроет секрет «величественности», которой уже достиг Сезанн, – не исключено, что именно стиль Сезанна и подтолкнул Ренуара к поездке в Италию. Ренуар пытался воспроизводить классические и скульптурные черты произведений Сезанна, но по-своему. Что касается слова «величественность», то именно его Жорж Ривьер (возможно, с подачи Ренуара) употребил применительно к Сезанну четырьмя годами раньше, в статье для журнала L’Impressionniste за 1877 год: «Движение фигур отличается простотой и благородством… картины обладают необычайной величественностью». И еще: «Пейзажи просто завораживают… Эти работы можно сравнить с лучшими творениями Античности»[466].

Ренуар в точности повторяет слова Ривьера, когда в 1881 году пишет из Италии про римские фрески Рафаэля и помпейские фрески из музея Неаполя. Мысль о простоте и величественности пришла ему сразу, едва он увидел фрески Рафаэля, и преследовала его даже двумя месяцами позже, когда он вернулся во Францию. Из Неаполя он пишет Дюран-Рюэлю о римских работах Рафаэля: «В масляной живописи я предпочитаю Энгра. Но фрески [Рафаэля] изумительны в своей простоте и величественности»[467]. В конце января или начале февраля 1882 года он так описывает мадам Шарпантье свой поход в музей Неаполя: «Итак, я останусь на солнце – не для того, чтобы писать портреты при свете, а чтобы согреться и многое рассмотреть, тогда, мне кажется, я обрету величественность и простоту художников древности»[468].

Основным итогом создания этих итальянских набросков стала «Белокурая купальщица», явно написанная под влиянием Сезанна, Рафаэля и помпейских фресок. Алина позировала для нее рядом с Неаполитанским заливом. Именно в этой картине Ренуар впервые продемонстрировал уникальное сочетание импрессионизма и классицизма – в этом направлении его творчество будет развиваться и дальше. Он не отказывается от импрессионизма, но дополняет его классицизмом, создавая новый стиль – классический импрессионизм. Этот синтез станет основным направлением его художественных исканий следующих тридцати восьми лет. «Белокурая купальщица» обладает классической плотностью тщательно прорисованного тела, а также внятностью и сбалансированностью пирамидальной композиции, однако она, безусловно, относится к импрессионизму благодаря заливающему ее свету, ярким разнообразным цветам и фактурному мазку. Она напоминает фреску Рафаэля «Рождение Галатеи» на вилле Фарнезина тем, что эта бессмертная обнаженная тоже как бы отделена от того, что ее окружает. Ее плотное пирамидальное тело обведено явственным контуром. Обнаженная 1881 года отличается от созданной шестью годами раньше «Обнаженной в солнечном свете» – там тело сливается с окружающей его высокой травой и приобретает свойство эфемерности. Два натюрморта, которые Ренуар написал в Неаполе, «Луковицы» и «Средиземноморские фрукты», обладают схожими свойствами[469]. Округлые плотные формы фруктов напоминают округлые плотные формы грудей, головы и тела купальщицы.

«Белокурую купальщицу» Ренуар продал видному парижскому ювелиру Анри Веверу, написав на полотне: «Месье А. Веверу / Ренуар. 81». Он отправил свои работы в Париж и поручил Берару заявить их на Салон 1882 года. Для выставки Ренуар отобрал две работы: «Белокурую купальщицу» и «Портрет мадемуазель Ивонны Гримпрель»[470]. То, что комиссия отвергла «Купальщицу», но приняла портрет маленькой девочки, выглядит довольно странно. Ренуару наверняка было очень обидно, что первая же его работа в стиле классического импрессионизма была отвергнута. Однако весной 1882 года Дюран-Рюэль предложил ему написать новый вариант той же обнаженной фигуры, который впоследствии продал Полю Галлимару. На второй картине тело обнаженной очерчено еще четче[471]. Заказав второй вариант, Дюран-Рюэль подстегнул Ренуара двигаться в этом новом направлении. Вторая «Белокурая купальщица» оказалась даже еще более классической и монументальной, а тело на этом полотне еще отчетливее отделено от фона.

Поскольку новый классический импрессионизм родился из поиска тех свойств, которые Ренуар усматривал у Сезанна, нет ничего удивительного в том, что, вернувшись во Францию, Ренуар прежде всего посетил своего коллегу. 23 января 1882 года он пишет агенту: «Случайно встретил Сезанна, мы собираемся поработать вместе. Недели через две счастлив буду пожать Вам руку»[472]. Ренуар собирался вернуться в Париж не позднее 7 февраля. Хотя Сезанн каждый вечер ужинал у своих родителей в Экс-ан-Провансе, жил он поблизости, в Эстаке, со своей тайной возлюбленной Гортензией Фике и их девятилетним сыном Полем Сезанном-младшим. Зная про семейную ситуацию Сезанна, Ренуар без колебаний привез к нему Алину. Они тоже обосновались в Эстаке, в отеле «Бэн», известном также как «Мэзон мистраль».

Художники работали бок о бок: Сезанн писал «Овраг рядом с Эстаком», а Ренуар – «Скалистые утесы в Эстаке», подписанные «Ренуар. 82»[473]. Новая для Ренуара масштабная композиция, четко очерченные вершины гор и параллельные линии в пейзаже явно вдохновлены приемами, которые тогда использовал Сезанн, а также уроками фресок Рафаэля и помпейских художников. Ренуар был так восхищен работами Сезанна, что, уезжая из Эстака, прихватил несколько выброшенных Сезанном рисунков и забыл несколько своих законченных работ. Через год, в марте 1883 года, он написал Сезанну и попросил прислать ему эти картины – он хотел представить их на выставке, которую Дюран-Рюэль планировал провести в апреле[474]. Много лет спустя Ренуар признался: «У меня есть несколько его [Сезанна] набросков, которые я нашел среди скал в Эстаке, где он работал. Они прекрасны, но он был так увлечен другими, еще лучшими, с которых собирался писать, что про эти забыл или, едва закончив, выбросил их»[475].

14 февраля 1882 года Сезанн собирался в Париж. Ренуар же, который изначально намеревался вернуться в столицу неделей раньше, остался в Эстаке – он был тяжело болен. Дюран-Рюэлю он написал, что уже восемь дней лежит в постели с «тяжелейшим гриппом»[476]. Состояние его все ухудшалось, и примерно 19 февраля он отправил Дюран-Рюэлю еще одно письмо: «Не могу работать из-за пневмонии»[477]. 24 февраля Писсарро сообщил об этом Моне («Ренуар тяжело заболел в Эстаке»)[478]. В тот же день к брату приехал Эдмон Ренуар. Сезанн, обычно отрешенный от бытовых дел, тоже встревожился – 2 марта Ренуар написал Шоке: «Сезанн необычайно добр ко мне… Хочет перенести ко мне все из своего дома… поскольку сам возвращается в Париж»[479].

Болезнь стала лишь одной из проблем, обрушившихся на Ренуара. 19 января 1882 года, примерно тогда, когда они с Алиной уехали из Неаполя во Францию, рухнул крупнейший французский банк «Юнион женераль» и обвалился парижский фондовый рынок. Этот обвал вызвал депрессию, которая растянулась на пять-шесть лет и привела к финансовым проблемам как у агента Ренуара, так и у всех художников. В этой связи Ренуара очень волновал вопрос продажи его работ. Эти тревоги оформились, когда он серьезно заболел, а его старые друзья-импрессионисты начали настойчиво уговаривать его поучаствовать в новой совместной выставке, – теперь они называли себя «независимыми художниками». Через два дня после сообщения о пневмонии Ренуар отправил Дюран-Рюэлю еще одно письмо – он явно раздражен и полагает, что участие в этой совместной выставке положит конец его успешной карьере модного портретиста. Сильнее всего он возражал против определения художников как «независимых» и против участия в выставке Гогена, которого воспринимали крайне неоднозначно; другое его возражение состояло в том, что, по его мнению, присоединившись к группе в марте, он потеряет право выставляться в мае-июне на Салоне 1882 года.

Ренуар понимал, что своим нынешним успехом обязан «Мадам Шарпантье с детьми», которая была выставлена на Салоне 1879 года. Благодаря доброжелательным отзывам салонных критиков он сделался модным портретистом. Вместе с импрессионистами он не выставлялся с 1877 года. После этого, как уже говорилось, его работы принимали на Салон в 1878–1881 годах. В 1878 году выставки импрессионистов не было, а по причине своего успеха на Салоне Ренуар отказался участвовать в совместных выставках 1879–1881 годов. К 1882 году сама мысль о том, чтобы оставить прибыльный Салон ради сомнительных совместных выставок, стала ему невыносима.

В разгар пневмонии, когда и агент, и друзья-импрессионисты просто умоляли его поучаствовать в выставке в марте 1882 года, Ренуар решительно отказался. Это никак не назовешь поведением робкого, пассивного человека. Агенту он пояснил: «Я не желаю ни под каким видом входить в группу, которая называется „независимой“. Основная причина в том, что я выставляюсь на Салоне, а две этих вещи несовместимы… Полагаю, что, если я выставлюсь там, [цена] моих портретов упадет на 50 %»[480]. Ренуар неоднократно возвращается к этой мысли: «Публике не нравится искусство, которое она считает политическим, а я в свои годы не желаю быть революционером»[481]. Несколько позже, еще в одном письме к агенту, он поясняет: «В Париже наберется не более пятнадцати любителей, которым может понравиться художник, не участвующий в Салоне. А таких, которые не купят и крошечного портрета, если художник там не выставляется, 80 тысяч»[482]. Ренуар яростно противился тому, чтобы его заклеймили революционером или независимым, поскольку эти слова были тогда связаны в умах французов с кровавой Парижской коммуной 1871 года. Во времена, когда критики особенно злобно насмехались над его творчеством, именно из-за связи с политикой и насилием бо́льшую часть его работ называли никуда не годными. Вопрос о том, было ли искусство Ренуара того периода революционным, остается открытым. В его работах присутствовали темы современной жизни, свет, яркие цвета, радужная палитра и общая свобода, раскованность, динамичность. Однако теперь он только что ознакомился с произведениями классического искусства и стал использовать консервативные элементы, которые связали его творчество с великим наследием прошлого.

Поддавшись настоянию Дюран-Рюэля, Ренуар позволил отправить принадлежавшие маршану работы на седьмую совместную выставку – но агент обязался четко обозначить, что выставляет их он, а не сам Ренуар. Дюран-Рюэль согласился и послал на выставку 25 работ Ренуара, в том числе «Завтрак гребцов». Таким образом, когда пришла пора в мае-июне 1882 года выставляться на Салоне, Ренуар смог избежать конфликта. Впоследствии он извинился перед Дюран-Рюэлем за повышенный тон своих писем: «Я писал в самый разгар болезни. Не могу сказать, что находился в здравом уме»[483].

Болезнь – тяжелая пневмония – достигла пика в конце февраля – начале марта, когда Ренуар сообщил Берару, что его предупредили о вреде холодной погоды: «Доктор не хочет, чтобы я возвращался в Париж… Я бы предпочел недели на три поехать в Алжир… Поработаю немного. Дорогой друг, хочу попросить Вас впопыхах об одолжении. Мне нужно получить в Марселе пятьсот франков в субботу, до 3 часов дня, поскольку в 5 уходит судно на Алжир, а я без гроша… Какой это ужас – проваляться в постели почти два месяца. Боже, болезни – такая гадость. На улице у меня кружится голова. Я сильно похудел, просто ужасно, похож на соломенное пугало. Попытался понемногу писать в комнате, но через пять минут началось головокружение. Бред какой-то»[484].

В поисках тепла Ренуар и Алина 5 марта, почти через месяц после начала его болезни, сели на судно, уходившее из Марселя в Алжир. Ренуар собирался пробыть там две недели, но задержался примерно на шесть. Они сняли квартиру в доме 30 по рю ла Марин, неподалеку от Порта, Большой Мечети и Мавританской аркады. Пока Ренуар выздоравливал и пытался вернуться к работе, Алина ухаживала за ним и следила за их временным жилищем. Из Алжира Ренуар жаловался Берару: «У меня постоянная лихорадка, которая никак не проходит… Не могу взяться за работу. Принимаю пилюли, от которых вроде бы эта гадость должна пройти за три дня. Посмотрим… Надеюсь вскорости написать, что мне лучше. Но все это просто невыносимо: одно выправляется, а другое начинается заново… Давно уже пора этой болезни пройти, потому что из-за недомогания я стану совершенно несносен. Надеюсь в следующем письме рассказывать о чем-то совершенно другом»[485]. Он и агенту описывает свою болезнь и медленное выздоровление: «Я покрыт волдырями, они очень болят, я страшно мучаюсь, но это не слишком серьезно, надеюсь, через несколько дней все это завершится… Выздоравливаю очень медленно; время от времени случаются приступы лихорадки и напоминают, что я еще не совсем оправился»[486].

Алжирский врач посоветовал Ренуару остаться в теплом климате до полного выздоровления. К середине марта ему явно стало лучше, но врач распорядился, чтобы он никуда не уезжал до начала мая. Ренуар шел на поправку, 14 марта он написал Берару: «Утром был у врача, он отменил лекарства. Чувствую себя хорошо, вот только ноги болят. Врач сказал, что мне надо остаться в Алжире еще на месяц. Постепенно нужно отказаться от фланелевого нижнего белья. По его словам, оно закупоривает поры… Я теперь не курю, зато ем за четверых»[487]. В апреле: «Лихорадка прошла точно по волшебству, чувствую себя преотлично. Что меня излечило – пилюли или сирокко?»[488] Но даже когда все симптомы болезни прошли, проблемы со здоровьем остались – летом он написал Берару, что его «все еще трясет, даже в разгар дня»[489].

Хотя здоровье его в течение второй поездки в Алжир оставляло желать лучшего, Ренуар написал четыре пейзажа – на двух изображены святые места, и в обоих случаях начал он с набросков в блокноте: это «Лестница в мечеть Сиди-Абдурахман» и «Мечеть Сиди-Абдурахман». Кроме того, он написал «Сад в Мустафе», «Алжир» и «Воспоминание об Алжире», которое подписал: «Алжирский сувенир»[490].

По ходу второй поездки в Алжир Ренуару удалось написать несколько фигур – все они в экзотических нарядах. Агенту он объяснял: «Я почти что обосновался в Алжире, беседую с арабами, чтобы найти натурщиков, что весьма непросто… Однако на сей раз надеюсь привезти несколько фигур, чего в прошлую поездку не удалось. Я видел очень колоритных детей. Удастся ли уговорить их позировать? Все, что смогу, сделаю. А еще видел очень привлекательных женщин, но, если преуспею, расскажу потом. К работе смогу приступить только через несколько дней. Это время употреблю на поиски, потому что, когда возьмусь за дело, хочу написать побольше фигур и, если получится, привезти вам что-нибудь необычное»[491]. Многие молодые мусульманки считали, что позировать художнику – непристойно, соответственно, выбор Ренуара ограничивался старухами, детьми и немусульманами. Он написал два варианта «Старой арабки» и несколько фигур арабских детей, в том числе «Ребенка с апельсином», «Алжирскую девочку» и «Али, арабского мальчика», а также выполнил наброски маслом «Алжирские типы»[492]. Помимо алжирских детей, он изобразил и девочку-француженку. Берару он объяснял это так: «Я пишу прекрасных людей, а именно – хорошенькую десятилетнюю девочку, парижанку. Мы купили ей костюм. Она в нем выглядит очень мило»[493]. Из других работ, где, видимо, изображены немусульмане, можно отметить наброски в альбоме и написанную с них картину «Алжирская девушка», а также две картины с сидящими алжирскими женщинами[494].

Пока Ренуар оставался в Алжире, Берар, выполняя его поручение, подал на Салон две его работы. 23 апреля 1882 года, примерно за неделю до возвращения Ренуара в Париж, Берар доложил: «Твой портрет маленькой Гримпрель [мадемуазель Ивонны Гримпрель] принят на Салон… а купальщицу отвергли!!!» Речь идет о «Белокурой купальщице», варианте 1881 года, для которой Алина позировала на Неаполитанском заливе. Берар понимал, что Ренуар расстроится, и смягчил удар, воскликнув: «Я страшно рад и все больше убеждаюсь в твоих талантах и талантах твоих друзей… успех не за горами… В целом все идет хорошо. Пора и тебе насладиться успехом; нельзя позволить, чтобы тебя забыли». Берар, его жена и четверо детей, привыкшие ежегодно принимать Ренуара у себя, очень по нему скучали. В том же письме Берар пишет: «Мы, разумеется, рассчитываем на тебя и просто настаиваем, чтобы ты приехал к нам погостить… ты даже не представляешь, как нам не терпится увидеть тебя снова на рю Пигаль [их парижский адрес]. Сообщи в письме точную дату своего возвращения»[495].

Вскоре после отправки этого послания Ренуар вернулся в Париж. По приезде он сразу занялся тем, что стал претворять заграничные впечатления в заказные портреты и жанровые сцены. Еще из Эстака, до болезни, он написал мадам Шарпантье: «Мне очень приятно, что Вы все еще думаете о пастельном портрете дочери. Мне бы надо было раньше вернуться в Париж, но я не стал спешить, потому что многому учусь: чем дольше я отсутствую, тем лучше получится портрет… Здесь постоянно светит солнце, а потому соскабливать и начинать заново можно сколько угодно. Это – единственный способ учиться, тогда как в Париже приходится довольствоваться малым… Рафаэль работал только в помещениях, но изучал солнечный свет, потому что им заполнены его фрески. И вот, глядя на то, что происходит снаружи, я научился видеть только общую гармонию, не отвлекаясь на мелкие детали, которые делают солнечный свет тусклее, а не ярче. Надеюсь, приехав в Париж, написать что-нибудь на основании этих важных уроков и обязательно показать Вам»[496].

Действительно, вернувшись в Париж, Ренуар стал использовать в некоторых работах открытые в путешествии «величественность и простоту», не поступившись при этом ни сиянием, ни трепетом цвета. Благодаря четкому контуру, тщательной прорисовке фигур, резкому фокусу и динамизму эти новые изображения фигур заставляют вспомнить Сезанна, Рафаэля и некоторые помпейские фрески. Среди самых удачных портретов в этом новом стиле – те, которые вскоре после возвращения Ренуара в Париж заказал Дюран-Рюэль. Дюран-Рюэль, будучи вдовцом, хотел иметь портреты своих пятерых детей, которым было от двенадцати до двадцати лет. До того как он сделал этот заказ, Ренуара сильно тревожили отношения с его агентом. После конфликта, связанного с выставкой 1882 года, Ренуар написал Берару, что тревожится о будущем: «Если Дюран от меня откажется… мне будет о чем тебе порассказать: о моих препирательствах с Дюран-Рюэлем по поводу участия в Выставке независимых. Пришлось слегка уступить. А именно, я не мог запретить ему выставить те мои работы, которые принадлежат ему»[497]. К концу июня Дюран-Рюэль окончательно дал понять, что не держит на Ренуара зла. Художник с облегчением пишет Берару: «Дюран-Рюэль намерен заказать мне портреты всей семьи и попросил оставить под это весь месяц август»[498]. Дюран-Рюэль хотел, чтобы Ренуар писал, пока семья будет проводить летние каникулы в арендованном замке в Дьеппе. В то лето Ренуар написал портреты четверых детей из пяти – четкостью формы они отличаются от его более ранних работ с изображением людей[499].

Однако не все портреты, написанные Ренуаром после возвращения, воплотили его новый подход. Тем же летом он написал портрет мадам Мари-Анриетты Клаписсон – она сидит в своем саду в Нейи, пригороде Парижа[500]. Муж ее был отставным лейтенантом, биржевым маклером и коллекционером – он приобрел у Дюран-Рюэля картину 1882 года «Лестница в мечеть Сиди-Абдурахман»[501]. Портрет мадам Клаписсон выполнен в прежнем стиле реалистического импрессионизма – фигура как бы погружена в пейзаж. Заказчица осталась недовольна, Ренуар обещал в течение года переделать портрет и в октябре 1882 года пожаловался Берару: «Я сейчас в нелучшей форме. Пришлось переделывать портрет мадам Клаписсон. Полный провал. Кроме того, мне кажется, что Дюран не очень доволен портретами детей. В любом случае нужно все это осмыслить, не впадая в крайности, – мне следует быть осторожнее, чтобы не лишиться доверия»[502]. Первые предпринятые после возвращения попытки писать портреты никого не удовлетворили. Ренуар мучился, не в силах понять, что же нужно его заказчикам, и, соответственно, пытался найти баланс между своими творческими устремлениями и материальными потребностями. Ему не терпелось вернуться к жанровой живописи, чтобы экспериментировать с новым стилем. Кроме того, он тосковал по парижской жизни с Алиной. Работая в Дьеппе у Дюран-Рюэля, он писал ей: «Мне нечего тебе сказать, кроме того, что я начал работу над портретами и жду не дождусь, когда можно будет вернуться в Париж и работать в мастерской»[503]. В другом письме к Алине он просит: «Передай всем мои наилучшие пожелания. Скажи, что я вернусь при первой возможности и что в Дьеппе я не ради собственного удовольствия»[504].

Алина тоже тяготилась отсутствием Ренуара. Полугодовое заграничное путешествие укрепило их отношения. Она затосковала, когда он, оставив ее в Париже, уехал в Дьепп. После двух недель разлуки она взывала к нему: «Скажи мне, мой бедненький: тебе там в Дьеппе холодно? В Париже мы замерзаем. Ты много работаешь? Скоро закончишь свои портреты? Месяц – это слишком долго! Вся наша поездка этой зимой показалась мне гораздо короче, чем последние две недели без тебя. Пиши почаще, давай знать, что все у тебя хорошо. Любящая тебя Алина»[505].

Вернувшись в Париж, видимо, в сентябре 1882 года, Ренуар начал работать над новой серией картин: триптих с изображением танцующих пар, – безусловно, эмоциональным фоном послужила его собственная пылкая личная жизнь. Три эти работы заставляют вспомнить вихрь современной жизни из «Бала в Мулен де ла Галетт» (1876), величайшей его чисто импрессионистической картины. Работа над тремя танцующими парами заняла семь месяцев. Притом что собственно к работе Ренуар приступил только в сентябре, замысел, скорее всего, появился у него еще в марте, когда он написал своему агенту из Алжира: «Я замыслил картины, которые будут стоить мне больших денег»[506]. Идея триптиха почерпнута из традиционного христианского искусства, из многочисленных большеформатных алтарных росписей – Ренуар видел их в музеях и соборах, возносящих хвалу Иисусу или Богоматери. На триптихе Ренуара хвала возносится романтическим чувствам в современном Париже, причем в разных слоях общества. Художник придерживается традиционных пропорций – центральное панно несколько шире боковых.

Для центрального полотна «Танец в Буживале» Ренуар выбрал романтическую интерлюдию просто одетой пары; слева у них за спиной изображены три человека, беседующие за столом, а еще трое стоят и общаются под деревом справа. Судя по одежде танцующих, они принадлежат к низкому сословию: оба без перчаток, кавалер в соломенной шляпе, темно-синей блузе и простых башмаках, судя по всему – гребец.

На левом панно «Танец в деревне» (1883) Ренуар изобразил пару из среднего класса: одеты они элегантнее, однако на даме та же красно-оранжевая шляпа со сливами, что и на героине «Танца в Буживале». У дамы на руках перчатки горчичного цвета, в ушах белые серьги, в руке веер. На ее партнере – рубашка с белым воротником, сшитый по мерке сюртук, блестящие черные туфли. На правом панно «Танец в городе» изображена пара из высшего общества. На ней – роскошное бальное платье с низким вырезом и длинные белые перчатки. На нем тоже белые перчатки, они дополняют длиннополый фрак. Ренуар решил, что, прежде чем приступить к работе, он должен посетить настоящий великосветский бал. Он подумал про одного из друзей Дюре, состоятельного банкира и коллекционера Анри Сернуши, – ему стало известно, что у того намечается танцевальный вечер. Ренуар пишет Дюре: «Мог бы ты получить для меня приглашение на танцы к Сернуши? Буду премного признателен»[507]. После посещения бала он без труда поставил натурщиков в нужные позы.

Алина не позировала для дамы из высшего общества, но она оставалась музой Ренуара: с нее написаны героини «Танца в Буживале» и «Танца в городе». Пятнадцать лет спустя, в мае 1892 года, когда все три картины были выставлены в Париже на устроенной Дюран-Рюэлем персональной выставке Ренуара, Жюли Мане записала в дневнике: «Он сказал нам, что для „Танца“ ему позировали мадам Ренуар и его друг Лот (о котором он говорит с большой приязнью)»[508]. Поль Лот, позировавший для «Бала в Мулен де ла Галетт» и «Завтрака гребцов», стал прототипом героев всех трех панно. Для более формального «Танца в городе», изображающего жизнь высшего общества, была выбрана модель Пюви де Шаванна – Сюзанна Валадон: она как раз тогда начала работать у Ренуара и периодически позировала для него следующие четыре года[509].

Ренуар усердно трудился над всеми тремя «танцевальными» картинами, надеясь, что они станут главными из более чем семидесяти его работ на выставке, которую Дюран-Рюэль запланировал на апрель 1883 года. Речь шла о первой персональной выставке художника. Да, четырьмя годами раньше Шарпантье выставлял у себя в редакции его портреты пастелью, однако большой выставки в известной галерее у Ренуара еще никогда не было. Наряду с Моне, Писсарро и Сислеем, он стал одним из четырех импрессионистов, которых Дюран-Рюэль выбрал в этом году для устройства персональных выставок. Несмотря на значимость выставки, Ренуар не успел полностью закончить триптих. Две боковые панели он передал Дюран-Рюэлю 28 марта, за три дня до открытия, а вот на «Танец в Буживале» у него ушло еще три недели – его он привез Дюран-Рюэлю 16 апреля[510]. В результате полностью триптих был представлен посетителям только к концу выставки.

Триптих стал величайшим достижением Ренуара в новом стиле классического импрессионизма. Поскольку у Дюран-Рюэля он экспонировался рядом с множеством более ранних работ, в том числе и с «Балом в Мулен де ла Галетт», зрители могли проследить эволюцию стиля. В предисловии к каталогу выставки Дюре объясняет: «Мы видим, что его живописный стиль сделался экспансивнее, фигуры приобрели новую гибкость, вокруг них больше воздуха, они купаются в волнах света»[511]. Почти тридцать лет спустя в первой книге о Ренуаре Юлиус Мейер-Грефе написал, что танцующие пары 1883 года стали первым примером новой его «скульптурной массивности»[512]. Писсарро, выставка которого была запланирована следующей, сообщил сыну: «Экспозиция Ренуара просто отличная, колоссальный творческий успех, разумеется, поскольку здесь иначе и не бывает». При этом Писсарро отметил: при всем великолепии выставки, вероятность того, что Ренуару удастся продать хотя бы одну из этих работ, крайне мала[513].

Дюран-Рюэль, собственно, понимал, что французы такую живопись не купят, и начал искать возможности экспонировать и продавать работы импрессионистов за границей. После того как выставка Ренуара в Париже закрылась, Дюран-Рюэль отправил «Танец в Буживале» в Лондон, в галерею «Даудесвелл и Даудесвелл», где она экспонировалась с конца апреля до июля[514]. Не добившись успеха в Лондоне, Дюран-Рюэль решил попытать счастья в Америке – там он искал патронов, которые не относились бы к импрессионистам предвзято. Хорошую возможность он усмотрел в Международной художественно-промышленной выставке в Бостоне. С 3 сентября по конец октября 1883 года триптих Ренуара экспонировался в Павильоне механики наряду с работами Мане, Моне, Писсарро и Сислея[515]. Зрители реагировали очень доброжелательно, город Бостон даже наградил Ренуара медалью[516].

Американскую публику восхитило столь откровенное выражение романтических чувств. «Танец в Буживале» – пожалуй, самая удачная часть триптиха, не уступающая прекрасному «Завтраку гребцов». Современный исследователь Колин Бейли так описывает эту работу: «Среди самых виртуозных работ Ренуара с изображением людей „Танец в Буживале“ одновременно и самая романтическая: нежная и при этом страстная поза танцующей пары воплощает в себе почти осязаемый эротический пыл. Глаза танцующего мужчины скрыты канотье – и свои намерения он выражает языком тела, который сегодня читается с той же легкостью, что и век с четвертью назад. Податливость и согласие его партнерши дополняют гармонию, и визуальную и чувственную, которая лежит в основе всей картины, – притом что касания не затянутых в перчатки рук и тесное сближение лиц танцующих зрителям конца XIX века явно представлялись вызывающими. Молодая женщина, легкая и воздушная, кружится в вальсе, „сладостно забывшись“ в объятиях партнера, а ее дыхание касается его щеки»[517]. Бейли цитирует слова самого Ренуара, написанные рукой художника под авторской копией тушью: «Она кружится в вальсе, сладостно забывшись в объятиях блондина, напоминающего гребца». С рисунка Ренуара была изготовлена гравюра, послужившая иллюстрацией к рассказу Лота «Мадемуазель Зелия», – он, как говорилось ранее, позировал для героя картины[518].

Усовершенствовав новый стиль в «танцевальном» триптихе, Ренуар стал применять новообретенное мастерство и в заказных портретах. Нужно было переделать портрет мадам Клаписсон, и он решил прибегнуть к этому раннему варианту классического импрессионизма[519]. Второй вариант своей внятностью, серьезностью и чувственностью напоминает женские портреты Энгра. Именно этого художника Ренуар и имел в виду, когда писал вскоре после отъезда из Италии: «Я предпочитаю Энгра [Рафаэлю] в масляной живописи»[520]. Второй вариант портрета мадам Клаписсон заказчикам понравился, и они заплатили за него 3000 франков. Он стал единственной работой, которую Ренуар отправил на Салон 1883 года, и его приняли.

В конце июня 1883 года, когда портрет мадам Клаписсон все еще экспонировался на Салоне, Кайботт пригласил Ренуара посетить его загородный дом в Пти-Женвильер и написать портрет его преданной сожительницы Шарлотты[521]. На элегантном портрете, выполненном в новом стиле Ренуара, Шарлотта представлена со своей собачкой[522]. Пять месяцев спустя Кайботт внес новый пункт в свое завещание, составленное в 1876 году: «Я желаю, чтобы у Ренуара никогда не возникало проблем в связи с деньгами, которые я дал ему в долг, – я прощаю ему все его долги и снимаю с него обязательство возвращать деньги месье Леграну. Составлено в Париже двенадцатого ноября тысяча восемьсот восемьдесят третьего года. Гюстав Кайботт»[523]. Из этого можно сделать вывод, что в ноябре 1883 года Ренуар по-прежнему испытывал финансовые затруднения. Шестью годами ранее он стал деловым партнером Альфонса Леграна, в предприятии также участвовал и Кайботт. Фирма была распущена через год после создания, однако с формальной точки зрения Ренуар по-прежнему был должен Леграну денег[524]. Изменение, внесенное Кайботтом в завещание, оберегало Ренуара от неприятностей, но одновременно указывало на то, что в 1883 году его денежные дела все еще оставляли желать лучшего, хотя он и был востребованным портретистом.

Навыки, приобретенные в Италии, способствовали притоку новых заказов; самый важный поступил от состоятельного еврейского семейства, бывшего в родстве с Писсарро[525]. Альфред Нуньес, мэр Ипора, городка неподалеку от Дьеппа, попросил написать портреты его детей – восьмилетней Алины-Эстер и десятилетнего Робера – в натуральную величину[526]. Нуньес остался доволен результатом – портреты выполнены в новом стиле, с более плотной фактурой и интенсивными цветами. Элегантно одетая Алина стоит в саду, в руках у нее цветы и зонтик, а Робер, в матросском костюмчике, изображен на берегу моря с палкой в руках.

Антисемитизм был тогда во Франции обычным явлением, особенно распространенным среди состоятельных парижан; Ренуар же, похоже, занимал в этом отношении двойственную позицию[527]. Да, иногда он позволял себе антисемитские высказывания, однако Нуньесы ему понравились, и он очень тепло отзывался о них в письмах. Например, в августе 1883 года он пишет Алине: «К столу подают 12 разных блюд, обедаем в час, позавтракав в 9. Обедали бы в полдень, но кто-нибудь обязательно опаздывает. Нужно мне придумать, как бы питаться одному, в противном случае я весь день буду есть и переваривать. В остальном очень хорошие люди»[528]. В другом письме к Алине, примерно того же времени, Ренуар поясняет: «У детей очень милый характер. Что еще важнее, они ненавязчивы. И все же великосветская жизнь мне уже порядком наскучила»[529]. В таком же духе он пишет и Берару: «Они очень приятные люди, совсем нетипичные евреи, – по крайней мере, мне так кажется. У них слишком часто приемы, в этом их слабость… Как бы то ни было, мне это не очень надоедает, поскольку я, по счастью, отселился в собственное жилье [ «Мэзон Обурж», рю Эглиз, Ипор[530]]… так как у них в доме весь день проходит за едой»[531]. Из этих писем складывается впечатление, что, по мнению Ренуара, благосостояние этого семейства выражается главным образом в обильных застольях. При этом каждая жалоба сопровождается положительным отзывом об открытости и гостеприимстве Нуньесов.

Богатые парижане проводили летние месяцы за городом и считали, что это самое подходящее время заказывать фамильные портреты. Ренуар постоянно находился в разъездах, выполняя заказы, Алина же вела хозяйство в парижской квартире, стараясь поддерживать там уют. Она пишет Ренуару: «Не знаю, хватит ли мне денег до конца месяца: нужно купить еще материи. Не хватает на занавески, чтобы повесить сбоку на большое окно, в которое ярче всего светит солнце. Оно, как я понимаю, на западной стороне… Миткалевые занавески у балки и льняные с другой стороны. Я смогу купить именно столько материала, сколько нужно. Нашла лавку, где продают ткань штуками. Но я уже потратила на тебя сорок франков – боюсь, на материю не хватит. Если не вернешься до конца месяца, пожалуйста, пришли [денег]»[532].

Помимо хлопот с занавесками, Алина следила за работой плотника месье Шарля. Она регулярно докладывала Ренуару: «Протечку [в крыше] твоей мастерской пока не заделали. Рабочие собирались прийти и все сделать в понедельник, но у них была свадьба. Во вторник был выходной. Сегодня весь день шел дождь – сказали, надо ждать, пока кончится. Я все же надеюсь, что к твоему приезду сделают. Показала месье Шарлю чертеж твоей кровати. Он сделает ее сразу после твоего возвращения. Хочет сначала переговорить с тобой. Ты же знаешь, какой он упрямый. Не знаю, почему он решил, что она слишком высокая. Можете это обсудить между собой»[533].

Ренуар очень ценил, что Алина занимается хозяйством в его отсутствие, часто писал ей письма, посылал денег. Почти завершив работу над портретами Нуньесов, он пообещал: «Как только мне заплатят, пришлю тебе денег»[534]. Кроме того, он боялся, что в его отсутствие она перетрудится, и советовал: «Не трать слишком много сил на мою мастерскую. Дай знать, когда починят печь наверху и сколько это будет стоить»[535]. Несмотря на неизменную близость, Ренуар по-прежнему тщательно скрывал их отношения, хотя они прожили вместе уже два года. Даже в 1883 году о том, что Алина не только натурщица, но и возлюбленная Ренуара, знали только его брат Эдмон, Сезанн, Гортензия Фике, Поль Сезанн-младший, Кайботт и его сожительница Шарлотта[536]. Рискуя выдать свой секрет, Ренуар пригласил Алину тайно навестить его в Дьеппе. Уже почти закончив портреты Нуньесов, он пишет ей: «Хочу, чтобы после скачек ты приехала сюда на несколько дней – тогда здесь народу будет меньше» (ипподром Дьеппа тогда, как и сейчас, пользовался большой известностью)[537]. В другом письме он пишет: «В среду встречу тебя на вокзале… самый удобный поезд уходит в 7:45 утра, есть еще в 12:45»[538]. Еще в одном письме речь идет о «покупке билетов туда и обратно… Весь день я работаю, но по вечерам буду свободен»[539].

Закончив портреты Нуньесов, Ренуар решил на месяц отправиться с Алиной в отпуск. С начала сентября до начала октября 1883 года они ездили на расположенные в Ла-Манше острова, Гернси и Джерси. С Гернси он пишет агенту: «Полагаю скоро вернуться, 8 или 9 октября, и привести несколько готовых картин, а также материалы для работы в Париже. Здесь оказался совершенно очаровательный пляж… Надеюсь, что, хотя привезу я отсюда немногое, мне удастся передать вам впечатление от этих прелестных пейзажей»[540]. На Гернси – а может, и уже в Париже – он написал Алину за вышиванием на картине «На берегу моря» (1883)[541]. Тщательно написанное лицо Алины здесь напоминает лицо героини «Танца в деревне», созданного несколькими месяцами раньше.

Два месяца спустя, с 16 по 30 декабря 1883 года, Моне и Ренуар ездили вдвоем «на разведку» на Лазурный Берег, проделав путь от Генуи до Эстака. Из Монте-Карло Ренуар написал Алине, что боится рецидива пневмонии: «Нахожусь… в мучительном месте, возможно, даже более опасном, чем Эстак. Принимаю все меры к тому, чтобы избежать повторения эстакского инцидента»[542]. Его любовь к Алине отчетливо видна в таком интимном признании: «Милый друг, думаю, дело в том, что тебя здесь нет, но южное солнце действует на меня совсем не так, как раньше; похоже, я больше совсем не испытываю желания»[543]. Думая об Алине, он думает и о ее пристрастии к азартным играм – сам он их не любил: «Поставил за тебя сто су на красное. Проиграл. В первый же день, начав со ста су, мы выиграли 45 франков, но на следующий день все проиграли. Больше туда не пойдем. Страшная скука, в казино до невозможности грустно. До скорой встречи. Любящий тебя Огюст»[544].

Отношения с Алиной складывались хорошо, двухнедельная поездка с Моне оказалась очень приятной, однако, вернувшись в Париж, Ренуар затосковал по своим друзьям-импрессионистам. Будучи по природе общительным, он с двадцати лет поддерживал с ними тесные связи, и ему было тяжело оттого, что теперь, в сорок, он редко виделся с друзьями юности. Кружок импрессионистов распался по нескольким причинам. Во-первых, после 1882 года прекратились совместные выставки[545]. Во-вторых, многие художники уехали из Парижа: Сезанн – в Эстак, Моне – в Живерни, Писсарро – в Понтуаз, а Сислей – в Море́. В Париже остались только Кассатт, Дега, Мане, Моризо и Ренуар. А в-третьих, каждый из друзей-художников пытался выработать свой индивидуальный стиль.

При этом общительному Ренуару всегда нравилось работать вместе с другими – ему очень приятно было писать рядом с Моне, когда в конце 1883 года они вдвоем путешествовали по Ривьере. Ренуар написал Дюран-Рюэлю из Генуи: «Мы сочли необходимым как следует изучить местность, чтобы, когда вернемся, заранее знать, где останавливаться»[546]. Ренуар думал, что эта поездка повлечет за собой возобновление совместной работы и окажется сродни тем поездкам, которые они предпринимали в юности. Поставив мольберты рядом, они писали одни и те же виды «Лягушатника» в 1869-м, в Аржантёе в 1873 и 1874-м и в Париже в 1875-м. Ренуар работал не только вместе с Моне, но и с Базилем в 1867-м, с Писсарро в 1869-м, с Сислеем в 1873-м, с Мане в 1874-м, с Кайботтом в 1882-м и с Сезанном в 1882-м (и еще будет работать в 1888–1889-м), а также с Моризо примерно в 1890-м[547]. Но хотя Ренуар и Моне работали вместе больше, чем каждый из них с любым другим художником, оба они всегда шли собственным путем. Моне был прежде всего пейзажистом, а Ренуар – портретистом. При этом Ренуар всегда сознавал важность пейзажа: он считал его идеальным полем для экспериментирования и самосовершенствования.

Моне согласился поехать с Ренуаром в декабре 1883 года, однако впоследствии передумал и отказался от дальнейшей совместной работы. 12 января 1884 года он написал Дюран-Рюэлю: «Да, было очень приятно совершить с Ренуаром эту туристскую поездку, однако совместная рабочая поездка с ним представляется мне обременительной. Мне всегда лучше работалось в одиночестве, по моим собственным впечатлениям, так что держите это в тайне, пока я не дам вам разрешения. Я уверен, что, узнав о моем предстоящем отъезде, Ренуар очень захочет поехать со мной, а это не пойдет на пользу ни мне, ни ему. Уверен, что вы со мной согласитесь»[548]. Моне в одиночестве вернулся в Бордигеру и оттуда сообщил агенту: «Я написал Ренуару и не делаю из своего пребывания здесь тайны. Я просто хотел поехать один, чтобы ничто не влияло на мои впечатления; вдвоем всегда работается хуже»[549]. Отчасти его слова были реакцией на отзывы критиков, утверждавших, что все импрессионисты пишут одинаково. Например, в рецензии 1882 года в «Фигаро» Альбер Вольф пишет: «Ренуар или Клод Моне, Сислей, Кайботт, Писсарро – все одна и та же музыкальная нота»[550]. После поездки с Ренуаром в декабре 1883 года Моне отчетливо дал понять, что отныне хочет работать один и создавать собственный уникальный стиль. Он не изменил мнения и четыре года спустя, когда вновь недвусмысленно озвучил нежелание сотрудничать с Ренуаром. В январе 1888 года Моне написал жене: «Сегодня утром получил весточку от Ренуара – я все время боялся, что он сюда притащится… мне совершенно необходимы покой и одиночество»[551]. Моне и Ренуар явно совершенно по-разному относились к общению в процессе работы.

После того как в 1884 году Моне жестко отклонил предложение Ренуара вернуться к совместной работе, Ренуар придумал новый план выхода из изоляции. Он попытался создать сообщество художников, которое назвал «Обществом нарушителей правил» (Société des Irrégularistes). Ренуар предложил проводить ежегодные выставки членов этой организации. В ее манифесте он пишет: «Содружество… необходимо… Это содружество получит название „Общества нарушителей правил“ – название объясняет основной замысел его создателей. Задача общества будет состоять в том, чтобы как можно скорее организовать совместные выставки всех художников, живописцев, декораторов, архитекторов, ювелиров, вышивальщиц и пр., которые возвели нарушение правил в эстетический принцип»[552]. В манифесте Ренуара также постулировалось, что красота возникает из разнообразия и отклонения от правил. Он поясняет: «Физики говорят, что природа не терпит пустоты; эту аксиому можно расширить, добавив, что природа не терпит правильности… Два глаза на самом прекрасном лице всегда хоть немного да отличаются друг от друга; нос никогда не располагается точно по центру рта; дольки апельсина, листья дерева, лепестки цветка никогда не бывают одинаковыми; по сути, любая красота черпает свое очарование из этого разнообразия… великие художники… старались не нарушать фундаментальный закон неправильности… долг всех искушенных людей, наделенных хорошим вкусом, состоит в том, чтобы немедленно объединиться, вне зависимости от того, насколько чужда им идея борьбы и протестов»[553]. Его философия нарушения правил проистекала из принципов нового стиля, с которым он экспериментировал в 1884 году, – стиля, который можно назвать энгровским импрессионизмом. Особенность этих работ в том, что на одном и том же полотне часто представлено стилистическое разнообразие: импрессионистический фон, свет и цвет и одновременно – четко очерченные и детально проработанные фигуры, плавность форм, напоминающих энгровские, расположение фигур близко к зрителю.

Перед нами еще один пример того, как Ренуар, называющий себя человеком пассивным, проявляет инициативу. Семь лет спустя после того, как во время совместной выставки импрессионистов 1877 года он убедил Ривьера выпустить в свет четыре номера журнала «Импрессионист», он взялся за создание нового художественного объединения. В 1884 году Ренуар отправил своему агенту манифест, написать который ему помог Лионель Нуньес, двоюродный брат Писсарро, юрист[554]. Он также поделился своим предложением с Моне. К сожалению, замысел Ренуара не нашел поддержки. В итоге он отказался от этой мысли – идея с «Обществом нарушителей правил» закончилась ничем.

Хотя Моне и отказался от совместной работы с Ренуаром, однако именно он помог Ренуару выбраться из изоляции, учредив ежемесячные встречи бывших импрессионистов. Эти встречи больше напоминали вечера у Шарпантье, чем попытки Ренуара создать новый кружок художников: это были своего рода приемы, участников которых объединяла любовь к импрессионизму. Моне заручился помощью Писсарро, написав ему в ноябре 1884 года: «Отправил письмо Ренуару, чтобы назначить время, когда мы раз в месяц сможем ужинать все вместе и собираться для бесед, – мне кажется глупым нынешнее размежевание. Что касается лично меня, я превращаюсь в устрицу, но ничего не делаю по этому поводу, только переживаю»[555]. К концу месяца Моне доложил Писсарро: «Видел Ренуара, который, разумеется, в восторге оттого, что мы организуем эту встречу»[556]. Помимо художников, среди приглашенных были художественные критики Жюль Кастаньяри и Октав Мирбо, а также писатели, коллекционеры и друзья, в том числе Альфонс Доде и Золя[557], Стефан Малларме[558], Филипп Бюрти, Теодор Дюре, доктор де Беллио, Эрнест д’Эрвильи, Жорж Шарпантье и Эрнест Ошеде. Общество, что неудивительно, было чисто мужским.

Для Ренуара этих собраний, скорее всего, было недостаточно, поскольку на деле его ощущение отчужденности проистекало из проблем с поиском нового художественного направления, что вылилось в 1884 году в энгровский импрессионизм. Этот новый стиль с акцентом на линии так радикально отличался от стиля всех остальных импрессионистов, что Ренуар оказался в полном одиночестве. Прежний его классический импрессионизм 1881–1883 годов, воплощенный в «Белокурой купальщице» 1881-го и ее копии следующего года, не удовлетворил его стремления к простоте и величественности. К 1884 году он сосредоточился на разработке новаторского стиля, приметами которого были тщательно детализированные фигуры первого плана на импрессионистически-эскизном фоне. Термин «энгровский импрессионизм» внутренне противоречив, поскольку энгризму свойственны четко очерченные, скульптурные фигуры, тогда как у импрессионистов фигуры лишены как четких границ, так и массы. Энгровский импрессионизм вобрал в себя скульптурность Сезанна, четкий контур и точность деталей Энгра, простоту и величественность Рафаэля и помпейских фресок, а также цвет, свет и фактурный мазок ренуаровского импрессионизма. В работах этого нового стиля лица некоторых персонажей Ренуара («Этьен Гужон», «Пьер Гужон», «Девушка, заплетающая косу» (изображена Сюзанна Валадон), все работы 1885 года; «Женщина с веером» и «Девушка с лебедем», обе 1886 года[559]⁾ похожи на маски и заставляют вспомнить картины Сезанна[560].

Постепенно совершенствуя этот стиль, Ренуар отказался от избыточной жесткости. Если основной целью импрессионизма (как в «Бале в Мулен де ла Галетт») было показать жизнь в ее постоянном движении, то в энгровском импрессионизме (что видно в ключевой работе этого стиля «Большие купальщицы», 1887; см. о ней в третьей главе[561]) фигуры первого плана как бы застыли на миг, притом что фон остался импрессионистическим. Ренуар поставил перед собой задачу создать новый тип настенных росписей, альтернативу работам Пюви де Шаванна[562]; в нем простота и величественность классицизма должны были сочетаться со светом и яркими цветами импрессионизма – такие работы подходили бы для украшения стен общественных зданий или богатых домов. Картину «Большие купальщицы» он снабдил подзаголовком «Эксперимент в области декоративной живописи».

Люси Берар. 1883. 35×27 см. Художественный институт Чикаго. Собрание мистера и миссис Мартин Райерсон

В 1884 году Ренуар поставил первый эксперимент с энгровским импрессионизмом, написав портрет младшей дочери Поля Берара. Годом ранее он изобразил трехлетнюю Люси в белой блузке и платьице без рукавов. Когда ей исполнилось четыре года, Ренуар написал ее снова и сообщил Берару, что еще не закончил «головку Люси в моем новом стиле», шутливо заявив, что стиль этот станет «последним словом в искусстве… человеку свойственно считать, что он изобрел поезд, пока он не заметит, что поезд не едет… Хоть и поздновато, но я научился ждать, поскольку у меня было довольно вот таких фиаско»[563]. Считается, что первую свою работу в стиле энгровского импрессионизма Ренуар написал в 1884 году с фотографии. Несколько позже, летом 1884-го, гостя в Варжемоне у Бераров, он развил этот стиль в групповом портрете, размером подходящем для выставки, – «Полдень детей в Варжемоне»[564]. В центре изображена Люси с куклой в руках, десятилетняя Маргарита читает книгу на диване слева, а четырнадцатилетняя Марта рукодельничает справа. Эта картина стала первой крупной работой Ренуара в новом стиле энгровского импрессионизма. В 1884 году он продолжал экспериментировать в этом стиле – примерами служат портрет мальчика Поля Хэвиленда и жанровая картина «Девушка в соломенной шляпке»[565].

Ренуар не единственный из импрессионистов пытался выработать собственный уникальный стиль. В марте 1884 года Моне написал жене, что терзания Ренуара лежат в русле мучительных творческих исканий других импрессионистов: «Ренуар пишет… что все время пишет, а потом соскабливает. Мы [импрессионисты] действительно находимся в мучительном поиске, и все же нас постоянно критикуют за бездействие»[566]. В то время, в мае 1884 года, Дюран-Рюэль, основной агент большинства импрессионистов, находился на грани банкротства из-за краха банка «Юнион женераль» двумя годами ранее. Ренуар и Моне предлагали ему распродать их работы по низкой цене, Ренуар же писал: «Что касается картин, можете идти на любые жертвы [продавать их дешево], не переживайте. Я Вам напишу другие, еще лучше»[567].

В июне этого года, в период творческой и финансовой нестабильности, Алина забеременела. Ренуару было сорок три года. Его отцу на момент рождения сына Огюста было сорок два, – видимо, художник решил, что дальше тянуть некуда. В отличие от тех времен, когда его детей вынашивала Лиза, теперь и Алина, и Ренуар были уверены, что смогут воспитать своего ребенка. Тайная связь Ренуара с Алиной была прочной, хотя все остальное в мире представлялось шатким.

Портрет Алины. 1885. 65,4×55,2 см. Художественный музей Филадельфии. Собрание У. П. Уилстача

За несколько месяцев до рождения Пьера (он появился на свет 21 марта 1885 года) художник написал очень жизнеутверждающий портрет Алины, недвусмысленно демонстрирующий, как счастлива она своей первой беременностью. Алина выглядит здесь куда более полной, чем в «Танце в деревне» и в «Танце в Буживале», для которых позировала двумя годами ранее[568]. Вид у нее сельский – соломенная шляпка, крестьянская блуза; обручального кольца на пальце нет. В свидетельстве о рождении Пьера указано, что родился он на дому «в 6 часов [утра], по адресу: рю Удон, 18, сын Пьер-Огюста Ренуара, художника 44 лет, который заявил, что признаёт ребенка, и Алины-Викторины Шариго, 25 лет, без профессии, проживающей по вышеупомянутому адресу»[569]. Видимо, Алина не стала указывать, что она натурщица, поскольку профессия эта считалась низменной. Судя по всему, именно Ренуар выбирал имена своим детям как от Лизы, так и от Алины: обоим перворожденным он дал свое первое имя, Пьер, а второй ребенок получил имя Жана или, в женской форме, Жанны.

Ренуар решил пока не жениться на Алине, чтобы не нести за нее финансовой ответственности. Алина, будучи ревностной католичкой, видимо, не рада была рожать ребенка вне брака, однако у нее перед глазами стоял пример матери, которая после навязанного замужества оказалась брошенной: Алина знала, что брак не является гарантией ни стабильности, ни поддержки. Ренуар пошел по пути многих своих друзей-художников – Сезанна, Моне, Писсарро и Сислея, которые заводили детей от любовниц-натурщиц, но не женились на них из страха, что не смогут содержать. При этом все его друзья рано или поздно, достигнув финансовой стабильности, сочетались браком с матерями своих детей. Кроме того, все они официально признали детей при рождении, чтобы те могли носить фамилию отца; так же поступил и Ренуар – Пьер получил его фамилию.

Признав Пьера, Ренуар повел себя совсем иначе, чем когда появились на свет его дети от Лизы: и Пьер, и Жанна Трео были записаны на фамилию матери (об этом говорилось в первой главе). Узаконив нового ребенка и дав ему свою фамилию, художник официально взял на себя финансовое бремя отцовства. Через два дня после появления Пьера на свет Ренуар в сопровождении брата и одного из друзей отнес новорожденного в мэрию Восемнадцатого округа. В свидетельстве о рождении написано, что Ренуар признал своего сына «в присутствии Виктора Ренуара[570], портного 48 лет, проживающего в доме 35 по улице Лаваль [в ближнем пригороде Сен-Клу], и Корнеля Корне, краснодеревщика 39 лет, проживающего на рю Труа Фрер [на Монмартре]». В крестные отцы Ренуар выбрал Кайботта – одного из немногих, кто знал про Алину и новорожденного Пьера. Среди других посвященных были брат Ренуара Эдмон и некоторые друзья (Сезанн, Моне, Мюре, Писсарро, Сислей, доктора Гаше и де Беллио). При этом большинство состоятельных друзей и патронов художника, представителей высшего класса (в их числе были и очень близкие ему люди – Берар, Дюран-Рюэль и Берта Моризо, невестка его наставника Мане), считали Алину его натурщицей и не ведали о ребенке. В результате Ренуар начал жить двойной жизнью, которая продлилась до его брака с Алиной пятью годами позже, в 1890-м.

Ренуар твердо решил сохранить рождение сына в тайне. Когда Пьер был маленьким, он писал Мюре (друг этого коллекционера, писатель и журналист Поль Алексис, также известный как Трубло, работал над статьей о собрании Мюре, где находилось около тридцати картин Ренуара): «Если увидишь Трубло, скажи ему, что он славный малый, однако я буду очень рад, если обо мне он не скажет ни слова; пусть пишет сколько хочет о моих полотнах, но мне противна мысль, что зрители будут знать, как я ем котлеты и родился ли я в бедной, но честной семье. Слезливые биографии художников – страшная скука, и людям на них решительно наплевать»[571].

Тяга к скрытности проистекала из потребности сохранять лицо в великосветских кругах, притом что финансовые трудности так никуда и не делись. Впрочем, Ренуар скрывал подробности своей жизни не только от парижской элиты. Например, он так никогда и не признался Алине, что у него уже было двое детей от Лизы. Для Ренуара хранить тайну значило сохранять власть над обстоятельствами. Скрывая от разных друзей разные аспекты своей жизни, он сохранял отстраненность и независимость и продолжал жить в мире, о котором лишь он один знал абсолютно все; никто из родных и друзей не смог бы перечислить всех, с кем его связывала дружба. Даже Писсарро, человек на удивление проницательный, писал (сыну в 1887 году): «Я совершенно не понимаю замечание Ренуара… Да и кто в состоянии постичь этого самого непоследовательного из всех людей?»[572] Слова Писсарро «le plus changeant des hommes» можно перевести и как непостоянный, изменчивый, причудливый, капризный. Ренуар действительно был сложной и непостоянной натурой: иногда – пассивным, иногда – напористым, иногда – нерешительным, иногда – целеустремленным, иногда – робким, иногда – неукротимым. Он заставлял всех верить в свою пассивность, нерешительность и робость, чтобы не казаться опасным своим друзьям, многие из которых были заодно и благодетелями. Скрытность помогала ему сохранять власть над обстоятельствами и прокладывать собственный жизненный курс.

Но хотя Ренуар и стремился скрывать свою личную жизнь от друзей, сюжеты картин выдают его тайны. Раньше он часто писал романтические сцены на фоне современного Парижа. После рождения Пьера он ни разу не изобразил взрослого мужчину, ухаживающего за взрослой женщиной в современной обстановке. Напротив, антураж его картин утратил приметы времени, а место действия сменилось на сельское уединение. С этого момента с его работ почти полностью исчезли взрослые мужчины. После рождения Пьера их место заняли мальчики. Ренуар не писал больше многофигурных сцен на фоне города или пригорода. Вместо этого он изображал отдельных людей или небольшие группы женщин и детей на лоне природы. Раз за разом Ренуар изображал Алину в образах, навеянных традицией, – некоторые из этих работ заставляют вспомнить Богоматерь с младенцем Христом. Современные лица и моды сменили фигуры в простых, вневременных одеяниях.

На многих работах Алина изображена в образе молодой матери. В 1885 и 1886 годах Ренуар трижды запечатлел ее в сельской обстановке во время кормления грудью, чему предшествовали подробные предварительные наброски[573]. Они заставляют вспомнить ренессансные образы Марии с младенцем, на которых Богоматерь кормит грудью полуобнаженного мальчика[574]. Как и на многих христианских картинах, видны грудь Алины и пенис Пьера[575]. Ренуару нравились эти работы, первая из них висела в мастерской художника до самой его смерти. (Алина не только представала в образе материнства, но и неоднократно позировала обнаженной – на этих работах она часто напоминает Венеру с картин старых мастеров.) На многочисленных полотнах и набросках она кормит Пьера, сидя на высоком табурете, прижимает его к себе, развешивая белье, катает на лодке, разговаривает с ним, сидя в саду за шитьем[576]. Ренуар запечатлел Алину, годовалого Пьера и их соседку перед домиком в Бретани, окруженным деревьями с тщательно прописанными листьями, а также в групповых сценах, где Алина с друзьями собирает виноград, стирает белье или разговаривает с торговкой яблоками[577]. Кроме того, он постоянно изображал на картинах, рисунках и даже на литографии своего сына[578]. На многих картинах и рисунках также представлен его племянник Эдмон Ренуар-младший, годом старше Пьера[579].

Итак, Пьер и его жизнь стали центральной темой творчества Ренуара, причем художник неизменно изображает здорового и жизнерадостного ребенка. Как всегда, реальность представлена у него в идеализированном виде: Пьер был болезненным мальчиком, а Ренуар – тревожным отцом. В мае 1886 года Ренуар писал Кайботту: «Пьер проболел пять месяцев, сперва слизистая лихорадка [легкая форма тифа], потом бронхит; сегодня впервые вышли с ним на пять минут на улицу»[580]. Год спустя, 10 июня 1887 года, когда Пьеру было два года, он перенес операцию, которую Ренуар так описывает Мюре: «Мой маленький [перенес]… деликатную операцию (на крайней плоти). [Поправляться] он будет долго, и какое-то время нельзя будет его отсюда вывозить»[581]. Денег у Ренуара не хватало, поэтому он расплатился с врачом натюрмортом «Гладиолусы», подписав его: «Доктору Латти / на дружескую память / Ренуар»[582].

Пьер оправлялся тяжело, Ренуар переживал и за него, и за Алину. Будучи в отъезде по рабочей необходимости, он пишет: «Надеюсь, что Пьеру лучше или он даже совсем поправился. Я полностью доверяю Латти, но эта рана, которая не заживает и даже не становится меньше, меня тревожит. Может, я не прав. Но именно поэтому я хотел направить тебя в свое отсутствие к [доктору де] Беллио: на случай, если что-нибудь произойдет, ты будешь знать, что делать и не останешься одна; впрочем, надеюсь, все и так образуется». Лечение Пьера обходилось дорого, но Ренуар готов был идти на жертвы ради сына. В том же письме он отвечает Алине, которая переживает, что придется оплатить билет на поезд, чтобы отвезти Пьера к доктору: «Не переживай за лишние 4 франка 16 су; главное, чтобы мальчик поправился. Поцелуй бедненького Пьера»[583].

Эскиз к картине «Кормящая мать» с двумя набросками детских головок. 1886. 91,4×73,3 см. Бежевый грунтованный холст, сангина, белый мел. Страсбургский музей, Франция

Тревоги не унимались – Ренуар написал двум врачам-гомеопатам, своим друзьям и заказчикам, де Беллио и Гаше, – так же он поступил восемью годами раньше, когда его натурщица Марго заболела оспой (см. вторую главу). Теперь он умоляет де Беллио: «Я был бы Вам бесконечно признателен, если бы Вы согласились прийти посмотреть моего сына – не как врач, а как друг – и просто высказать мне свое мнение. Уже две недели, как ему сделали операцию на крайней плоти, но рана не заживает из-за экземы. Врач говорит, что это не опасно, но я очень волнуюсь из-за того, как все затянулось, – возможно, Вы дадите нам какой-то совет»[584]. Осмотрев Пьера, де Беллио убедил Ренуара сделать повторную операцию. Ренуар пишет Мюре: «Моему малышу нужна новая операция. Я извелся за последние два месяца, обрабатывая ему ранку, а теперь все сначала. На сей раз я выбрал хорошего врача, надеюсь, что все пройдет гладко»[585]. Когда Гаше пришел осмотреть Пьера, тому уже сделали вторую операцию и он шел на поправку. Ренуар пишет Мюре в другом письме: «Доктор Гаше был к нам, как всегда, очень добр. Пожалуйста, передай ему наши наилучшие пожелания и скажи, что дела идут все лучше и лучше… Алине приходится целыми днями сидеть дома. Когда вернусь, буду ее иногда подменять»[586]. Еще в одном письме к Мюре говорится: «Что до моего сына, все хорошо, впрочем еще не все позади – нужно дождаться, когда швы сами отпадут, а это занимает много времени»[587].

По ходу всех этих испытаний Ренуар показал себя ответственным и заботливым отцом и ни разу не отказал сыну в помощи, несмотря на финансовую неопределенность. Он постоянно демонстрировал любовь и приязнь к Пьеру. Внизу одного из писем, отправленных Алине этим летом, он нарисовал для сына картинку и приписал: «Рисую тебе маленькую железную дорогу, до скорой встречи»[588]. Пьер полностью оправился от операций, но Ренуар продолжал тревожиться за его здоровье. Два года спустя, в декабре 1889-го, он пишет Берару, одному из немногих, знавших о существовании Пьера: «После месячного недомогания у малыша началась слизистая лихорадка»[589]. Еще через одиннадцать лет Ренуар вспоминает второй приступ слизистой лихорадки у Пьера и винит во всем уголь. «Этот уголь. Если есть уголь, кому теперь нужны войны? Он убивает шахтеров; он убивает тех, кто им пользуется и путешествует с его помощью… В 1889 году у меня были такие же проблемы с Пьером – у него началась слизистая лихорадка из-за моей (самой современной) угольной печки»[590].

Ренуар без малейших колебаний тратил деньги на лечение сына, несмотря на то что с 1884 по 1888 год его финансовые дела находились в плачевном состоянии. В конце 1870-х он хорошо зарабатывал благодаря мадам Шарпантье, продолжал зарабатывать и в начале 1880-х – у него даже была возможность путешествовать, – но к 1884 году заказы иссякли. Последствия финансового краха 1882 года продолжали влиять как на Ренуара, так и на его агента. Притом что сорокачетырехлетний Ренуар получил крупный заказ – четыре портрета детей сенатора доктора Этьена Гужона[591], он приходил в отчаяние от неспособности прожить на свои заработки и в конце 1885 года писал Алине: «Милый друг… мои портреты продвигаются плохо, скорее всего, я не смогу их закончить… От живописи меня просто тошнит, мне кажется, я уже совсем ни на что не способен. Видимо, состарился. Боюсь, бедненькая моя, что тебе придется привыкать к моей старости, деваться некуда. Как бы то ни было, надеюсь, что Монмартр меня излечит, хотя сейчас настроение очень скверное. Не надо красить пол в моей комнате. Столько расходов, а я не уверен, что смогу заработать на жизнь. Нужно думать, на чем сэкономить. Тем не менее целую тебя, как могу. Огюст»[592]. Несмотря на отчаянный тон письма, он подписывает его «Огюст», добавляя нотку интимности и заставляя вспомнить свое первое письмо к Алине, которое он шутливо подписал «Огюстин» вместо обычного «Ренуар».

Друзья Ренуара знали о его денежных затруднениях. В январе 1886 года Писсарро писал сыну Люсьену: «Я больше совсем ничего не понимаю, Ренуар и Сислей сидят без гроша»[593]. Через год и пять месяцев, в июне 1887-го, Писсарро снова пишет Люсьену: «Непостижимо, как Сислей и Ренуар сводят концы с концами»[594]. Раньше Ренуар мог в тяжелые времена прокормиться портретами, но теперь заказы иссякли, скорее всего по причине изменения его стиля[595]. Новый энгровский импрессионизм не понравился многим из тех, кого раньше устраивали лестные портреты в стиле реалистического или классического импрессионизма. Персонажей новых своих картин Ренуар наделял торжественно-застывшими выражениями лиц, тяжелыми веками, угловатыми контурами; они, как указано во второй главе, во многом напоминали похожие на неподвижные маски портреты Сезанна, которые так не нравились его современникам.

Из-за перехода к новому стилю впереди замаячил призрак нищеты, и Ренуар решил не оставаться круглый год в Париже, а снимать дома в сельской местности, где жизнь была значительно дешевле. Чтобы сэкономить, он перебрался в другую парижскую мастерскую – 18 октября 1886 года он пишет Берару: «Я переехал [в новую мастерскую] и очень доволен. 1200 франков вместо 3000. Все еще жду трубочистов»[596]. Он часто наведывался в родной городок Алины Эссуа. В письме к Берте Моризо и ее мужу Эжену Мане в начале декабря 1888 года он так объяснял свои частые поездки в деревню: «Я сейчас живу крестьянской жизнью в Шампани, чтобы не платить втридорога парижским моделям. Пишу прачек, точнее, женщин, которые приходят стирать на берег реки»[597]. У сельской жизни было еще одно преимущество – здесь проще было скрывать незаконную семью. Более того, Алине в деревне нравилось больше, чем в городе, а непоседливого Ренуара вдохновляли перемены обстановки, поэтому они часто перебирались с места на место.

Когда Пьеру исполнилось три месяца, семейство совершило первую поездку – в Ла-Рош-Гийон, городок в 72 километрах к северо-западу от Парижа, неподалеку от Живерни; здесь они прожили с июня по август. Два месяца спустя они отправились в Эссуа и оставались там с сентября по октябрь – Алина смогла похвастаться ребенком перед родными[598]. Следующим летом, в 1886 году, они вернулись в Ла-Рош-Гийон на весь июль. Потом сняли на август и сентябрь дом, «Мэзон Перретт», на побережье Бретани, в Сен-Бриаке. На Рождество и Новый, 1887 год они вернулись в Эссуа[599]. Потом Ренуар подписал договор о найме с 16 июня 1887 по 1 апреля 1888-го дома и прилегающего к нему сада в пригороде Парижа Везине[600]. В январе 1888 года Ренуар, Алина и Пьер гостили у Сезанна и его семьи в Жа-де-Буффане – принадлежавшем Сезанну доме неподалеку от Экс-ан-Прованса. На февраль и март 1888 года Ренуар с Алиной перебрались в отель «Руже» в Мартиге (в 46 километрах к юго-западу от Экса). Летом, уехав из краев, где жил Сезанн, Ренуар с семейством отправился с длинным визитом в дом Кайботта в Пти-Женвильере под Аржантёем – в июле, а потом в сентябре 1888 года. В ноябре-декабре 1888-го они снова жили в Эссуа.

Среди всех этих сельских мест любимым для Алины оставался ее родной городок, где она прожила первые пятнадцать лет жизни. В детские годы родственники относились к ней со смесью жалости и презрения, как из-за неблагополучных родителей, так и из-за ее собственной строптивости. Теперь, десять с лишним лет спустя, Алина гордо вернулась на родину в роли гражданской жены и матери ребенка знаменитого художника. Ей очень нравилось в Эссуа, Ренуар же жаловался Берару, что ему тут одиноко – поблизости ни одного художника: «Начал опять работать, но без особого энтузиазма, потому что я тут совсем один»[601].

Долгие сельские вакации были больше по душе Алине, чем Ренуару, который довольно медленно привыкал к жизни вдали от Парижа. Он придумал, как бороться с изоляцией: оставлял Алину и маленького Пьера на несколько дней и отправлялся в творческие поездки. Когда Пьеру было полтора года, Ренуар уехал на несколько дней и потом писал Мюре: «Только что вернулся из Шампани, чтобы повидать сына, а после поеду в Аржантёй, чтобы закончить кучу вещей, которые начал»[602]. В Аржантёй и другие парижские пригороды Ренуар отправлялся, чтобы быть ближе к любимому городу. Позднее, когда Пьеру было три года, Ренуар пообвык жить в деревне – он пишет Моризо и ее мужу из Эссуа: «Постепенно превращаюсь в деревенского жителя, хоть и с опозданием, но понял, что зима – хорошее время: от огня в большом очаге не бывает головной боли, пламя радует глаз, а деревянные сабо не дают ногам замерзнуть – не говоря уже об испеченных в золе каштанах и картофеле и легком вине с Кот-д’Ор»[603].

Живя в деревне, Ренуар часто приглашал в гости близких друзей и по мере возможности снимал дома побольше, чтобы было где их поселить, – таким был снятый ими на три месяца дом в Ла-Рош-Гийоне, к северо-западу от Парижа[604]. Первыми гостями после рождения Пьера стали Сезанн, Гортензия и их тринадцатилетний сын Поль, они гостили с 15 июня по 11 июля 1885-го – Ренуар с Алиной в свою очередь гостили у них в Эстаке тремя годами раньше[605]. Сезанн написал Золя, где его искать: «Гранд-рю, Сезанн у Ренуара, в Ла-Роше»[606]. «Поворот дороги в Ла-Рош-Гийоне» Сезанна и «Ла-Рош-Гийон (дома)» Ренуара были, видимо, написаны рядом, в 1885 году; на обеих картинах видны одни и те же крыши[607]. Ренуар написал еще один пейзаж в стиле Сезанна, с двумя фигурками на дорожке[608]. Сезанн либо подарил свою картину Ренуару, либо забыл ее, уезжая из Ла-Рош-Гийона, поскольку впоследствии она оказалась в собрании Ренуара[609].

Как по ходу визита Сезаннов в Ла-Рош-Гийон, так и раньше Ренуар пытался помочь своему другу. Это проявилось еще в 1877 году, когда он уговорил Ривьера поместить хвалебный отзыв о работах Сезанна в «Импрессионисте». Восемь лет спустя Ренуар вновь проявил великодушие – попытался убедить своего агента, Дюран-Рюэля, включить Сезанна в обширный список художников-импрессионистов, которых тот представлял (Дега, Мане, Моне, Моризо, Писсарро, Ренуара и Сислея). Дюран-Рюэль тогда отказался продавать работы Сезанна, которого Ренуар считал величайшим из своих современников. Через десять лет после того, как Дюран-Рюэль стал главным агентом импрессионистов, Ренуар решил предпринять новую попытку и в 1885 году принес тому акварель Сезанна – натюрморт «Графин и чаша» (1879–1882), – он надеялся, что Дюран-Рюэль приобретет его за скромную сумму в 200 франков. Ответа не было долго, Ренуар пришел к выводу, что натюрморт его агенту не нужен даже за 200 франков. Однако, когда Сезанн приехал к нему в июне-июле 1885 года, Ренуар написал Дюран-Рюэлю из Ла-Рош-Гийона: «Мадам Сезанн [Сезанны поженились только в 1886 году] зайдет к вам, чтобы получить 200 франков за натюрморт. Я принес вам эту картину с мыслью, что уговорю этого великого художника показать вам и другое». Из этого видно, с каким пиететом Ренуар относился к творчеству Сезанна: он даже готов пойти на конфронтацию с агентом и дать Сезанну высокую оценку, прекрасно зная, что Дюран-Рюэль иного мнения. Из плана Ренуара ничего не вышло, и тогда он сказал Дюран-Рюэлю, что тот может вернуть картину мадам Сезанн. Или, чтобы не ранить ее чувства, он может выдать мадам Сезанн 200 франков, оставить себе работу Ренуара за ту же цену, а натюрморт Сезанна отдать Ренуару. В том же письме Ренуар пишет: «Я готов с Вами поменяться, как мы и договорились». Потом он извиняется: «Я не хотел взваливать на Вас ответственность за то, чего мне очень хотелось, но что сделать не удалось, – это мне урок не лезть не в свое дело». В обычной своей почтительной манере Ренуар заканчивает письмо извинением: «Прошу простить меня за это фиаско»[610]. Дюран-Рюэль отказался купить «Графин и чашу» и так и не стал агентом Сезанна. Зато Ренуар заполучил натюрморт, а мадам Сезанн осталась очень довольна 200 франками.

Если Сезанн и в 1882-м, и в 1885 году с радостью работал рядом с Ренуаром, то Моне по-прежнему, как и в январе 1884-го, твердо придерживался мнения, что совместная работа пойдет ему во вред. Поэтому когда Ренуар пригласил его в гости, Моне отказался. Ренуар не вполне понимал, в чем дело, и продолжал заманивать к себе друга. В августе 1886-го, когда Ренуар жил в «Мэзон Перретт» в Сен-Бриаке в Бретани, он даже поведал о своих намерениях в письме к Дюран-Рюэлю: «Я написал Моне про то, какие тут [в Сен-Бриаке] есть красивые вещи»[611]. Моне он писал: «Я снял на два месяца дом с пятью или шестью комнатами для нас двоих, если тебе интересно и ты захочешь приехать, не переживай, это не будет обузой». Письмо подписано: «Твой друг Ренуар»[612]. Моне отклонил это предложение. А в январе 1888-го он, в свою очередь, не позволил Ренуару себя навестить – жене он объяснил это так: «Он обосновался в Эксе в доме Сезанна, но жалуется на холод и спрашивает, как там у меня – тепло ли, красиво ли. Разумеется, я не стану его сюда зазывать»[613].

Другой причиной нежелания Моне видеть у себя Ренуара могло быть то, что между ними время от времени возникали трения. Например, во время какой-то встречи в 1885 году, видимо в кафе «Риш» в Париже, Моне посмеялся над Ренуаром, глубоко того обидев. (В кафе «Риш» проходили с 1885 по 1894 год ежемесячные ужины импрессионистов, на которых присутствовали Моне, Ренуар, Кайботт, Писсарро и Сислей.) Впоследствии Ренуар в письме спросил у Кайботта, присутствовавшего при инциденте, следует ли ему написать Моне и объясниться: «Гнусная история. Нельзя так насмехаться над человеком… Я сам напишу Моне, но после тебя». В конце письма Ренуар повторяет: «Пожалуйста, напиши Моне»[614]. Такой подход к размолвкам с друзьями для него типичен: он старался не вступать в прямую конфронтацию, а действовать мягко, руками общих знакомых.

Ренуар хотел продолжать совместную работу с Сезанном. Три года спустя, в январе 1888 года, после того как Сезанны погостили у Ренуаров в Ла-Рош-Гийоне, Ренуар просит Моне писать ему «на адрес Сезанна, Жа-де-Буффан, Экс-ан-Прованс»[615]. Впрочем, Ренуары пробыли у Сезаннов недолго, впоследствии Ренуар пояснил Моне: «Нам пришлось неожиданно уехать из дома матушки Сезанн из-за царившей там угрюмой скаредности». Возможно, скаредной оказалась именно мать Сезанна, однако это не помешало Ренуару обосноваться неподалеку, чтобы и дальше работать вместе с Сезанном: Ренуары на два месяца перебрались в отель «Руже» в Мартиге[616]. В марте 1889 года Сезанн написал Золя, что Ренуар «попросил меня переправить ему два пейзажа, которые в прошлом году оставил у меня дома»[617].

Летом 1889 года Ренуар с семьей снова поселился неподалеку от Сезанна. На сей раз они сняли дом у шурина Сезанна Максима Кониля в Монбриане, к западу от Экса. У Ренуара появилось несколько пейзажей на те же мотивы, которые изображал Сезанн, – возможно, они работали бок о бок. Ренуар дважды написал маслом гору Сент-Виктуар, дважды – голубятню в Бельвю плюс сделал ее масляный набросок[618]. В 1880-е годы Сезанн предпочитал яркие разнообразные цвета и свечение на картине – это напоминает манеру Ренуара[619]. Ренуар, со своей стороны, продолжал вдохновляться величественностью и простотой Сезанна, при этом оба использовали параллельный мазок.

Ренуары не только общались с Сезанном и его семьей, они также навещали крестного Пьера, Кайботта, и его сожительницу Шарлотту. В сентябре 1888 года, когда Пьеру было три года, Кайботт пригласил Ренуаров в свой дом в Пти-Женвильере, к северу от Парижа[620]. Там Кайботт создал поясной портрет Алины на свежем воздухе, среди цветов и в соломенной шляпке[621]. Три года спустя, во время другого визита, Кайботт снова написал Алину на свежем воздухе, на сей раз в полный рост, сидя[622]. Этот портрет Алины Кайботт подарил Ренуару, так же как тот в 1883 году подарил другу портрет Шарлотты[623].

Итак, Ренуар проводил много времени с Сезанном и Кайботтом, однако самое сильное влияние на его творческую манеру в середине 1880-х все же оказывал популярный муралист Пьер Пюви де Шаванн. Пюви родился на семнадцать лет раньше Ренуара, он был другом Моризо, клиентом Дюран-Рюэля и художником, для которого позировала Валадон. Он писал на традиционные темы – мать с ребенком (аллюзия на Богоматерь и младенца Христа)[624], обнаженную натуру (аллюзия на классические статуи Венеры); фигуры у него четко прорисованы, однако характерных для импрессионистов цвета, света и мазка он не использовал. В 1884–1887 годах, когда Ренуар с семьей почти все время то гостил у друзей, то снимал недорогие домики в деревне, он как раз экспериментировал со стилем энгровского импрессионизма, тоже сформировавшимся под влиянием Пюви.

Одной из характерных примет стиля Ренуара в этот период стало внимание к рисунку и мелким деталям. Примечательно, что за эти четыре года рисунков сохранилось больше, чем картин. Иногда в качестве итоговой работы предполагалась пастель, тогда как работы маслом носили характер незавершенных набросков. Это очень ярко проявилось в большой, детально прорисованной пастели «Девушка с розой», подписанной: «Ренуар. 86»[625], и в не столь крупной «Девушке в соломенной шляпке», где нижняя часть пастели опущена: работа подписана, но не датирована[626]. Подобным же образом пастель «Прачка с ребенком» можно сравнить с несколько более крупной, но менее детализованной работой маслом, из которой выпущены две фигуры на заднем плане[627]. Случалось, что Ренуар делал подробно прописанные портреты в технике рисунка – например, портрет Мадлен Адам, дочери банкира, которой тогда было 14 лет[628].

Основными произведениями этого энгровского периода, продлившегося до 1889 года, стали три картины из серии «Кормящая мать» и «Большие купальщицы» (1887). Ренуар планировал выставить одну «Кормящую» вместе с «Большими купальщицами». Для этих знаковых работ он сделал множество предварительных этюдов маслом и рисунков – примером могут служить рисунки для «Кормящей» и наброски в масле и карандаше для «Больших купальщиц»; некоторые мелкие детали, например ногти или листья, тоже сперва тщательно прорисовывались на отдельном листе[629].

Что касается «Кормящих», о том, как Ренуар над ними работал, известно из дневниковой записи Моризо, которую Ренуар пригласил к себе в мастерскую 11 января 1886 года: «Визит к Ренуару. На мольберте рисунок сангиной и красным карандашом – молодая мать, кормящая ребенка, очаровательная по утонченности и грации. Я выразила свое восхищение, и он показал мне целую серию, написанную с той же модели, почти в той же позе. Он первостатейный рисовальщик, интересно было бы показать эти подготовительные эскизы публике, которая привыкла думать, что импрессионисты не любят себя утруждать. Мне кажется, невозможно совершеннее передать форму»[630]. Хотя Ренуар показал Моризо множество рисунков, на которых Алина кормит маленького Пьера, она осталась при убеждении, что на них изображена просто натурщица[631]. Как уже говорилось, Ренуар предпочел не сообщать Моризо, что это его любовница и ребенок.

Эскиз двух обнаженных фигур к «Большим купальщицам». Ок. 1886–887. 125×140 см. Сангина на желтоватой бумаге. Музей Фогга, Гарвардский университет, Кембридж, штат Массачусетс. Завещано Морисом Вертельмом

Моризо пришла в восторг от нового направления творчества Ренуара, у него же возникли проблемы с этим стилем, основанным на четкой линии. Ренуар никогда еще не испытывал подобных затруднений, ни в период реализма (1866), ни импрессионизма (1868), ни реалистического импрессионизма (1878) и, наконец, раннего классического импрессионизма в 1881-м. А вот начав в 1884 году работать в стиле энгровского импрессионизма, он попытался сочетать энгровскую линию с импрессионистическим цветом, мазком и свечением. Радость от творчества сменилась растерянностью и отчаянием. К 1886 году он, по сути, зашел в тупик. Это заставило его уничтожить несколько работ – в результате от этого периода осталось совсем немного произведений.

Начиная с 1886-го – особенно второй половины года – Ренуар часто выплескивает свое раздражение в письмах. В августе он пишет из Ла-Рош-Гийона своему старому другу и патрону Берару: «Я соскабливаю, начинаю заново, мне кажется, что год закончится, а я не доделаю ни одной работы. Именно поэтому я отказываюсь принимать у себя других художников… Я не позволил Дюран-Рюэлю сюда приехать. Прежде чем сдаться, я хочу понять, что ищу. Буду пробовать и дальше… Я слишком сильно погрузился в поиски, чтобы бросить без сожаления… Возможно, в конце меня ждет удача»[632]. В этом году он действительно написал меньше, чем в прошлом: только на двух работах стоит подпись «Ренуар. 86»[633], из остальных только четыре или пять предположительно закончены в этом году. Похоже, что в этот период душевного смятения Ренуар, вопреки своей привычке, хотел работать один. Однако это не помогло. В другом письме к Берару того же времени он пишет: «Я подавлен. Ждал, что настроение улучшится, – что вряд ли, потому что я, по сути, потерял год. Не могу взяться за работу. Дошел до того, что с нетерпением жду наступления зимы, чтобы работать в мастерской, поскольку на пленэре в этом году ничего не выходит. Впрочем, не хочу плакаться тебе в жилетку – яркое солнце быстро заставит меня забыть все горести, вот только его не дождешься. Напишу, когда более или менее возьму себя в руки»[634]. Примерно в то же время он признался Мюре: «Меня просят писать фигуры, я, в общем, их пишу, вернее, пытаюсь писать. Вообще же с трудом удерживаюсь от того, чтобы полностью все соскабливать»[635].

Проработав в таком неспокойном состоянии август и сентябрь 1886 года в Бретани, Ренуар в середине октября жаловался в письме к Моне: «Приехав в Париж, я полностью соскоблил полотна, над которыми неустанно трудился и про которые думал, что это великое искусство, – прямо как у Писсарро»[636]. В этих словах звучит явный сарказм, поскольку новый стиль Писсарро Ренуару совсем не нравился. Писсарро единственный из импрессионистов, за исключением Ренуара, обратился к поискам нового направления и вслед за Сёра и другими пришел к пуантилизму и неоимпрессионизму, которые Ренуару были не по душе. Так что, проводя сравнение между своими работами и работами Писсарро, Ренуар выражает крайнее недовольство результатами собственных экспериментов. Писсарро знал о творческом смятении Ренуара и впоследствии говорил Люсьену про лето 1886 года: «Насколько мне известно… Ренуар уничтожил все, что написал прошлым летом»[637]. О том же самом упоминает и Моне в письме к супруге: «Вернувшись в Париж, он соскоблил все, что привез из Бретани, но все же рассчитывает на хорошую выставку в галерее Пти»[638].

Несмотря на нелады с новым стилем, Ренуар рассчитывал, что отклик на его следующую выставку окажется благожелательным. Он как раз заканчивал крупное полотно, «Больших купальщиц», к которому, как говорилось выше, на протяжении нескольких лет было сделано множество подготовительных набросков и на которое художник возлагал большие надежды[639]. Смесь оптимизма и разочарования звучит в его письме к Берару: «Работать начну незамедлительно, потому что Дюран все твердит: картины, картины… картины, а картин нет, потому что я все соскабливаю. Тем не менее я убежден, что превзойду Рафаэля и в 1887 году все так и ахнут»[640].

Итак, Ренуар мучительно вырабатывал новый стиль, а Дюран-Рюэль все активнее занимался продажами в Нью-Йорке. Ренуар чувствовал себя брошенным – он был убежден, что сбыт в Америке окажется ничуть не лучше, чем во Франции. Пока Дюран-Рюэль был в отъезде, другой парижский торговец картинами, Жорж Пти, проводил выставку в своей галерее на рю Сез. С середины июня до середины июля 1886 года Ренуар смог представить там несколько работ в новом стиле. Его бывшая покровительница мадам Шарпантье помогла ему пробиться в число участников, предоставив для выставки «Мадам Шарпантье с детьми» (1878) – картину, которая произвела сильное впечатление на Салоне 1879 года. Кроме того, Клаписсоны предоставили «Портрет мадам Клаписсон», который до этого выставлялся на Салоне 1883 года. Помимо двух этих старых работ, Ренуар подал на выставку третий, и окончательный вариант «Кормящей матери» (с кошкой, 1886), созданный в новом стиле энгровского импрессионизма[641].

Из всех видных критиков, выступивших с рецензиями на эту выставку, новый стиль Ренуара оценил только Октав Мирбо. «Кормящая мать» понравилась ему благодаря «очарованию примитивизма, японской тщательности рисунка и мастерству Энгра»[642]. Ренуар был так признателен за этот благожелательный отзыв, что поблагодарил Мирбо в письме за его мужество[643]. Однако Дюран-Рюэль не был согласен с Мирбо. 8 июля 1886 года, по возвращении из Нью-Йорка, он пришел в галерею Жоржа Пти и увидел там «Кормящую мать». 27 июля 1886 года Писсарро написал сыну: «Дюран-Рюэль сходил к Пти, увидел работы Ренуара; ему совсем не понравился его новый стиль, просто совсем»[644]. Странно, что Дюран-Рюэлю так не по душе пришелся новый стиль Ренуара, который явственно напоминал известную работу одного из клиентов Дюран-Рюэля, Пюви де Шаванна, «Осень (Жатва)» (1873)[645]. В работе Пюви, которая была сразу же приобретена французским правительством, в центре на первом плане показана женщина, кормящая грудью ребенка, – она выполнена в классическом стиле, имеющем сходство с «Кормящей» Ренуара.

Несмотря на критику со стороны Дюран-Рюэля и собственное недовольство, Ренуар не бросал начатого и, прилагая колоссальные усилия, пытался закончить «Больших купальщиц» к началу выставки Пти 1887 года. Алина позировала для обнаженной в центре, Валадон – для обнаженной слева. Первые наброски, показывающие процесс работы над картиной, относятся к январю 1886 года – как раз тогда Моризо посетила мастерскую Ренуара[646]. В дневнике она отметила: «Два рисунка – обнаженная женщина входит в воду – показались мне такими же очаровательными, как рисунки Энгра. Он сказал мне, что, с его точки зрения, обнаженная натура – одна из основных форм искусства»[647].

В мае и июне 1887 года «Большие купальщицы» были представлены в галерее Жоржа Пти. В каталоге Ренуар добавил к названию картины подзаголовок «Эксперимент в области декоративной живописи» – тем самым он высказал пожелание, чтобы эта работа рассматривалась как настенная роспись, о чем уже говорилось во второй главе. Кроме того, этим подзаголовком Ренуар подтвердил сходство своих купальщиц с популярными декоративными панно Пюви де Шаванна, на которых тоже изображены полуобнаженные женщины, – на Салоне 1879 года они пользовались большим успехом[648]. Известно, что настенными росписями Ренуар заинтересовался после работы в доме Бибеску в 1868 году; десять лет спустя Жорж Шарпантье безуспешно пытался помочь ему найти государственные заказы на такие росписи. Теперь, спустя еще десятилетие, Ренуар надеялся, что «Купальщицы» продемонстрируют его таланты в области настенных росписей. И если у «Кормящей матери» были традиционные прототипы – образы Богоматери и младенца Христа, то и «Большие купальщицы» заставляли вспомнить искусство прошлого, особенно рельеф из Версаля с изображением купальщиц, выполненный в XVII веке Франсуа Жирардоном[649].

Большинство отзывов на «Больших купальщиц» оказались негативными – в их числе было и мнение агента. Дюран-Рюэлю не нравились все до единого образцы энгровского импрессионизма, которые ему показывал Ренуар, в том числе и доэнгровские портреты членов его собственной семьи, выполненные в 1882 году[650]. Неудивительно, что и новая работа Ренуара пришлась ему не по душе. В октябре 1888 года Писсарро писал: «[Ренуар] сказал мне, что все, от Дюрана до его прежних коллекционеров, критикуют его и его попытки отказаться от романтического периода [импрессионизма]»[651]. В 1886 году Моризо утверждала, что Ренуар – прекрасный рисовальщик, но год спустя, в середине мая 1887 года, Писсарро высказался в противоположном ключе: «Ренуар не обладает талантом рисовальщика, и при отсутствии прекрасных цветов, которые он раньше чувствовал чутьем, он делается бессвязным». Свое недовольство новым стилем Ренуара Писсарро объяснял так: «Что до Ренуара, опять та же смута… Я понимаю, что́ он пытается сделать; прекрасно, когда человек не хочет стоять на месте, однако он почему-то сосредоточился на одной только линии; его фигуры оторваны одна от другой, без всякой оглядки на цвет; результат довольно невнятный»[652].

По большому счету, в неодобрительном отношении Писсарро к энгровскому импрессионизму Ренуара слышен отзвук неодобрения Ренуаром неоимпрессионизма Писсарро – в результате между ними возникли трения. В сентябре 1887 года Писсарро пишет, что сказал Ренуару: «Что до тебя, Ренуар, то ты блуждаешь наугад. Я же знаю, что делаю»[653]. Кроме того, Писсарро перечисляет других художников и критиков, которые не одобрили новый стиль Ренуара. Во время майской выставки 1887 года в галерее Пти Писсарро отметил: «Бракемон… критически отозвался о Ренуаре, хотя некоторые части большой картины [„Больших купальщиц“] нарисованы, с его точки зрения, очень хорошо. Я согласен с ним относительно этих частей. Но целое, синтез никуда не годится, а они отказываются это понимать!»[654] На следующий день Писсарро сообщил Люсьену: «Я видел [критика] Астрюка, который громко сетовал на закат творчества Ренуара»[655]. Год спустя, в октябре 1888-го, Писсарро еще подробнее описал беды Ренуара: «Имел долгую беседу с Ренуаром… Похоже, он очень болезненно относится к тому, что мы думаем об этой выставке. Я сказал ему, что для нас единственной целью, к которой должен стремиться всякий художник, является поиск единства, оно, при всех его недостатках, более осмысленно и художественно обоснованно… [С этим его новым стилем] он больше не получает заказов на портреты! Вот ведь незадача!»[656]

Впрочем, не все отзывы были отрицательными. Некоторые критики, друзья Ренуара, высказали благожелательное мнение. Теодор де Визева, поляк по происхождению, назвал «Больших купальщиц» «нежной, но сильной работой»[657]. Гюстав Жеффруа рассыпался в похвалах: «Ренуар честно трудился над достижением интеллектуального и живописного идеала… [сочетая] светозарную чистоту примитива с несуетным рисунком Энгра»[658].

Был один художник, которого глубоко тронули работы Ренуара этого периода, – Винсент Ван Гог, тогда никому не известный, незнакомый с Ренуаром лично (они так никогда и не познакомятся). Ван Гог прибыл в Париж в феврале 1886 года и два года жил у своего брата Тео, торговца произведениями искусства. Тео активно участвовал в художественной жизни Парижа и наверняка водил брата на выставки Жоржа Пти – Ван Гог впоследствии писал из французской провинции: «Я часто думаю про Ренуара, про его четкую чистую линию. Именно так люди и предметы и выглядят в этом чистом воздухе… Бывают женщины, как у Фрагонара, а бывают – как у Ренуара»[659].

Помимо Ван Гога, новый стиль Ренуара одобрили и некоторые художники из его окружения. Его бывший ученик Бланш, теперь ставший модным портретистом, настолько влюбился в «Больших купальщиц», что приобрел их в 1889 году за скромную цену в 1000 франков[660]. Восторженно отзывался о них и Моне, который знал, что Ренуар находится в мучительном поиске, а Дюран-Рюэлю годом раньше не понравилась «Кормящая мать». Моне пытался помочь Ренуару и даже написал Дюран-Рюэлю, еще не видевшему «Купальщиц»: «Ренуар прекрасно написал купающихся женщин. Это поймут не все, но многие»[661].

Однако самой непреклонной защитницей нового стиля Ренуара стала Берта Моризо. Она считала Ренуара непревзойденным рисовальщиком и приветствовала его новую сосредоточенность на линии. В том же году, когда Ренуар закончил «Больших купальщиц», Моризо с мужем попросила его написать маслом портрет их дочери Жюли Мане. Ренуар сделал несколько набросков «Жюли с кошкой» и последний из них перенес на холст в качестве основы для картины[662]. В этой работе энгровский акцент на глазах и контуре лица сочетается с лучезарностью и яркими цветами.

Ренуар любил Моризо не меньше, чем других своих друзей-художников. Они были ровесниками, но происходили из совершенно разных слоев общества. Их знакомство состоялось в 1874 году на совместной выставке – Ренуара, видимо, привлекли к Моризо ее богатство и связи. Она, как и Базиль, и Жюль ле Кёр, была потенциальным подателем помощи. Однако с ходом времени отношения их стали более теплыми и переросли в дружбу, которая продлилась до самой ее смерти, – Ренуар пережил ее на 24 года. Ренуар включил Моризо и ее творчество в пантеон своих художественно одаренных друзей. В 1882 году, во время болезни в Эстаке, он пишет в письме к своему агенту, что согласен выставляться только совместно с «[настоящими] художниками, такими как Моне, Сислей, Моризо и пр.»[663]. Впоследствии он работал с ней рядом, как до того с Моне и Сезанном[664]. При этом Моризо, как женщину из высшего класса, не допускали на собрания в кафе «Риш» – ей (а впоследствии столь же великосветской Мэри Кассатт) не подобало посещать такие места. Но почти тогда же, когда начались встречи в кафе «Риш», Моризо с мужем стали давать еженедельные ужины в своей модной квартире в Нейи – ужины, на которые не приглашали Алину. На ужинах бывали многие, в том числе Дега, Уистлер и Малларме, однако, как записала в своем дневнике Жюли Мане, самыми постоянными посетителями были Ренуар и Малларме, причем Ренуар стал близким другом ее родителей[665].

Несмотря на близкую дружбу с Моризо, Ренуар сознательно скрывал от нее часть своей жизни. Как уже говорилось выше, хотя он и пригласил Моризо к себе в мастерскую, чтобы показать ей наброски к «Кормящей матери», он скрыл от любимой подруги, что на них изображена его собственная семья. Возможно, Ренуар стыдился своей любовницы-простолюдинки и ее сына перед этой великосветской дамой, которая родила ребенка только на шестом году брака. Возможно, Ренуар боялся, что Моризо перестанет его уважать, если узнает, кто такие Алина и Пьер. При этом нет никаких сомнений в том, что он считал Алину неотъемлемой частью своей жизни. И ее, и Пьера он любил беззаветно. Его преданность жене чувствуется даже в том, что обнаженные на его картинах становятся все более тучными, но изображены при этом с нежностью и приязнью. Это отражало физическое состояние Алины, которое одновременно и тревожило Ренуара, и вдохновляло на трогательные картины. С тех времен, когда она была его натурщицей, и до конца своей карьеры Ренуар представлял своих обнаженных пышнотелыми – это могла быть и Алина, и какая-то другая женщина, – потому что многим его современникам нравились пышные женские формы. При этом все растущая полнота Алины не переставала тревожить художника. Он пишет Алине: «Попытайся ответственно относиться к своему здоровью, чтобы у меня на руках не осталось двое инвалидов, пробуй хоть немного двигаться. Я боюсь, что твой жир сыграет с тобой злую шутку. Я знаю, что худеть нелегко, но мне не хотелось бы, чтобы ты раньше времени начала болеть… Заботься о себе»[666].

Несмотря на любовь к Алине, некоторые вещи Ренуар хранил от нее, как и от Моризо, в тайне. Он так и не признался ей, что у него были дети от Лизы. Кроме того, простонародное происхождение Алины и тайна их отношений не позволяли Ренуару ввести ее в свой круг общения. Как уже было сказано, он довольно часто оставлял ее одну с сыном и уезжал путешествовать, работать или встречаться с людьми. Так оно осталось навсегда – они часто жили каждый своей жизнью, общаясь в письмах и назначая друг другу регулярные свидания. Дело в том, что Ренуар ценил уединение и свободу, о чем однажды написал агенту: «Не думай, что я готов кому-то продать свою независимость. Это единственная вещь, которая мне страшно дорога, – право делать глупости»[667].

Алина и Моризо познакомились только год с лишним спустя после того, как Ренуар женился на своей возлюбленной. Но и тогда Ренуар представил их друг другу не слишком изысканно. Моризо с семьей отдыхала в своем загородном доме в Мези, в 43 километрах к северо-западу от Парижа. Ренуар наведывался туда так часто, что ему предложили приезжать когда вздумается, никого заранее не предупреждая. В один прекрасный день летом 1891 года он взял и приехал в Мези с Алиной и Пьером, которому тогда было шесть лет, и никого никому не стал представлять. В письме к Малларме от 14 июля 1891 года Моризо восклицает: «Мельком видела Ренуара с семьей. Расскажу об этом попозже»[668]. Она сдержала свое обещание: «Вряд ли мне удастся точно описать вам мое изумление при виде этой невероятно тучной женщины, а я, неизвестно почему, представляла ее такой, как на картинах ее мужа»[669]. Моризо к этому моменту уже явно знала, что у Ренуара есть жена и ребенок, однако из письма видно, что ее разочаровала и даже обескуражила внешность Алины, которую Ренуар идеализировал в своих картинах.

Помимо Моризо и Алины, была еще одна женщина, к которой Ренуар относился с неизменной любовью, – его пожилая овдовевшая мать Маргарита Мерле-Ренуар, которая по-прежнему жила в Лувесьене с дочерью Лизой и ее мужем Шарлем Лерэ. В 1887-м мадам Ренуар было 80 лет, и в этом году ее любящий сын Ренуар написал Берару, что при первой возможности он стремится «съездить из Парижа в Лувесьен»[670]. В марте 1888-го он писал Дюран-Рюэлю: «У моей матери пневмония, врач крайне обеспокоен»[671]. Пневмония была (и остается по сей день) основной причиной смерти пожилых людей. В письме от 1883 года Ренуар поясняет Мюре: «Я каждый четверг езжу в Лувесьен… Моя мать вот уже год болеет. Как только выдается свободная минута, я сразу отправляюсь к ней в Лувесьен»[672]. Он неизменно заботился о матери до самой ее смерти в 1896 году, в возрасте 89 лет.

Как и всякий француз XIX века, Ренуар позволял себе противоречивые высказывания в адрес женщин. С одной стороны, он был искренне предан Моризо, Алине и своей матери и относился к ним с неизменным уважением. С другой, многие его замечания о женщинах сегодня назвали бы сексизмом. Чтобы это осмыслить, нужно прежде всего понять, какие взгляды преобладали в обществе, в котором жил Ренуар. В те времена большинство мужчин и женщин придерживались мнения, что место женщины – дома, а в семье она должна полностью подчиняться мужу. Феминизм считался новомодной и радикальной идеей, которая не пользовалась во Франции особой популярностью – большинство людей усматривали в ней угрозу привычному образу жизни. Представление о превосходстве мужчин было настолько непоколебимым, что право голоса француженки получили только в 1944 году. Если бы в таких обстоятельствах Ренуар высказывал феминистские идеи, его сочли бы радикалом, а этого клейма он тщательно избегал всю свою жизнь. По его понятиям, радикальные или революционные идеи сразу приводили на ум гражданскую войну в Париже – Коммуну 1871 года.

В 1888 году на вопрос критика Филиппа Бюрти о том, что он думает о феминизме, Ренуар ответил: «Я считаю, что женщины – писательницы, адвокаты и политики, такие как Жорж Санд, мадам Адам и другие зануды, совершенно чудовищны. Этакие коровы на пяти ногах. Женщина-художница – это просто смешно, но я ничего не имею против певиц и танцовщиц. Во времена античности, а также среди простонародья женщина пела и танцевала, не переставая при этом быть женщиной. Грация – это ее удел и даже ее призвание. Я прекрасно понимаю, что в наше время идеал этот несколько поблек, но что мы можем поделать? В античности женщины пели и танцевали бесплатно, ради чистого удовольствия демонстрировать грацию и очарование. Сегодня они это делают за деньги, лишая процесс очарования»[673]. Утверждение Ренуара несколько ошарашивает в свете его отношений с женщинами, особенно с коллегой по цеху Моризо. Он, безусловно, считал ее выдающейся женщиной. Через много лет после ее смерти дочь ее вспоминала в дневнике: «Иногда я снова задумываюсь над фразой, которой месье Ренуар ответил месье Малларме, когда однажды вечером в четверг, выходя из нашего дома, заговорил о маминых свойствах: „…обладая такими качествами, любая другая женщина нашла бы способ стать совершенно несносной“»[674]. Свойства, о которых говорил Ренуар, – это творческий художественный дар Моризо, ее красота, любезность и гостеприимство.

Сегодня высказывания Ренуара представляются нам оскорбительными и неуважительными, однако их нужно рассматривать в контексте того времени и присущего Ренуару стремления соглашаться с любым собеседником. Когда он пишет, что Жорж Санд – чудовищная корова на пяти ногах, он только повторяет мысли других, например Бодлера, который во всеуслышание хулил Санд, писал, что «она глупа, толста и болтлива. В ее представлениях о морали столько же глубины суждения и утонченности чувств, сколько у поломойки или содержанки… То, что существуют мужчины, которых влечет к этой шлюхе, говорит только о том, как низко пал мужской род в нашем поколении»[675]. На самом же деле Ренуар часто проявлял доброту, щедрость, непредвзятость, приязнь и уважение в отношении женщин – и это говорит громче, чем те слова, которые он отправил своему другу Бюрти.

В 1888 году причин придерживаться общепринятого мнения у Ренуара было более чем достаточно. Помимо проблем с неоднозначным восприятием его нового энгровского импрессионизма и с недостатком заказов, начало подводить здоровье. Шестью годами ранее он очень боялся, что его опять свалит мучительная пневмония, теперь же внезапно начались беды с зубами и глазами, породив страх, что какая-нибудь куда более серьезная болезнь может полностью отлучить его от мольберта, а такая судьба пугала художника более, чем смерть. Страхи его были обоснованны – симптомы действительно оказались первыми вестниками ревматоидного полиартрита, болезни, которая по ходу следующих тридцати лет постепенно превратила его в полного инвалида[676]. В августе 1888 года Ренуар пишет про свое состояние: «Проснулся сегодня утром с невралгической головной болью… Пошел к дантисту… Не знаю, сколько еще буду ходить, закутавшись в хлопок и шерсть»[677].

Через четыре месяца у Ренуара случился первый настоящий приступ ревматического паралича. Все началось в Эссуа 29 декабря 1888 года – снова разболелись зубы, и он написал Жоржу Шарпантье: «Страдаю от невыносимой зубной невралгии»[678]. Он стал тревожиться о том, что не в состоянии будет вернуться в Париж, чтобы продолжить работу. В январе 1889 года он жаловался Эжену Мане, мужу Моризо: «Я болен: простудился в деревне, меня разбил лицевой, местный, ревматический и пр. паралич… Коротко говоря, у меня обездвижена половина лица, мне назначили два месяца электрических процедур. Выходить на улицу запрещено, чтобы не подхватить новую простуду. Полагаю, ничего серьезного, однако пока никаких улучшений [в смысле лицевого паралича]»[679]. Вскоре после этого он отправил Эжену еще одно письмо: «У меня проблемы с глазами, как у Дега»[680]. В декабре 1888 года он в отчаянии пишет агенту: «Думал на днях вернуться, но вновь разболелись зубы. Несколько дней не спал. Сейчас боль прошла, но половина головы распухла, один глаз не открывается. Есть не могу. Что будет после? Ехать в таком состоянии невозможно… Надеюсь, завтра глаз откроется и я закончу работу»[681]. Через несколько дней он достаточно оправился, чтобы собраться в дорогу, и написал Мюре: «Еду в Париж завтра или послезавтра. Очень раздражен; мне кажется, у меня абсцесс в ухе. Сильнейшая боль. Напиши мне [на домашний адрес], рю Удон, 18»[682].

Через девять месяцев Ренуара по-прежнему донимали приступы боли, Берару он описал их так: «После визита к дантисту сильные боли не прекратились. Сегодня болит меньше… После невыносимых страданий из-за зубов и голода, вызванного их отсутствием, мне вставят новые зубы, и, если здоровье поправится, я вернусь к работе»[683]. К работе Ренуар вернулся, однако здоровье так и не поправилось. Ему удалили много зубов, в результате пришлось есть протертую пищу или пить жидкости через соломинку[684]. На фотографиях этого периода сорокавосьмилетний Ренуар выглядит изможденным, хрупким и постаревшим. При этом живопись его стала еще более гедонистической. Томные женщины с пышными формами воплощают в себе чувственность, которая исчезала из его жизни[685]. Искусство стало отдушиной и лекарством – еще более действенным, чем в былые времена.

Ренуару было почти 50 лет, когда 21 января 1891 года Андре Меллерио взял у него интервью для статьи о художниках и их мастерских для журнала L’Art dans les deux mondes («Искусство в двух мирах», под двумя мирами понимались Европа и Америка): «Изможденный человек, тревожный, невероятный оригинал… с обтянутыми скулами, запавшими щеками, жилками, во множестве проступающими на лбу. Редеющие волосы падают на воротник, а порой встают дыбом, отброшенные резким движением руки. Борода с проседью, слегка косматая. Очень худое тело, длинные пальцы. Ренуару свойственна нервность… Стоя, он отрывисто жестикулирует, легко возбуждается. Тихий голос делается громче. Заканчивает фразу напористо, повернувшись на месте вполоборота, потом шагает в другой конец комнаты, качая головой, неровной походкой, словно решил положить конец обсуждению… Мятущаяся натура Ренуара представляет собой резкий контраст его мягко-гармоничным представлениям о женщинах. Женщина на его картинах утонченно-грациозна, написана нежными, бархатистыми тонами. На фоне дымчатого, почти прозрачного фона она выглядит очаровательно: белоснежное лицо, ярко-розовые скулы, пухлые губы свежего и чистого алого цвета. И на фоне этой роскошной плоти, подцвеченной яркими тонами, которые объединены в одно тончайшими нюансами, сияют живостью глаза, глубокого черного или синего цвета, неизменно исполненные жизни»[686].

Через год, в августе 1892 года, некий журналист пришел к Ренуару домой взять анонимное интервью и потом сообщил в ежедневной газете «Эклер»: «Месье Ренуар живет на Монмартре [рю Жирардон, 13], в небольшом доме с изумительным видом. В садике резвится юный Пьер Ренуар, воспитанный мальчик, которого отец боготворит… Художник работает каждый день. Рано утром он приходит из своего небольшого дома на холме Монмартр в мастерскую в тупике Элен. До полудня он неустанно трудится, потом, после короткого перерыва, продолжает работать до конца дня… В работу он вкладывает неизменное усердие, а еще постоянно начинает заново! Если вы придете к нему в мастерскую – но должен предупредить, что, если вы не принадлежите к числу тех его немногочисленных друзей, для которых двери приоткрыты, вас не встретит теплый прием, – вас поразит буйство его таланта, буйство, которое просматривается в сотнях набросков, вариантов, эскизов, в полотнах, разбросанных тут и там… Жизнь месье Ренуара состоит из работы и созерцания. Более простого и скромного человека невозможно себе вообразить»[687].

На момент этого интервью, через пять лет после создания «Больших купальщиц», даже Дюран-Рюэль вынужден был признать, что работы Ренуара стали бесспорно красивыми. После достаточно враждебного приема, оказанного энгровскому импрессионизму, Ренуар слегка изменил свой стиль. Он смягчил линию и стал вписывать ранее обособленные фигуры в импрессионистический фон, тем самым удовлетворив требованию Писсарро, что целью искусства является единство. В итоге он вернулся к классическому импрессионизму и создавал вариации на его тему до самой своей смерти тридцать один год спустя. Он продолжал изображать материнство, семейный круг и обнаженную натуру. По мере прогрессирования болезни и постепенной утраты мелкой моторики он стал писать более крупным, свободным мазком.

Однако начиная с 1888 или 1889-го, в первые годы обновленного классического импрессионизма, Ренуар продолжал сомневаться, в правильном ли направлении он движется. В июле 1888 года, когда критик Клод Роже-Маркс предложил ему выставить свои работы, Ренуар ответил: «Когда мне выпадет счастье с Вами увидеться, я Вам объясню очень простую вещь: что все написанное представляется мне скверным и мне очень больно будет видеть эти работы на выставке»[688]. Три года спустя Ренуар продолжал испытывать сомнения по поводу своего стиля. 5 марта 1891 года он пишет Дюран-Рюэлю: «Я изо всех сил стараюсь прекратить валять дурака. Мне вот уже четыре дня [sic] как исполнилось пятьдесят, и я староват для того, чтобы продолжать искания»[689]. В тот же день он выразил схожую мысль в письме к Берару: «Я всегда мечтаю о тех вещах, которые мне не по силам, и не умею просто делать то, что у меня получается. Слишком поздно от этого излечиваться. Умру, не раскаявшись»[690].

Наконец через месяц после этих безрадостных посланий Ренуар с новообретенной уверенностью в себе пишет Дюран-Рюэлю: «Привезу с собой несколько эскизов. В Париже решим, чего они стоят. Здесь я не понимаю. В любом случае, мне кажется, я сдвинулся с места и смогу продуктивно работать в мастерской»[691]. Судя по всему, агент не разделял энтузиазма художника и, видимо, высказал ему свои представления о том, как нужно писать, чтобы работы нравились клиентам. Через три месяца, в июле 1891 года, Ренуар пожаловался Кассатт, которая сообщила об этом Писсарро, а тот – своему сыну: «Похоже, по словам мисс Кассатт, он [Дюран-Рюэль] берет все подряд у Ренуара, который очень недоволен тем, что вынужден писать так, чтобы понравиться публике!»[692] Ренуар, как это было для него типично, напрямую не высказал агенту своих обид.

Хотя Ренуара и смущали требования Дюран-Рюэля, он одновременно пытался возродить свой портретный бизнес, в частности написал большой семейный портрет, который предполагал выставить на Салоне, как когда-то портрет семьи Шарпантье. В январе 1888 года Ренуар сделал предложение своему другу, еврейскому поэту-символисту Катюлю Мендесу, который жил с пианисткой-виртуозом и композитором Огюстой Ольме, – у них на двоих было пятеро детей, троих из которых Ренуар задумал написать: «Дорогой друг, мне… нужно, чтобы Вы мне срочно сказали, хотите ли Вы иметь портреты своих прелестных детей[693]. Я предполагаю выставить их в мае у Пти. Как видите, дело срочное. Вот мои условия, которые Вы, полагаю, примете. 500 франков за три портрета в полный рост и [всех троих] вместе. Старшая у пианино берет ноту, повернувшись к сестре, которая настраивает скрипку. Младшая опирается на пианино и слушает, как и подобает в юном возрасте. И всё. Я бы сделал наброски у Вас в доме, а писал бы у себя. P. S. 500 франков можно выплачивать по 100 франков в месяц. Жду ответа. Ваш друг Ренуар, дом 28 по рю Бреда [адрес мастерской]»[694]. К письму Ренуар приложил детализированный рисунок, иллюстрирующий замысел картины. Мендес согласился. Ренуар закончил работу вовремя, однако у Пти портрет не выставили. Вместо этого он был показан на выставке у Дюран-Рюэля в мае и июне 1888 года, а потом – на официальном Салоне в мае и июне 1890-го[695]. Этот портрет не пользовался большим успехом на Салоне, возможно, из-за ярких цветов и стилизованных лиц. В итоге попытка Ренуара вернуться к заработку за счет портретов не увенчалась успехом. В 1888 году он получил один заказ от Дюран-Рюэля, на портрет его дочери Мари. На следующий год был получен заказ на портрет мадам де Бонньер. Потом портреты ему иногда заказывали друзья[696].

1888 год стал для Ренуара поворотным – не только в творчестве, которое все больше тяготело к классицизму, не только в состоянии здоровья, которое начало постепенно ухудшаться, но и в финансовом положении, которое резко пошло в гору. Дюран-Рюэль, исчезнувший на просторах Америки, добился сногсшибательного успеха в Нью-Йорке, где открыл галерею и начал продавать работы импрессионистов по ценам куда более высоким, чем в Европе. К 1890 году Ренуар и другие импрессионисты наконец-то добились финансового успеха и признания критиков. Впоследствии Дюран-Рюэль сказал в одном интервью: «О! Без Америки я бы пропал, погиб, купив столько Ренуаров и Моне! Две устроенные там в 1886 году выставки спасли меня. Американская публика над нами не насмехалась [в отличие от французской]. Здесь покупали – да, не слишком активно, однако благодаря этому Моне и Ренуар наконец-то начали сводить концы с концами, а потом, как вам известно, подтянулась и французская публика, которая раньше так упрямо отвергала эти работы»[697]. Дюран-Рюэль имеет в виду свою выставку, состоявшуюся в апреле 1886 года в Американской ассоциации искусства и имевшую большой успех. На ней были в основном выставлены импрессионисты, в том числе 38 работ маслом и пастелей Ренуара, а всего около трехсот произведений[698]. Интерес был так высок, что выставку продлили на май-июнь в Национальной академии дизайна в Нью-Йорке[699]. В августе Дюран-Рюэль написал одному из своих клиентов, Фантен-Латуру: «Не верьте в то, что американцы – дикари. Напротив, они куда менее невежественны и менее консервативны, чем наши французские любители искусства. Я имел большой успех с работами, достоинства которых двадцать лет безуспешно пытался раскрыть парижанам»[700].

С 25 мая по 20 июля Дюран-Рюэль опять находился в Нью-Йорке и проводил вторую выставку в Национальной академии дизайна[701]. На ней было представлено пять картин Ренуара[702]. Заявления Дюран-Рюэля показались Ренуару неубедительными, в мае 1887 года он писал: «Боюсь, что Вы утратите интерес [к продажам во Франции] и отвлечетесь, в погоне за несбыточным, на Америку… Мне кажется, что уезжать из Парижа неразумно; в других местах возникнут те же трудности»[703]. Однако Дюран-Рюэля так вдохновил коммерческий успех в Америке, что в 1888 году он открыл в Нью-Йорке галерею, которую ждало шестьдесят два года процветания[704].

Весь 1889 год Ренуар продолжал жаловаться на самочувствие. В августе Моне занимался сбором средств на покупку эпохальной «Олимпии» Мане, которую он и его друзья считали первым примером современной живописи. Работу того и гляди должны были купить американцы. Моне считал, что она должна остаться во Франции, и с помощью друзей – художников и патронов – создал фонд, чтобы приобрести картину для Лувра. 11 августа Ренуар ответил: «Денег достать невозможно… Надеюсь, что Мане попадет в Лувр, но ему придется обойтись без моей помощи. Могу только сказать, что искренне желаю Вам успеха в этом деле»[705]. Пять месяцев спустя Ренуар смог наскрести средств на скромный вклад – 50 франков[706]. К 1890 году их с Моне работы начали активно продаваться в Америке – и это стало переломным моментом в карьере обоих. Было продано много работ, причем по высокой цене. С бедностью для Ренуара было покончено.

Подспудные трения между Ренуаром и Моне возникли снова, когда к Моне успех пришел раньше, чем к его коллеге. В 1889 году Дюре написал Кайботту, имея в виду обоих художников: «Расстроился, когда прочитал то, что ты мне пишешь про ссору между Моне и Ренуаром. Они были друзьями, пока терпели лишения, и рассорились, как только к ним пришел успех, но неодинаковый»[707]. Впрочем, Моне верил, что их дружба вернется, а Ренуара тоже ждет благосостояние. В июле 1891 года он пишет Писсарро: «Надеюсь, что твое финансовое положение поправилось, буду рад, если тебе, как и мне, улыбнется удача. Кроме того, я надеюсь, что скоро и тебе, и Ренуару воздадут должное»[708]. В том же году его желание сбылось – Ренуар и Писсарро преуспели, как и Моне.

Постепенно работы импрессионистов стали лучше продаваться и во Франции, причем по более высоким ценам. В 1892 году даже французское правительство признало работы Ренуара. Анри Ружон, директор Школы изящных искусств, друг Малларме и Роже-Маркса, сделал Ренуару заказ – написать любую работу. Ренуар предложил пять холстов с девушками за фортепьяно. В апреле 1892 года Ружон выбрал «Девушек за фортепьяно»[709], и французское правительство приобрело у художника эту картину за 4 тысячи франков; она была выставлена в Музее в Люксембургском саду, где экспонировались работы ныне живущих французских художников.

Берар оставался близким другом Ренуара, однако назвать его патроном уже было нельзя – после 1884 года Берар перестал приобретать работы художника. Наконец в 1889 году, уже на фоне успеха в Америке, у Ренуара появился новый патрон – Поль Галлимар[710]. Галлимар был коллекционером и владельцем парижского театра-варьете. У него подрастали два маленьких сына, Раймон и Гастон, на два и четыре года старше Пьера Ренуара. Ренуар очень сдружился с Галлимаром и его семьей. Весной 1892 года Ренуар сопровождал Галлимара в путешествии в Мадрид, где восхищался работами Веласкеса из Прадо[711]. По возвращении Галлимар заказал Ренуару портрет своей жены и пригласил его для работы в семейный загородный дом в Нормандии – на виллу «Люси» в Бенервале, под Довилем[712]. Весной следующего года, когда Пьеру исполнилось восемь лет, Ренуар писал заказчику: «Пьер хочет поехать со мной. Если Вы не ответите, я просто привезу его вместе с вещами… Ночевать собираемся в городе и будем сами вести хозяйство»[713]. В апреле 1893-го Ренуар пишет: «Мы скоро вернемся домой. Сейчас идет дождь, придется подождать 3–4 дня, пока погода исправится, закончить и ехать домой… прошу Вас передать мой привет мадам Галлимар и детям… Думаю, мы останемся до вторника или дольше, если не распогодится. Но я уверен, что скоро распогодится и я смогу сделать еще несколько набросков»[714]. В том же году Ренуар согласился давать уроки дальней родственнице Галлимара Жанне-Алине Бодо – ей было шестнадцать лет, и она увлекалась живописью[715]. Ее отец, доктор Бодо, стал близким другом художника. Ренуар согласился заниматься с Жанной, но одновременно предложил ей посещать занятия в женской мастерской Академии Жулиана, а также копировать работы в Лувре. Ренуар не только стал ее учителем, но и ввел ее в свой дом – дружба эта оказалась пожизненной.

Жанна Бодо в возрасте 16 лет, когда она начала обучаться живописи у Ренуара. Ок. 1893. Фотограф неизвестен

Благодаря успеху в Америке и наличию нового постоянного заказчика во Франции Ренуар наконец-то почувствовал себя достаточно обеспеченным, чтобы жениться на Алине. Необходимость держать в тайне существование ее и Пьера отпала. Тем не менее на людях он по-прежнему в основном появлялся без Алины. Как и до брака, она оставалась домохозяйкой, чей удел – дом и дети. 14 апреля 1890 года они обвенчались, тем самым узаконив Пьера. Свидетельство о браке выдано Девятым округом, в нем говорится, что «месье Пьер-Огюст Ренуар, художник, проживающий по адресу: бульвар Клиши, 11, сын покойного Леонара [Ренуара] и Маргариты Мерле, и Алина-Викторина Шариго, портниха, проживающая по адресу: рю Бреда, 15, дочь отсутствующего Клода [Шариго] и Терезы-Эмили Мэр, вступили сегодня в брак в мэрии». Хотя они жили вместе по адресу: рю Удон, 18, в Восемнадцатом округе, Алина, из соображений приличия, назвала адрес своей матери, хотя та и жила в самом сердце «квартала красных фонарей», Ренуар же назвал адрес своей мастерской. Свидетелями стали старые друзья Ренуара: два чиновника, Поль Лот и Пьер Лестринг, и два художника, Федерико Дзандоменеги и Пьер Франк-Лами. В свидетельстве указано, что «будущие муж и жена заявили, что признают своего сына Пьера, родившегося в Париже 21 марта 1885 года, который становится законным в результате их брака»[716]. Кроме того, новобрачным выдали (бесплатно) «Книгу семьи» – официальную книжечку для фиксации состава семьи, которую велели приносить мэру округа для записи рождений и смертей[717]. Туда было вписано рождение Пьера, а впоследствии и двух других сыновей. Единственным известным изображением Алины, которое Ренуар сделал в этом году, является набросок маслом[718].

Ренуар в своей парижской мастерской. После 1892. Фотограф неизвестен

Пять месяцев спустя супруги переехали из квартиры на рю Удон в арендованный ими дом с садом по адресу: рю Жирардон, 13. Тем самым они перебрались из нижней части Монмартра в Восемнадцатый округ, на холм Монмартр. Их новое жилище называлось «Шато де Бруйар» («Замок туманов»). В октябре 1890 года Ренуар написал Мюре: «Вот мои адреса, чтобы не запутаться: (мастерская) Вилла „Искусств“ (тупик Элен) (авеню Клиши) и квартира: рю Жирардон, 13»[719]. Другую мастерскую он оборудовал прямо на рю Жирардон. Несколько лет спустя Моризо и Жюли Мане нанесли ему неожиданный визит, о котором Жюли так пишет в дневнике: «Поскольку месье и мадам Ренуар не было дома, нас принял в саду Пьер, он был очень гостеприимен. Он хотел показать нам работы отца и сказал, что у того теперь две мастерских, одна немного дальше на Монмартре, а другая дома, для тех дней, когда он простужен. Через некоторое время вернулась мадам Ренуар. Она отвела нас в мастерскую и показала пейзажи, которые месье Ренуар написал в Бретани»[720].

Одна из причин переезда в более просторное жилище заключалась в том, что Ренуар с Алиной надеялись завести еще одного ребенка. Вскоре после свадьбы Алина забеременела, однако беременность протекала тяжело. Ренуар, уехавший с Моризо на этюды в ее загородный дом, высказывал тревоги по поводу состояния жены в письме к доктору Гаше: «Я настоятельно рекомендовал ей перед отъездом в Мези больше отдыхать, но ведь на женщин нельзя положиться; когда речь идет об их здоровье, невозможно заставить их своевременно об этом заботиться, и переделать их я не в состоянии. Как бы то ни было, если верить полученному мною письму, все вроде бы идет хорошо, и я еще раз благодарю Вас за то, что Вы ее навестили»[721]. Письмо это заставляет вспомнить более ранние тревоги Ренуара о здоровье Алины, однако его жалостливый тон и призывы к другу помочь его жене больше похожи на те околичности, к которым Ренуар всегда прибегал, пытаясь уйти от прямого конфликта с Моне. Видно, что Ренуар говорит об Алине несколько отстраненно, что свидетельствует о нарастающем отчуждении.

В первые годы их отношений Ренуар давал Алине советы в благожелательном, покровительственном тоне, с нежностью и приязнью, теперь же он понял, что она им никогда не следует. Совершенно очевидно, что его это раздражает – особенно красноречиво сексистское заявление, что «на женщин нельзя положиться». Оно заставляет вспомнить то, что двумя годами ранее он писал Бюрти. Чувствуется, что Ренуар мучается своим бессилием повлиять на Алину и, чтобы смягчить собственные переживания, приписывает ей все недостатки женского рода. Одновременно с помощью того же сексизма Ренуар пытается польстить Гаше, вступить с ним в своего рода мужской союз. Неизвестно, к чему привели призывы Ренуара к Гаше и стала ли Алина больше отдыхать, но беременность закончилась выкидышем. И она сама, и Ренуар очень переживали, а когда два года спустя у нее случился еще один выкидыш, переживания только усилились.

Несмотря на эти беды, Алина наконец-то достигла счастья и стабильности, перейдя в сословие нуворишей. В новой роли она обладала значительной полнотой власти как над Ренуаром, который теперь был связан с ней официальными узами, так и над людьми, которых знала с детства. При этом она сознавала, что Ренуар многое от нее скрывает, что он не делится с нею всем, чем живет, и никогда делиться не будет.

Одним из самых важных для Ренуара содружеств, из которых Алина была полностью исключена, были отношения с Моризо и ее мужем, а также с Малларме – в 1892 году Ренуар написал прекрасный его портрет. Позднее, в сентябре 1898 года, Жюли Мане записала в дневнике: «Месье Малларме и месье Ренуар были очень близкими друзьями, постоянными посетителями вечеров по четвергам» – еженедельных событий, на которые Алину не приглашали[722]. Почти двумя годами раньше Жюли высказалась подробнее: «Замечательно было смотреть, как одухотворенный художник и очаровательный поэт болтают между собой, как они часто болтали у нас во время вечеров по четвергам, в розовой гостиной с высокими потолками, где хозяева дома находились в привычной обстановке и среди тех, кого любили, среди бесценных друзей»[723]. Кроме того, она отмечает, что Малларме «был назначен моим опекуном, поскольку и он, и месье Ренуар были очень близкими друзьями папы и мамы»[724].

Увы, но эти дружеские отношения завершились в 1892 году. Эжен долго болел и 13 апреля 1892 года скончался в возрасте 59 лет. После его смерти Ренуар стал относиться к Моризо еще бережнее. Он шутливо писал ей: «Часто думаю о тебе, но совершенно забыл о своей роли семейного советника»[725], а также уговаривал ее не бросать живопись[726]. Доверие к Ренуару и восхищение им заставили Моризо попросить его стать вторым, неофициальным опекуном Жюли.

Малларме и Ренуар никогда не стали бы столь близкими друзьями, если бы не ужины у Моризо по четвергам, которые проходили с середины 1880-х[727]. Поэт попросил Моризо и Ренуара проиллюстрировать книгу его стихов «Страницы». В 1887 году Ренуар отправил Малларме одну из иллюстраций – нарисованную тушью обнаженную женщину, назвав работу «Феномен будущего». В 1889 году по рисунку была сделана гравюра, ставшая фронтисписом книги[728]. Это была первая гравюра Ренуара, и впоследствии он писал Малларме: «Дорогой Поэт, позволь мне выставить единственную выполненную мною гравюру – она принадлежит тебе. Я собираюсь принять участие в выставке, где наличие гравюр является обязательным условием [в 1890 году Дюран-Рюэль планировал устроить выставку работ художников, работающих в технике гравюры]»[729]. Когда в 1891 году «Страницы» Малларме увидели свет, он подарил один экземпляр Ренуару, подписав его: «Дорогой Ренуар, я счастлив, что в этой книге твое имя связано с моим. Стефан Малларме»[730]. На следующий год Ренуар написал портрет Малларме[731].

Что касается Моризо, тесная дружба связывала их с Ренуаром еще со времен первого их общего показа – совместной выставки импрессионистов в 1874 году. Отношения всегда оставались ненавязчивыми, у двух художников было много общего. Они были почти ровесниками, и связывало их не только творчество, но и особое восхищение Эдуардом Мане, наставником Ренуара и деверем Моризо. И он, и она были чрезвычайно общительны.

Но какой бы тесной ни была дружба Ренуара с Моризо, он никогда не вовлекал в эти отношения Алину. Женщины мало знали друг про друга. Алина была на восемнадцать лет моложе, не испытывала профессионального интереса к искусству, а кроме того, выросла без любви, без братьев и сестер, брошенная родителями. Неудивительно, что она сделалась одиночкой, о чем когда-то писала ее тетя: «Ей не удается завести друзей»[732]. Поскольку Алине всегда приходилось рассчитывать только на собственные силы, она выросла упрямой и не склонной к компромиссам. В отличие от Ренуара, с его даром вовлекать других в свои дела, Алина всегда добивалась своего без посторонней помощи. И вот когда Ренуар согласился взять ее в жены, в ее руках оказались власть и статус, позволявшие ей поступать как вздумается. Алина, как правило, умела настоять на своем, а Ренуар поступал по-своему за ее спиной. Она часто игнорировала его пожелания, а он, как мы уже видели, часто жаловался на это в письмах к друзьям.

Одним из способов проявления власти были для Алины семейные каникулы у моря. Алина любила воду и в детстве часто шлепала по реке Урс в Эссуа. С августа по конец октября 1892 года, когда Пьеру было семь лет, семья жила в Бретани: они останавливались в разных гостиницах у воды, в Порнике, Нуармутье и Понт-Авене[733]. Ренуар пытался писать пейзажи и действительно написал много, хотя и жаловался, что ему плохо у моря[734]. Кроме того, Алина настояла, чтобы он научил Пьера плавать. Об этом он упоминает в нескольких письмах, в том числе и к Моризо: «В итоге я застрял в Порнике, где учу сына плавать; все, конечно, хорошо, но мне надо бы писать пейзажи»[735]. Жалуется он на судьбу и Берару: «В данный момент я на пляже, что меня совсем не радует»[736]. В последний месяц пребывания в Бретани он начал терять терпение. Он пишет Мюре из Понт-Авена: «Короче говоря, я всего лишь приехал сопровождать свою жену, которой нравится путешествовать, и… я здесь, и здесь я останусь. Уезжая, я ворчал. Терпеть не могу постоянные переезды»[737].

Возможно, именно потому, что после женитьбы Алина стала куда более властной, Ренуар решил скрыть от нее еще одно важное событие: участие в организации свадьбы своей незаконнорожденной дочери Жанны. По мере того как прогрессировал ревматоидный артрит, художник все отчетливее понимал, что не хочет, чтобы Алина узнала про Жанну. Возможно, растущее самоуправство Алины окончательно убедило его в том, что, если Алина проведает про существование Жанны, она запретит ему общаться с дочерью. В этом плане Ренуар Алине не доверял. Его отношения с Жанной в ее детские годы и до двадцатидвухлетнего возраста никак не задокументированы – до 1892 года не сохранилось ни одного письма. Учитывая, что Жанна аккуратно сберегла все письма от отца, а от матери – ни единого, можно предположить, что Лиза не поддерживала с ней никаких отношений. Лизина жизнь сложилась так, что она, видимо, не могла уделять внимания дочери[738].

Нам не известно ни одного письма Ренуара к Жанне до 1892 года, однако весьма вероятно, что в годы ее детства он навещал ее и ее приемных родителей, когда отправлялся писать портреты или пейзажи. Если он встречался с Жанной, его наверняка трогало ее разительное сходство с матерью. Среди писем отца, которые сохранила Жанна, есть конверт со штемпелем от 11 февраля 1892 года, подписанный почерком Ренуара: «Мадемуазель Жанне Ренуар». Из этого можно заключить, что он не только одобрял то, что она использует его фамилию, но и сам называл ее так же[739]. Через несколько дней после письма, которое сохранилось в конверте от 11 февраля, Ренуар написал еще одно, в нем он называет Жанну на «ты», как и положено отцу[740]. Для Франции конца XIX века признание отцом незаконнорожденной дочери было делом необычным, так что удивительно, что Ренуар вел себя как настоящий отец, а еще удивительнее, что он позволял Жанне использовать свою фамилию: в церкви и в родном городке ее знали как Ренуар. Задолго до этого, в возрасте одиннадцати лет, Жанна зарегистрировалась как «Ренуар» в деревенской школе, та же фамилия используется в официальных церковных документах начиная с 1885-го и по 1893 год[741]. Можно с уверенностью утверждать, что Ренуар сам разрешил Жанне использовать свою фамилию, поскольку священник, который до того записал ее как Трео в свидетельстве о третьем крещении в 1875 году, согласился поменять ее фамилию на Ренуар в свидетельстве о первом причастии 24 июля 1881 года и в свидетельстве о конфирмации от 15 июня 1882 года.

Конверт, надписанный рукой Ренуара 11 февраля 1892 года, адресованный мадемуазель Жанне Ренуар, со штемпелем бульвара де Клиши в Париже, где у Ренуара была мастерская

Видимо, приемные родители любили Жанну – они включили ее в состав семьи, сделав свою дочь Эжени ее крестной матерью[742]. Третье крещение они организовали для пятилетней Жанны тогда, когда Эжени достигла тринадцати лет – официального совершеннолетия. В крестные отцы позвали близкого друга семьи Валентен-Жозефа Давида-младшего (1862–1932), которому тоже было тринадцать. В документе о третьем крещении Жанны содержатся те же сведения, что и в свидетельстве о рождении: «Третье крещение; в год тысяча восемьсот семьдесят пятый, двадцать третьего мая крещена мною, нижеподписавшимся священником, Жанна, Маргарита Трео, рожденная от неизвестного отца и Лизы Трео, двадцать первого июля тысяча восемьсот семидесятого года в Париже. Восприемник Валентен Давид, восприемница Эжени Бланше тоже подписали данный документ. Брошар, священник церкви Сен-Маргерит-де-Карруж»[743]. На документе имеется надпись другим почерком: «Признана Ренуаром», которая, возможно, добавлена позднее, поскольку не соответствует действительности: официально Ренуар так и не признал Жанну. Однако неофициальное признание, возможно, все же состоялось, поскольку на момент ее первого причастия в одиннадцатилетнем возрасте священник записал ее имя как «Маргарита Ренуар» (она названа именем матери Ренуара)[744]. На следующий год, при конфирмации в той же церкви, она опять была записана как «Маргарита Ренуар»[745]. Впоследствии девочка, видимо, решила, что имя Жанна нравится ей больше. Соответственно в различных церковных документах, в которых она значится как свидетельница, она подписывается «Жанна Ренуар»: на брачном свидетельстве своего крестного отца от 13 июня 1885 года, на брачном свидетельстве крестной матери от 24 ноября 1885 года и на свидетельстве о крещении ее восприемника от 2 февраля 1893 года[746].

Однако, хотя Ренуар и позволил дочери использовать свою фамилию, признать ее официально до 1890 года, то есть до момента своего вступления в брак, он не мог. Согласно французским законам, родитель, не состоящий в браке, не мог вернуть себе брошенного ребенка, поскольку ребенок оказался бы, по тогдашним понятиям, в безнравственной обстановке. Более того, брошенных детей признавали чрезвычайно редко: менее 2 % всех подкидышей во Франции возвращались к кому-то из родителей[747]. Ренуар совершил высоконравственный поступок – он заботился о Жанне всю свою жизнь.

Ренуар был щедр к дочери. В письме к ней от 14 февраля 1892 года он пишет, что отправил ей государственную облигацию на 400 франков[748]. После этого он посылал деньги в каждом письме. Отношения с дочерью стали одним из самых ярких проявлений его доброты и бескорыстия. Он вполне мог бы, как и Лиза, умыть руки. Вместо этого он, судя по поступкам, испытывал к дочери искреннюю привязанность, уважал ее за человеческие качества и за то, что она связывала его с прошлым.

Участие Ренуара в жизни Жанны не сводилось к материальной составляющей. Начиная с середины июня 1893 года Ренуар написал ряд писем ей и ее жениху Луи-Теофилю Робине, который в письме попросил разрешения на брак с его дочерью. Жанне тогда было 23 года, Луи был на 8 лет старше. Он был пекарем из Бовена, неподалеку от городка Ферте-Масе; оба расположены примерно в 15 километрах от Сен-Маргерит-де-Карруж, города, где жили приемные родители Жанны. Жанна сохранила ответ Ренуара от 19 июня 1893 года вместе с конвертом, адресованным «месье Луи Робине»: «Месье, в ответ на Ваше намерение предложить руку Жанне, имею сообщить, что крайне этим обрадован, и, поскольку Жанна свободна делать собственный выбор, я его одобряю. К этому мне добавить нечего, разве что пожелать Вам крепкого здоровья, ибо я не сомневаюсь в Ваших добрых намерениях. Желаю Вам счастья с очень разумной и безупречно честной женой. С наилучшими пожеланиями. Ренуар, 19 июня 1893»[749]. Ренуар демонстрирует уважение к Луи и почтительность к своей дочери, расхваливая ее не как молодую красавицу, но как разумную и честную девушку.

В тот же день Ренуар пишет Жанне: «Одновременно пишу письмо месье Луи Робине». Он поясняет, что пытается получить копию ее свидетельства о рождении, которая необходима для заключения брака. Поскольку Жанна родилась в государственной больнице в Десятом округе Парижа, Ренуару необходимо сходить за этой копией в мэрию округа. Он пишет: «Дорогая Жанна, я стараюсь все делать насколько возможно быстро, но в Париже, прежде чем получишь такие сведения, приходится ждать… довольно долго. Но ты в любом случае получишь свидетельство о рождении в среду утром. Его вышлют тебе в Сен-Маргерит прямо из мэрии. Если не получишь, немедленно напиши мне. Больше тебе ничего не нужно, я отправлю тебе отдельную справку, чтобы показать мэру в случае, если он не примет документы. Надеюсь, все прибудет вовремя и 10 [июля] твоя свадьба состоится. Кроме того, я отложил для тебя 100 франков. Как только вопросы с документами и прочим решатся, я отправлю их тебе для добавления на сберегательный счет. Остальное привезу в день свадьбы. Всего лучшего, Ренуар, 19 июня». На полях дописано: «Другая записка, чтобы показать мэру в случае, если возникнут проблемы»[750]. Проблемы, о которых он говорит, могли возникнуть из-за того, что, как указано в первой главе, в свидетельствах о рождении и крещении невеста записана как Жанна-Маргарита Трео, однако начиная как минимум с 1885 года она подписывала свое имя как «Жанна Ренуар», последний раз, как только что говорилось, это произошло за пять месяцев до свадьбы, когда она стала крестной матерью[751].

Отправив Луи и Жанне эти письма, Ренуар поехал в гости к Галлимару в его сельское поместье в Бенерваль-сюр-Мер, недалеко от Довиля. Бенерваль находится примерно в 118 километрах от Сен-Маргерит-де-Карруж. Одиннадцать дней спустя, 30 июня, Ренуар с отцовской рассудительностью наставляет дочь касательно брачного договора с Луи: «Дорогая Жанна, наконец-то получил хорошие новости [что твое свидетельство о рождении приняли]. Посылаю тебе 500 франков. Как только ты ответишь, пошлю еще. Что касается брачного договора, поступай, как для тебя лучше. Здесь я тебе не могу давать советы. Обдумай все, включая и самые неприятные вещи, не забудь и про своих [будущих] детей. Возможно, иметь договор предпочтительнее, однако, как я уже сказал, поступай, как сочтешь нужным. Дай знать, сколько у тебя осталось денег. Акции в подсчеты не включай. Как мы договорились, я покрою разницу, вплоть до трех тысяч». Получается, что Ренуар выдал дочери солидное приданое – три тысячи франков, в два раза больше того, что имелось наличными у Луи[752]. Ренуар продолжает: «Постарайся как можно меньше потратиться на свадьбу. Не нужно никаких излишеств. Экономь. Дай знать в одном из писем, каково расстояние между твоим домом [Сен-Маргерит, где 9 июля должна была состояться гражданская церемония] и Ферте [где 10 июля должно было пройти церковное венчание] и можно ли достать экипажи. Короче, скажи, как быстрее и проще туда добраться. Я не хочу брать экипаж от Аржантана, это потерянный день… С наилучшими пожеланиями, Ренуар. Ответь немедленно. 30 июня 93»[753]. По мнению всех, Ренуар гостил у Галлимара, однако из писем явствует, что он собирался не только покрыть часть расходов на свадьбу, но и лично присутствовать как на гражданской церемонии, так и на венчании.

Несмотря на все усилия Ренуара, из-за разницы между именем Жанны на свидетельстве о рождении и ее нынешним именем возникли юридические сложности, и Ренуар продолжал участвовать в их решении. 3 июля он пишет: «Дорогое дитя, прилагаю письмо для нотариуса. Сходи туда как можно скорее. Все расходы я оплачу. Мне кажется, что это единственное решение. В письме я объясняю все как могу. Если придется привлекать прокурора, спроси у нотариуса, как это лучше сделать. Запечатай письмо и отнеси на почту как можно скорее»[754]. Уже был канун свадьбы, и Жанна, видимо, не успела ответить сразу. Встревоженный отсутствием новостей, Ренуар журит ее: «Дорогая Жанна, как я понял, я так и не узнаю, дошло ли мое письмо до нотариуса или пропало. Ты больна? Почему не отвечаешь? Я жду, чтобы отправить тебе деньги. Хотел послать тебе вина, но медленной почтой. Теперь слишком поздно. Оно вовремя не прибудет. С любовью, Ренуар. Надеюсь, что услышу от тебя что-то к завтрашнему утру»[755].

Все еще переживая, через два дня Ренуар пишет: «Дорогое дитя, я знаю, что дергаю тебя просьбами подтвердить получение денег, которые я тебе послал, но, поскольку однажды письмо мое потерялось, я не хочу повторения. Только поэтому я прошу тебя всегда отвечать сразу. Надеюсь, что бедам твоим виден конец. Этот ваш добрый старый мэр совершенно чокнутый. Он сам не знает, что делает. Посылаю тебе разом тысячу франков. Пожалуйста, пришли ответ с обратной почтой, если сможешь. Любящий тебя Ренуар, пятница, 7 июля 93»[756].

В тот же день Жанна и Луи составили брачный договор в конторе мэтра Друе, нотариуса деревни Сен-Маргерит-де-Карруж[757]. Через два дня они подписали гражданский договор на церемонии, состоявшейся в шесть часов вечера в мэрии Сен-Маргерит. В документе сказано: «Робине Луи-Теофиль, пекарь, проживающий в Карруже (Орн), родившийся в Курбери (Майен), двадцать восьмого мая тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, как указано в предъявленном им свидетельстве о рождении, прошедший военную службу, что следует из предъявленного им военного билета, совершеннолетний, сын покойных супругов Робине…» Что касается новобрачной, про нее сказано: «Трео Жанна-Маргарита, без профессии, проживающая в этом городе, в деревне Этр-Шапель [входит в состав Сен-Маргерит-де-Карруж], родившаяся в Париже (Десятый округ) двадцать первого июля 1870 года, как указано в предъявленном ею свидетельстве о рождении, совершеннолетняя, незаконнорожденная, официально не признанная дочь Трео Лизы, место проживания неизвестно». Кроме того, в гражданском договоре стоят имена четырех свидетелей, один из них – приемный отец Жанны Франсуа Бланше, который в брачном договоре от 7 июля описан как «Бланше Франсуа, землевладелец, возраст пятьдесят шесть лет, проживает в этом городе, в деревне Этр-Шапель, друг невесты»[758]. На следующий день, 10 июля 1893 года, состоялось церковное венчание[759].

Из переписки между Ренуаром и Жанной видно, что он намеревался присутствовать на свадьбе, однако никаких документов, подтверждающих, что ему это удалось, не существует. Тем не менее после свадьбы он продолжал поддерживать отношения с дочерью и зятем. Через пять дней, 15 июля, Ренуар, находившийся в 149 километрах к северу, в Монтебурже, написал зятю письмо, которое адресовал в новый дом молодых – номер 8 по рю Леван, Ферте-Масе (в 4,8 километра от пекарни, где работал Луи)[760]. Впоследствии Ренуар продолжал планировать тайные визиты к дочери и зятю. В письме без даты, написанном после свадьбы, он пишет: «Дорогое дитя… Дам знать, когда смогу приехать повидать вас обоих. С любовью, Ренуар»[761]. Через месяц после свадьбы Жанны, в августе 1893 года, Ренуар отдыхал с Алиной и Пьером в Понт-Авене в Бретани, как и год назад, и его жена и сын по-прежнему ничего не знали про вторую ветвь его семьи.

Ренуар курит на ступенях своего дома «Шато де Бруйар» на Монмартре. 1894. Современный отпечаток с оригинала. Фотография Марциала Кайботта. Частное собрание

После двух выкидышей – в 1890-м и двумя годами позже – Алина и Ренуар были особенно счастливы рождению своего второго сына, Жана, появившегося на свет 15 сентября 1894 года. Мальчик родился в их доме по адресу: рю Жирардон, 13, на Монмартре. Имя «Жан» никак не было связано с семейными традициями супругов, однако это очень широко распространенное христианское имя. Кроме того, его женским эквивалентом является «Жанна», имя, которое носила неведомая Алине дочь Ренуара и Лизы. Жан стал первым законнорожденным ребенком Ренуара. Через несколько дней после появления на свет Ренуар зарегистрировал его в мэрии. В свидетельстве о рождении написано: «[В] 18 округе пятнадцатого сентября 1894 года, в 11 часов вечера, в доме у отца и матери родился Жан Ренуар, мужского пола, сын Пьер-Огюста Ренуара, пятидесяти трех лет, художника-живописца, и Алины-Викторины Шариго, тридцати пяти лет, без профессии, замужней, проживающей по адресу: рю Жирардон, 13. Составлено нами восемнадцатого сентября 1894 года, в 9 утра, в присутствии ребенка, после вышеприведенного заявления отца»[762].

Ренуар поделился радостной новостью со множеством друзей – например, с сестрой Мюре Мари Менье: «Дорогая мадемуазель, изумительный младенец. Все в добром здравии. Всего лучшего, Ренуар»[763]. На следующий день он написал Моне: «Дорогой друг, хочу сообщить, что вчера вечером у меня родился второй сын, которого нарекли Жаном и который хорошо начал жизнь… Все здоровы, пока»[764]. Потом он сообщил Моризо: «У меня для тебя совершенно смехотворная новость… а именно, у меня родился второй сын, которого назвали Жаном. Мать и ребенок пока чувствуют себя прекрасно. Мой горячий привет дивной и очаровательной Жюли и ее не менее очаровательной матери»[765]. Моризо ответила: «Поразмыслишь еще лет десять, дорогой Ренуар, и заведешь девочку!»[766]

Письмо Ренуара Берте Моризо-Мане. 17 сентября 1894. Частное собрание

Жана Ренуара окрестили десять месяцев спустя в церкви Сен-Пьер-де-Монмартр. В крестные отцы Ренуар пригласил младшего сына своего агента, Жоржа Дюран-Рюэля, которому тогда было 28 лет. В свидетельстве о рождении указано «Жан Ренуар», однако на свидетельстве о крещении родители добавили имя «Жорж» – в честь крестного отца. Крестной матерью Ренуар и Алина выбрали ученицу Ренуара Жанну Бодо, которой тогда было семнадцать[767]. Через Ренуара Жанна сдружилась с Жюли Мане и ее двоюродными сестрами Жанни и Поль Гобийар. Все четверо увлекались живописью и приходили к Ренуару за наставлениями. За несколько дней до крещения Ренуар написал восприемнику: «Дорогой месье Жорж, в пятницу в 10:30, рю Жирардон, 13, чтобы быть в церкви Сен-Пьер-де-Монмартр точно в 10:45. Ренуар. Что касается коробок засахаренного миндаля [традиционный подарок гостям на французских крещениях], ими займетесь Вы. Много не надо. Это крещение мы намерены провести без помпы. После выхода из церкви – обед около полудня, чтобы дождаться доктора Бодо, который раньше прийти не может»[768].

В 1894 году, девять лет спустя после появления на свет Пьера, жизненные обстоятельства Ренуара в корне отличались. Рождение Пьера держали в тайне, о Жане объявили во всеуслышание. Раньше Ренуар был беден, а теперь богат. Он чувствовал уверенность в своем профессиональном положении, поскольку многие американцы и французы покупали его работы. Да, стиль, в котором он работал теперь, был не слишком популярен, но Дюран-Рюэль мог предложить клиентам множество более ранних полотен. В 1894 году Жеффруа написал статью, где отметил кардинальное изменение в отношении парижан к работам Ренуара между его персональной выставкой у Дюран-Рюэля в апреле 1883 года, когда зрители отреагировали равнодушием и насмешками, и в мае 1892 года, когда его работы – среди которых было и много прежних – ждал поразительный успех[769]. Эти перемены принесли с собой деньги, позволившие Алине и Ренуару влиться в ряды верхней прослойки французского среднего класса, состоятельной буржуазии. Им даже хватило средств на то, чтобы отправить девятилетнего Пьера в фешенебельный иезуитский пансион Сен-Круа-де-Нейи, где учились сыновья богатых парижан.

Ренуар, Алина и маленький Жан перед «Шато де Бруйар», Монмартр. 1894. Современный отпечаток с оригинала. Фотография Марциала Кайботта. Частное собрание

Почти через два года после рождения Жана, в мае-июне 1896 года, Дюран-Рюэль устроил выставку сорока двух полотен Ренуара, получившую громкое одобрение критиков. Жеффруа, написавший еще одну рецензию, высказывал свой восторг особенно красноречиво, и Ренуар поблагодарил его в юмористическом и самоуничижительном ключе: «Дорогой Жеффруа, все считают вашу статью о моей выставке великолепной. Что касается меня, я испытываю легкий стыд, чувствуя, что содержащиеся в рецензии похвалы куда выше качеством, чем их повод»[770]. Друг Ренуара, критик Натансон, также написал восторженную статью[771]. Впрочем, один влиятельный критик, Франц Журден, высказался резко, заявив, что выставка состояла из «тридцати, или около того, удручающе слабых работ»[772]. Впрочем, мнение Журдена никак не повлияло на успех Ренуара.

Официальный брак и новообретенное благосостояние коренным образом изменили положение Алины. Ее больше не страшило, что она повторит судьбу матери и лишится мужа; Ренуар, со своей славой, не мог себе позволить исчезнуть. После рождения Жана жизнь Алины сильно переменилась, тогда как после рождения Пьера она продолжала оставаться женщиной из низов, которая растила ребенка, позировала для мужа, готовила и выполняла прочие хозяйственные обязанности почти без посторонней помощи. В тот период она, как говорилось ранее, была основной натурщицей Ренуара, он изобразил ее на десятках рисунков и картин, где запечатлена ее нежность по отношению к новорожденному сыну. В 1894 году все было иначе – Алина приняла на себя роль парижанки из среднего класса и перестала заниматься бытовой стороной материнства и домашнего хозяйства, как перестала и позировать. Из повседневных дел оставалось только то, что ей нравилось, – иногда что-то приготовить или повозиться в саду; основной ее задачей стал надзор за все растущей армией домашней прислуги. Ренуар, который до бесконечности писал Алину с маленьким Пьером, не запечатлел ее с маленьким Жаном ни на едином полотне или рисунке. До наших дней дошли лишь две фотографии, сделанные в один и тот же день Марциалом Кайботтом, братом художника[773]. На одной Ренуар и Алина показаны стоящими перед их домом на Монмартре – она вынимает Жана из детской коляски. На другой Алина, в той же накидке и шляпе, представлена сидящей с Жаном в саду – коляска видна на заднем плане. Алине нравилась ее новая роль богатой женщины, однако эта роль изменила ее отношения с мужем, который считал себя трудягой-художником и не ощущал своей принадлежности к высшему классу. Для Ренуара важнее всего была возможность творить, а это становилось все труднее, поскольку здоровье его ухудшалось.

Алина и Жан в саду «Шато де Бруйар», Монмартр. 1894. Фотография Марциала Кайботта. Частное собрание

В новой своей обеспеченной жизни Алина наняла в дом множество слуг. В их числе была ее дальняя родственница Габриэль Ренар, которая приехала из Эссуа в Париж и стала «нянькой» Жана[774]. Отец Габриэль был ровесником Ренуара, мать была его на год младше, – скорее всего, на Ренуара девушка смотрела как на отца. В 1894 году ей едва исполнилось 15 лет – в том же возрасте Алину выгнали из дома тети и она приехала в Париж, чтобы вместе с матерью работать швеей. Ренуару было 53 года, он был на 38 лет старше Габриэль и страдал от ревматоидного артрита. Габриэль наняли ради Жана, однако Ренуар скоро сделал ее своей основной натурщицей, причем она часто позировала с малышом[775]. Позировала она и одна, как в одежде, так и обнаженной, – и продолжала это делать на протяжении 18 лет.

Через два года после появления Габриэль Ренуар написал большой семейный портрет в их саду на рю Жирардон[776]. Эта картина задумывалась как основной экспонат выставки 42 работ Ренуара, которая должна была состояться в 1896 году в галерее Дюран-Рюэля, – тогда картина называлась «Портреты», но стала известна как «Семья художника»[777]. Это – последнее полотно Ренуара, на котором Алина появляется вместе с кем-то из детей, и она разительно отличается от своих предыдущих образов. Это не просто великосветская дама в дорогом платье, огромной шляпе и боа из перьев: она выглядит надменной и напряженно, без всяких эмоций смотрит непонятно куда. Примечательно, что взгляд ее не пересекается ни со взглядом других персонажей, ни со взглядом художника, ни со взглядом зрителя. Алина и Жан – два основных персонажа картины, оба круглолицые и рыжеволосые, оба в вычурных шляпах. На Пьере матросский костюмчик – примета детей из высшего класса[778]. Девочка, стоящая справа, – возможно, дочь соседей, а возможно, заменяет собой Жанну Трео[779]. То, что девочка вообще появилась на этом семейном портрете, намекает на то, что Ренуар изображает свою внутреннюю реальность, в которой его дочь, как и эта девочка, отделена от остальных и остается анонимной.

Поражает разница между тем, как Ренуар изображал Алину, свою натурщицу, в работах 1883 года – «Танец в Буживале» и «Танец в деревне», и Алину, свою жену, на этой картине 1896 года. На ранних работах она искрометно счастлива, красива, подвижна. Здесь – несчастна, непривлекательна, скованна. История жизни Ренуара, подтвержденная его письмами, свидетельствует о том, что он видел в Алине двух разных людей, натурщицу и жену. За тринадцать лет, отделяющих радостные полотна от унылого, Алина и Ренуар сильно переменились, отношения их стали прохладнее. Большой проблемой оказалось различие взглядов на положение в обществе и богатство. Алина мечтала жить жизнью высшего класса, Ренуар хотел совсем иного. Роберт Герберт пишет об этом: «Ренуар, сын ремесленника, затронутый восходящей мобильностью, но не забывший о своем происхождении, гордился собственным пренебрежительным отношением к материальным вещам… Даже в зрелости, достигнув благосостояния, он сохранял в своем доме патину простой мебели и поношенной одежды – своей непритязательностью они напоминали как о его юности, так и о мистическом средневековье»[780].

На картине Ренуара Габриэль изображена заботливой и уже взрослой женщиной. Скромно одетая, она присела на корточки перед Алиной – тем самым обозначено соотношение их статусов. Габриэль нежно смотрит на Жана, поддерживая его за пояс, а мальчик цепляется за ее блузу. Она выглядит безмятежной, красивой и любящей – такими Ренуар изображал женщин, например, в «Танце в Буживале» и «Танце в деревне». А вот нелестный портрет жены говорит о том, что в их отношениях появилась трещина: Алина все настойчивее стремилась к роскошной жизни, чему Ренуар пытался противостоять.

Габриэль в возрасте 15 лет, когда она начала работать у Ренуаров. 1894. Фотограф неизвестен

Хотя друзья Ренуара знали, что Алина – его жена, она не появлялась с ним в обществе, то ли по своему решению, то ли по его, чему свидетельствует дневниковая запись Жюли Мане от 1897 года: «Месье Ренуар приходил ужинать, впереди шли две девчушки, которые сопровождают его на воскресных визитах»[781]. Отношения Ренуара с Алиной портились, он страдал от ревматоидного артрита, и в то же время его печалили и беды других: у многих его друзей и их родственников возникли серьезные проблемы со здоровьем. В декабре 1893 года он отвечает на письмо Берара – у того заболела дочь: «Сожалею, что прелестная Марта [той было 23 года] больна. В Париже тоже все не слава богу. Все вокруг болеют. Во-первых, мой друг Мэтр. Это ужасно. Болен Кайботт. Беллио и пр… да и погода дурная. Я забыл [композитора] Шабрие, всегда отличавшегося отменным здоровьем, – он в ужасном состоянии. Один Моне чувствует себя прекрасно, как всегда»[782]. Из всех перечисленных поправились только Марта и Мэтр. Кайботт, Шабрие и де Беллио умерли на следующий год, в том же году не стало и Лота. Несколько лет спустя, а именно в 1899-м, скончался друг юности Ренуара Сислей – Жюли Мане записала в дневнике: «Месье Ренуар очень опечален смертью Сислея, который был близким другом его юности и к которому он относился с неизменной приязнью, хотя они и не виделись после смерти дяди Эдуарда [Мане скончался в 1883 году]»[783].

Смерть Кайботта стала для Ренуара особенно тяжелым ударом. Тесная дружба связывала их двадцать с лишним лет, Кайботт был крестным отцом Пьера. 21 февраля 1894 года, за несколько месяцев до рождения Жана, Кайботт скончался в возрасте 46 лет от закупорки легких. Ренуар, с которым они дружили с 1874 года, стал его душеприказчиком[784]. Когда дело дошло до распоряжения наследством, Ренуару неудобно было признаться Моне в том, что Кайботт выбрал на эту роль именно его, – ведь это как бы свидетельствовало о том, что главой импрессионистов является Ренуар, а не Моне. Через несколько недель после смерти Кайботта Ренуар написал Моне: «Сперва я немного смутился и хотел с тобой переговорить, но теперь это представляется бессмысленным. Завещание написано очень четко, я должен выполнить его в точности»[785]. Кайботт просил Ренуара проследить, чтобы дом, который он занимал вместе со своей сожительницей Шарлоттой, достался ей. Кайботт так на ней и не женился, однако в завещании указал: «Кроме того, я оставляю принадлежащий мне домик в Пти-Женвильере мадемуазель Шарлотте Бертье»[786].

Кайботт оставил Ренуару еще одно ответственное поручение – распорядиться его художественной коллекцией. Хотя Ренуар и был лучшим другом Кайботта, в этом собрании он занимал равное место среди других. На протяжении долгих лет Кайботт приобрел около 70 картин, среди которых оказались признанные шедевры (см. первую главу). Поначалу Кайботт делал покупки на распродажах и выставках произведений импрессионистов, прежде всего чтобы финансово поддержать своих друзей, однако впоследствии стал приобретать картины с целью передать Французскому государству – так и говорится в завещании. В нем перечислены художники, которых он хотел включить в дар; все они, помимо Моризо, представлены в его окончательном собрании[787]. Возможно, ее работы он не приобретал потому, что из всех, чьи произведения он собирал, она была самой обеспеченной и не нуждалась в его помощи.

Кайботт прозорливо заботился о будущем своих друзей-импрессионистов, но не упомянул в завещании ни одной собственной работы. Великодушный Ренуар не мог позволить, чтобы ни одна работа Кайботта не попала в Лувр. В том же письме к Моне он продолжает: «Я хочу вернуть „Гребцов“ и попытаться уговорить Люксембург [Музей в Люксембургском саду] их взять. Мне кажется, это самая характерная картина Кайботта». Ренуар хотел не только передать картины Кайботта Французскому государству, но и поспособствовать сохранению его творческого наследия, устроив его персональную выставку. Далее он пишет Моне: «Хочу обсудить с тобой возможность устройства его выставки… Я снимаю помесячно мастерскую в доме 11 по бульвару Клиши – для хранения коллекции и встреч с комиссией»[788]. С помощью Дюран-Рюэля два художника провели эту ретроспективу – она состоялась 4–16 июня 1894 года, вскоре после смерти Кайботта, в галерее Дюран-Рюэля[789].

Три года встреч между Ренуаром и членами государственной комиссии, назначенной, чтобы принять или отвергнуть завещанное Кайботтом, ушли на то, чтобы дать заключение по каждой отдельной работе. Некоторые влиятельные представители художественного сообщества, равно как и рядовые зрители, были возмущены самим фактом того, что правительство допускает возможность принятия хоть каких-то из этих произведений в дар. Известный художник Жан-Леон Жером назвал завещанное «кучей дерьма». Похожее мнение высказали участники опроса, проведенного журналом The Artist среди своих читателей: дар Кайботта сочли «кучей экскрементов, включение которых в коллекцию национального музея станет публичным позором для французского искусства»[790]. В итоге государство согласилось принять сорок работ, в том числе и «Гребцов» Кайботта, хотя в завещании недвусмысленно говорилось, что принять надлежит все или ничего. Посоветовавшись с братом Кайботта, Ренуар принял предложение государства. Комиссия отвергла все остальные картины и пастели. Сегодня принятые работы – среди ценнейших экспонатов музея д’Орсе, посвященного искусству XIX века.

Утешением после смерти Кайботта в феврале 1894 года стала для Ренуара еще более близкая дружба с Моризо. В свое время он помогал ей после смерти мужа в 1892 году, а теперь Моризо помогала Ренуару справиться с потерей Кайботта. Более активное участие Ренуара в жизни Моризо и ее дочери совпало с тем моментом, когда Жюли (родившаяся в 1878 году) начала вести дневник, охватывающий период с 1893 по 1899 год. Жюли часто описывала жизнь матери – примером служит запись от марта 1894 года: «Вечером у маман были гости к ужину, месье Дега, месье Малларме, месье Ренуар, месье Бартоломе; приходили также Поль и Жанни»[791]. Поль (родившаяся в 1869 году) и Жанни (родившаяся в 1877-м) Гобийар были сиротами, дочерьми сестры Моризо Ивы Гобийар (от нее также остался сын Марсель 1872 года рождения). После смерти Ивы в 1893 году Моризо пригласила девочек переселиться к ним в дом 40 по рю Вильжюст (теперь рю Поль Валери) в Шестнадцатом округе. Жюли очень любила кузин, они сохранили близость до конца жизни.

Ренуар тоже знал этих девочек, они ему нравились, однако самую нежную приязнь он испытывал к Моризо и Жюли. В январе 1894 года он договаривался с Моризо о том, чтобы написать их с Жюли общий портрет: «Если ты выделишь мне два часа, то есть два утра или полудня в неделю, полагаю, что смогу закончить портрет за шесть сеансов максимум»[792]. На этом портрете Моризо, которой исполнилось 53 года, выглядит усталой и постаревшей. Вдова, облаченная в траур, изображена в профиль – темное платье резко контрастирует с седыми волосами; Жюли сидит на ручке материнского кресла, тревожно глядя на зрителя[793]. Они позировали Ренуару в его мастерской на рю Турлак; иногда после сеанса он отводил их к себе домой, где Алина кормила всех обедом[794].

В марте Ренуар пригласил дам к ужину: «Малларме оказал мне честь поужинать со мной в следующую среду на Монмартре. Если подъем в гору вечером Вас не слишком утомит, полагаю, Вы будете рады с ним там увидеться. Придет также Дюран-Рюэль, а еще я попрошу письмом вышеупомянутого поэта пригласить и [Анри] де Ренье. P. S. Не упоминаю милую и прелестную Жюли, – разумеется, ее я жду тоже; полагаю, что Малларме будет с дочерью [Женевьевой]»[795].

Берта Моризо-Мане с дочерью Жюли Мане. 1894. 81,3×65,4 см. Частное собрание

Менее чем через год, в конце февраля 1895-го, Жюли заболела гриппом. Она уже шла на поправку, когда от нее заразилась Моризо. Через несколько дней она скончалась. В те времена грипп нередко оказывался смертельным, а у Моризо из-за перенесенного в детстве ревматизма было слабое сердце. В день ее смерти, 2 марта, Ренуар был с Сезанном на этюдах в Жа-де-Буффане, под Эксом. Узнав о случившемся, он немедленно сел в поезд и, приехав в Париж, сразу отправился к Жюли. Уже в старости, в 1961 году, Жюли так вспоминала этот визит: «Никогда не забуду, как он вошел в мою комнату на рю Вебер и прижал меня к себе; как сейчас вижу его широкий белый галстук в красную крапинку»[796]. Ренуар был ошеломлен смертью Моризо, тяжелой утратой, которую он понес всего через год после кончины Кайботта. На следующий день после ее ухода Ренуар взял на себя обязанность оповестить друзей. Моне был на этюдах в Норвегии, поэтому Ренуар отправил сообщение его жене Алисе: «С прискорбием сообщаю, что наша близкая подруга мадам Берта Мане скончалась сегодня вечером. Я потрясен ее внезапным уходом… Похороны состоятся во вторник в 10 утра, полагаю. Оповещения не будет – она хотела, чтобы присутствовали только друзья»[797]. Писсарро он пишет: «Дорогой Писсарро. С прискорбием сообщаю о кончине нашей близкой подруги Берты Мане. Мы упокоим ее утром во вторник, в 10. Ренуар, 3 марта 1895»[798]. Похороны состоялись 5 марта 1895 года.

Через две недели после смерти Моризо Ренуар излил свои чувства в письме к Моне. Помимо глубокого горя, он высказывает тревогу за судьбу Жюли, которая в 16 лет осталась круглой сиротой. Ренуар поясняет, что заботиться о Жюли станет Поль: «Старшая кузина Поль – очаровательная девушка, очень разумная и вполне способная выполнять материнские обязанности. Бедняжечка [Жюли] очень слаба, мы за нее сильно переживаем». В том же письме Ренуар говорит, что часто бывает у Жюли, пытается ее ободрить: «Это ее слегка встряхивает. На большее пока надеяться нельзя». Он поясняет, как Моризо позаботилась о том, чтобы Жюли не осталась одна: «Кроме того, Моризо оставила значительную сумму юным кузинам Гобийар, это позволит им и дальше жить вместе с Жюли». Ренуара очень тронуло, как Моризо пеклась о дочери: «Бедняга ни на миг не утратила ясности рассудка и предусмотрела все. За несколько минут до смерти она попрощалась со всеми друзьями, никого не забыв, и попросила всех заботиться о Жюли»[799].

Кроме того, Ренуара поразила щедрость, проявленная Моризо в отношении дочери Малларме Женевьевы, которой тогда был 31 год, – Моризо подозревала, что та до сих пор не замужем потому, что Малларме, малообеспеченный школьный преподаватель, не может собрать дочери приданое. Моризо внесла в завещание новый пункт, по которому Женевьеве полагалось небольшое приданое. Ренуар высказывает надежду, что своей добротой Моризо «скорее всего, спасла это бедное дитя от одиночества. Небольшое состояние поможет ей выйти замуж»[800]. Ренуар был очень тронут великодушием и предусмотрительностью Моризо в отношении собственной дочери, племянниц и дочери Малларме.

Жюли Мане в возрасте 16 лет. Ок. 1894. Фотограф неизвестен

Помимо прочего, переживать потерю Жюли помогало участие совместно с Ренуаром, Дега и Моне в подготовке ретроспективной выставки работ Моризо, которую Дюран-Рюэль устроил через год после смерти художницы, 5–23 марта 1896 года. Жюли помогала выбирать экспонаты и рамы к ним, планировать развеску и готовить каталог. Она записала в дневнике: «Очень трогательно, как месье Ренуар заботится о нас и как говорит о выставке маман»[801]. Примерно в феврале 1896 года Ренуар написал Жюли: «Мой дорогой дружок… Теперь тебе следует заняться рамами; начни с основных вещей. Нужно будет повидаться с Брауном, фотографом, и выяснить, сможет ли он дать нам на время мольберт. На нем можно будет повесить некоторые рисунки и акварели, если получится. Будь добра, напиши Моне, чтобы он предоставил названия для каталога. Мы спешим, а я все еще дожидаюсь фотографа. Подумай о каталоге»[802].

Жюли стала частой гостьей в доме Ренуаров. За пять лет, минувших со дня смерти матери до 1900 года, Ренуар, согласно ее дневниковым записям, приходил к ней семнадцать раз и иногда оставался ужинать. Одиннадцать раз они встречались у других – шесть раз в 1898 году у Бодо, дважды, в ноябре 1895-го, – у Дега, в декабре 1897-го – у Малларме, в январе 1898-го – у Руара, а в ноябре 1899-го – у Анри Лероля. Жюли девять раз бывала в мастерской у Ренуара. К нему домой она приходила, обычно вместе с кузинами, десять раз к ужину и семнадцать раз просто так. Кроме того, в ноябре и декабре 1897-го он трижды встречался с девушками в Лувре[803].

Сблизилась с девушками и Алина. В октябре 1897 года она писала Поль: «Буйабес назначен на воскресенье, 31 октября, в полдень; пожалуйста, присоединяйтесь к нам, поскольку я устраиваю его в вашу честь. С наилучшими пожеланиями… и с изъявлениями дружбы всем вам трем. А. Ренуар. P. S. Если Шарлотта [Лекок] тоже сможет прийти, приводите ее»[804]. Алина относилась к трем сиротам с исключительной добротой. Возможно, она и сама всегда хотела дочку, а может быть, стремилась подарить осиротевшим девочкам тепло, которого сама была лишена в детстве.

Кроме того, Жюли и ее кузины путешествовали вместе с Ренуарами – с июля по декабрь 1898 года они совершили пять коротких поездок продолжительностью от одного до трех дней[805]. Ренуары приглашали их и в более длинные путешествия. Возможно, все началось тогда, когда Ренуар пытался помочь Жюли оправиться от удара. Первая такая поездка, двухмесячные каникулы в Бретани, с августа по октябрь 1895 года, состоялась всего через пять месяцев после смерти Моризо. Через два года Ренуары начали брать всех трех девушек в ежегодные длинные путешествия: в 1897 году, с 16 сентября по 19 октября, в Эссуа; в 1898-м, с 7 сентября по 24 октября, опять в Эссуа, а в 1899-м, с 28 июля по 12 августа, в Сен-Клу[806]. И если в письмах Ренуара к его дочери Жанне постоянно упоминаются деньги, ни в его письмах к Жюли, ни в ее дневнике на эту тему ничего нет.

Ко всем трем девушкам Ренуар относился как к собственным дочерям, по мере сил оказывая им помощь и покровительство. Когда он пригласил их в июле 1895 года в Бретань, сам он с семьей уже находился там. Чтобы добраться до места, девушкам нужно было два дня ехать на поезде – Ренуар оставил семью и встретил их в конце первого дня пути. Жюли пишет: «Мы очень волновались, увидим ли месье Ренуара. По счастью, он ждал нас на станции Шатолен и отвез в отель, где мы провели ночь». Она добавляет: «Как это великодушно с его стороны приехать и встретить нас»[807]. Через несколько месяцев, уже в Париже, она записала: «Месье Ренуар (у меня создается впечатление, что он – наш опекун) проводил нас до конки»[808]. Во время этого путешествия Ренуар много раз изображал девушек вместе[809].

Жюли обожала Ренуара. Она постоянно пишет о нем в дневнике, неизменно хвалит и ни разу не говорит ничего плохого. После поездки в Бретань она заметила: «Месье Ренуар все лето был так добр и очарователен; чем больше на него смотришь, тем отчетливее понимаешь, что он настоящий художник, первоклассный и невероятно умный, но при этом искренне простодушный»[810]. Четыре года, проведенных в его обществе, не уменьшили ее восхищения: «[Ренуар] так интересно говорит. Какой ум! Он видит все вещи именно такими, каковы они есть, как и в своих картинах»[811]. Под конец последнего их длинного визита к Ренуарам, в 1899 году, Жюли и ее кузины даже не хотели уезжать. Она грустно пишет: «Только что уехали от месье Ренуара, который был так мил, добр и весел все те две недели, которые мы провели в Сен-Клу. Он очень трогательно поблагодарил нас за то, что мы приехали. „Люди моего возраста редко бывают особо занимательными“, – сказал он. Мы жалели, что нужно уезжать, и надавали ему рекомендаций по поводу лечения в Эксе [на курорте Экс-ле-Бэн]»[812]. За эти четыре года девушки даже перестали стесняться и стали давать Ренуару советы по поводу его работы. В августе 1899 года Жюли записала в дневнике: «Он заканчивает автопортрет, очень хороший[813]. Первый, который он написал, казался грубоватым, слишком много морщин; мы настояли, чтобы он убрал часть морщин, и стало гораздо больше похоже. „Кажется, мне неплохо удалось передать свои любопытные глаза“, – сказал он»[814].

По сути, Жюли оказалась гораздо ближе к Ренуару, своему неофициальному опекуну, назначенному матерью, чем к официальному опекуну Малларме, которого видела гораздо реже и почти не упоминает в дневнике. Проведя с Ренуарами в 1897 году месяц в Эссуа, Жюли пишет: «[Ренуар] имеет сильное влияние на молодых людей, которые им восхищаются, он говорит очень философские вещи, причем с таким очарованием, что ему нельзя не поверить. Если бы только все мужчины его возраста оказывали столь благотворное влияние на молодежь. Месье Малларме слишком редко дает советы. Он может в совершенно очаровательном тоне дать этический совет и он ведет такую почтенную жизнь (месье Ренуар очень им восхищается), что ему следовало бы поучать молодых людей, но вместо этого он потворствует им… талантливые мужчины должны вести за собой молодежь»[815]. Год спустя, 11 сентября 1898-го, поэт неожиданно скончался в возрасте 56 лет. Жюли с кузинами в это время гостили у Ренуаров в Эссуа. Вскоре после смерти Малларме кузина Жанни написала Жанне Бодо: «Именно мистер Ренуар повез нас сказать последнее „прости“ нашему несчастному другу. Он [Ренуар] неизменно проявлял исключительную доброту и действительно тронул дам Малларме [жену и дочь] сильнее, чем кто-либо из множества его самых близких друзей»[816]. В очередной раз Ренуар тяжело переживал утрату близкого друга.

Смерть Малларме стала не единственной потерей за те четыре года, когда Ренуар опекал Жюли и ее кузин. Его собственная мать, овдовевшая в 1874 году, скончалась 11 ноября 1896-го в возрасте 89 лет в своем доме в Лувесьене. Маргарита Ренуар тогда жила у брата Ренуара Виктора, его сестры Лизы и ее мужа Шарля Лерэ. По мере того как мать старела, Ренуар навещал ее все чаще, задерживаясь все дольше. Иногда он брал к родственникам и Пьера. Например, прежде чем отправиться с Алиной, маленьким Жаном, Жюли, Жанни и Поль в Бретань в июле 1895 года, Ренуар написал Берару: «Я на некоторое время обосновался в Лувесьене… Вполне плодотворно работаю. Модели здесь есть, дела идут весьма хорошо»[817]. Год спустя Ренуар пишет Жеффруа, прежде чем в пятницу забрать Пьера из пансиона: «Собираюсь забрать сына в 6 вечера из Нейи, а потом вернусь в Лувесьен до… среды»[818].

На момент смерти матери Ренуару было уже за пятьдесят, и его собственное здоровье неуклонно ухудшалось. Ревматоидный артрит прогрессировал, что проявлялось в регулярных приступах. Во время обострений Ренуар испытывал сильную боль, распухали стопы, пальцы немели, часть лица схватывал паралич. Эти испытания казались ему особенно тяжелыми, потому что мешали делать то, что он считал в жизни самым важным, – писать. Жюли Мане часто упоминает в дневнике о его нарастающей немощи, например в январе 1899 года: «Провела утро у месье Ренуара, которому велели лежать в постели из-за непрекращающихся ревматических болей. Судя по всему, он не слишком расстроен». Неделю спустя она замечает: «Месье Ренуар по-прежнему не совсем здоров. Он не может ни работать, ни выходить из дому, ревматизм все еще мучает его»[819]. Семь месяцев спустя Жюли пишет: «Самочувствие месье Ренуара меняется день ото дня. Иногда он здоров, потом распухают руки и ноги». Пятью днями позже: «Так ужасно было видеть его утром: у него не было сил повернуть дверную ручку»[820].

Здоровье Ренуара беспокоило не только Жюли, но и всех его родных и друзей. В декабре 1893 года поэт Анри де Ренье так описывал художника: «У Ренуара лицо взволнованное и одновременно наполовину парализованное, один глаз уже почти закрыт». Впрочем, то, что Ренуар ощущал как паралич, было не настоящим параличом, а воспалением, вызванным ревматоидным артритом, из-за которого возникали отеки и неподвижность[821]. Ренье продолжает: «Черты обострившиеся, тело исхудавшее, он кажется крайне нервным, лицо – умное, утонченное, с зоркими глазами – подергивается… С мрачным выражением и простыми движениями… Ренуар ел, делая провинциальные, деревенские жесты, – руки его уже искривились»[822].

Хотя Ренуар и знал, что никогда не поправится, он сохранял оптимизм, упорно продолжая и работать, и жить. В еще достаточно молодом возрасте, в 58 лет, он объяснял своему агенту: «Я не упоминал о своем здоровье, потому что описать его достаточно трудно. Сегодня плохо, завтра лучше. В целом, мне кажется, я уже привык так жить. Отеки на ногах все не спадают. Я всегда предсказывал, что, когда я достигну творческой зрелости как живописец, все пойдет насмарку. Мне не на что жаловаться, могло быть и хуже»[823]. Он был признателен судьбе за то, что все еще жив. Месяц спустя, в марте 1899 года, он признался другу Берару: «Я, видимо, привык жить со своими болями. Не станет хуже – уже хорошо»[824]. И все же после каждого приступа Ренуару становилось немного хуже. Он отчетливо сознавал, что здоровье его ухудшается и что ухудшение это неизбежно. В те времена его болезнь считалась неизлечимой. Мелкая моторика постепенно утрачивалась, прописывать тонкие детали становилось все сложнее. Именно поэтому мазки его делались шире и свободнее. И все же ему еще двадцать лет предстояло жить и писать. Он упорно не давал болезни встать между ним и близкими ему людьми. Как человек чрезвычайно общительный, Ренуар, без сомнения, опасался, что безжалостная болезнь заставит родных и друзей от него отвернуться. Чтобы этого не произошло, он изо всех сил старался сохранять бодрость.

В попытках остановить развитие болезни Ренуар старался вести как можно более активный образ жизни. Чтобы не утратить координацию рук и глаз, а также ловкость, он играл в бильбоке, а ради поддержания физической формы совершал длинные прогулки. 27 октября 1895 года Жюли записала в дневнике, что Ренуар прошел пешком от своего дома на Монмартре до Нейи, забрал Пьера из школы и таким же образом вернулся обратно – всего около 12 километров[825]. Помимо долгих прогулок, Ренуар при всякой возможности поднимался по лестнице. В апреле 1897 года они с Алиной решили переехать из трехэтажного дома на Монмартре в изысканную квартиру на пятом этаже в доме 33 по рю Рошшуар (она описана подробнее далее в этой главе). Удивительно, что все пять лет, которые они там прожили, и Ренуар, с его прогрессирующим артритом, и Алина, с ее все растущим весом, поднимались на пятый этаж по винтовой лестнице.

Одна из немногих рекомендаций, которую врачи в состоянии были дать Ренуару, состояла в том, чтобы на зимние месяцы откочевывать к югу. Чтобы смягчить страдания, Ренуар начал с 1898 года уезжать на холодное время из Парижа в сопровождении Габриэль. Алина с детьми время от времени навещала его. Судя по всему, Алина постепенно отрекалась от своей роли постоянной сожительницы и сиделки Ренуара. Каждый год Ренуар снимал новый дом на средиземноморском побережье, между Канем и Ниццей. Во время первой поездки, в феврале 1898 года, Ренуар и Габриэль провели в Кане десять дней. Вернувшись на север, Ренуар с энтузиазмом рассказывал об этих местах[826]. На следующий год они с Габриэль прожили в Кане с февраля по апрель[827]. Каждый год пребывание на юге становилось все более продолжительным. В 1900 году Ренуар провел там больше четырех месяцев, с января по середину мая. Он писал Жанне Бодо, что они с Габриэль «обосновались в большом, чистом, солнечном доме… в трех километрах от Грасса и в километре от Маганьоска»[828]. Впоследствии туда же приехали Алина с Жаном, Пьер же в этом году остался в парижском пансионе[829].

Чтобы купировать боли и частичный паралич, врачи рекомендовали Ренуару водолечение. Помимо аспирина (немецкая компания «Байер» начала к 1899 году продавать его по всему миру), водолечение было, по сути, единственным средством от ревматизма. Ренуар сопротивлялся поездкам на воды, поскольку не считал эти процедуры эффективными. Он видел, что тепло не дает долгосрочного эффекта и даже усиливает отеки. Тем не менее в августе 1899 года Ренуар, как сообщает Жюли, неохотно, но покорно отправился в Экс-ле-Бэн, в предгорьях Альп, на горячие источники, проходить двухнедельный курс лечения. Перед его отъездом она записала в дневнике: «Мы говорили про Экс – Ренуар не хочет там лечиться и принимать ванны, поскольку не верит в это. Он едет только ради того, чтобы его не упрекали в пренебрежении советами, которые ему дают. „Если лечение окажется совсем уж противным, заставлю Габриэль принимать ванны“, – сказал он нам, так как Габриэль едет с ним, а мадам Ренуар будет прохлаждаться в Эссуа»[830]. Из этого можно заключить, что Алина не хотела заниматься лечением Ренуара. Семь месяцев спустя, в письме к Жанне Бодо, Ренуар противопоставил Алину и Габриэль: «Моя жена продолжает набирать вес. Габриэль по-прежнему изумительно готовит, как – ты помнишь»[831]. Судя по всему, Ренуару это лечение было в тягость. Из Экс-ле-Бэна он написал агенту: «Я очень устал, лечение делает меня еще более нервным, чем обычно»[832]. Даже Жюли заметила, что его нервный тик сделался сильнее. В 1895 году она записала в дневнике, что он постоянно «потирает нос»[833]. Речь шла о том же нервном тике, о котором и Мюре, и мадам Бланш писали двадцатью годами раньше.

Описывая темперамент Ренуара, и Алина, и Жюли используют эпитет «взвинченный». В письме к Жанне Бодо от августа 1897 года, после того как Ренуар во второй раз сломал правую руку (катаясь в Эссуа на велосипеде с карикатуристом Абелем Февром), Алина пишет: «Дорогая Жанна, как видишь, пациент наш поправляется, особенно в смысле настроения – что просто невероятно, учитывая, насколько он всегда взвинчен… Скоро он сможет работать левой рукой»[834]. Ренуар склонен был преуменьшать серьезность травмы. На Жюли это произвело сильное впечатление, она записала в дневнике: «„В жизни все точно так же, как в искусстве, – говорит месье Ренуар, – все познается в сравнении“. Он очень спокойно переносит перелом руки, заявляет, что лучше уж это, чем что-то другое»[835]. Три года спустя, в начале августа 1899 года, Жюли пишет в дневнике касательно его артрита: «Болезнь для него тяжела, однако он, обычно такой взвинченный, переносит ее очень терпеливо»[836].

В 1896 году Натансон опубликовал в La Revue blanche статью, где говорилось о необычайной нервности Ренуара: «Он входит, выходит, встает, садится, едва встал, как решает снова сесть, встает, отправляется на поиски недокуренной сигареты, забытой на табуретке, – нет, не на табуретке, наверное, на мольберте, нет, на столе, нет, и там нет тоже, и наконец решает скрутить новую, которую, скорее всего, тоже потеряет, еще не успев закурить»[837].

С ухудшением здоровья нервозность усиливалась, нарастала и нерешительность. Иногда Ренуар действовал очень настойчиво, но в основном испытывал мучительные колебания. В дневниковой записи от 5 февраля 1898 года Жюли описывает один такой эпизод: «Я поехала в мастерскую к месье Ренуару, чтобы попрощаться, – он завтра уезжает на юг. Вернее, время от времени он говорит, что уезжает, а в другие моменты он вообще не знает, что будет делать. Постоянно передумывает». Ренуар все-таки уехал, и 26 февраля Жюли записала: «Месье Ренуар на этой неделе вернулся»[838]. Год спустя она сочувствовала в дневнике кому-то, кто «постоянно передумывает, как месье Ренуар»[839].

Ренуар ловко использовал этот действительный или мнимый недостаток, выпячивая свою нерешительность даже тогда, когда на деле ее не проявлял. Тем самым он пытался избежать конфронтации. 16 августа 1900 года он принял предложение стать рыцарем ордена Почетного легиона – этой наградой правительство отметило его совокупные достижения. Он знал, что Моне придет в ярость из-за того, что он принял эту «официозную» награду. Ренуар, в отличие от Моне, не видел никакого противоречия в том, чтобы, оставаясь художником-новатором, получить знак официального признания, полезный для репутации и продаж. Подлинные свои чувства по этому поводу он высказал еще в 1881 году, когда (об этом говорилось в первой главе) орден вручили Мане: «Я поздравлю Вас как художника, пользующегося всеобщей любовью и официальным признанием»[840]. Теперь, почти двадцать лет спустя, в 1900-м, Ренуар, испытывавший по поводу этой награды самые радужные чувства, попытался смягчить ожидаемый гнев Моне, сославшись на собственную нерешительность. За неделю до принятия ордена Ренуар покаянно написал Моне: «Дорогой друг… не знаю, какая для тебя разница, наградят меня или нет. Сам ты в своих поступках проявляешь последовательность, достойную восхищения, я же и накануне никогда не могу сказать, как поступлю сегодня. Ты, полагаю, знаешь меня лучше, чем я сам, как и я наверняка знаю тебя лучше, чем ты. Так что порви это письмо, не будем больше об этом говорить, и да здравствует дружба! С наилучшими пожеланиями мадам Моне и всем твоим домочадцам. Твой Ренуар»[841].

Притворная нерешительность Ренуара по поводу принятия ордена не смогла обмануть Моне, его очень расстроил поступок Ренуара. В день получения этого письма Моне написал своему другу и биографу Жеффруа: «Ты наверняка знаешь о награждении Ренуара. Меня оно очень опечалило, и Ренуар об этом знает, причем настолько хорошо, что даже написал мне, бедняга, письмо якобы с извинениями. Ну не грустно ли видеть, как человек с его талантом, столько лет так доблестно выживавший в этой борьбе с официальными лицами, в шестьдесят лет принимает такую награду? Жалкие существа люди! Было бы так здорово, если бы все мы остались не запятнаны этими наградами, но кто знает? Возможно, один лишь я сохраню в этом отношении чистоту – если только окончательно не выживу из ума»[842]. Помимо этого послания, Моне, судя по всему, высказал свое отвращение зятю и ученику Теодору Батлеру, а тот написал коллеге-художнику: «Видел, что Ренуар получил орден? Мистер Моне глубоко возмущен»[843]. Несмотря на недовольство поступком коллеги, Моне не разлюбил Ренуара. Год спустя он пишет другу, жившему на юге неподалеку от Ренуара: «Видишь ли ты иногда Ренуара, поправилось ли его здоровье? Если бы принятие этой цацки – ордена Почетного легиона – могло совершить чудо и вылечить его, я простил бы ему его слабость»[844].

Впрочем, хотя Моне и другие либералы-бунтари и осудили Ренуара, его более консервативные друзья были очень довольны, что он удостоился этой чести и не отверг награду. В письме к агенту художник шутит: «Да, дорогой Дюран-Рюэль, я – преступник. Остается надеяться, что фирма Дюран-Рюэль устроит сбор средств, чтобы приобрести мне почетный трон [имеется в виду унитаз]»[845]. Берар не только одобрил решение Ренуара, но и сам принял ту же награду. В письме, подтверждающем, что он согласен получить награду (1900), Ренуар пишет: «Я выбрал месье Поля Берара, кавалера ордена Почетного легиона, проживающего в Париже, рю Пигаль, 20, выступать моим представителем при получении награды в качестве кавалера ордена Почетного легиона»[846]. (Ренуар перестал притворяться нерешительным, когда позднее ему предложили в Легионе более высокие степени членства: в 1911 году – офицера, в 1919 году – командора, их он принял с радостью; см. шестую и седьмую главы.)

Вера Ренуара в эту давно учрежденную награду служит показателем его неколебимого консерватизма, который с возрастом только усиливался. Хотя некоторые из его друзей-импрессионистов, например Писсарро и Моне, с презрением относились к работам, выставленным в Лувре, Ренуар испытывал глубокое почтение к великим мастерам прошлого. В Италии он осматривал фрески, и они служили ему вдохновением, а в Париже часто водил Жюли, Жанни, Поль и Жанну Бодо в Лувр, где они копировали картины. Например, в декабре 1897 года Жюли записала в дневнике: «Месье Ренуар навестил нас в Лувре. Дал Жанне прекрасный урок, указал, что нужно выбрать определенный фрагмент и закончить за один раз. Сказал, что Энгр всегда писал торсы за один раз, а на следующий день, если понадобится, начинал заново»[847].

Жюли были особенно близки старомодные взгляды Ренуара. Она происходила из богатой консервативной семьи, ее окружали друзья, разделявшие ее мировоззрение. Она даже придерживалась традиционного представления, что женщины – неровня мужчинам, о чем свидетельствует вот такая запись: «Месье Ренуар был очарователен, обаятелен и любезен – женщинам такое не дано»[848]. Жюли не раз одобрительно отзывалась о консервативных взглядах Ренуара. В сентябре 1897 года она сообщает: «Месье Ренуар изругал все новейшие механические приспособления, сказав, что мы живем в эпоху упадка, когда люди думают только о том, как бы ездить со скоростью в десятки километров в час; что в этом нет никакого смысла; что автомобиль – идиотское изобретение; что нет никакой нужды передвигаться так быстро; что все это приведет к переменам… Рабочие больше не способны размышлять и совершенствоваться… Какой смысл носиться с такой скоростью?.. Разве месье Ренуар не прав? Какой глубокий ум, он всегда говорит такие мудрые вещи»[849]. Ренуар, происходивший из ремесленной среды, страшился индустриализации, которая грозила заменить рабочих машинами. После публикации в 1859 году книги Дарвина «Происхождение видов» наука начала выходить на первый план во всех сферах жизни, и Ренуара это ужасало. В этом есть свой парадокс, учитывая, что с 1868 по 1877 год Ренуар стоял во главе авангардного течения в искусстве[850]. На тот момент выбор повседневности в качестве сюжета картины, как, например, для «Бала в Мулен де ла Галетт», 1876, был такой же новацией, как и стиль Ренуара, с его ощущением свободы и произвольности, с яркой и светлой палитрой, с фактурным, динамичным мазком, свободной композицией и расплывчатыми, нечеткими формами. Консервативные критики решительно отвергли эту картину как из-за сюжета, так и из-за стиля. Однако к 1878 году Ренуар отошел от авангардного импрессионизма, а к 1884-му отказался и от бытовых сюжетов. Так что, наверное, нет ничего особо удивительного в том, что он не жаловал современность и в других ее проявлениях.

Самое сильное неприятие у Ренуара вызывал конвейер, поскольку такое массовое производство представлялось ему антитезой подлинного ремесла: «Он говорил о социализме [пишет Жюли Мане в июле 1899 года], который наносит огромный вред: „Он отобрал у людей, у рабочих все. На место религии, которая служила для них таким утешением, пришли лишние двадцать пять сантимов в день. Чтобы рабочий жил счастливее, не нужно сокращать ему рабочий день на несколько часов, потому что человек, не занятый делом, сбивается с пути, – свободные часы рабочий станет проводить в питейном заведении. А нужно дать ему работу менее однообразную. Рабочие давно уже не делают ничего интересного. В старые времена он сколотил бы стул по своему разумению и с удовольствием; теперь один изготавливает ножки, другой ручки, а третий их собирает. Они пытаются все делать как можно быстрее, чтобы заработать“»[851].

Особенно противоречивым примером консерватизма Ренуара стала его реакция на «дело Дрейфуса» – общественно-политический кризис, разразившийся в 1895–1906 годах во Франции и охвативший большую часть Европы. Речь шла об офицере-еврее из Эльзаса-Лотарингии, капитане Альфреде Дрейфусе, ложно обвиненном в продаже французских военных тайн немцам. В 1894 году Дрейфуса осудили за измену и приговорили к заключению на Чертовом острове. На самом деле свидетельства, которые заставили тайный военный трибунал вынести Дрейфусу обвинительный приговор, сфабриковал майор французской армии граф Вальсен-Эстерхази. С 1895 года, когда Дрейфус терпел унижения в Парижской военной школе, и на протяжении 11 лет, до момента, когда то же заведение воздало ему почести как кавалеру ордена Почетного легиона, по Франции прокатывалась волна оголтелого антисемитизма. Все это происходило на фоне давно укоренившегося подспудного антисемитизма, который был тогда силен почти во всех европейских странах.

Ренуар принимал участие в «деле Дрейфуса» в качестве антидрейфусара – в основном по причине своего политического консерватизма и страха перед анархизмом. Учитывая, что он осуждал современность, жил в окружении друзей-консерваторов и всегда стремился разделять общее мнение, нет ничего удивительного, что он оказался среди гонителей Дрейфуса. Надо помнить, что так же поступили 90 % французов, в том числе друзья Ренуара – Дега, Форен, Гийомен, Жюли Мане, Роден, Анри Руар, четверо сыновей Руара и Поль Валери[852]. Впрочем, в случае с Ренуаром антидрейфусарство не равнялось антисемитизму, если определять антисемитизм как ненависть к евреям и их дискриминацию как национальной, этнической, религиозной или расовой группы. В 1984 году я опубликовала книгу «Ренуар: его жизнь, искусство и письма», в которой, основываясь на письмах Жюли Мане, я пришла к выводу, что Ренуар был антисемитом. Однако теперь, посвятив еще тридцать лет изучению биографии Ренуара, прочитав еще две тысячи писем его, к нему и о нем, тщательно изучив его личность и характер, я изменила мнение и более не считаю, что это так.

Тем не менее в разгар «дела Дрейфуса» Жюли Мане заносила в свой дневник высказывания, которые характеризуют Ренуара как антидрейфусара. В 1898 году она пишет: «…была сегодня в мастерской Ренуара, там обсуждали „дело Дрейфуса“ и евреев. „Они приезжают во Францию зарабатывать деньги, но, если приходится еще и драться, прячутся за деревом, – сказал месье Ренуар. – В армии их много, потому что евреи любят щеголять в форме… «Дело Дрейфуса» просят обнародовать, но некоторые вещи просто нельзя говорить вслух. Люди не хотят понимать таких вещей“, – добавил он. Кроме того, месье Ренуар прошелся по Писсарро, „еврею“, у сыновей которого нет гражданства, и они нигде не будут служить в армии. „Живучие они, эти евреи. Жена Писсарро не еврейка, а все дети евреи, еще почище своего отца“»[853]. Патриотичный Ренуар, служивший в армии во время Франко-прусской войны, негодовал по поводу того, что дети Писсарро, соблюдающие традиции евреи, были освобождены от военной службы по религиозным соображениям. Он позволяет себе расистские высказывания, однако в них не звучит ненависти. Далее мы увидим, что на тех же принципах строилось и его поведение. Что касается использования неприемлемой лексики, тому было четыре причины.

Во-первых, в конце XIX – начале XX века предвзятое отношение к евреям было в Европе совершенно обычным делом. Во Франции особенно, поскольку там еще остро переживали случившееся двадцатью годами ранее унизительное поражение со стороны Германии во Франко-прусской войне, в результате которого Эльзас и Лотарингия, родина Дрейфуса, отошли к Германии. Мысль о том, что кто-то может продавать военные тайны немцам, была для подавляющего большинства французов красной тряпкой, а еврейское происхождение Дрейфуса только подстегивало негодование зараженной предрассудками общественности. Большинство французских газет (на которые были подписаны более двух миллионов человек) заняли антидрейфусарскую позицию и подтвердили вину Дрейфуса; многие мелкие газеты (с числом подписчиков в 200 тысяч) сохранили веру в его невиновность[854]. Среди дрейфусаров оказались Кассатт, Шарпантье, Малларме, Мирбо, Моне, Писсарро, Синьяк и Золя. 13 января 1898 года, когда «дело Дрейфуса» уже сотрясало Францию на протяжении четырех лет, Золя опубликовал в дрейфусарской газете L’Aurore «письмо к президенту республики» под названием «Я обвиняю», в котором заклеймил французских генералов и сановников за то, что они засудили ни в чем не повинного человека и совершили еще более страшное преступление: представили в доказательство своего вердикта лживые и неполные свидетельства, поскольку заранее знали, что Дрейфус невиновен[855].

Во-вторых, антисемитские высказывания Ренуара проистекали из его политического консерватизма, неколебимого патриотизма и страха перед анархизмом, за который ратовал Писсарро[856]. Что касается последнего, Ренуар очень переживал, что связь с анархизмом может пагубно сказаться на стоимости его работ. Как и Сезанн, Ренуар был убежден в виновности Дрейфуса; оба художника были заядлыми националистами и безоглядно доверяли французским чиновникам, военным и прессе. Невиновность Дрейфуса показала бы слабое место во французской военной машине, а это националистам, вроде Ренуара и Сезанна, представлялось неприемлемым, вне всякой зависимости от религиозной принадлежности Дрейфуса.

Впрочем, у других консервативных друзей Ренуара национализм был далеко не единственной причиной выступать против Дрейфуса и дрейфусаров. Например, двое очень на тот момент близких друзей Ренуара, Дега и Жюли Мане, были, вне всякого сомнения, одновременно и антидрейфусарами, и ярыми антисемитами. Антисемитизм Дега превосходил все границы. К 1895 году Дега, на тот момент частично потерявший зрение, начал заставлять свою служанку Зою читать ему вслух антисемитскую ежедневную газету La Libre Parole. На волне общественного беспокойства, вызванного «делом Дрейфуса», он рассорился с друзьями детства – евреями Алеви, хотя они довольно давно перешли в католицизм. 5 ноября 1895 года Даниэль Алеви записал в дневнике: «[Дега] страстно уверовал в антисемитизм». Жюли Мане также принадлежала и к антидрейфусарам, и к антисемитам – это видно из ее дневника. В январе 1900 года состоялась ее помолвка с Эрнестом, одним из четверых сыновей Анри Руара, – все в этой семье были оголтелыми антидрейфусарами[857]. Подтверждением антисемитизма Жюли служит и ее дневниковая запись от сентября 1899 года – она пишет о пожертвовании, которое она сделала совместно с пятью подругами: «Мы, шесть молодых девушек, посылаем скромную сумму в шесть франков в La Libre Parole, чтобы поддержать рабочих из Виллетт и фонд репатриации евреев в Иерусалим»[858].

В-третьих, общественно-экономическое положение Ренуара и его происхождение тоже способствовали поддержке антидрейфусаров. Как говорилось выше, его деда по отцу бросили родители и его взял к себе в дом сапожник, поэтому Ренуар всегда чувствовал себя чужаком в обществе более состоятельных, лучше образованных и обладающих более широкими связями друзей-импрессионистов, большинство из которых принадлежали к высшему классу и лишь несколько – к среднему. В мире искусства вообще преобладали люди из высшего класса, и Ренуар ощущал себя отщепенцем, взирающим на это изысканное общество со стороны. Чтобы оправдать свое присутствие в этом кругу, Ренуар зачастую поддерживал общее мнение. Высказать свое несогласие со всеми значило бы подчеркнуть свое отличие от остальных людей мира творчества и тем самым отграничить себя от него. Ренуар, как чужак, не мог позволить себе дистанцироваться еще сильнее.

И наконец, антидрейфусарство Ренуара можно объяснить его привычкой манипулировать другими – ведь эта точка зрения была большинству ближе. Среди тысяч сохранившихся писем Ренуара наиболее оголтелым выглядит одно, адресованное Берару и отправленное примерно в 1899 году, в разгар «дела Дрейфуса» и еще до того, как Ренуар сдружился с Бернхаймами: «Дорогой друг, Дюре (все то же „дело Дрейфуса“) защищает Бернхаймов, омерзительных евреев, от Дюран-Рюэля. Когда я его, Дюре, увижу, я скажу ему, чтобы не совал нос куда не надо. Такого человека больше нельзя приглашать к себе. Всего лучшего, Ренуар. Возможно, Бернхаймы обещают более высокую комиссию, это пока секрет»[859]. Ренуар расстроен, поскольку подозревает, что Дюре пытается продать некоторые его работы Бернхайму, а не Дюран-Рюэлю, который был на тот момент основным агентом Ренуара. Это письмо выглядит расчетливой попыткой предупредить Берара о том, что, если и он захочет продать какие-то из своих сорока картин Ренуара, он должен обращаться к Дюран-Рюэлю, в противном случае Ренуар рассердится на него так же, как и на Дюре. Сегодня такие высказывания назвали бы ксенофобскими и они звучат гораздо реже; во времена Ренуара, особенно по ходу «дела Дрейфуса», это никого не удивляло.

Высказывания Ренуара необходимо рассматривать в контексте его поведения в отношении евреев до, во время и после окончания «дела Дрейфуса». Нужно признать, что в его поступках не просматривается никакой ненависти. Вспомним уже известное из предыдущих глав: в юности он четыре-пять лет отработал в фарфоровой мастерской, принадлежавшей братьям-евреям Леви. Когда ему было двадцать, его брат Пьер-Анри женился на дочери своего работодателя, еврейке Бланш-Мари Бланк[860]. Ренуар всю жизнь поддерживал отношения с Анри и Бланш. В 1870-е и начале 1880-х у Ренуара, благодаря его покровителям Шарпантье, Дюре и Эфрусси, появилось множество заказчиков-евреев, которым он писал портреты[861]. Даже в разгар «дела Дрейфуса», в 1898 году, он охотно обедал в доме своего друга, еврейского писателя Таде Натансона (см. далее). Кроме того, Ренуар дружил и с другими евреями, в том числе с Арсеном Александром, Шарлем Эфрусси, Катюлем Мендесом и Клодом Роже-Марксом; среди его заказчиков-евреев были Каэн д’Анвер, Фульды, Альфен, Нуньес, Стора и Мендес.

В рамках этого обсуждения стоит очертить непростые отношения Ренуара с Писсарро. Писсарро был его собратом-импрессионистом, с которым Ренуар дружил сорок лет, до самой смерти Писсарро в 1903 году. На картине Ренуара 1876–1877 года, где изображены художники в его мастерской, присутствует и Писсарро – его лысая голова показана в профиль. Писсарро был родом из еврейской семьи среднего класса, потом стал агностиком и женился на нееврейке; тем не менее, как уже было сказано выше, дети его продолжали исповедовать иудаизм. Благодаря дружбе с Писсарро Ренуар в 1883 году получил и с благодарностью принял заказ на портреты членов семьи состоятельного кузена Писсарро, Альфреда Нуньеса[862]. На следующий год Ренуар познакомился с другим кузеном Нуньеса, Лионелем, который помог ему написать манифест для «Общества нарушителей правил»[863]. Через несколько лет между Ренуаром и Писсарро возникли трения, поскольку их творческие пути разошлись. Ренуар начал экспериментировать с энгровским импрессионизмом, который Писсарро публично отверг, а сам Писсарро обратился к пуантилизму – стилю, который Ренуару не нравился. И в этот период, и позднее всем известный анархизм Писсарро пугал Ренуара, неизменно остававшегося патриотом Франции и приверженцем французского национализма. По сути, в 1881 и 1882 годах не только Ренуар, но также и Моне с Кайботтом считали политические взгляды Писсарро и его друзей, Гогена и Гийомена, чересчур революционными[864]. Симпатии Писсарро к анархизму были настолько широко известны, что в 1894 году ему пришлось бежать в Бельгию, чтобы спастись от устроенной в Париже облавы на анархистов. Жюли Мане записала в своем дневнике в октябре 1897 года: «Также говорили о Натансонах. Месье Ренуар сказал, что очень опасно поддерживать анархистов, таких как Фенеон, которые занимаются литературой и только и дожидаются возможности броситься в политику, – рано или поздно они совершат что-нибудь ужасное. Полагаю, что он прав. Писатели слишком часто поддерживают недостойные начинания, тогда как художники – люди более здравомыслящие. Впрочем, Писсарро – анархист»[865].

Ренуар и Жюли Мане настороженно относились к Писсарро из-за его анархизма, а Дега – из-за еврейского происхождения. Поль Синьяк вспоминает один инцидент, случившийся в феврале 1898 года: Дега и Ренуар шли вместе по улице и заметили, что к ним приближается Писсарро. Дега перешел на другую сторону улицы. Поскольку Дега был ему более близким другом, Ренуар последовал за ним, чтобы не встречаться с Писсарро. Синьяк пишет в дневнике: «Он [Писсарро] сказал мне, что после всех этих антисемитских событий Дега и Ренуар его избегают и больше не здороваются. Что может твориться в головах у этих умных людей, с чего они так поглупели?»[866] В этой ситуации желание Ренуара не обидеть Дега подпитывалось обидой на Писсарро за его анархизм. После этого Дега больше никогда не разговаривал с Писсарро[867]. Ренуар повел себя грубо, мелочно и лицемерно – это пример его соглашательства и влияния на него тогдашней политической ситуации. Хотя особо тесной дружбы между ними никогда не было, Ренуар и Писсарро сохраняли взаимное уважение и периодически взаимодействовали по рабочей необходимости. Около 1900 года Ренуар написал портрет Писсарро, который подписал «О. Ренуар», словно желая подтвердить свое дружеское расположение[868].

Пьер Боннар, Циприан и Ида Годебские, Таде и Мизиа Натансон и Ренуар в саду поместья Натансонов в Вильнев-сюр-Йон, вечер после похорон Малларме (11 сентября 1898). Желатино-серебряная печать. Фото Альфреда Атис-Натансона. Собрание Вайан-Шарбонье

Когда Писсарро умер в ноябре 1903 года, еще до завершения «дела Дрейфуса», Ренуар, находившийся на этюдах на юге Франции, вернулся поездом в Париж, чтобы посетить похороны на кладбище Пер-Лашез. Дега же сказал родным Писсарро, что он болен, – это был стандартный его предлог, когда он решал не ходить на похороны бывших друзей-евреев[869]. Будь Ренуар антисемитом, он тоже мог бы отговориться болезнью (что в его случае было бы правдой), однако дружба его с Писсарро была достаточно тесной, чтобы он счел необходимым прийти на похороны.

Как это ни парадоксально, но именно дружба Ренуара с Бернхаймами является самым красноречивым доказательством того, что он не был антисемитом. Дружеские отношения между Ренуаром и торговцем картинами Александром Бернхаймом, равно как и двумя его сыновьями, Жоссом и Гастоном Бернхайм-Жён (обоим на тот момент было по 25 лет), завязались в 1895 году. Дружество Ренуара и Бернхаймов растянулось на двадцать пять лет, до смерти художника, свидетельство тому – 38 его писем к Бернхаймам за 1898–1919 годы, а также письма, написанные от его имени Габриэль и Пьером[870]. Ренуар давал Бернхаймам ценные профессиональные советы: например, в 1909 году он сообщил, что мадам Каэн д’Анвер решила переместить большой портрет своих дочерей кисти Ренуара, который выставлялся на Салоне в 1881 году, в помещение прислуги в их доме на авеню Фош, так как пришла к выводу, что картина ей не нравится. Бернхаймы отыскали портрет и приобрели его в том же 1909 году, а потом он 31 год оставался в их личном собрании[871]. В 1912 году, когда Ренуар уже не мог ходить, Жосс и Гастон привезли в Париж венского врача, чтобы попытаться вылечить Ренуара от ревматизма. О близости Ренуара к Бернхаймам можно судить по тому, что после смерти художника в 1919-м его сын Жан отправил телеграмму, оповещающую о его кончине, Бернхаймам на дом, а не в контору.

Бернхайм вошел в число трех основных агентов Ренуара, наряду с Дюран-Рюэлем и Волларом. В 1895 году двое его сыновей начали приобретать работы Ренуара для своих личных коллекций[872]. В 1898-м Ренуар уже писал письма месье Бернхайму[873]. Потом, в самый разгар «дела Дрейфуса», в январе-феврале 1900 года, Ренуар совместно с Бернхаймами организовал крупную выставку, где было представлено 68 его работ. Если бы Ренуар был антисемитом, вряд ли бы Бернхаймы захотели выставлять его произведения у себя в галерее, да и Ренуар не согласился бы на персональную выставку у самых известных евреев – торговцев картинами в Париже. Оставшиеся девятнадцать лет своей жизни он продолжал сотрудничать с Бернхаймами: его работы были представлены на пятнадцати выставках в их галерее, в том числе и на второй персональной, в 1913-м, где экспонировалось 42 работы[874]. В случае с Бернхаймами дела Ренуара говорят громче слов. Хотя он как минимум один раз нелицеприятно высказался об этом семействе, что процитировано выше, его дружба и профессиональные отношения с его членами показывают, что предубеждение не переходило в ненависть. Этот пример, равно как и свидетельства о его долгосрочных отношениях и с Бернхаймами, и с другими евреями, друзьями и коллегами, однозначно говорит о том, что Ренуар не был антисемитом.

Дружеские связи, вроде тех, которые возникли у него с Бернхаймами, всегда были самой сутью жизни Ренуара и становились еще ценнее с неуклонным развитием его болезни. Друзья оказывали ему моральную поддержку, необходимую, чтобы работать и дальше. Да, он жил и путешествовал в окружении целой свиты слуг, членов семьи, а также своей сиделки и натурщицы Габриэль, но ему были жизненно необходимы друзья-мужчины, находящиеся вне пределов семейного круга. В 1900 году он так объяснял это своему патрону Галлимару: «В моей жизни не хватает мужчин. По вечерам все немного однообразно»[875]. К тому моменту, когда у него вырвалась эта жалоба, самые важные спутницы жизни его уже покинули. Лиза ушла от него около 1872 года, душевные в прошлом отношения с Алиной, продлившиеся с 1878 по 1890 год, стали натянутыми, хотя и продолжались (сыновья Жан и Клод родились в 1894-м и 1901-м), человеческая и профессиональная дружба с Моризо оборвалась после ее смерти в 1895-м, а в 1900-м прекратилось и тесное общение с Жюли и ее кузинами – Жюли и Жанни вышли замуж.

Все эти годы Ренуар путешествовал в обществе друзей. В 1892 году он ездил с Галлимаром в Испанию, с ним же два года спустя – в Голландию и Лондон[876]. В 1896-м, через три года после смерти Кайботта, они с братом Кайботта посетили вагнеровский оперный фестиваль в Байройте[877] и осмотрели музеи Дрездена[878]. В октябре 1898 года Жюли записала в дневнике: «Месье Ренуар в Голландии вместе с [художником Абелем] Февром, сыном Дюран-Рюэля, месье Бераром и Э. [неустановленное лицо]»[879]. Они остановились в Амстердаме и съездили в Гаагу посмотреть большую выставку Рембрандта[880]. Тем не менее эти поездки не могли заполнить пустоту, оставленную в сердце Ренуара смертями Кайботта и Моризо. Однако в 1894-м Ренуар познакомился с двумя мужчинами, которые постепенно заполнили образовавшийся вакуум, – с Амбруазом Волларом и Альбером Андре, притом что оба были значительно моложе живописца. Когда они познакомились, художнику Андре было 25, а торговцу картинами Воллару – 28, по возрасту они были ближе к старшему сыну Ренуара Пьеру (тогда девятилетнему), чем к пятидесятитрехлетнему художнику; в каком-то смысле они стали Ренуару сыновьями.

С Андре Ренуар познакомился на Независимой выставке 1894 года, где были представлены работы молодого художника[881]. Андре на тот момент уже был клиентом Дюран-Рюэля и еще раньше попал под творческое влияние Ренуара; об этом свидетельствуют яркие цвета, свет, щедро заливающий бытовые сценки, а главное – оптимистическое настроение его работ. В последующие годы Андре проводил много времени с Ренуаром, часто также в обществе молодой художницы Маргариты Корнийак по прозвищу Малек, которая впоследствии стала женой Андре. Андре и Малек очень любили Ренуара и, по сути, вошли в его семейный круг.

Кроме того, Ренуар по-отечески интересовался первыми шагами Воллара на поприще торговли произведениями искусства. С самого момента их знакомства Ренуар чувствовал родство душ с молодым человеком. Воллар был на 27 лет моложе Ренуара – первый сын художника, отданный когда-то на усыновление, Пьер Трео был его ровесником. Воллар был креолом, он родился и вырос на острове Реюнион, к востоку от Мадагаскара, бывшем французской колонией. В 19 лет он отправился изучать право в Монпелье, в Центральной Франции. Два года спустя, в 1887-м, он перебрался в Париж, чтобы продолжить учебу, но скоро бросил юриспруденцию и начал торговать произведениями искусства. Молодой Воллар, возможно, заставлял Ренуара вспомнить себя в молодости – он тоже был чужаком, который за счет своих способностей сумел войти в замкнутый на себе мир искусства. У Ренуара были тайные отношения с незаконной дочерью, а Воллар вел тайную жизнь с Мадленой де Галеа, урожденной Моро, тоже креолкой, родившейся на Реюнионе в 1874 году. Они были друзьями детства. Мадлена приехала в Париж раньше Воллара и вышла замуж за дипломата Эдмона де Галеа. Оказавшись в Париже, Воллар некоторое время жил в доме у де Галеа. Ходили слухи, что сын Мадлены, Робер де Галеа, был сыном Воллара. В своем завещании от 1911 года Воллар назвал семью де Галеа в числе своих наследников[882]. Нестандартные отношения Воллара с мадам де Галеа и его сыном, возможно, напоминали Ренуару его собственные отношения с дочерью.

Ренуар так сблизился с Волларом, что в конце концов поделился с ним тайной существования Жанны, хотя никогда не рассказывал про нее Дюран-Рюэлю, истовому католику и вдовцу с пятью детьми, который был старше художника на десять лет. В 1899 году Ренуару потребовался ответственный, легкодоступный человек, через которого он мог бы общаться с мэром городка, где жили Жанна и Луи. Видимо, тогда Ренуар признался Воллару, что мадам Робине – его дочь. Видимо, поскольку Ренуар время от времени просил Воллара о помощи в делах, связанных с дочерью, он чувствовал себя в долгу и достаточно охотно исполнял поручения Воллара. Свое восхищение как работами Ренуара, так и их ценностью в денежном выражении Воллар успел продемонстрировать еще в 1892-м, за два года до их знакомства: он приобрел «Обнаженную» 1880 года за 250 франков[883]. В 1893 году он попросил за нее 400 франков, но продал только в 1898-м, зато за 2 тысячи. (В конце концов Воллар выкупил эту картину и в 1910-м перепродал Родену за 20 тысяч, то есть почти в сто раз дороже исходной цены[884].)

В 1894 году Ренуар и Писсарро склонили Воллара к тому, чтобы начать сотрудничать с Сезанном, от которого Дюран-Рюэль продолжал отказываться. Энтузиазм двух зрелых художников убедил Воллара. В ноябре 1895 года он устроил большую выставку – 150 работ Сезанна, во время которой Писсарро признался сыну: «Мой энтузиазм – ничто рядом с энтузиазмом Ренуара»[885]. Впрочем, в этот период у Сезанна случались периодические приступы иррационального поведения, в силу чего они с Ренуаром отдалились друг от друга. В январе 1896 года Писсарро известил сына: «Право же, это очень похоже на то, что произошло с Ренуаром. Похоже, что [Сезанн] обозлился на всех нас: „Писсарро старый дурак, Моне – хитрюга… Я единственный человек с нужным темпераментом. Единственный знаю, каким должен быть красный цвет!“…Доктор [Ожиар] заверил нас… что он нездоров и не надо обращать внимание, он за себя не отвечает. Как ужасно, что человек, обладающий столь великолепным темпераментом, настолько лишен внутренней устойчивости»[886]. Несмотря на чудачества Сезанна, Воллар в итоге продал 680 его работ, то есть две трети всего его наследия. Став агентом Сезанна, Воллар заработал огромные деньги и приобрел репутацию видного и уважаемого торговца.

Хотя их дружба с Волларом все крепла, Ренуар хранил верность агенту, с которым работал двадцать один год, впрочем некоторые свои работы он предпочитал отдавать новому другу. Своим знакомым Ренуар всегда дарил или продавал работы напрямую, однако он боялся, что Дюран-Рюэль может обидеться, если он будет передавать или продавать картины другому торговцу, пусть даже и близкому другу. Тем не менее он охотно продавал Воллару незначительные вещи, например двадцать небольших работ за 1400 франков в октябре 1895 года[887]. Кроме того, Ренуар обменивал свои произведения на равноценные, принадлежавшие Воллару. Таким образом, в 1894 году он приобрел две акварели Моне за 350 франков, а в 1896-м – несколько работ Сезанна, в том числе «Красные скалы», «Сиреневые холмы», «Пастораль» и «Гору Сент-Виктуар», – каждая была оценена в 2 тысячи франков[888]. За последнюю Ренуар готов был отдать Воллару одну из своих ранних импрессионистических работ, «Влюбленные» (1875)[889].

Кроме того, Воллар заказывал Ренуару литографии, как цветные, так и монохромные. Примерно в 1894 году Ренуар изобразил Жюли и Жанни на гравюре «Шляпная булавка», которая была потом использована в качестве иллюстрации в книге Жеффруа 1894 года «Художественная жизнь»[890]. Через три-четыре года Воллар договорился о том, чтобы опытный гравер Огюст Кло помог Ренуару перевести это изображение в цветную и монохромную литографию, и она стала одной из самых популярных гравюр Ренуара[891]. Воллар не только продавал оттиски с эстампов и литографий Ренуара, но и публиковал их[892].

В сентябре 1897 года, когда Ренуар второй раз сломал правую руку, Воллару пришлось вести дела с Алиной[893]. Услышав о травме, крестный отец Жана, Жорж Дюран-Рюэль, написал Ренуару: «Я узнал, что с Вами произошел несчастный случай, Вы сломали руку; надеюсь, что все встанет на свои места и через какое-то время Вы опять сможете нормально ею пользоваться. Вам с ней явно не везет – отец сказал, что Вы однажды ее уже ломали»[894]. 7 сентября 1897 года Алина, от имени Ренуара, написала Воллару: «Я получил посланные тобой 300 франков. До конца октября останусь в Эссуа. Если будут какие-то сногсшибательные продажи, пожалуйста, пришли мне что сможешь»[895]. Примерно в это время, через год после смерти матери Ренуара, Алина рассказала Воллару о многих ранних работах Ренуара, которые по-прежнему хранились у родных художника в доме у его матери[896]. Воллар съездил в Лувесьен и подчистую скупил эти работы[897]. Кроме того, он приобретал работы Ренуара у других владельцев, в том числе у Винсента Ван Гога, восхищавшегося Ренуаром. После смерти Винсента в 1890 году и его брата Тео в 1891-м Воллар обратился к невестке Винсента Йоханне Ван Гог-Бонгер и в 1897 году приобрел три работы Ренуара[898].

Через несколько лет после знакомства с Волларом и Андре в жизнь Ренуара вернулся старый друг, до того несколько отдалившийся. Жорж Ривьер был его добрым приятелем в середине 1870-х, в годы импрессионизма, но после этого редко появлялся в жизни Ренуара. Однако в 1897 году жена Ривьера, Мария-Ева Яблоцкая, умерла от туберкулеза, оставив Ривьеру двух юных дочерей, Рене и Элену, двенадцати и пятнадцати лет. Ривьер начал восстанавливать связи со старыми друзьями, он и его дочери сблизились с Ренуарами. Возможно, Алина обрадовалась знакомству с девочками, ведь она с удовольствием принимала у себя Жюли и ее кузин и относилась к ним с неизменной добротой. Что до Жюли, Жанни и Поль, они в свою очередь все сильнее привязывались к Алине. 17 ноября 1897 года в Париже Жюли записала в дневнике: «Навещали мадам Ренуар, которая опять уезжает в Эссуа. Она была с нами очень мила, а Жан такая прелесть». Месяц спустя Жюли пишет: «Ужинали у Ренуаров… Мадам Ренуар крайне любезна. Она действительно к нам привязалась, и мы очень долго болтали о ее родных краях»[899].

Алина явственно страдала ожирением, и Жюли часто пишет об этом в дневнике. Например, в Эссуа в сентябре 1897 года она отмечает: «Приходила невестка месье Ренуара с сыном; мне больше нравится мадам Ренуар, откровенно толстая и похожая на крестьянку. Эта другая толста, но без округлости и выглядит очень противно со своими большими выпученными глазами; она не произнесла ни слова и явно чувствовала себя очень неуютно»[900]. О полноте Алины Жюли поминает постоянно, начиная с первой совместной летней поездки с Ренуарами в 1895 году. Десятилетний Пьер и Алина пошли купаться, и «Пьер сказал ей: „Маман, если на тебя смотреть снизу, ты кажешься еще толще“»[901]. Жюли вспоминает и еще один эпизод, связанный с полнотой Алины: «Мы несколько раз застревали на песчаных отмелях. После долгих безуспешных попыток сняться с мели мадам Ренуар навалилась всем весом на нос лодки и тем самым сдвинула ее»[902]. Кроме того, Жюли отмечает плохую физическую форму мадам Ренуар: «Мы провели весь день в Сен-Николя, там и пообедали… Пришел автомобиль и забрал мадам Ренуар, а мы с месье Ренуаром вернулись пешком»[903]. Алина периодически пыталась похудеть, однако со слов как Ренуара, так и других мы знаем, что борьба с лишним весом растянулась на всю ее жизнь. В декабре 1897 года Жюли пишет: «Она… пьет только молоко. Ужасно мучается голодом, но похудела, вернее, стала менее толстой»[904]. Тем не менее несколько лет спустя Ренуар пишет Жанне Бодо: «…моя жена полнеет»[905].

Хотя Жюли Мане и нравилась Алина, она постоянно упоминает властный характер супруги Ренуара. Алине доставляло удовольствие по-матерински командовать девочками и выступать в роли дуэньи трех «маленьких Мане», как она их называла, по воспоминаниям Жанны Бодо, которая также пишет, что однажды Алина не позволила кузинам принять приглашение на праздник, на который ее родители ее отпустили[906]. Не менее строго Алина контролировала и Ренуара. По мере того как Габриэль брала на себя все ее прежние обязанности, в том числе и обязанность позировать для Ренуара, Алина все отчетливее предпочитала роль домоправительницы: она руководила всеми, в том числе и своим больным мужем. В 1899 году Ренуар жаловался Берару, что жена командует им «как большим ребенком»[907]. Художнику, нездоровому и ненавидящему любые конфликты, проще было дать жене волю, чем возражать против ее решений, хотя ему очень часто приходилось поступать по-своему за ее спиной. В феврале 1898 года Жюли пишет об отношениях Ренуаров: «Он сегодня был такой забавный. „Мне нужно было стать подкаблучником“. – „Но разве Вы не…“ – попытались возразить мы – Поль, Жанна Бодо и я. Месье Ренуар, судя по всему, очень удивился и через некоторое время сказал, что мы только что раскрыли ему глаза на то, о чем он никогда не подозревал»[908].

Так что если при Алининой властности Ренуар все-таки хотел поступать по-своему, у него оставался единственный выход: жить, по большому счету, отдельно от жены. Они спали в разных комнатах, иногда на разных этажах и часто путешествовали поодиночке. В декабре 1900 года Ренуар написал Дюран-Рюэлю: «Моя жена проведет новогодние каникулы в Париже. Зайдет к тебе передать от меня кое-какие новости и сообщить мне по возвращении новости о тебе»[909]. На следующий день Андре пишет Дюран-Рюэлю: «Поехал сегодня повидать папашу Ренуара, который оправляется от приступа подагры, свалившей его на прошлой неделе. Собираюсь провести у него несколько дней, пока он один, поскольку мадам Ренуар в следующую субботу нужно в Париж»[910]. Ренуар часто пользовался отсутствием жены, чтобы погрузиться в работу. Об этом он в 1898 году пишет одному из друзей: «Жена уехала на месяц на родину, хочу воспользоваться миром и покоем, чтобы как следует поработать»[911].

Тем не менее Ренуар очень часто шел у Алины на поводу. Как и в прошлом, Алина продолжала настаивать на поездках к морю, хотя и знала, что Ренуару они не по душе. Летом 1895 года, когда Пьеру было десять лет, они сняли домик в Требуле, на заливе Дуарнен в Бретани. Ренуар жаловался Берару: «Меня удручает обязательное купание в море в конце месяца… которое, несмотря на свой ужас перед морским побережьем, я вынужден буду стерпеть»[912]. Жюли тоже знала о неудовольствии Ренуара, она отмечает: «Он заходил в воду, чтобы поучить Пьера плавать и нырять, но там ему делалось все тяжелее, тогда как мадам Ренуар, запыхавшись после первых нескольких гребков, исполняла роль буя»[913]. Три года спустя, в июле 1898 года, Алина, вопреки желанию Ренуара, снова пожелала ехать к морю – она хотела снять шале в Берневале под Дьеппом. Чтобы выбрать подходящее жилье, Алина решила съездить в Берневаль на день с Ренуаром, Жаном, Жюли, Жанни и Поль. Жюли записала в дневнике: «Месье Ренуару не хотелось снимать ни одно из этих кошмарных шале, а мадам Ренуар хотелось; в результате его сняли… Когда мы уезжали, Ренуар сказал нам: „Вам повезло, что вам не придется сюда возвращаться“»[914].

Впрочем, Алина распоряжалась не одними только планами на отпуск. Ей нравилось жить в Эссуа, и она решила приобрести там дом. Супруги по-прежнему снимали жилье на Монмартре, на рю Жирардон, однако сумели скопить и на покупку сельского дома. 29 ноября 1895 года Жюли Мане записала в дневнике: «[Ренуар] вынужден ехать к жене на родину, чтобы купить там дом, который он не хочет покупать»[915]. Тем не менее Алина убедила Ренуара приобрести трехэтажный сельский дом. На эту сделку ушел год, покупка состоялась в сентябре 1896 года[916]. До того момента у Ренуара никогда не было собственного дома или мастерской; он всегда их снимал. Притом что мысль о покупке дома была Ренуару не по душе, в результате ему понравилось работать в Эссуа. Он часто писал холмы с виноградниками, сборщиков, несущих корзины на спине или толкающих тачки, женщин, стирающих белье в речке Урс. Алине Эссуа нравился даже больше, чем мужу. В 1898 году Ренуар пишет: «Моя жена все еще в родных краях, она неохотно оттуда уезжает»[917].

Тем не менее в октябре 1896 году Ренуар снял в Париже мастерскую по адресу: рю ла Рошфуко, 64, в Девятом округе, – Жюли Мане описывает ее как «его великолепную мастерскую на рю ла Рошфуко»[918]. В следующем году семейство переехало из дома на холме Монмартр вниз, в квартиру на той же улице в доме 33. Аренда новой квартиры обходилась в 2 тысячи франков в год, что было Ренуару вполне по средствам, поскольку выплаты его агента с 1 сентября 1896 года по 31 августа 1897-го составили 6680 франков[919]. Она находилась в элегантном угловом здании, на последнем жилом этаже, куда нужно было подниматься по пяти пролетам винтовой лестницы. Всю квартиру окружал огромный балкон. При комнате Ренуара имелась ванная с унитазом, раковиной и холодным водопроводом. Для мытья горничные подогревали холодную воду на кухне и приносили ее в спальни. Комната Ренуара была смежной с Алининой, дальше коридор вел в комнату детей, дополнительную ванную, кухню, столовую и гостиную. В каминах, обогревавших каждую комнату, жгли дерево или уголь. Начиная с 1860 года парижские улицы освещались электричеством, однако в этой квартире было газовое освещение. Прислуга всех проживавших в доме семейств была размещена на шестом, неотапливаемом этаже, куда можно было попасть только по черной лестнице. Там было пять комнат для горничных, раковина со сливом, холодный водопровод и уборная в виде дырки в полу.

Все эти годы Ренуар продолжал рисовать и писать Жана – сохранилось как минимум шестьдесят картин, рисунков и гравюр, на которых Жан запечатлен с рождения до семи лет. Ренуар очень дорожил этими работами и сохранил у себя в мастерской четырнадцать изображений одного Жана и четыре – Жана с Габриэль. На первых работах Жан еще младенец. Потом это малыш в огромном белом кружевном чепчике, который сосет сухарик. Иногда он сидит с Габриэль за столом, они играют, читают или пишут. Ренуару нравилось изображать длинные шелковистые локоны, поэтому он запрещал стричь Жана. Когда Жану было два года, Жюли Мане записала в дневнике: «Жан очень похож на девочку»[920]. Через год, в 1897-м, она восхищается его рыжими волосами: «Жан, с его рыжей головкой, такой милый на фоне пожелтевших деревьев»[921]. Обожание, с которым Ренуар относился к сыну, сквозит во всех его работах; Жюли пишет: «Портрет Жана, в черном бархатном костюмчике с гипюровым кружевным воротником и обручем в руке, висит в гостиной. Прекрасная картина, можно принять его за маленького принца»[922].

Жан был очаровательным ребенком, жизнерадостным, разговорчивым и забавным. Вот что пишет Жюли в декабре 1896-го: «Малыш неизменно любознательный, умненький и очень забавный. Примерил шляпу натурщицы, поиграл на скрипке, побаловался. Ему не нравится Моцарт, ей не нравится Моцарт»[923]. В 1898-м, когда Жану было четыре года, Жюли записала по ходу поездки в Берневаль: «В 8 утра мы были на вокзале Сен-Лазар, где встретились с месье и мадам Ренуар и Жаном, который всю дорогу крутился, как дьяволенок, и расспрашивал женщину, путешествовавшую с канарейками, о ее жизни, зачем она едет в Дьепп и пр.»[924]. Через несколько дней довольный Ренуар докладывает Жанне Бодо про ее крестника: «Жан красавец и страшный шалун», а два года спустя пишет ей же: «Жан стремительно вытянулся»[925].

К большому облегчению Ренуара, Жан, в отличие от Пьера, был здоровым младенцем, о чем счастливый отец сообщил Моне, когда Жану было полгода: «По счастью, сейчас у нас в доме все хорошо. Жан здоровенький, зиму пережил без всяких проблем. Будем надеяться, так оно будет и дальше»[926]. Он перенес обычные детские болезни, ветрянку[927] и корь[928], а в феврале 1897-го, в возрасте двух лет, переболел тяжелым бронхитом – Ренуар пишет: «Всю зиму мы постоянно болели, у Жана и сейчас бронхит. Мы очень тревожились. Температура перестала расти. Надеюсь, он и на этот раз выкарабкается»[929]. Однако, по большому счету, Жан болел редко, и, когда ему исполнилось шесть, Ренуар сообщил его крестной: «Жан отменно здоров»[930].

Альфред Атис-Натансон. Ренуар, Боннар и Мизиа Натансон в поместье Натансонов в Вильнев-сюр-Йон, вечер после похорон Малларме. 11 сентября 1898. Фрагмент фотографии. Собрание Вайана-Шарбонье

В том же месяце, когда Жан появился на свет, Пьера поместили в школу-пансион Сен-Круа-де-Нейи, где ему предстояло провести девять лет. Ему нравилась школа Сен-Круа, где акцент делался на театральном искусстве и футболе. У Пьера рано проявился талант актера – возможно, потому, что, позируя отцу, он привык быть на виду. После отъезда в школу он позировал гораздо реже – и потому, что почти не бывал дома, и потому, что Ренуар предпочитал писать детей поменьше, до того, как им остригут волосы. Тем не менее Пьер присутствует на нескольких картинах; самая важная из которых – «Завтрак в Берневале» (1897–1898), где он изображен справа на первом плане за выполнением домашнего задания; на втором плане Габриэль накрывает к завтраку и разговаривает с длинноволосым Жаном, уже сменившим платьице на брюки[931]. Есть другая похожая картина, где Пьер тоже показан в профиль, за чтением. Кроме того, Ренуар сделал несколько погрудных портретов Пьера (картину и три пастели)[932]. В июле 1895 года, в конце первого школьного года, Пьер получил десять наград, в том числе первую по грамматике и английскому, вторую по арифметике и рисованию, а также «специальную награду за ум»[933].

В то лето Ренуары отправились на каникулы в Бретань, где к ним в первый раз присоединились недавно осиротевшая Жюли Мане и ее кузины. Ее тронуло, что «Пьер пришел встретить нас с поезда»[934]. Десятилетний Пьер был на шесть лет младше Жюли. Она вспоминает то лето: «Он был очаровательным ребенком и, бывало, семенил за отцом с мольбертиком в руках и говорил: „Сейчас сделаю набросочек“»[935]. В сентябре она пишет: «Мы с Жанни совершили очень приятную прогулку с месье Ренуаром и Пьером»[936]. Через месяц, когда Жюли и Ренуар проделали вместе с Пьером путь пешком из Сен-Круа, она пишет: «Месье Ренуар постоянно называет его „ребятеныш“. Мы этим летом тоже начали звать его „ребятеныш“, потому что однажды, говоря про поездку в Бретань, он заявил: „Далекое путешествие для ребятеныша вроде меня!“»[937].

Уезжая из Парижа, Ренуар с Алиной передоверяли надзор за Пьером друзьям. Среди них был Леон Фоше, сосед Ренуара по мастерской. В апреле 1899 года Ренуар пишет Дюран-Рюэлю: «Попрошу Фоше взять у тебя 100 франков купить Пьеру одежду»[938]. На помощь призывали и Берара, Алина записала для него самое главное: «Пьер Ренуар, школа Сен-Круа, авеню Руль, 30, Нейи (Сена), воскресенье – забрать в 10:30 утра и привести обратно до 8:30 вечера»[939].

Одной из самых надежных опекунш Пьера была Жанна Бодо. Крестной у Пьера не было, а крестный отец, Кайботт, скончался в том же году, когда Пьер поступил в школу, так что Жанна заменила его в роли крестной. В феврале 1900 года Ренуар пишет ей: «Мне очень приятно, что Пьеру так с тобой нравится. Это облегчает разлуку с ним»[940]. Через месяц он благодарит ее за то, что она сводила Пьера на спектакль: «Пьеру очень понравился классический театр. Он давно мечтал там побывать. Ты очень его балуешь»[941].

Зимой 1897 года, когда Пьеру было двенадцать, а Жану – три, во Францию приехал Виктор Шариго, их дед со стороны матери, который к тому времени уже перебрался в Северную Дакоту, – он в первый и единственный раз повидал внуков[942]. Через много лет после этого события Жан писал Пьеру: «Девочка, которую дедушка Шариго показывал тебе на фотографии, – это наша тетушка или сводная тетушка (не знаю, как ее называть) Виктория»[943]. Виктор провел во Франции несколько месяцев, вернулся к своей американской семье и в декабре 1898 года скончался в возрасте 62 лет[944].

Ренуар, в отличие от Алининого отца, всегда был ответственным семьянином и опекуном. Он не только много занимался своими сыновьями и тайной дочерью, он продолжал по-отечески относиться к Жюли Мане и ее кузинам. В январе 1900 года Ренуар узнал, что Жюли обручилась с Эрнестом Руаром, отец которого, Анри, инженер, художник и коллекционер, был, как уже говорилось, близким другом Дега. Ренуар пишет Жюли из Грасса: «Тысячекратное браво! Дорогая Жюли, вот уж действительно замечательные новости, которые преисполнили нас с женой радостью. Должен тебе сказать, что ты нашла себе жениха нашей мечты. Моя жена говорила о нем с Дега, когда мы вместе возвращались с ужина у тебя. Наши мечты сбылись, так что еще раз браво!!!.. Мы с женой посылаем тебе нашу любовь, а я собираюсь заказать новый костюм. Ренуар»[945]. Через четыре месяца, 31 мая 1900 года, состоялась двойная церемония: Жюли сочеталась браком с Эрнестом, а Жанни Гобийар – с поэтом Полем Валери. (Поль Гобийар так и не вышла замуж, но сохранила близкие отношения с Жанни и Жюли, их мужьями и детьми.) Ренуар с Алиной собирались присутствовать на бракосочетании, однако за неделю до назначенной даты он прислал своему агенту удрученную записку: «Я как могу забочусь о своем здоровье, уверяю Вас, но понимаю, что все это бессмысленно»[946]. За день до свадьбы он все еще был в Грассе и чувствовал себя очень плохо[947].

С Жюли у Ренуара сложились отношения, какие ему так и не удалось построить с его собственной дочерью Жанной. С Жюли он мог открыто проявлять свои отцовские чувства, ему не нужно было тревожиться за ее финансовое положение, поскольку у нее были и собственные средства, и положение в высшем обществе. Жанну, напротив, приходилось держать в тайне, она была бедной, незаконнорожденной представительницей низшего сословия. Ренуар не мог общаться с ней в открытую, оставалась лишь секретная переписка. Корреспондентом Жанна была крайне неаккуратным, и ее вечная нерешительность, очень напоминавшая его собственную, раздражала Ренуара. Его письма зачастую сводятся к кратким обсуждениям денежных дел и мольбам прислать ему ответ. Никаких его писем к Жанне и Луи за первые шесть лет их брака, заключенного в 1893 году, не сохранилось, – возможно, Ренуар просто навещал их в этот период, поскольку часто бывал у живших неподалеку друзей. За период с 1899 по 1900 год Жанна сохранила шесть писем отца, в которых обсуждаются лишь просьбы Жанны и Луи дать им денег на покупку дома с пекарней, где Луи мог бы работать. Ренуар ничего не сообщает ей о своей жизни, здоровье, семье, не спрашивает, как идут дела у нее и ее мужа. Все эти шесть писем носят строго деловой характер.

Художник никогда не стремился иметь собственный дом и скептически отнесся к просьбе молодых супругов. Лишь совсем недавно, в 1896-м, Алина уговорила его приобрести дом в Эссуа. Возможно, Ренуар считал, что его относительно молодой двадцатидевятилетней дочери и ее тридцатисемилетнему супругу ни к чему взваливать на себя такое бремя. Однако он все-таки решил им помочь и стал выяснять в письме подробности предполагавшейся покупки: «Я так и не понял, собираются ли эти люди продавать свой дом, или он вам просто нравится и вы надеетесь его купить. Если они готовы продать, сколько они хотят денег? Вы хотите выплатить все сразу или они согласны дать рассрочку? Когда вы все это узнаете, напишите мне при возможности. А если они предпочитают вам другого покупателя, как я понял из ваших слов, то и ладно… Если сделка сорвется, это вас не убьет. Найдете что-нибудь где-нибудь». Он продолжает: «Вижу, что дом в Мадре, где находится печь, подорожал. Твой муж говорил только про четыре тысячи франков». Он добавляет: «Деньги пришлю через несколько дней. Не отвечай на заданные мною вопросы, пока их не получишь. Ренуар»[948].

Ренуара также тревожило, что в случае смерти Луи Жанна не окажется единственной наследницей дома. Согласно наполеоновскому праву, если муж умирал первым, в качестве наследников жене могли предшествовать до тринадцати его близких родственников. В очередном письме Ренуар советует: «Дорогая Жанна, прочитай внимательно и как следует обдумай. Согласно твоему брачному договору, если ты умрешь первой, твой муж наследует дом, поскольку у самой тебя наследников нет. Но если твой муж умрет первым, все выглядит иначе. У него есть наследники, им и достанется дом». Поскольку у Луи не было живых родителей, взрослых братьев и сестер или детей, судя по всему, Ренуар имеет в виду несовершеннолетних сестер и братьев. Ренуар придумал простой выход из ситуации: «А значит, чтобы защитить себя от такой неприятности, потрудись обсудить это с нотариусом и проверить, правильное ли я вношу предложение. Я предлагаю указать в сделке, что деньги были предоставлены месье Ренуаром, – или пусть твой муж напишет мне расписку по образцу, приложенному на второй странице». В расписке, которую предлагал Ренуар, говорилось: «Сим подтверждаю, что должен месье Ренуару сумму в четыре тысячи пятьсот франков, взятых взаймы на покупку дома в Мадре (Майен). Месье Ренуар обязуется не истребовать деньги обратно до смерти обоих супругов Робине… и пр. Подпись: Робине. Расписка должна быть заверена мэром»[949]. Документ подтверждал бы, что дом фактически принадлежит Ренуару и он отдает его супругам внаем пожизненно. Тем самым Ренуар проявлял щедрость по отношению к дочери и зятю. Жанна и Луи последовали его совету.

Покончив с деловой частью послания, Ренуар высказывает в постскриптуме свою искреннюю приязнь: «P. S. Как вы понимаете, я надеюсь, что вы оба проживете очень долго и надолго переживете меня. Однако в деловых вещах нужно предусмотреть все, не сделай я этого, я причинил бы вред вам обоим. Твой муж – замечательный человек, мне он очень нравится, я надеюсь, что он доживет до ста лет. Р.»[950].

Ту же деловую сметку Ренуар проявил и с другого конца: он придумал, как скрыть этот дар от Алины и других. Он разделил 4500 франков на три части. С его банковского счета было снято только 1500 франков. Еще 1500 поступило от Воллара, которому Ренуар, видимо, отдал какую-то небольшую работу. Третьим источником стал Фоше. 9 февраля 1899 года Ренуар сообщает дочери, что его треть скоро поступит: «Дорогая Жанна, только что отправил тебе полторы тысячи франков – 1500. Будь любезна, подтверди, как только получишь уведомление». Чтобы скрыть этот перевод от Алины, Ренуар просит: «Пришли ответ на имя мадемуазель Маливерсери, рю Пигаль, 11»[951]. Мадемуазель Маливерсери звали одну из горничных Ренуаров, которая не жила в их доме.

Воллар, со своей стороны, в тот же день написал Жанне: «Мадам, месье Ренуар попросил меня отправить вам полторы тысячи франков». Молодой торговец просит, чтобы по получении денег она уведомила его об этом по адресу: «Воллару, торговцу картинами, рю Лаффитт, 6… Париж»[952]. Это письмо от февраля 1899 года, по всей видимости, стало первым, которым обменялись Жанна и Воллар. План, судя по всему, состоял в том, что Жанна оповестит Воллара, а он в свою очередь потихоньку сообщит новости художнику. В том же письме от 9 февраля Ренуар пишет Жанне, что впоследствии пришлет ей еще денег, помимо 4500 франков на дом: «Я пошлю тебе тысячу франков около 14 апреля, не раньше»[953]. Тогда у него случился приступ ревматоидного артрита, и он собирался уехать на остаток зимы в Кань и пробыть там до весны. В том же письме к Жанне он просто замечает: «В воскресенье я уезжаю и хотел бы до отъезда убедиться, что деньги дошли», призывая супругов ответить побыстрее: «Поскольку уезжаю я только в воскресенье, я успею получить ответ, а потом ты не услышишь от меня ничего месяца полтора». Далее он дает ей отеческий совет: «Продолжаю твердить, что вам обоим ни в коем случае не следует спешить, чтобы не наделать ошибок, о которых вы впоследствии будете сожалеть. Ты достаточно взрослая и знаешь, чего хочешь. Только ты одна будешь виновата в любых глупостях, я же лишь советую тебе поступать так, как ты считаешь нужным, но не терять при этом голову»[954]. Куда он едет и почему, он Жанне не сообщил. И в этих отношениях, как и во всех других, Ренуар хранил определенные секреты. В Кане он оставался с середины февраля до середины апреля 1899 года.

Теперь у Луи и Жанны были необходимые средства, однако процесс покупки продвигался медленнее, чем они рассчитывали. Переговоры возобновились через полтора года, 15 августа 1900-го. Жанна, судя по всему, неохотно сообщала Ренуару подробности предстоящей покупки. Он пишет ей с раздражением: «Дорогая Жанна, сходи со всеми относящимися к делу сведениями к нотариусу и сообщи мне результаты. Думаю, что приеду к тебе около 25-го или в конце месяца. Если бы ты сразу мне об этом сообщила, а не разводила скрытность, я бы так не переживал. Ты же написала, что не можешь объяснять подробности в письме, и пр. Как бы то ни было, пока ничего ужасного не произошло. Предоставь мне все запрошенные сведения, я сделаю все, что смогу. Самое главное – не сообщайте односельчанам, что хотите купить этот дом, так как тогда заплатите двойную цену. Говорите обратное»[955]. В этом совете Ренуара в очередной раз проявляется его деловая сметка. Дальнейшие подробности покрыты мраком. Неизвестно, навестил ли Ренуар Жанну, как обещал. Неизвестно, был ли в итоге приобретенный ими дом тем, о котором речь шла в переписке, однако Жанна и Луи в конце концов действительно купили дом с печью, который служил им одновременно и жильем, и пекарней[956].

Даже находясь на юге Франции, Ренуар тревожился, что Алина может случайно проведать о существовании его дочери. Решив отправить Жанне еще небольшую сумму, он отослал ее из Шатонеф-де-Грасса, городка неподалеку от Маганьоска, где снимал дом. В феврале 1901 года он просит Луи прислать подтверждение на почту этого городка: «Прошу ответить напрямую: месье Ренуар, почтовое отделение Шатонеф-де-Грасса, Приморские Альпы»[957]. Прячась от холодной погоды, Ренуар оставался в Маганьоске с середины ноября 1900-го до апреля 1901-го. Алина, Жан и Габриэль почти все время проводили с ним. В самом начале этого периода Алина забеременела третьим ребенком.

Алина с Коко в коляске. Ле-Канне. 1901–902. Фотограф неизвестен

Алина, Коко и Пьер. Ле-Канне. Ок. 1902. Фотограф неизвестен

Клод Ренуар, которого дома называли Коко, родился 4 августа 1901 года, и Ренуара это не обрадовало. Через месяц после рождения сына художник написал одному из друзей: «Только что получил твои любезные поздравления, но гордости мне это не добавило. Это славное дитя могло бы остаться там, где было. Понемногу привыкну, но я уже очень стар [ему было шестьдесят] и вообще от всего устал»[958]. Что касается здоровья, и Ренуар, и Алина сильно сдали по сравнению со временем рождения двух их первых детей. Ренуар все сильнее страдал от ревматоидного полиартрита, его часто одолевали усталость и боль. Руки и пальцы иногда полностью отказывались двигаться, а для художника ничего хуже не придумаешь. Алина же в свои 43 года страдала лишним весом и часто болела бронхитом. Кроме того, у нее появились первые признаки диабета, который будет мучить ее всю оставшуюся жизнь.

Из-за физического состояния Алины роды (они прошли в доме Ренуаров в Эссуа) оказались тяжелыми[959]. В день появления Коко на свет Ренуар написал матери Жанны Бодо: «Итак, у меня на руках теперь третий сын. Операция оказалась болезненной, но прошла успешно. Теперь все хорошо»[960]. Через три дня он сообщил о том же Визеве: «Жена родила третьего сына, чувствовала себя довольно плохо. По счастью, теперь все уже в порядке. В дом вернулось спокойствие», притом что у самого у него случались «ежедневные достаточно сильные приступы ревматизма»[961]. Для ребенка, однако, тяжелые роды не прошли даром. Ренуар пишет Жанне Бодо: «Маленький Клод не может сосать, потому что при рождении его тянули за язык, тот распух – опухоль спадает, но есть ему больно. Надеемся, что сегодня-завтра это пройдет»[962].

Судя по всему, Ренуар был слишком занят проблемами со здоровьем и не принимал активного участия в выборе имени для своего третьего сына. А может быть, это Алина настояла на имени Клод, которое часто использовали в ее семье[963]. Ренуар к этому имени отнесся довольно скептически и в том же письме к Жанне Бодо пошутил: «Маленького братика [Жана] назвали Клод – прямо как сорт сливы [ренклод, названный по имени королевы Клод Французской (1499–1524)]»[964].

Через год Клода крестили, в свидетельстве записано: «21 августа 1902 г., Клод-Альбер, родившийся 4 августа 1901 г., был крещен в Эссуа, сын Пьер-Огюста Ренуара и Алины-Викторины Шариго, проживающих в Эссуа»[965]. Крестным отцом стал Альбер Андре (в его честь мальчик получил второе имя), а крестной матерью – Мелина Ренар, близкая знакомая семьи, тоже жившая в Эссуа. Она вместе с мужем Жозеф-Клеманом Менье, местным виноградарем, присматривала за домом Ренуаров во время их отсутствия[966].

Ренуару очень нравилось рисовать и писать Коко, несмотря на все сомнения на предмет того, нужен ли ему в таком почтенном возрасте еще один ребенок. В результате получилось, что Коко позировал ему больше, чем оба его брата, вместе взятых. На момент смерти Ренуара в 1919 году в его мастерской хранились 7 портретов Пьера, 20 – Жана и 38 – Коко. Иногда он изображал Коко в одиночестве, как, например, на портрете, где шестилетний мальчик, подражая отцу, пишет картину за маленьким мольбертом[967]. Иногда Коко позировал вместе с Рене Жоливе, дочерью местной повитухи, которая, возможно, помогала при рождении мальчика[968]. Рене начала работать у Ренуаров в шестнадцать и оставалась с ними на протяжении нескольких лет как няня Коко и натурщица Ренуара. На большой картине «Клод и Рене» (1903)[969] она стоит с маленьким Коко на руках – на нем тот же чепчик, платьице и башмачки, в которых семью годами раньше Ренуар изобразил Жана на картине «Семья художника» (1896)[970]. Поскольку на этой более ранней картине Коко нет, Ренуар решил, когда мальчику было года четыре, написать ей в пандан вторую работу. Коко изображен вместе с Рене на столь же крупном полотне «Прогулка» (ок. 1906)[971]. Оба этих фамильных портрета до самой смерти Ренуара висели на одной и той же стене в его доме в Кане[972]. Вместе они напоминают находящийся в Лувре цикл Рубенса, посвященный Марии Медичи, и заставляют думать, что, как и в случае с «Большими купальщицами» (1887), Ренуар все еще мечтал заниматься масштабными интерьерными росписями в традиции помпейских фресок, Рафаэля, Рубенса и Пюви де Шаванна.

Семья Ренуар (Алина, 43 года; Коко, 1 год; Жан, 8 лет; Пьер, 17 лет; Огюст, 61 год) в мастерской художника на рю Коленкур, 73, в Париже. Ок. 1902. Архив Воллара, музей д’Орсе, Париж. Фотограф неизвестен

На семейной фотографии, сделанной в парижской мастерской Ренуара примерно в 1902 году, когда Коко было около года, седобородый Ренуар держит в руке трость и выглядит хрупким и постаревшим. Алина, одетая в блузку с рюшами и длинную юбку, держит на коленях Коко. Пьеру семнадцать, он в костюме и при галстуке, вид у него взрослый и серьезный, а восьмилетний, коротко остриженный Жан, напротив, выглядит младше своих лет. Все мальчики совсем не похожи друг на друга. На черно-белой фотографии этого не видно, но у Пьера темные волосы и темные отцовские глаза; Жан больше похож на Алину – у него рыжевато-каштановые волосы и голубые глаза; у Коко голубые глаза, как у Алины, светлые волосы и брови, как у Ренуара, он унаследует отцовскую хрупкость и худобу[973]. Мало того что мальчики не похожи друг на друга, все они, из-за большой разницы в возрасте, выросли в совершенно разных обстоятельствах. Пьера растили тайно, в бедности; Жан родился в годы финансового благополучия; Коко был сыном больных, тревожных родителей.

Детские годы Коко осложнялись постоянными переездами. Из-за своего недуга Ренуар вынужден был каждый год переезжать к югу. В 1902 году он писал: «К сожалению, ужасный приступ ревматизма заставляет меня уезжать из Парижа в холодную погоду»[974]. Раньше он проводил на юге два месяца, а все остальное время – на севере, но примерно с 1899 года время пребывания в теплых краях постепенно увеличивалось и дошло до восьми месяцев; оставшиеся четыре он кочевал между Парижем и Эссуа. Его неизменно сопровождала Габриэль. Алина, как правило, предпочитала жить с маленьким Коко в Эссуа, лишь время от времени навещая мужа. Пьер в школьные годы проводил учебное время в Сен-Круа, а в каникулы навещал родителей[975]. Положение спасали прекрасные французские железные дороги, позволявшие семейству постоянно куда-то перемещаться. В 1903 году Ренуар жаловался Жанне Бодо: «Право же, мы слишком много ездим. Какая это была безумная идея – изобрести железные дороги. Я – одна из многих ее жертв»[976]. На юге Ренуар и Габриэль жили в самых разных наемных квартирах, домах и даже в гостиницах на Французской Ривьере или Лазурном Берегу, между Ле-Трайа и Кань-сюр-Мером. Иногда Ренуар проходил курс лечения на курортах. Однажды Алина с детьми навестили его на особо элегантном курорте Бурбон-ле-Бэн[977].

Но, даже живя на севере, Ренуар никогда подолгу не задерживался на месте. Он то ездил к жене в Эссуа, то в Париж с его кипучей творческой жизнью. Несмотря на наличие троих детей и серьезных проблем со здоровьем, искусство оставалось сутью его существования. Как и раньше, он часто отправлялся писать портреты. Через семнадцать дней после рождения Коко он пишет невесте Андре, Малек: «Через два дня уезжаю из Эссуа… писать портреты», а в качестве обратного адреса называет свою парижскую квартиру в доме 33 по рю ла Рошфуко[978]. По просьбе Александра Бернхайма он ездил в Фонтенбло писать портреты невест его сыновей, сестер Адлер[979].

Алина же жила совсем другой жизнью. Бо́льшую часть времени она проводила в Эссуа, иногда навещала мужа на юге, привозила туда Коко с Жаном, а иногда и Пьера. Когда Коко не было и двух лет, Ренуар сочувственно заметил по поводу разъездов Алины: «Это весьма нелегко с ребенком»[980]. Вернувшись в Париж в феврале 1902 года, Ренуар пишет агенту: «Жена прибыла вчера в добром здравии с двумя младшими»[981]. Через месяц, во время весенних каникул, приехал и Пьер, о чем Ренуар пишет Жанне Бодо: «В пятницу утром надеемся увидеть Пьера»[982]. (В том же месяце Андре напишет Дюран-Рюэлю: «На данный момент вся семья Ренуар в сборе»[983].)

Ренуару нравилось, когда вся семья была в сборе, однако одновременно его это отвлекало. В феврале 1904 года он пишет из Парижа Алине, находившейся с Коко в Эссуа: «Думаю, лучше оставить меня в покое до Пасхи»[984]. Пасха в тот год пришлась на 3 апреля; Ренуар хотел провести два месяца в Кане в обществе одной только Габриэль, без семьи. Видимо, Алина удовлетворила его просьбу и не стала настаивать на промежуточных визитах, однако на Пасху привезла всю семью. На тот момент они с Ренуаром так духовно отдалились друг от друга, что два месяца разлуки, даже при наличии маленького ребенка, казались им обычным делом. Несмотря на визиты родных, Ренуар часто тосковал по друзьям и коллегам. Чтобы как-то развеять одиночество, на протяжении нескольких зим, с 1903 по 1908 год, Ренуар снимал в Кане виллу «Пост», домик, пристроенный к зданию местной почты. Наблюдая за постоянным потоком людей, пришедших за своей корреспонденцией, он восклицает: «Мы не в такой уж изоляции»[985]. На двух фотографиях (примерно 1906 года) Ренуар и его пятилетний сын представлены на фоне кирпичной ограды перед виллой «Пост».

В Париже Ренуару, напротив, нравилось вращаться в творческих кругах. Впрочем, их семейная квартира на пятом этаже доставляла определенные сложности. Уже в начале беременности выяснилось, что Алина не в состоянии подняться по лестнице, после чего она почти совсем перебралась в Эссуа, да и Ренуару с его недугом тяжело было одолевать ступени. В апреле 1902 года он решил переехать в квартиру на первом этаже в доме 43 по рю Коленкур в Восемнадцатом округе. В том же году он снял новую мастерскую, на первом этаже в доме 73 по рю Коленкур. В письме от 1 мая 1902 года, через девять месяцев после рождения Коко, Ренуар поясняет: «Я вернулся в Париж. Моя жена в Эссуа и останется там, пока в [парижской] квартире все не будет готово»[986]. Парижская прислуга Ренуаров так организовала переезд, что Алине не пришлось ничего делать. Но хотя ей и понравилась новая квартира, она предпочитала жить в Эссуа (о чем Ренуар, как отмечено в четвертой главе, писал в 1898 году Жюли Мане).

У Алины тоже накапливались проблемы со здоровьем. Из многочисленных писем и других документов видно, что она отказывалась бороться с ожирением и игнорировала первые симптомы диабета. Сочувствие Ренуара окрашено его давним раздражением. Например, в декабре 1903 года он пишет из Каня Жанне Бодо: «Я очень беспокоюсь за жену. Она написала мне, что доктор Журньяк обнаружил у нее альбуминурию. Я давно опасался, что это произойдет, и теперь полагаю – вернее, боюсь, что это весьма серьезно. Надо думать, она скоро приедет и я узнаю больше. Я написал ей, что это ерунда, ведь недавно родился Клокло и роды были тяжелые, но я сам не верю ни единому своему слову»[987]. Альбуминурия (наличие белка альбумина в моче) является обычным симптомом диабета, когда болезнь развивается уже давно и ее не лечат. К сожалению, во времена Алины единственной панацеей было снижение веса, чего Алина уже давно пыталась достичь, но безуспешно. Инсулин, современное лекарство от диабета, изобрели только через семь лет после Алининой смерти. После того как у Алины обнаружили альбуминурию, прошло пять лет, а она все отказывалась что-либо предпринимать по этому поводу, о чем Ренуар пишет Ривьеру в начале 1908-го: «У моей жены альбумин, но, несмотря на рекомендации врача, она продолжает делать строго противоположное тому, что следовало бы»[988].

Коко перед виллой «Пост», Кань. Ок. 1906. Фотограф неизвестен. Архив Жана Ренуара в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе

Диабет повлиял на иммунную систему Алины, ее постоянно мучили респираторные заболевания. Например, в сентябре 1908 года Ренуар пишет из Парижа одному из друзей: «Моя жена в Эссуа с Клодом, она простужена. Я ее там оставил, не зная, оправится ли она в такую холодную погоду»[989]. Два года спустя Габриэль сделала приписку еще в одном письме Ренуара: «Мадам Ренуар поправляется после тяжелой простуды. Пока она еще нездорова»[990]. Впрочем, простуды были не худшими из проблем, – например, летом 1906 года Ренуар жалуется: «Оставил жену с тяжелым бронхитом и эмфиземой. Все это когда-нибудь плохо кончится, но иметь дело с больной женщиной – это выше человеческих сил»[991]. В этих цитатах сквозит раздражение Ренуара и его недовольство тем, что Алина отказывается следить за своим здоровьем.

По мере того как Ренуар, в силу раздражения и недопонимания, все больше отдалялся от жены, Габриэль брала на себя все новые обязанности Алины. Изначально ее наняли ходить за Жаном, но теперь она по большей части занималась Ренуаром. Бесконечно преданная художнику, она была его служанкой, натурщицей, сиделкой и спутницей. Несмотря на родство с Алиной, формально Габриэль числилась прислугой. Все называли ее служанкой Ренуара[992]. В дневниковой записи, где упомянута Габриэль, Жюли Мане называет ее «нянькой» художника[993]. Габриэль и сама считала себя человеком невысокого ранга, а Ренуара уважительно именовала «хозяином»[994]. Она постоянно сравнивала себя с людьми, стоявшими на общественной лестнице ниже Ренуара и его друзей. Например, в 1905 году она написала на обороте поздравительной записки от Ренуара к Малек по случаю ее свадьбы с Андре: «Осмеливаюсь послать наилучшие пожелания Вам и месье Андре. Привет от всех соседей и от прачек. Габриэль»[995].

Ренуар и сам называл ее «прислугой» – например, в письме к Бернхайму: «Р. S. Я буду один со своей прислугой. Р.»[996]. Габриэль часто страдала от непредсказуемости и нерешительности Ренуара. Так, в апреле 1904 года, во время пребывания в Кане, Ренуар пишет Малек: «Я сильно устал от юга Франции… Не могу точно назвать дату отъезда, и это так действует на нервы. Возможно, внезапно скажу Габриэль, что завтра мы уезжаем, и – фью»[997]. Непосредственность его отношения к Габриэль говорит об отсутствии чванства: хотя он и достиг самых вершин славы, он все еще считал себя человеком, которому не зазорно дружить с представителями низших классов. Он подшучивает над собой в письме к Андре: «Я – поэт. Об этом мне говорят каждый день. Поэты – мечтают. Солнце, ароматы, далекий океан. А что я в этом понимаю? Подшучиваю над Габриэль»[998].

Ренуар за работой перед виллой «Пост», Кань. Ок. 1906. Фотограф неизвестен. Архив Дюран-Рюэля, Париж

Основной обязанностью Габриэль было позировать. Поскольку писал Ренуар ежедневно, позировала она часто. Художник Жак-Феликс Шнерб, посетивший Ренуара в феврале 1907 года, так описывает ее в дневнике: «Одна из его служанок – женщина с каштановыми волосами. Кажется, это та же натурщица, которая позировала для лежащей женщины с осеннего Салона». Он же пишет, что видел, как Габриэль «позирует сидя, с алжирской шалью на плечах, с полуоткрытой грудью. Мы поболтали, пока он писал, держа кисть в руке, изуродованной подагрой, и яростно скоблил холст, на котором явственно проступает образ»[999]. Хотя Габриэль и называли прислугой, она, безусловно, была членом семьи, как в буквальном смысле, в качестве Алининой родственницы, так и в переносном, в силу ее близости к Ренуару. Судя по всему, она была открытым, добросердечным человеком, сочувственно относившимся к страданиям художника и неизменно небезразличным, – она даже просила друзей Ренуара о помощи от его имени. В январе 1908 года она поясняет в короткой приписке на обороте письма от Ренуара к Ривьеру, что «у него в последние дни небольшая грыжа, и он тревожится, хотя врачу ее не показывал. Прошу Вас, напишите, успокойте его»[1000].

Ренуар в свою очередь заботился о Габриэль. Когда ей понадобилась медицинская помощь, он без возражений вернулся в холодный Париж, чтобы показать ее врачу. В самый разгар зимы, в середине февраля 1904 года, они выехали из Каня на ночном поезде. В парижской квартире их ждал Пьер. Остальных дома не было: Алина находилась в Эссуа, а Жан и Коко – в столичном пансионе. По приезде в Париж Ренуар поясняет в письме к Алине: «Завтра Габриэль пойдет с мадемуазель Корнийак к специалисту по поводу своих прыщей. Я предпочитаю отложить [возвращение на юг Франции], чтобы не пришлось ехать сюда снова, если она действительно больна. На юге будет совсем не весело [если она будет болеть]»[1001]. У Ренуара даже и мысли не возникло уволить Габриэль или отправить ее в Париж одну.

Помимо прочего, Габриэль была посвящена в самую сокровенную тайну Ренуара: она знала о существовании его незаконной дочери. Путешествуя на поезде по стране, Ренуар и Габриэль заезжали в гости к Жанне, ее друзьям и приемным родителям. Удивительно, что в тот период Ренуару вообще удавалось сохранять какие бы то ни было секреты, поскольку и его слава, и богатство стремительно росли. После двенадцати лет ругательных отзывов и еще двенадцати – колебаний критиков, начиная с 1888 года практически все отклики на творчество Ренуара стали однозначно хвалебными. Признание, которое его работы получили в Америке, стремительно распространилось по Франции, да и по всей Европе. Слава не повлияла на Ренуара. Он не чувствовал себя звездой и не любил, когда с ним обращались соответствующим образом. Беспрецедентный успех только обострил присущую ему тревожность. Тому было множество вероятных причин: плохое здоровье, долгие годы борьбы, представление о себе как о ремесленнике и страх того, что слава может помешать творческому процессу. Несмотря ни на что, он сохранил внешнюю скромность, что видно из письма Дюран-Рюэлю от февраля 1909 года: «Рад узнать, что коллекционеры теперь не так упрямы. Лучше поздно, чем никогда. Но это не помешает мне трудиться день ото дня, так, как будто ничего не произошло»[1002].

Притом что всеобщее внимание ему совсем не льстило, Ренуар не забывал узнавать, что́ говорят о его работах. Он был клиентом двух новостных агентств, которые в 1904 году предоставили 59 рецензий на его выставки, вышедших в Австрии, во Франции, в Германии, Испании, Швейцарии и США. С 1901 по 1910 год работы Ренуара были представлены на 29 выставках в странах Западной Европы, из которых 8 прошли во Франции (4 в галерее Бернхайма и 4 у Дюран-Рюэля), 8 – в Германии, 2 – в США, 4 – в Великобритании, 3 – в Бельгии, 1 – в Швейцарии, 3 – в Австро-Венгрии. Все выставки были коллективными, за исключением одной, у Дюран-Рюэля, в Париже в 1902 году[1003].

Ренуар, лидер импрессионистов и, соответственно, художник-революционер, всегда опасался, что газетная критика станет изображать его и политическим революционером; он очень боялся попасть в одну категорию с анархистом Писсарро. Наконец в октябре 1904 года, на открытии осеннего Салона (который пришел на смену весенним Салонам предыдущей эпохи), в «Либерте» было опубликовано интервью, полностью опровергавшее этот не соответствовавший действительности образ Ренуара. Его автор, журналист К.-Л. де Монсад, начинал так: «Я посетил художника Ренуара и должен сказать, что в первый момент был совершенно ошарашен. Я думал, что увижу пылкого, порывистого человека, меряющего шагами свою мастерскую, изрекающего приговоры, уничтожающего репутации, полного мстительности, а может, даже и ненависти – короче, неисправимого революционера». Однако Монсад обнаружил «милого пожилого господина с длинной седой бородой, худощавым лицом, очень тихого, очень спокойного, с негромким голосом и добродушными манерами, который приветствовал меня с любезностью и сердечностью». Ренуар со своей стороны как мог пытался развеять образ политического революционера: «Видите ли… мое существование совершенно противоположно тому, каким оно должно бы было быть, – и то, что меня изображают революционером, безусловно, страшно комично, потому что такого дряхлого и старомодного человека среди художников еще поискать»[1004]. Действительно, к 1904 году Ренуар не только принял государственную награду – орден Почетного легиона, но и писать стал в куда более консервативной манере, чем в 1870-е; более того, его фотография вошла в серию портретов известных парижан, которая называлась «Наши современники у себя дома».

Ренуар принял участие в Салоне 1904 года, показав, среди прочих, и свои шедевры, такие как «Завтрак гребцов» и «На террасе»[1005]. Отзывы были восторженные, но художник по-прежнему отказывался верить в то, что критики и зрители и в дальнейшем будут хвалить его творчество. Несмотря на свой успех, он продолжал относиться к Салону как к чему-то унизительному; Монсаду он в том же интервью сказал: «Да, я, безусловно, за Салоны, это прекрасный урок живописи. Думаешь, что создал шедевр, который затмит все остальные. В мастерской он выглядит невероятно эффектно, все его хвалят, приходят друзья и объявляют его творением века. Оказавшись на Салоне, среди других полотен, он выглядит совсем иначе и никого не затмевает. Так что это еще и урок скромности»[1006]. Пять лет спустя, продолжая получать восторженные отзывы, Ренуар ответил на вопрос, намерен ли он в этом году участвовать в Салоне: «Чего Вы хотите? Когда я выставляюсь, на меня орут»[1007]. После двадцати пяти лет насмешек художник так и не мог поверить, что зрители еще долго будут ценить его работы.

Тем не менее рыночная стоимость его картин продолжала расти. Эти стремительно увеличивающиеся цены вызывали у Ренуара отвращение. Он считал себя крепким ремесленником, ему не нравилось, что цены взлетают за облака. В конце апреля 1903 года, через месяц после одной большой продажи в Париже[1008], Ренуар жаловался Жанне Бодо: «Дорогая Жанна… живопись начинает внушать мне отвращение: эти до смешного высокие цены свели всех с ума, все продают, даже мой друг Берар, мультимиллионер. Это, безусловно, тот самый результат, которого ждали Бернхаймы, которые, не задумавшись, убьют курицу, несущую золотые яйца. Мне все равно, однако все это отвратительно»[1009]. Бернхаймы пытались продавать работы Ренуара по все более высоким ценам. Например, в 1907 году в английском научном журнале The Burlington Magazine появилась статья искусствоведа Леонса Бенедита, в которой рассматривался этот феномен: «Прошлой весной нью-йоркский Метрополитен-музей сделал приобретение, которое можно назвать сенсационным: он купил „Портрет мадам Шарпантье“ [„Мадам Шарпантье с детьми“] Огюста Ренуара за 92 тысячи франков [84 тысячи плюс налоги, всего получилось 92 400 франков]. Как бы ни подскочили в последнее время цены на работы представителей так называемой „школы импрессионистов“, это невероятная сумма за современную работу живого художника». Сумма в два раза превысила предыдущую максимальную цену за какую-либо из работ импрессионистов и оказалась более чем в 61 раз выше того, что Шарпантье заплатили за картину двадцатью девятью годами раньше. Бенедит связывает высокую цену со значимостью художника, который, как он пишет, «останется одним из самых оригинальных мастеров французской школы второй половины XIX века»[1010]. Впрочем, несмотря на хвалебные отзывы и рецензентов, и искусствоведов, Ренуар продолжал переживать, что успех его может оказаться преходящим.

Кроме того, Ренуару трудно было назначать на свои работы цены, которые соответствовали бы рыночным. Дюран-Рюэль вынужден был заставить его пересмотреть страховую сумму на те произведения, которые он держал дома и в мастерской: кража таких ценных предметов представлялась более чем возможной. Еще в 1901 году Жорж Дюран-Рюэль писал Ренуару: «Как и мой отец, я считаю, что сумма, на которую застрахованы Ваши работы, является недостаточной. Вы должны не только повысить общую оценку своих картин, которая на данный момент составляет 20 тысяч франков за содержимое каждой мастерской, Вам необходимо также повысить максимальную сумму возмещения ущерба на случай утраты любой отдельной картины – сейчас она составляет 3 тысячи франков. Не знаю, на сколько [Вы застраховали] работы, которые находятся у Вас дома; это Вам лучше решить самому, но что касается максимальной суммы за каждую отдельную картину, ее необходимо поднять как минимум до 10 тысяч франков, а возможно, что и до 15 тысяч, а за Ваш большой семейный портрет [„Семья художника“], равно как и за другие принадлежащие Вам важные картины, еще и выше»[1011]. Это означало увеличение оценочной стоимости большинства работ в три раза, а самых крупных – в пять.

Существовал и другой способ воровства: подделки. Работы Ренуара были теперь так ценны и популярны, что подделывали их постоянно. В марте 1903 года Ренуар и Дюран-Рюэль узнали, что один парижский делец, Бартелеми, торгует подделками. Дюран-Рюэль боялся, что из-за подделок упадет цена на подлинные работы Ренуара: «Дорогой Ренуар… я, как и Вы, в ужасе от того, что Бартелеми вытворяет с Вашими картинами… Они дешево продают то, что им вообще ничего не стоит, и убивают серьезные продажи. Мы не можем продавать Ваши картины себе в убыток… эти мошенники торговцы говорят, что мы просим за них слишком много». Тем не менее способа борьбы с мошенниками Дюран-Рюэль не видел: «Не питайте иллюзий, как не питаю их и я. Мы, безусловно, живем среди негодяев… Так суждено всем»[1012]. Ренуар, со своей стороны, подозревал, что его сосед по мастерской на рю Коленкур, Леон Фоше, не только участвует в создании этих подделок, но и ворует работы у него из мастерской[1013]. Ренуара это сильно расстраивало потому, что раньше он доверял Фоше не только ключ от мастерской, но и заботу о своем сыне Пьере. Заподозрив, что Фоше нечист на руку, Ренуар в феврале 1903 года написал Жанне Бодо: «Я хотел бы в конце письма поблагодарить тебя за то, что ты развлекаешь Пьера. Зная, что он проводит меньше времени с месье Фоше, мне легче переносить свои отлучки из Парижа»[1014].

Даже к уважаемым коллекционерам, помимо подлинников, попадали и фальшивки. В том же 1903 году дантист доктор Жорж Вьо, владелец одного из самых крупных собраний работ Ренуара (в том числе и подлинников, приобретенных в 1896 году у Мюре), попался на эту удочку. В декабре Ренуар подробно объяснил Андре, как он узнаёт о действиях мошенников: «На работах из моей мастерской никогда или почти никогда не стоит подпись, наброски же я никогда не подписываю. Соответственно, на всех набросках у Вьо фальшивая подпись, это не мои работы»[1015]. До того Дюран-Рюэль вел себя пассивно, но, когда подделки начали проникать в уважаемые собрания, он понял, что надо действовать: «Совершенно необходимо остановить этот поток [подделок], который делается нестерпимым и наносит непоправимый ущерб как нашим общим интересам, так и Вашей репутации… Поддельные картины – очень большая статья доходов, эти мерзавцы порой продают свои поделки дороже подлинников. Вы должны сделать все, что можете, чтобы прекратить появление этих работ, которые не только имеют сомнительную ценность, но и наносят нам всем огромный ущерб»[1016].

Ренуар еще в марте 1903 года решил не давать негодяям спуска – он объясняет Андре: «Я ничем такого не заслужил, уверяю тебя. Так что, вернувшись в Париж, я обдумаю, как можно посильнее досадить господину Бартелеми»[1017]. Изменив своему принципу не вступать ни с кем в конфронтацию, он решил судиться с Бартелеми и Фоше. В начале 1904 года он подал официальный иск, однако по совету адвоката через месяц отозвал его – ему сказали, что ничего из этого не получится. Дюран-Рюэлю он объяснил: «Я долго советовался с очень уважаемым адвокатом; он порекомендовал мне не подавать повторный иск… Если кто-то подделывает картины, придется схватиться с ним врукопашную, пусть полиция наказывает его по всей строгости или вызывает его и перевоспитывает… что до [поддельных] пастелей, Вьо не имеет права оставлять их у себя. Более того, адвокат считает, что шум вокруг подделок принесет больше вреда, чем пользы, и разве что отпугнет коллекционеров»[1018]. Какие бы действия Ренуар ни предпринимал, они, увы, оказались безуспешными. Три года спустя, когда собрание Вьо поступило в продажу, в нем все еще находились сомнительные произведения, приобретенные через Бартелеми. Тем не менее как популярность, так и стоимость работ Ренуара продолжали расти. Поскольку подделки за подписью Ренуара продолжали появляться на рынке, Дюран-Рюэль продолжал фотографировать те работы, которые покупал у Ренуара, – эту систему он завел еще в начале 1890-х. Так же поступал и Воллар, он даже просил Ренуара подписывать фотографии[1019].

Подделки и высокие цены были не единственными тревогами; Ренуар также боялся, что публика пресытится его работами. В марте 1902 года он писал Дюран-Рюэлю: «На мой взгляд, небольшие показы нескольких работ действуют сильнее. Мне кажется, что слишком большие выставки оставляют впечатление, что столько работ написать очень просто. При этом исчезает ощущение редкости… кажется, что художник несет картины, точно курица»[1020]. Через два года он повторил те же аргументы, когда получил приглашение участвовать в осеннем Салоне 1904 года. За три недели до открытия он просит у Дюран-Рюэля: «Пожалуйста, не отправляйте туда слишком много работ. Редкая вещь ценнее, чем одна из многих»[1021]. Дюран-Рюэль представил на Салон 35 работ (восемнадцать – из своих запасов), которые выставили в отдельном зале. Через месяц Монсад спросил по ходу интервью: «Вы теперь собираетесь регулярно выставляться?» На это Ренуар ответил: «Право же, не знаю… Честно говоря, я подустал от выставок. И вообще, чего вы от меня ждете? Осенний Салон представляется мне довольно бессмысленным… Выставок действительно слишком много, мне кажется, довольно помучить зрителей один раз в год»[1022].

Тем не менее Дюран-Рюэль часто выставлял работы Ренуара. С 1902 по 1909 год он проводил его ежегодные персональные выставки, на самой скромной из которых была представлена 21 работа[1023]. Возможно, он считал, что должен защищать свое право на произведения Ренуара, поскольку в 1900 году Александр Бернхайм устроил выставку Ренуара из 68 работ (это описано в четвертой главе)[1024]. Девять лет спустя, когда Бернхайм решил провести еще одну выставку Ренуара, художник высказал те же опасения, в которых раньше признался Дюран-Рюэлю: «Дорогой месье Бернхайм, Вы знаете, каково это – быть знаменитым: начинается всегда хорошо, а кончается плохо. Что означает, что, если Вы будете показывать мои работы слишком часто, зрители ими быстро пресытятся… Право же, Вы меня очень обяжете, если вообще откажетесь от мысли об этой выставке. Р.»[1025]. У Бернхайма, в отличие от Дюран-Рюэля, не было ни рычагов давления, ни работ из собственного собрания: приходилось выполнять пожелания Ренуара; мысль о большой выставке его работ он отложил на четыре года, до 1913-го.

Ренуар в возрасте 63 лет. 1904. Фотография Дорнака для серии «Наши современники у себя дома». Национальная библиотека, отдел фотографий и эстампов

Дюран-Рюэль был основным агентом Ренуара с 1872 года, хотя Ренуар неизменно оставлял за собой право напрямую продавать свои работы друзьям и патронам. С Дюран-Рюэлем его связывала крепкая дружба, и поначалу он испытывал вину, отдавая работы его конкуренту. В апреле 1901 года он робко признается: «Я имел слабость тебе изменить несколько раз с аббатом [священником и коллекционером], хотя отдал ему только то, что ты отверг и счел ужасным, что, кстати, есть чистая правда. Но если я буду продавать только хорошие вещи, я умру с голоду… Прошу, прости мне мою слабость»[1026]. Как и всегда, когда Ренуар боялся, что кто-то из друзей на него обидится, он заранее начинает театрально извиняться. Через несколько дней Дюран-Рюэль написал в ответ: «Ты пишешь, что я отверг работы, которые ты продал аббату Гогену. С чего ты это взял? Я бы никогда в жизни от них не отказался, тем более что они очень хороши»[1027].

Однако, несмотря на крепкую хватку Дюран-Рюэля, Ренуар в 1898 году сдружился с Бернхаймом, как видно из нескольких писем, и неудивительно, что впоследствии он начал продавать и этому агенту свои работы[1028]. Дюран-Рюэль знал, что не может запретить Ренуару иметь дело с другими торговцами, так поступали почти все импрессионисты, однако в 1903 году он все же пытался склонить Ренуара к верности: «Продолжай усердно трудиться и напиши для меня побольше хороших работ, ни о чем не тревожась»[1029]. Пять лет спустя, в декабре 1908 года, он пытается запретить Ренуару иметь дело с Бернхаймами: «Дорогой Ренуар, я только что получил неприятный сюрприз, которого никак не ждал и о котором обязан сообщить. Путем подковерных действий, которые они начали предпринимать довольно давно, Бернхаймы смогли уговорить Моне подписать с ними договор на серию видов Венеции… Я не понимаю Моне, однако упрекать его не стану. Его, безусловно, обвели вокруг пальца, и поскольку я не сомневался, что он не устоит перед улещиваниями Бернхаймов… я пишу все это конфиденциально, чтобы облегчить душу; когда увидишься с ними, не говори им ни слова, да и с другими это не обсуждай. Они наверняка на днях придут к тебе, потому что завтра уезжают на юг. Остерегайся их и их сладких речей… я им не доверяю… Ладно, хватит об этом, но я пытаюсь сообщить тебе некоторые подробности, чтобы наставить тебя на правильный путь… Они – торгаши, у них нет совести. Моне скоро в этом убедится, если будет и дальше их слушать»[1030]. Дюран-Рюэль говорит с Ренуаром в покровительственном тоне, поскольку тот его на десять лет моложе. Будь Ренуар антисемитом, рассуждения Дюран-Рюэля наверняка возымели бы действие и он не стал бы сотрудничать с Бернхаймами. Но Ренуар не был антисемитом, а потому упреждения Дюран-Рюэля его не убедили, он продолжал дружить с Бернхаймами и выставляться у них. Более того, он однозначно дал понять Дюран-Рюэлю, что будет и дальше вести дела и поддерживать близкие отношения с Бернхаймами.

Ренуару явно не понравился тон Дюран-Рюэля, и он ответил незамедлительно: «Дорогой Дюран-Рюэль, твои слова так меня удивили, что я с трудом поверил своим глазам. Что до меня, плохо разбирающегося в деловых вопросах, не думай, что я готов кому-то продать свою независимость. Это единственная вещь, которая мне страшно дорога, – право делать глупости. Пусть все идет, как идет, а я буду выжидать – вот девиз мудрого человека. С уважением, Ренуар». Для Ренуара, с его привычным конформизмом, это было крайне резкое послание. Видимо, тон Дюран-Рюэля рассердил его не на шутку. В постскриптуме он добавляет: «Мне очень грустно видеть, что ты расточаешь свое здоровье на бессмысленные вещи, которых невозможно избежать. Как печально, что ты стар. Я бы сказал: „Приезжай ко мне ненадолго“, но не хочется тебя утомлять. Пришли Жоржа»[1031]. Если Ренуар, всегда стремившийся избегать одиночества, говорит старому другу, чтобы тот не приезжал, это означает, что он страшно расстроен случившимся. Тем не менее постепенно их отношения выправились, и в январе 1911 года Ренуар с радостью принимал Дюран-Рюэля и его спутницу Пруданс в Кане, куда они прибыли на две недели[1032].

То, что Ренуару достало сил и упрямства поспорить с собственным агентом, особенно поражает в свете того, что здоровье его продолжало стремительно ухудшаться. К 1908 году, когда ему исполнилось шестьдесят семь, Ренуар пережил большинство своих коллег-импрессионистов; из былого круга оставались только Кассатт, Дега и Моне, причем у всех у них были проблемы со зрением. Ренуара глаза не подводили, чего не скажешь о костях и суставах. Зубов у него не осталось, он ел протертую или жидкую пищу или сосал через соломинку. Он был очень худ и хрупок – ревматоидный полиартрит постепенно разрушал тело. Случалось, что боль вызывала у него полный паралич, потом наступала ремиссия, но общее состояние неуклонно ухудшалось. Подвижность, в том числе и рук, ограничивала нараставшая деформация суставов. Проблемой стала и страшная худоба (при его росте 169 сантиметров). В 1904 году он пишет своему агенту: «В данный момент меня больше всего беспокоит то, что мне тяжело сидеть из-за худобы, 97 фунтов [44 килограмма]… кости протыкают кожу, и скоро я не смогу сидеть. При этом у меня хороший аппетит. Будем надеяться, что я рано или поздно немного поправлюсь»[1033]. Печальная ирония: Ренуар изо всех сил старался набрать вес, тогда как его жена изо всех сил старалась его сбросить.

Главной проблемой стала утрата ловкости пальцев. В 1901 году Ренуара посетил художник Одилон Редон, он пишет с сочувствием: «Я видел, что его мучают сильные боли, но он так великолепен в своем благородном достоинстве!..[есть] нечто в звуке его голоса, в котором слышится вся его утонченность и одухотворенность… [которые я заметил], когда держал его больную и прекрасную руку»[1034]. Два года спустя Ренуар жаловался своему старому другу Берару: «Письмо пишу с трудом. Страшно болят руки»[1035]. Держать перо становилось все тяжелее, почерк делался все неразборчивее, ему случалось диктовать письма. Одна его служанка отметила: «Как тебе известно, ему очень тяжело писать этими его больными руками, он просит меня писать за него»[1036]. И тем не менее Ренуар до конца жизни продолжал, когда мог, писать и письма, и картины.

Артрит перекинулся и на ноги, постепенно лишая их подвижности. Иногда Ренуар ходил с тростью или с костылями, но случалось, что передвигаться становилось попросту невозможно. В мае 1908 года Андре сообщает из Каня Дюран-Рюэлю: «С ногами совсем нехорошо. Артрит прогрессирует, колени отекают. Приходится носить его на ремнях»[1037]. На фотографии, сделанной примерно в 1909–1910 году, Андре и кухарка Ренуара несут его на стуле, под ножками которого продеты две жердины. Следующие два года Ренуар мог ходить лишь изредка, с большим трудом и сильной болью. На других фотографиях он запечатлен за работой, сидящим в инвалидном кресле. В феврале 1905 года он нанял на постоянной основе машину с шофером, объяснив Андре: «Я все еще очень болен. Тем не менее работаю и решил нанять машину, которую дают напрокат помесячно, так как ноги совсем не двигаются. Я вполне счастлив. Думаю написать несколько пейзажей, чего в противном случае не смог бы (не говори ничего Дюран-Рюэлю, который против пейзажей)»[1038].

В те времена существовало единственное средство от полиартрита. Лечебными курортами с горячими серными источниками пользовались со времен Римской империи; там применялась древнейшая форма терапии – контрастные ванны. Воды на курортах достигали температуры в 65,5 градуса Цельсия. Больным прописывали ванны, души с паром, растирания и лечебное питье. Поскольку в самых сильных приступах Ренуар винил холодную погоду, горячие источники вроде бы должны были помогать. Пробную поездку на курорт он совершил еще в сентябре 1899 года и за следующие десять лет повторил этот опыт еще шесть раз, побывав в Эксе, Сен-Лоране и Бурбон-ле-Бэне, проводя там до месяца. Первые несколько раз он ездил вдвоем с Габриэль, но в 1904 году перспектива провести месяц в элегантном Бурбон-ле-Бэне соблазнила Алину, и она приехала к мужу вместе с Жаном и Коко; курорт этот находится в 117 километрах к востоку от Эссуа. За месяц до отъезда туда Ренуар писал: «Последние два года я все время жду теплой погоды, в результате получил тяжелейший приступ, даже пальцем пошевелить не могу»[1039]. Через несколько дней после приезда Ренуар написал два письма Андре, который знал о его нелюбви к лечебным курортам: «Поскольку ни двигаться, ни работать я больше не могу, я сдался и приехал сюда принимать горячие ванны». Письмо написано на гостиничной писчей бумаге с шапкой: «Бурбон-ле-Бэн, Гранд-отель водного курорта, напротив общественных бань и казино / Телефон / Электрическое освещение / Гараж для автомобилей / Адрес для телеграмм Термалотель»[1040]. Во втором письме Ренуар жалуется: «Недавно я не мог сидеть… не могу ни стоять, ни лежать… Собираюсь остаться здесь примерно на месяц»[1041].

Притом что ни малейшей надежды на это лечение Ренуар не возлагал, он знал, что оно, по крайней мере, принесет временное облегчение. В отличие от жены он дотошно выполнял все предписания врача, о чем пишет Жанне Бодо в августе 1904-го: «Старательно прохожу лечение. У меня очень внимательный врач, который старается как можно меньше меня утомлять… Пока… никаких улучшений не видно. Работать не могу, от этого время ползет очень медленно. Если не считать сильной слабости, чувствую себя хорошо. Ем довольно много. Не понимаю, почему силы не возвращаются. Очень устаю… Из-за худобы не могу подолгу сидеть. Если не наберу вес, не смогу путешествовать. Боль невыносимая»[1042]. Ренуар боялся, что лечение не поможет или даже нанесет ему вред. В 1901 году, через неделю пребывания на курорте, он пишет Воллару: «Впереди еще три недели массажа и лечебных ванн. Вернусь либо поздоровевшим, либо окончательно измученным»[1043].

По большей части лечение просто не помогало. После возвращения из Бурбон-ле-Бэна в 1904 году паралич не отступил, Ренуар даже не мог работать. Он пишет Жюли Мане-Руар: «Так и не понял, в чем смысл этих лечебных ванн. Видел массу людей, которые приезжали хромыми, а уезжали здоровыми; противно быть не таким, как все. Надо к этому привыкать. Положение безвыходное. Процесс идет медленно, но верно; через год состояние будет немного хуже и так далее. Нужно привыкать, и все; не будем больше об этом говорить»[1044]. С еще большим пессимизмом он пишет Дюран-Рюэлю: «Двигаюсь с трудом, и мне кажется, что с живописью покончено. Писать больше я не смогу. Пойми, что в такой ситуации меня уже ничто не интересует»[1045]. Ренуар боялся, что этот приступ положил конец его творческой карьере.

Однако его способность работать восстановилась, причем картины стали даже более чувственными. По мере прогрессирования болезни искусство все отчетливее превращалось в главный смысл его жизни, служа одновременно и лекарством, и религией. Как лекарство, оно облегчало боль, как религия – дарило надежду, которую в противном случае художник, возможно, утратил бы. Как бы бросая вызов своему физическому состоянию, в 1903–1906 годах Ренуар создал самые чувственные свои ню – идеализированные изображения нагих женщин, которые приподнимают волосы, чтобы продемонстрировать пышное тело[1046]. Обнаженные, написанные после того, как в конце 1904 года его состояние улучшилось, дышат неприкрытой сексуальностью, которую сам художник уже, скорее всего, утратил. Видимо, эти цветущие дамы стали своего рода противовесом его собственному физическому увяданию. Фигуры становятся мощнее и энергичнее, притом что сам он худел и терял подвижность. Настоящим героизмом можно назвать то, что перед лицом беспрестанных страданий Ренуар умел отрешиться от мук и оставаться жизнеутверждающим художником, которым был всегда. Его обнаженные этого периода представляют собой возврат к основанной на классике традиции прошлого, которая идеализировала обнаженное тело и героику. Они выполнены в духе его более ранних работ, таких как «Белокурая купальщица» (1881) и «Большие купальщицы» (1887)[1047]. В 1907 году Ренуар признался Поль Гобийар, что хранит верность традиции: «Продолжаю раскрывать тайны мастеров; милое чудачество, в котором я не одинок»[1048]. Год спустя один из близких знакомых Ренуара, Ривьер, пересказал ему свой разговор с другом: «Мы говорили о тебе, о том, почему он любит твои работы, и о том, как ты сам их определяешь: оригинальность в рамках традиции»[1049]. Действительно, Ренуар всегда проявлял оригинальность в рамках традиции. Даже в самых новаторских его работах 1868–1883 годов присутствуют многие черты искусства прошлого – например, в «Обнаженной в солнечном свете» (1876), которая позой своей напоминает греческие статуи IV века до н. э.[1050]

Как в 1881 году, когда его так поразили фрески Рафаэля и римских художников из Помпеи, так и в начале 1900-х Ренуар продолжал следовать по стопам художника, под чьим влиянием находился с самой юности, – великого фламандского живописца XVII века Питера Пауля Рубенса. Он был влюблен в чувственность Рубенса, его классические темы и сдержанность палитры. Теодор де Визева в 1903 году записал в дневнике: «[Ренуар] рассказывал мне о гениальности Рубенса, о содроганиях восторга, которые испытываешь, стоя перед его картиной»[1051]. Кроме того, Ренуар неоднократно расхваливал Рубенса американскому художнику и критику Уолтеру Пачу в серии интервью, которые давал с 1908 по 1912 год. В конце лета 1910-го Ренуар ездил в Мюнхен, чтобы написать некий портрет и осмотреть многочисленные работы Рубенса в тамошней Пинакотеке[1052]. Он сказал Пачу: «Задача художника – работать с цветом так, чтобы, даже будучи наложенным очень тонким слоем, он производил сильный эффект. Посмотрите на работы Рубенса в Мюнхене; там есть изумительная полнота и прекрасный цвет, притом что слой краски очень тонкий»[1053]. Ренуар пытался достичь восхищавшей его полноты, добиваясь эффекта скульптурности и по минимуму накладывая краску.

Характерный пример – вариация на тему шедевра Рубенса «Суд Париса», выполненная Ренуаром в 1908 году[1054]; эту картину Ренуар видел в 1892-м в мадридском Прадо. Сюжетом Рубенсу послужил греческий миф о начале Троянской войны: Парис, смертный юноша, должен выбрать прекраснейшую из трех обнаженных богинь – Афродиты (Венеры), богини красоты и любви, Афины (Минервы), богини мудрости и войны, и Геры (Юноны), богини женщин, брака и деторождения, царицы богов. В отличие от рубенсовского Париса, который еще не сделал свой выбор, у Ренуара он изображен протягивающим золотое яблоко Афродите[1055]. Ренуар, как и Парис, выбирает красоту в творчестве и любовь к многочисленным друзьям. В том же 1908 году Ренуар создал еще ряд произведений на чувственные классические сюжеты – например, «Оду к цветам», которая служит отсылкой к стихотворению древнегреческого поэта Анакреона[1056]. В 1909-м он изобразил богов, возлежащих около реки, которые заставляют вспомнить мраморные статуи Парфенона[1057].

Оригинальность в рамках традиции позволяла Ренуару мысленно приобщиться к сонму художников прошлого, которыми он восхищался. Но одновременно он нуждался в обществе своих современников, а также в помощи друзей и слуг. Чтобы писать свои радостные картины, Ренуар должен был работать в компании других, причем не важно, что он изображал – людей, пейзажи или натюрморты. Поскольку состояние его ухудшалось, визиты к друзьям сделались затруднительными, оставалось ждать, что они приедут к нему сами. Он пишет Ривьеру с юга Франции: «Больше всего я боюсь одиночества; даже под этим прекрасным солнцем я все равно одинок»[1058]. Примерно тогда же, в середине ноября 1908 года, он пишет другому другу: «Пустота в доме сводит меня с ума»[1059]. Борясь с одиночеством, Ренуар всегда радушно приглашал друзей приезжать к нему в гости и оставаться подольше. Если в его жилище имелись свободные комнаты, он селил гостей там, если нет, они останавливались в ближайшей гостинице, пока в доме у него не освобождалось место. Это видно из его записки 1903 года, адресованной Малек: «Дом полностью занят, но рядом в гостинице „Савурнен“ есть номера. Впрочем, это лишь на несколько дней. Как только Пьер и жена уедут, освободится место»[1060].

Помимо общества, Ренуар нуждался во множестве людей, которые помогали ему справляться с бытом: одеваться, умываться, есть, готовить и укреплять на коленях палитру, вкладывать кисть в малоподвижные пальцы. Он непрерывно курил, кто-то должен был помочь ему зажечь сигарету, вложить в руку, а потом вынуть, когда он возвращался к работе. У них с Алиной был внушительный штат прислуги – некоторые слуги путешествовали вместе с ними, другие постоянно работали в каком-либо из домов семейства Ренуар. В июле 1908 года Ренуар писал Алине: «Большая Луиза прислала письмо, что она в твоем распоряжении. Пишу Клеману, что ты, возможно, приедешь во вторник. Напиши им и сообщи свои планы. Если по дороге собираешься заехать в Эссуа, я тебя там встречу. С любовью к тебе и детям»[1061]. Среди их общей прислуги были горничные, поломойки, прачки и шофер Пьер Рикор по прозвищу Баптистен. Как уже говорилось, самой преданной служанкой Ренуара была Габриэль. Кроме того, иногда, уезжая на юг, он брал с собой кого-то из парижских работников, чтобы они помогли ему обустроиться. Например, Жоржетта Дюпюи, горничная по прозвищу Булочница (муж ее был пекарем), сопровождала Ренуара в Кань в 1908 году, но вскоре вернулась обратно в его парижскую квартиру, где тогда жил Пьер[1062].

Чтобы было где разместить растущий штат прислуги, родных и друзей, в 1898 году Алина купила амбар рядом с их домом в Эссуа и соединила два этих здания[1063]. На эти работы ушло несколько лет. После их завершения получился дом, где на первом этаже находились гостиная, кухня и мастерская Ренуара, а на втором – четыре спальни, в том числе его и Алинина. На верхнем этаже было три комнаты, из них как минимум одна предназначалась для прислуги. В доме был водопровод и санузел с септиком. Кроме того, была и маленькая уборная во дворе. Впоследствии Ренуару построили двухэтажную мастерскую в саду, а ту, что была в доме, переоборудовали в столовую.

В 1907 году, когда эти переделки в Эссуа были завершены, Алина решила, что она хочет квартиру поизысканнее в Париже. Понимая, что муж, скорее всего, воспротивится, она решила не посвящать его в свои планы; вместо этого она привлекла к процессу друга и заказчика Ренуара Мориса Ганья. Ганья был зятем Поля Галлимара, состоятельным молодым человеком, поначалу работавшим в сталелитейной промышленности, но в 1902 году, после того как он заболел малярией, жена убедила его отойти от дел и заняться коллекционированием. В 1905 году Ганья напрямую приобрел у Ренуара 12 работ за 20 тысяч франков, а в итоге собрал около 160 его произведений[1064]. Поскольку многие бывшие патроны Ренуара недавно умерли – Маргарита Шарпантье в 1904-м, а Жорж Шарпантье и Поль Берар в 1905-м, – художник рад был появлению такого страстного поклонника. В 1906 году Ренуар написал портрет сына Ганья Филиппа в возрасте двух лет[1065]. Зная, что у Ренуара тоже есть маленький сын, Ганья в том же году прислал Коко подарок на Рождество. Ренуар пишет в ответ: «Дорогой месье Ганья, вчера вечером Коко получил прекрасного игрушечного Буффало Билла – его привезли в самый подходящий момент, и он вызвал взрыв восторга. Поскольку жена в Париже, а сам я передвигаться не в состоянии, я мог подарить ему только игрушки из Каня… Благодарю Вас, что вспомнили о Коко и доставили ему такую радость»[1066]. В 1909 году Ганья заказал две большие картины к себе в столовую: «Танец с тамбурином» и «Танец с кастаньетами»[1067].

Будучи в эти годы основным покупателем работ Ренуара, Ганья познакомился с его женой и детьми. Именно поэтому в 1907 году Алина сочла возможным связаться с ним напрямую и попросить, чтобы он помог ей подыскать в Париже новое жилье. Ганья сумел найти квартиру, которая пришлась Алине по вкусу, на бульваре Малерб в Семнадцатом округе, на северо-западе Парижа. После этого он, видимо, написал Ренуару в Кань, испрашивая его согласия. Ответ художника сохранился: Ренуар, ничего не знавший о намерениях Алины, остудил их прыть, написав: «Пожалуйста, подождите»[1068]. Несколько недель спустя он отправил Ганья еще одно письмо: «Только сейчас я понял, насколько эта квартира неудобна. Домохозяин заставит меня подписать договор, которым я дам согласие на старосветски-буржуазный образ жизни. Я этого сделать не могу, потому что у моей двери будут постоянно сновать заляпанные краской натурщики, туда будут втаскивать ящики с холстами и пр. Консьерж будет недоволен, домохозяин укажет мне на дверь, и нам снова придется переезжать… В любой среде нужно соблюдать правила жизни, а я раньше об этом не подумал… Посему передайте моей жене, что домохозяин не хочет сдавать жилье художнику. Тем самым мы избежим ненужной переписки и бессмысленных обсуждений»[1069]. Алина попыталась устроить переезд за спиной у мужа, но и Ренуар обвел ее вокруг пальца, уговорив Ганья отказаться от квартиры и избежав тем самым прямой конфронтации с женой. Эта неспособность услышать друг друга после семнадцати лет брака отражала продолжающееся убывание взаимного доверия.

Ренуар не дал Алине купить изысканное жилье в Париже, однако они оба сходились в том, что им нужен постоянный дом на юге. Прожив почти десять лет в съемном жилье на Лазурном Берегу, в июне 1907 года они решили приобрести собственный дом на участке в два гектара в Кане – это место называлось Коллет (что означает «Всхолмья»). Коко, когда ему было шестьдесят, писал об этой покупке: «28 июня 1907 года было скоропалительно принято решение приобрести участок у мадам Арман [за 35 тысяч франков]. Тут же началась перестройка дома, и осенью 1908-го в нем уже можно было жить. Мать одержала победу. Она осталась очень довольна. Наконец-то у нее был подходящий дом. А самое главное, она могла больше не завидовать мадам Деконши[1070]… и даже получила право называть себя селянкой! Отец радовался меньше. Дом ему не очень понравился. Слишком большой. Он его подавлял. Отец очень хотел сохранить репутацию простого человека. Не нужно ему было ни „виллы“, ни „сада“. Однако для него это были вещи второстепенные; на кронах олив играл свет»[1071].

На участке Коллет росло множество оливковых деревьев. Однако сам сельский домик совсем не подходил больному Ренуару, и они с Алиной наняли архитекторов и строителей для создания нового дома с мастерской в саду[1072]. Пока шли работы, семья жила поблизости, строительство виллы завершилось к середине ноября 1908 года, о чем Ренуар радостно сообщил Дюран-Рюэлю[1073]. На просторном первом этаже находились гостиная, столовая, кабинет, кухня и три спальни. На втором – комнаты всех пятерых членов семьи, а также две мастерские. Как и в перестроенном доме в Эссуа, тут имелись все новейшие удобства – электричество, горячая вода, канализация. Кроме того, как и в Эссуа, дом был рассчитан на множество гостей: через год Ривьер напишет из Коллет, что, помимо Ренуаров, в доме ночевало еще шесть-семь человек[1074]. К тому времени Ренуар уже предпочитал сельскую жизнь городской. Население Парижа утроилось, с 935 тысяч человек в 1841-м до 2 миллионов 888 тысяч в 1911-м. Город с его автомобилями массового производства и системой общественного транспорта, состоявшей из конки и подземки, стал для художника слишком индустриальным[1075]. Посетив Ренуара в Париже в июне 1909 года, молодой художник Шнерб записал в дневнике: «Он собирается ехать в деревню. Парижская суета его обескураживает. Он боится автомобилей»[1076].

Алина всегда предпочитала сельскую жизнь. Она выросла в деревне и любила возиться в саду. Кроме того, ей нравилось готовить[1077]. В Эссуа у нее был большой сад, а сверх того, она сажала овощи во всех съемных домах, например на вилле «Пост» в Кане, откуда Ренуар встревоженно писал: «Из-за сухой погоды горох, артишоки и все остальное совсем не растут»[1078]. Неудивительно, что в Коллет Алина развела большой сад с фруктовыми деревьями. В марте 1908 года Ренуар писал Жюли Мане-Руар: «Мы сажаем сад, как старик у Лафонтена [одна из его басен называется „Старик и трое молодых“]. Старик сажал, сажать в таком возрасте… старику не очень-то весело, но моей жене это нравится так, что и не вообразишь. Горох растет хорошо, картофель тоже. В общем, пока здесь полное счастье»[1079]. В письме от июля 1909 года Ренуар спрашивает у одного из друзей: «Ты получил лимоны, которые тебе в прошлом месяце послала моя жена?»[1080] Алина даже держала кур.

Простая работа была частью семейной истории Алины: мать ее была горничной и портнихой, а родственница Габриэль – нянькой, натурщицей и сиделкой; при этом Алине нравилось изображать из себя домоправительницу и представительницу богатой буржуазии. В письмах Габриэль называет Алину «хозяйкой», так же как называет «хозяином» Ренуара[1081]. Алине нравилось управлять поместьями Ренуара и принимать там гостей – друзей и деловых знакомых Ренуара; сама же она друзьями так и не обзавелась. Тем не менее, посетив Ренуара в Кане в 1906 году, художник Морис Дени записал в дневнике: «Обедал у Ренуара. Его жена все время рассказывала смешные истории»[1082]. Когда в ноябре 1908 года новый дом в Кане был достроен, Ренуары начали приглашать туда друзей. Среди первых посетителей был и Моне. К этому времени дружба их насчитывала целых 45 лет. «Моне у нас в доме», – сообщил Ренуар Поль Гобийар[1083]. Моне следил за состоянием здоровья Ренуара по рассказам соседки Ренуара по Каню Жермены Салеру, дочери второй жены Моне, которая каждый день писала матери письма.

Среди первых гостей в Коллет была и Рене Ривьер, младшая дочь Жоржа Ривьера, жена которого скончалась в 1897 году (см. четвертую главу). Поскольку своих дочерей у Алины не было, а с матерью она долго жила в разлуке, она с особой лаской относилась к молодым приятельницам Ренуара, лишившимся матери, например к Жюли Мане и ее кузинам. Ренуар познакомился с Рене, ровесницей его сына Пьера, когда писал в 1907 году ее портрет[1084]. На следующий год, в феврале, когда их новый дом все еще строился, Ренуары пригласили Рене пожить с ними на съемной вилле – там стояло пианино, и она могла заниматься пением[1085]. После приезда Рене Ренуар написал Жюли Мане-Руар: «Рене разучивает одно упражнение для голоса за другим и делает большие успехи. Как видишь, тут трилогия из живописи, музыки и архитектуры. Кань стремительно превращается в центр духовной жизни. Париж провинциален, так-то!»[1086] Об успехах Рене он также сообщает ее отцу: «Рене продолжает петь, мне кажется, она делает изумительные успехи. Помимо прочего, у нее исчезает парижский выговор, который совсем не годится для пения»[1087]. Когда год спустя Рене снова приехала в гости, Ренуары уже перебрались в свой новый дом в Коллет, куда Алина заказала фортепьяно «Плейель» (оплата была произведена через Дюран-Рюэля)[1088]. Ренуар пишет отцу Рене: «Попроси Рене, чтобы привезла ноты, особенно тех вещиц, которые слегка пошловаты. Меня немного утомила прекрасная музыка… Кроме того, скажи Рене, что на Пасху ей придется спеть в церкви, я уже обещал священнику»[1089].

Ренуар поддерживает творческие устремления Рене, и это напоминает его отношение к занятиям Жюли Мане и ее кузин живописью. В ноябре 1909 года он сообщает мадам Ганья: «Я написал своему другу [Ривьеру] то, что говорил ему уже сто раз: долг родителей поддерживать детей в их начинаниях, вне зависимости от того, есть в семье деньги или нет. Поскольку у Рене уже есть [профессия], будет идиотизмом не позволить ей осуществить свою мечту. Дочерям консьержей везет. Люди ими восхищаются, посылают их в консерваторию, и никого это не расстраивает»[1090]. Ренуар противопоставляет девочек из буржуазных семей, вроде Ривьеров, и из семей простой прислуги, настаивая на том, что представители высшего общества не должны запрещать своим дочерям становиться профессиональными певицами. Ренуар с Алиной и по-другому проявляли интерес к своим юным гостьям. Алине, например, нравилось искать им женихов. Она познакомила старшую сестру Рене Элен с племянником мужа Эдмоном Ренуаром, сыном его младшего брата Эдмона. 29 ноября 1909 года они поженились, и Ренуар подарил им портрет Жоржа Ривьера, написанный той же весной[1091].

Ренуар тем временем продавал свои работы через всех агентов – Дюран-Рюэля, Бернхайма и Воллара. Воллар время от времени выставлял его работы на общих выставках – первая состоялась в феврале 1901 года[1092]. В первое десятилетие XX века он продолжал покупать у Ренуара работы напрямую: например, в январе 1909-го приобрел несколько этюдов за 5350 франков[1093]. В 1907 году Воллар купил «Лягушатник» (1869), одну из основополагающих работ в стиле импрессионизма, а также еще три произведения за 10 тысяч франков[1094]. Менее года спустя, 28 апреля 1908 года, он продал «Лягушатник» русскому коллекционеру Сергею Щукину за 20 тысяч франков[1095]. Кроме того, Ренуар познакомил Воллара со своим братом Эдмоном, который в 1904 году продал ему девять набросков маслом и три рисунка за 1000 франков[1096]. Воллар скупал работы Ренуара у других торговцев и коллекционеров, а также приобретал их на аукционах[1097]. Помимо этого, он напрямую заказывал художнику гравюры, картины и даже скульптуры. Ренуар шутил по поводу настырности Воллара и по поводу его новаторских схем. Так, в августе 1904 года, когда у художника болела спина, он написал Андре: «Не могу сейчас сидеть из-за копчика, который пихает меня снизу, прямо как Воллар»[1098].

Чтобы заполучить для продажи побольше работ Ренуара, Воллар придумывал разные способы, как приобретая уже существующие вещи, так и специально заказывая художнику новые. В 1902 году он попросил Ренуара сделать литографический портрет Сезанна. Сезанн становился все более замкнутым и склонным к паранойе, возможно из-за диабета, который он отказывался лечить. Искусствовед Джон Ревалд пишет: «Болезнь и старость обострили угрюмость его характера, и то, что раньше было просто чувствительностью и подозрительностью, теперь порой превращалось в подлинную манию преследования. Он сильнее, чем раньше, боялся попасть кому-то в когти»[1099]. При этом Сезанн относился к Ренуару с величайшим почтением и 8 июля 1902 года писал Иоахиму Гаске: «Я стремлюсь к успеху через труд. Я презираю всех ныне живущих художников, кроме Моне и Ренуара, и я хочу добиться успеха через труд»[1100]. Ренуар знал о психологических проблемах Сезанна и даже не пытался нарисовать его портрет с натуры. Вместо этого он решил взять за основу для литографии свою пастель 1880 года, которую ему когда-то заказал Шоке. Литографию Ренуар сделал с помощью гравера Огюста Кло, Воллар отпечатал около сотни оттисков[1101]. В какой-то момент между 1915 и 1917 годом он получил у Ренуара разрешение использовать пастель и литографию как основу для бронзового медальона с изображением Сезанна, проданного во множестве копий[1102].

Ренуар неизменно восхищался творчеством Сезанна, и это подвигло его на то, чтобы приобрести четыре картины и две акварели художника, – они находились в его собрании и на момент смерти[1103]. Сезанн скончался в Экс-ан-Провансе в октябре 1906 года. Три года спустя Ренуар, заботясь о должном чествовании его памяти, пишет Моне: «Бюст Сезанна в музее (в Эксе очень симпатичный музей) и главное – картина… Мне кажется, что любой художник должен быть представлен своей картиной»[1104]. Помимо заботы о наследии Сезанна, Ренуар переживал и за его сына, которого тоже звали Полем (в 1906 году ему было тридцать четыре года), и за его пятидесятишестилетнюю мать – он поддерживал с ними связь. Впоследствии они с Алиной даже нашли для Поля жену.

Помимо литографического портрета Сезанна, Воллар заказал Ренуару в 1905 году графический портрет Моне. Однако, как в октябре 1905 года объясняла своей дочери жена Моне, Алиса Ошеде, «Моне получил от Ренуара очень грустное письмо, тот сейчас очень болен и говорит, что рисовать Моне не может, однако с радостью повидается с ним перед отъездом на юг»[1105]. Год спустя, в октябре 1906-го, Алиса пишет: «Приехав, Моне обнаружил записку от Ренуара, где говорилось, что тот просит позировать ему для рисунка и остаться к обеду»[1106]. После сеанса в парижской мастерской Ренуара Алиса продолжает: «Моне восхищен работой Ренуара. Мне кажется, они были очень рады видеть друг друга, несмотря на присутствие мадам Ренуар»[1107]. Последнее замечание свидетельствует о некоторой неприязни к Алине. Десять лет спустя Ренуар использовал этот портрет Моне для рельефного медальона в той же серии, что и портрет Сезанна[1108].

Кроме того, в 1904 году Воллар заказал Ренуару серию из 12 литографий, отпечатать их тоже должен был Огюст Кло. Среди них – бюст Воллара в профиль, портрет Луи Вальта в три четверти, две головки Коко и несколько этюдов обнаженной натуры[1109]. Кло отпечатал 1000 наборов, 50 из них – на японской бумаге, 950 – на пергаменте. Воллар заказывал Ренуару и картины. Увидев на выставке Ренуара, устроенной в 1900 году Бернхайм-Жён, «Больших купальщиц» (1887), которых предоставил для выставки Ж.-Э. Бланш, Воллар восхитился этой картиной. Весной 1903 года он попросил Ренуара написать новый вариант в его нынешнем, более скульптурном стиле[1110]. Работа была закончена в том же году, Воллар заплатил за нее 1000 франков[1111]. Через три года Воллар заказал художнику этюд маслом – свой погрудный портрет[1112]. В 1908-м он заказал более крупный и проработанный портрет. 5 мая Ренуар пригласил Воллара в Кань позировать: «Приезжай, когда сможешь. Я полностью готов к работе»[1113]. На этом портрете Воллар показан со статуэткой Аристида Майоля «Скорчившаяся женщина» в руке[1114].

Майоль был одним из клиентов Воллара, и Воллар заказал ему бюст Ренуара, который потом предполагалось тиражировать в бронзовых копиях. Ради этого Ренуар пригласил Майоля в Эссуа, где тот «прожил… около десяти дней. Принимали меня очень хорошо». Майоль вспоминает, в каком состоянии находился Ренуар: «Работать с ним было невероятно тяжело. Совершенно невозможное лицо. Больное, изуродованное. В нем не было ничего, один только нос. Приехав и увидев его, я растерялся. Рта нет, одни обвисшие губы. Просто ужас… Но он сбрил бороду. Да уж, мне пришлось нелегко». Майоль продолжает: «Ел я один с Ренуаром. Мы вместе обедали, вдвоем за столом, лицом друг к другу. Он ничего не брал в рот. Только пил молоко. А мне сказал: „Ешьте“. Я один уничтожил целую баранью ногу. Нога была небольшая. Прекрасно попировал»[1115].

Ренуар придавал большое значение этому бюсту почти в натуральную величину и оторвался ради позирования от работы. Майоль вспоминал: «Я работал над бюстом Ренуара днем и ночью. Он не писал. Я сказал ему: „Вы, если хотите, можете работать“. Он ответил: „Нет, я хочу подойти к этому серьезно“. Даже не прикасался к кистям. Позировал днем и ночью. Его этот портрет очень радовал. Он наблюдал, как продвигается работа. Сказал мне: „Он будто бы оживает“»[1116]. 12 сентября 1906 года Ренуар написал Воллару: «Работа над бюстом идет прекрасно»[1117]. К сожалению, по словам Майоля, «в последний день бюст [восковой слепок для бронзовой отливки] разрушился. Он очень расстроился. Когда мы вошли в мастерскую, он переживал больше, чем я. Был в полном отчаянии. Я поднял бюст и начал все заново. Но так же не получалось. Новый оказался не столь хорош». Об этом втором варианте Майоль пишет: «Я сделал оригинал из терракоты, для него. Дал его на время Воллару: он хотел, видимо, снять с него слепок для бронзовых отливок»[1118]. Прежде чем вернуть бюст Ренуару, Воллар действительно сделал с него слепок, который потом использовали для многочисленных отливок[1119]. Как это и всегда бывало, у Ренуара сложились с новым другом очень теплые отношения, и много лет спустя Майоль вспоминал: «Ренуар также пригласил меня к себе в Кань. Он очень хотел, чтобы мы приехали в Кань. Я бы поехал, но началась [Первая мировая война]»[1120].

Аристид Майоль. Бюст Огюста Ренуара. 1906. Высота 30,5 см. Бронза. Музей Фогга, Гарвардский университет, Кембридж, штат Массачусетс. Завещано Морисом Вертельмом

Ренуар, по предложению Воллара, попытался в 1907 году попробовать свои силы в скульптуре. Поскольку мять глину пораженными артритом руками было невозможно, он воспользовался мягким воском. В результате появились две работы, портреты Коко. Первый – это медальон с профилем-барельефом, второй – бюст[1121]. Позднее, используя технику утраченного воска, Воллар сделал пятьдесят бронзовых отливок с медальона и тридцать – с бюста. Поскольку, когда Воллару делали копии с медальона, дом в Коллет все еще строился, его мраморная копия появилась над камином в столовой.

Другой близкий приятель Ренуара в эти годы, Альбер Андре, тоже сдружился с Волларом. На свадьбу Воллар подарил ему с женой «Женскую головку» Ренуара, написанную во время путешествия по Италии в 1881–1882 годах[1122]. Воллар знал, что Андре и Малек преклоняются перед Ренуаром и любая его картина будет для них ценнейшим подарком. Андре стал постоянным спутником Ренуара и навещал его чаще, чем кто-либо еще. Молодой художник тоже был клиентом Дюран-Рюэля и писал ему о своих визитах: «Что касается Ренуара, он выглядит моложе и блистательнее, чем когда бы то ни было (я имею в виду, когда берет кисть в руки). Я побуду у него еще несколько дней – он так ко мне добр, что уехать совершенно невозможно»[1123]. Судя по картинам и письмам, Андре очень часто гостил у Ренуара до самой смерти художника в 1919 году[1124] и стал его последним коллегой-компаньоном, после Базиля, Сислея, ле Кёра, Моне, Сезанна, Моризо и Кайботта. Андре с Ренуаром оба были оптимистами и хотели, чтобы полотна их светились радостью и чувственностью, выраженными посредством яркого света, насыщенных цветов и фактурного мазка. В феврале 1902 года Ренуар писал Дюран-Рюэлю: «Здесь у меня есть все, что нужно: большое помещение для работы и общество. Альбер Андре – приятнейший человек, а писать вдвоем куда лучше»[1125]. Андре все равно робел, ему трудно было работать бок о бок с прославленным коллегой – месяц спустя он пишет Дюран-Рюэлю: «Соседство Ренуара полностью меня парализует, тогда как его мое присутствие совершенно не смущает. Он уже написал четыре-пять прекрасных работ и мечтает о большом полотне»[1126].

Помимо совместной работы, Ренуар позволял Андре – чаще, чем кому-либо другому, – изображать себя на многочисленных картинах и рисунках, которые относятся к периоду с 1901 по 1919 год. Иногда Андре запечатлевал его в одиночестве, например на портрете 1901 года, где художник изображен курящим сигарету в саду[1127]. В других случаях он показывал Ренуара с семьей, как на картине 1901 года «Ренуар пишет портрет своей семьи в своей мастерской на рю Коленкур, 73, в Париже»[1128]. Ренуар представлен здесь со спины, он изображает Габриэль с Коко на руках, а Алина сидит рядом – ее расплывшееся тело прикрыто коляской Коко; Жан, в том же клоунском костюмчике, что и на отцовском портрете 1901 года («Белый клоун»), стоит между двумя женщинами[1129]. Не хватает только Пьера – он в школе. Помимо проявления простой приязни, Ренуар, по сути, включил Андре в состав своей семьи, пригласив стать крестным отцом Коко. Как и крестные отцы двух старших мальчиков, Андре был близким другом Ренуара. Поскольку молодой художник часто и подолгу гостил у Ренуаров, у него было много возможностей общаться с крестником.

Ренуар тоже навещал Андре и Малек, иногда по пути с Лазурного Берега в Париж, Эссуа или обратно; например, в мае 1903 года он жил у них в Лодене, городке под Авиньоном. Ренуар пишет об этом: «Заеду ненадолго к Альберу Андре в Лоден»[1130]. Во время визитов к супругам Андре Ренуар много работал, в том числе написал «Портрет Маргариты Корнийак-Андре» и «Вид Лодена из дома Альбера Андре», обе картины 1904 года[1131]; на фотографии, сделанной там же в 1904 году, он запечатлен с Малек и Габриэль[1132]. Когда в ноябре 1905 года состоялась помолвка Малек и Андре, Ренуар отправил ей записку, где расхваливал «исключительные качества твоего будущего мужа», а потом добавил с приязнью: «Дорогая Маргарита, шлю тебе свои поздравления и искренние пожелания счастья на долгие-долгие времена»[1133].

В младенчестве и раннем детстве Коко часто позировал отцу, но, повзрослев, почти перестал появляться на его картинах. Как и старшие братья, Коко в определенный момент потребовал, чтобы ему остригли волосы и купили одежду для мальчиков, и после этого перестал быть для Ренуара интересной моделью. Кроме того, возможно, Коко и самому разонравилось позировать: в 1909 году Ренуар пишет Шнербу, что мальчик уже подрос и больше не хочет позировать[1134]. Коко уже достиг возраста, в котором обоих его старших братьев отправили в пансион, однако его образование оставалось бессистемным. Они с Алиной продолжали год за годом кочевать между Канем, Эссуа и Парижем, родители брали ему частных учителей, чтобы он мог сопровождать Алину в этих поездках, а чиновники от образования из Эссуа взяли на себя задачу организовать занятия Коко в соответствии с его возрастом[1135]. Например, в январе 1908 года, когда Коко было шесть лет, Габриэль сообщила Ривьеру на обороте письма к нему от Ренуара, что «Коко и Жан будут заниматься каждый день, один – у священника, другой – у молодой дамы»[1136].

Семью годами раньше, когда Коко только родился, Ренуар написал несколько портретов Жана, один из которых, «Сын художника Жан рисует»[1137], сохранил у себя до самой смерти. Жан пострижен и одет, как взрослый мальчик. Жан впоследствии вспоминал: отец попросил дать ему карандаш и листок бумаги, чтобы мальчик рисовал фигурки животных, пока отец будет писать его портрет[1138].

В 1902 году, когда Жану исполнилось восемь лет, Алина решила, что его, как и Пьера, нужно отдать в пансион. Пьеру предстояло отучиться в Сен-Круа еще год, и Алина сочла, что, хотя Жан на год моложе, чем был Пьер при поступлении в школу, ему проще будет приспособиться к жизни вне дома, если рядом будет старший брат. К сожалению, первая школа Жану не понравилась, и, проведя там полгода, после пасхальных каникул 1903 года он отказался возвращаться обратно. Родители тут же перевели его в пансион на юге Франции, недалеко оттуда, где жил Ренуар: «Жене и Пьеру придется уехать около 20-го [апреля]. Жан, видимо, останется, потому что мы поместили его в [среднюю школу] Станисласа Каннского, где он счастлив, как король»[1139]. Жан был далеко не так счастлив, как казалось отцу, и провел в Станисласе всего несколько месяцев.

Следующей осенью он уже учился в другом, парижском пансионе Сен-Мари-де-Монсо на рю Монсо, неподалеку от их городской квартиры на рю Коленкур. Поскольку Ренуар с Алиной проводили много времени на юге, друзья его по очереди развлекали Жана на выходных, как раньше развлекали Пьера. Ренуар был им очень признателен – в конце 1903 года он пишет Жанне Бодо: «Мне очень стыдно за то, что Ваш крестник отнимает у Вас так много времени, но Вы относитесь к нему с такой добротой, что мне не хочется обижать Вас выражениями признательности. Просто скажу, что мне это доставляет огромную радость». На полях письма он приписал: «Габриэль передает свои наилучшие пожелания», следующие три слова, «Это ее Жан», подчеркнуты, а закончено так: «Она попросила меня передать Вам, как ее радует [что Жанна так добра к Жану]. Р.»[1140]. Действительно, Габриэль девять лет нянчила Жана и продолжала очень его любить. Присматривала за Жаном не только Жанна Бодо, но и жена Андре, Малек. Через несколько дней после письма Жанне Бодо Ренуар пишет Андре: «Очень буду признателен, если ты поблагодаришь мадемуазель Корнийак за Жана. Я и сам скоро это сделаю»[1141].

Жану не нравилась жизнь пансионера, однако учился он хорошо. В январе 1905 года, когда ему было 10 лет и он все еще был пансионером, директор Сен-Мари, Ален Менье, написал Ренуару: «Месье… он по-прежнему в добром здравии; полагаю, Вы заметите, как он вырос и окреп… На прошлой неделе он стал первым по грамматическому анализу. На этой неделе – вторым по математике. Я очень доволен его успехами. Единственное, за что его можно упрекнуть, – это за болтовню, но не волнуйтесь, ничего серьезного. Он старательно готовится к первому причастию и прекрасно выучил катехизис. Церемония ориентировочно состоится 15 мая, надеюсь, что, благодаря своим хорошим оценкам, Жан получит право прочитать Возобновление обетов крещения. Как видите, все у него хорошо, Ваш маленький Жан остается прелестным ребенком, которого все мы любим и за которым я внимательно слежу… что касается Масленицы, то, если Вы считаете, что не стоит оставлять Жана на три дня в Париже с месье Пьером, я с удовольствием присмотрю за ним день-другой. [Семейство Мориса Дени] пригласило его провести день с их детишками, потому что он очень забавляет их своими рассказами и жизнерадостностью. В этом отношении я поступлю так, как Вы решите»[1142].

Из друзей Ренуара обществом Жана наслаждалось не только семейство Дени. Три года спустя Ривьер писал Ренуару о Жане, которому тогда было 14 лет: «Мои дочери [двадцатитрехлетняя Рене и двадцатишестилетняя Элен] получили письмо от Жана, весьма забавное, со странными придуманными словами. Тон ироничный, смягченный добродушием. Он сможет неплохо писать, когда набьет руку… Характер у Жана довольно необузданный, однако возраст и размышления могут превратить это в прекрасные качества. Он научится сдерживаться и смягчать свое поведение… Когда понадобится, Жан сможет смирять свои порывы»[1143].

Не исключено, что необузданность Жана была следствием его неумения приспособиться к строгой дисциплине школ-пансионов. Родители отправляли его и в другие заведения, но ни одно ему не подошло. В результате Ренуар с Алиной забрали Жана из школы, он стал попеременно жить в Париже, Эссуа и под Канем и, как и Коко, учиться на дому. В 1958 году Жан объяснил в интервью для радио, что школы он не любил, в частности, и потому, что атмосфера там, по сравнению с теплотой его дома, была просто ледяная[1144]. Постоянного дома у Ренуаров не было – они кочевали между Парижем, Эссуа и Канем, однако Жан в разлуке тосковал по семейному кругу, в особенности по отцу. Физически Жан больше походил на Алину – рыжие волосы, голубые глаза и округлая фигура, однако темпераментом был ближе к отцу. Оба они были общительными, веселыми, остроумными оптимистами, их любили люди всех возрастов. Про близость к отцу Жан пишет в его биографии «Мой отец Ренуар», которая проникнута искренней любовью: во всей книге нет ни единого критического замечания в адрес отца, пусть даже самого сдержанного[1145].

Ренуар платил Жану той же монетой, – безусловно, он был его любимым сыном. В том же интервью 1958 года Жан описывает, как снисходительно отец относился к его прихотям. Он вспоминает, что однажды ушел из школы без спросу, зная, что его родные находятся в Париже. Зайдя к отцу в мастерскую, он сказал, что их распустили на каникулы. Жан вспоминает, что отец ему не поверил, однако позволил остаться на неделю дома[1146]. Благодаря той же снисходительности Жан мог часто менять школы, а в итоге перешел на домашнее обучение. Пока сыновья Ренуара были маленькими, он использовал им же придуманные ласкательные прозвища (Пьер был Пьеро, а Клод – Коко, Клокло или Кло[1147]), но только Жана он продолжал называть Жанно, даже когда тот вырос.

Особое отношение Ренуара к Жану проявляется и в их письмах друг к другу. Когда мальчику было девять лет, Ренуар писал Жанне Бодо: «Только подумать – Жан уже в пятом классе, а все пишет мне „Милый папочка“, я просто в восторге»[1148]. Жан сохранил эту привычку на все следующие шестнадцать лет, до самой смерти отца, – Жану на тот момент было 25 лет, а заканчивал он письма словами: «Люблю вас всех, Жан»[1149]. Ренуар, в свою очередь, обращался к сыну «Милый Жанно», а подписывался «Папочка Ренуар»[1150]. Старшему же сыну Ренуар, напротив, писал довольно формально, начиная письма словами «Мой дорогой Пьер», а заканчивая «С наилучшими пожеланиями, твой отец Ренуар»[1151].

Отцовская забота проявлялась, кроме прочего, в постоянных тревогах за Жана. Ренуар знал, насколько для среднего сына важна семья, и, поняв, что не сможет по состоянию здоровья присутствовать на первом причастии Жана (оно состоялось весной 1905 года), он обратился к Жанне Бодо: «Ты – моя единственная надежда, только ты можешь проследить, чтобы Жан не оказался совсем один на первом причастии. Жена не хочет, чтобы я возвращался по причине холода, и она пристально за мной следит. Рассчитываю, что ты посетишь церемонию, которая состоится 18 мая в Везине [пригороде Парижа]»[1152]. Помимо душевного спокойствия Жана, Ренуар тревожился и о его физической безопасности – это видно из письма к Алине (Жану тогда было 14 лет): «Передай Жану, что я его люблю, и скажи, чтобы плавал в море только с надежными людьми»[1153]. Ренуара волновали не только опасности, непосредственно грозившие Жану, но и потенциальные невзгоды. В 1908 году, за шесть лет до начала Первой мировой войны, художник переживал по поводу политического противостояния, которое на тот момент уже стало очевидным. Ренуар размышлял: «По крайней мере, пока не разразилась война. Я очень боюсь, как и любой отец. Думаю про Жана – ты же понимаешь»[1154]. Жану тогда было четырнадцать, до призыва на военную службу ему оставалось еще несколько лет, что же касается двадцатитрехлетнего Пьера, его бы забрали в армию незамедлительно. Однако в этом письме Ренуар не высказывает никаких тревог по поводу Пьера.

Если со средним сыном у Ренуара сложились почти идеальные отношения, то со старшим все было не так гладко. Трения возникли по поводу решения Пьера пойти на сцену: Ренуар возражал, поскольку считал, что от актерской игры, в отличие от живописи, не остается ничего долговечного. Ренуар, безусловно, любил Пьера, но так никогда и не смог понять, почему его сын решил стать актером. Почти через тридцать лет после смерти Ренуара Пьер отметил в одном интервью: «Однако, если говорить честно, придется признать, что ни кино, ни театр он всерьез не принимал. Он был крайне независим в своих суждениях. Однажды у меня в гримерке он сказал с налетом презрения: „Тебе что, правда нравится такая работа? Тебя позвали – и ты сразу пошел“»[1155]. В более раннем интервью Пьер указывает, откуда проистекало это недопонимание: «Молодость моя прошла в творческой обстановке. [Однако], когда я заговорил о том, что хочу стать актером, мой отец, Огюст Ренуар, крайне предвзято заявил: „Кому нужна работа, куда нужно приходить, как только тебя позовут?“»[1156]. Совершенно очевидно, что Ренуар не видел в актерской игре никакого творческого начала, – он считал актера человеком, слепо выполняющим распоряжения режиссера.

Любовь к сцене проснулась у Пьера, еще когда он учился в Сен-Круа. Он не только прекрасно играл в любительских постановках, но и охотно ходил на профессиональные представления. Пьер часто просил отца достать ему бесплатные билеты в театр-варьете, который принадлежал патрону Ренуара Галлимару. Поначалу Ренуар с радостью обращался к Галлимару, например в декабре 1902 года: «Хотел бы попросить у Вас два билета для Пьера и его друга на любой вечер»[1157]. Однако со временем Ренуару надоели частые просьбы Пьера, он пишет Галлимару: «Я сказал этому идиоту Пьеру, чтобы он приставал к Вам напрямую, если хочет получить три билета в театр, для себя, Альбера Андре и мадемуазель Корнийак»[1158]. В другом случае он изливает свое раздражение Андре: «Дорогой друг, пересылаю тебе письмо Пьера. Неудобно тебя беспокоить, но я не могу постоянно с ним возиться. Ну его совсем. Ренуар»[1159]. Остается только гадать, чем Пьер так раздосадовал отца, но сомнительно, что художник столь же резко отреагировал бы на просьбу Жана.

В июле 1903 года Пьер окончил Сен-Круа с дипломом бакалавра и немедленно записался на двухгодичный подготовительный курс для поступления в Парижскую консерваторию, основанное в 1795 году государственное учебное заведение, где преподавали драматическое искусство, музыку и танец[1160]. Он переехал в парижскую квартиру Ренуаров и взял на себя семейные дела. Пьер отвозил работы отца торговцам, – например, в 1906 году Ренуар пишет Бернхайму по поводу картины, которую решил предоставить на аукцион в пользу семьи умершего в том же году художника Эжена Карьера: «Просто отправь записку моему сыну Пьеру, он привезет ее тебе в магазин когда скажешь»[1161]. Некоторыми денежными делами Ренуара (например, оплатой аренды) занимался Дюран-Рюэль, и Пьер служил между ними посыльным и вообще помогал отцу. Ренуар пишет Дюран-Рюэлю: «Я попрошу Пьера привезти необходимую сумму за аренду, чтобы тебя не утруждать»[1162]. Когда и Ренуар, и Алина уезжали из Парижа, Пьер служил связующим звеном между школой Жана и родителями – это видно из письма Ренуара к Алине 1904 года: «Если у Жана что-то пойдет не так, Пьер тебе об этом напишет»[1163].

Через пять месяцев после того, как Пьер завершил учебу в Сен-Круа, Ренуар попытался с помощью Андре отговорить сына от театральной карьеры: «Я хотел бы, чтобы ты время от времени приставал к Пьеру с целью открыть ему глаза на его будущее. Это непросто, но я был бы просто счастлив, если бы он заинтересовался хоть чем-то, кроме поприща бездарного актеришки»[1164]. Однако Пьера было не остановить. Притом что Ренуар не испытывал никакого энтузиазма по поводу выбранной старшим сыном профессии, он неизменно ссужал ему денег на то, чтобы идти к цели. Когда в 1905 году Пьера зачислили в Консерваторию, Ренуар подписал бумагу (она датирована 21 октября), подтверждающую, что он одобряет вступление «своего двадцатилетнего сына на театральное поприще» и гарантирует ему финансовую помощь[1165]. Ренуар дал сыну разрешение брать при необходимости деньги у Дюран-Рюэля и Воллара. Сохранилось несколько писем Пьера к ним – он хочет получить «пятьсот франков»[1166] или «тысячу франков»[1167].

Пьер начал учиться в Консерватории в сентябре 1905 года, однако в мае 1906-го, в возрасте 21 года, он вынужден был прервать учебу и на три года пойти в армию[1168]. Отслужив год, в сентябре 1907-го он смог вернуться в Консерваторию на второй курс, продолжая военную подготовку без отрыва от учебы. При поступлении на военную службу Пьер получил официальную книжку, озаглавленную «Класс 1906 г.», где сказано, что он живет в доме своих родителей по адресу: рю Коленкур, 43, в Восемнадцатом округе, – этот дом они снимали до 1911 года. В книжке имеется описание внешности Пьера: «Каштановые волосы и брови, карие глаза; лоб среднего размера; нос и рот среднего размера; округлый подбородок, овальное лицо; рост 1 метр 76 сантиметров»[1169]. Хотя фотография была изобретена еще в 1839 году, в военном билете Пьера, как и в билете Ренуара от 1870 года (см. первую главу), фотографии нет. Сравнение словесных описаний в военных билетах говорит о том, что между отцом и сыном было некоторое физическое сходство, но они были разного роста. Пьер был на 7 сантиметров выше отца – у того рост был 169 сантиметров. У обоих овальное лицо, карие глаза, лоб среднего размера. При этом у Ренуара был длинный нос и крупный рот, тогда как у Пьера они «среднего размера», а волосы и брови у него каштановые, у Ренуара же светлые[1170]. В июле 1906 года, через два месяца после призыва Пьера на военную службу, Ренуар написал другу: «Видел Пьера в военной форме. Она ему очень идет»[1171]. Пьер оставался в резерве до 21 мая 1909 года.

Еще до выпуска из Консерватории в 1908 году Пьер решил поучаствовать в конкурсе актерского мастерства. Алина, находившаяся тогда в Кане, хотела посетить его выступление, однако Ренуар забыл назвать ей точную дату. Он пишет ей с извинениями и описывает игру сына с гордостью, которой трудно ожидать от человека, поначалу насмехавшегося над замыслами своего отпрыска: «Милый друг, я так зол на себя за то, что забыл отправить тебе телеграмму по поводу конкурса. Я почему-то решил, что суббота – это воскресенье и что ты не получишь ее раньше, чем письмо. Пьер выступил прекрасно и занял первое место. Кроме того, зрители дружно вызывали его на „бис“. Был сильный ажиотаж»[1172].

Для актеров – выпускников Консерватории существовало стандартное правило, которому последовал и Пьер: два года после окончания учебы он должен был играть в одном из государственных театров, «Комеди Франсэз» или «Одеоне», где ему платили 2400 франков в первый год и 3000 во второй. Осенью 1908 года Пьер начал играть в «Одеоне» и за следующий год и два месяца исполнил тринадцать разных ролей[1173]. Одновременно он продолжал брать в Консерватории уроки актерского мастерства в классе Андре Антуана (1858–1943) и Эжена Сильвена (1851–1930). Рецензент из литературного журнала «Комедия» писал тогда о Пьере: «Месье Ренуар обладает странной красотой… Он высок, строен, с темно-каштановыми волосами… Голос у него красивый, глубокий, без монотонности; этот голос часто выдает его намерения, по которым чувствуется артист, артист по призванию, образованный и искренний. Месье Ренуару двадцать четыре года и три месяца… Этот юноша, носитель фамилии, хорошо известной в мире искусства (насколько я знаю, он – сын великого художника Ренуара), обладает безусловным талантом»[1174]. Итак, Пьер с успехом начал актерскую карьеру. Однако год спустя он разочаровался в «Одеоне» и захотел вступить в престижную труппу, которая играла одновременно в театре «Амбигю» и театре «Порт-Сен-Мартен»; руководили ею Жан Коклен (1865–1944) и Андре Херц (1875–1966). Чтобы разорвать договор с Консерваторией, Пьеру нужно было заплатить крупный штраф – 10 тысяч франков[1175]. Решив, что дело того стоит, он все-таки предложил Херцу свою кандидатуру, и тот его принял. Ренуар был только рад заплатить эти деньги – 10 января 1909 года он писал сыну: «Я просто счастлив, что Херц тебя взял. У тебя будет занятие, перестанешь скучать»[1176]. Похоже, что изначальная антипатия к актерской игре у Ренуара полностью прошла – сильнее всего его волнует благополучие сына. В новой труппе Пьер действительно прижился и десять с лишним лет оставался там ведущим актером.

Кроме того, Ренуар поделился с сыном своими связями и друзьями. Примерно в 1909 году Пьер поинтересовался у отца в письме, не знает ли тот кого-нибудь имеющего связи в театре «Жимназ» в Париже. Пьер заметил, что в этом театре на видном месте стоит бронзовый бюст Ренуара работы Поля Полена, на котором Полен написал: «Моему другу Ренуару, Поль Полен, 1902»[1177]. Ренуар решил, что Полен, возможно, сможет посодействовать молодому актеру. Он пишет Пьеру: «Я совсем никого не знаю в „Жимназ“, но, если у Полена там стоит бюст, он явно с кем-то знаком. Отыщи Полена, он рад будет тебе помочь. В Париже он знает всех. Напиши мне, что он тебе скажет. Возможно, он знает кого-то, кого знаю я, и пр… Адрес Полена можно узнать у Воллара или где угодно в Париже. Всего лучшего, Ренуар»[1178].

Пьер, в свою очередь, ухаживал за отцом-инвалидом и составлял ему компанию, когда тот приезжал в Париж. 27 июня 1909 года, когда молодой художник Шнерб пришел к Ренуару с визитом на рю Коленкур, присутствовавший там Пьер высказал мысль, которая в точности повторяла мысли Ренуара: «Художников очень раздражают выставки, на которых каждый пытается превзойти соседа». Шнерб записал и ответ Ренуара: «Хорошо сказано. Работать нужно исключительно для себя. Поначалу никто тебя не замечает, но постепенно можно добиться известности. Сразу ничего не происходит»[1179]. Претворяя в жизнь это кредо, пожилой Ренуар (ему было 68 лет) поддерживал и актера Пьера (24 лет), и художника Шнерба (30 лет).

Но если троих своих сыновей Ренуар мог поддерживать в открытую, то чувства к единственной дочери Жанне ему приходилось скрывать, даже когда на ту обрушилась беда. Муж Жанны Луи серьезно заболел и 25 июля 1908 года скончался в их доме в Мадре в возрасте 45 лет – 38-летняя Жанна осталась вдовой. Судя по всему, она на тот момент была беременна, и это, видимо, был первый их ребенок, однако у нее случился выкидыш, возможно из-за стресса, вызванного смертью мужа. Две эти утраты привели к тяжелой депрессии, у нее даже началась анорексия. О выкидыше мы знаем из расписки, согласно которой через день после смерти Луи Жанна сделала заказ не на один гроб, а на два: она пошла к местному столяру и заказала «дубовый гроб толщиной 3 мм за 60 ф.» и «маленький сосновый гроб за 2 ф.»[1180]. Цены на эти два гроба – 60 франков и 2 – говорят о том, что второй был совсем маленьким, и это, как мне представляется, может означать лишь одно: в нем собирались похоронить недоношенного ребенка Жанны. Совершенно естественно, что скорбь Жанны от потери мужа должна была усилиться многократно, если она одновременно потеряла и своего нерожденного первенца. Горе было безутешно – это ясно из писем Ренуара, Габриэль и Жоржетты, и из этого следует, что Жанна действительно лишилась единственного ребенка, которого ей суждено было иметь.

За три месяца до смерти Луи Ренуар узнал о серьезной болезни зятя, однако и сам он был так болен, что не мог поехать в Мадре. Вместо себя он попросил съездить Воллара. Для Воллара это не составляло особого труда, поскольку он тогда находился в своем загородном нормандском доме в Кабурже, в 128 километрах от Мадре. Перед отъездом Воллар написал Жанне и осведомился о ее финансовом положении. Она прислала ответ, на что Воллар откликнулся: «Получил Ваше письмо, благодарю за предоставленные сведения. Чтобы доложить месье Ренуару о состоянии Ваших дел, мне нужно знать, какого рода брачный договор Вы заключали – если заключали его вообще… Я прибуду в Мадре утром во вторник. С удовольствием зайду к Вам, пробуду недолго»[1181]. Как уже было отмечено в третьей главе, из свидетельства о браке Жанны и Луи следует, что брачный договор у нее был.

Судя по всему, Воллар выяснил, что дела семейства Робине сильно расстроены. Из-за тяжелой болезни Луи, видимо, долгое время не мог работать, а других источников дохода у супругов не было. Они задолжали местному столяру за ремонтные работы в доме и пекарне, всего 22 франка 70 сантимов, – счет был выставлен 21 марта 1908 года, за месяц до визита Воллара. Он оставался неоплаченным до 2 августа, когда Жанна включила эту сумму в расчет за два гроба. Столяр доставил ей два гроба за 62 франка плюс болт за 60 сантимов, а общий счет ей прислал на 85 франков 30 сантимов. Получив деньги, он выдал ей упомянутую выше расписку: «Подтверждаю, что получил 85 франков 30 сантимов от мадам Робине 2 августа, Исайя Эбер, столяр, Мадре»[1182]. Скорее всего, счет, через Воллара, оплатил Ренуар. В мае Воллар специально приехал в Кань, чтобы рассказать Ренуару о бедах его дочери (и позировать для портрета с бюстом работы Майоля)[1183].

Через три месяца мэр Мадре, в рамках своей договоренности с Ренуаром, сообщил Воллару о кончине Луи. Через четыре дня после этого события Воллар послал Жанне письмо соболезнования: «Мадам, мэр Мадре сообщил мне письмом о постигшем Вас несчастье. Я не имел возможности передать эту новость месье Ренуару, так как он сейчас в отсутствии, однако беру на себя смелость отправить Вам от его имени небольшой перевод, 200 франков, – они будут выплачены Вам на дому. Примите мои соболезнования, Воллар, рю Лаффитт, 6»[1184]. Связаться с Ренуаром не удалось, поскольку он находился в ужасном состоянии и не мог ходить. В попытках хоть немного подлечиться, он поехал с Габриэль в Бурбон-ле-Бэн на месяц. Узнав про несчастье, постигшее дочь, он отправил ей исполненное искреннего сочувствия письмо, заверив, что готов ее всячески поддержать. С состраданием (хотя почерк и неразборчив от ревматизма) он пишет: «Дорогая Жанна, в данный момент из-за ревматизма я не могу двигаться, в противном случае приехал бы к тебе незамедлительно… Пишу, чтобы ты перестала ежеминутно тревожиться. Произошло ужасное несчастье, однако отчаиваться нельзя. Тебе тридцать восемь лет, и я никогда тебя не бросал. Я делаю все, что могу. У меня нет никаких причин не заботиться о тебе». Далее в письме он повторяет, подчеркнув эти слова: «Нельзя отчаиваться»[1185].

Ренуар действительно всегда заботился о своей дочери. Благодаря его предусмотрительности дом остался за Жанной, а не перешел к наследникам Луи в соответствии с Кодексом Наполеона (я пишу об этом в четвертой главе). Поскольку дом был записан на Ренуара, а он сдавал его внаем Луи и Жанне, теперь она получила его в свое распоряжение; дом должен был оставаться в ее владении до самой смерти, а потом перейти обратно к Ренуару. В первом же письме, отосланном после смерти Луи, Ренуар сообщает: «Что бы тебе ни понадобилось, я наказал Воллару выполнять вместо меня все твои просьбы. Если ты захочешь отказаться от пекарни, отказывайся. Если, напротив, ты решишь починить печь и сдавать пекарню внаем, скажи об этом Воллару. Я вышлю необходимую сумму. Подумай об этом и поступай, как лучше. Ты уже достаточно взрослая, чтобы принимать взвешенные решения»[1186]. Он призывает Жанну зарабатывать на своем имуществе, как когда-то призывал Рене Ривьер заниматься пением. Неясно, как именно Жанна распорядилась пекарней, однако два года спустя в Мадре был уже новый пекарь, некий Пьер-Жерве Робине, двадцати восьми лет. Трудно сказать, был ли он в родстве с Луи, неизвестно также, снимал ли он пекарню в доме у Жанны.

Через несколько месяцев после смерти Луи Ренуар захотел, чтобы Жанна открыла в банке счет, куда он мог бы отправлять деньги. Он пишет: «Дорогое мое дитя… мне нужно знать, получила ли ты банковскую книжку, чтобы я мог отправить тебе денег. Я сделаю так, чтобы ты получала ежегодное пособие. В этом можешь на меня положиться… С любовью, Ренуар»[1187]. Ренуар намеревался и после своей смерти заботиться о Жанне. Он решил установить для нее пособие в 450 франков, которое будет выплачиваться ей с момента его смерти пожизненно. Финансироваться оно должно было за счет государственных облигаций, которые он оставлял ей по завещанию. С самого первого письма после смерти Жанниного мужа Ренуар постоянно упоминает об этом своем желании ее обеспечить. Как только ему удалось организовать выплату пособия, он написал: «Положил в банк деньги, необходимые для твоего пособия. Ты будешь получать его даже после моей смерти»[1188].

14 октября 1908 года Ренуар отправился к парижскому нотариусу Э. Дюо и составил завещание, где был и пункт, касавшийся Жанны: «Такова моя последняя воля: я, нижеподписавшийся Пьер-Огюст Ренуар, художник, желаю следующим образом распорядиться своим имуществом: я завещаю пособие в 450 франков мадам Жанне, вдове месье Робине, жене пекаря из Мадре (Майен), которая будет получать его на протяжении всей своей жизни с момента моей смерти. Пособие будет официально зарегистрировано и подлежит налогообложению в три процента в пользу Французского государства, во французских государственных облигациях, с выплатой 450 франков на ее имя и в ее личное пользование. Никаких вычетов и налогов этот дар не предполагает. Я отменяю все свои предыдущие распоряжения. Составлено и подписано моей рукой в Париже 14 октября 1908 года [подпись] Ренуар»[1189]. Ренуар избегает использовать в завещании фамилию Трео – возможно, не хочет, чтобы его наследники что-то заподозрили, так как им, по всей видимости, было известно имя первой натурщицы Ренуара Лизы Трео. Трудно сказать, почему Ренуар остановился на сумме в 450 франков, – она была невелика и составляла даже меньше того, что он ежегодно перечислял ей при жизни (иногда – свыше 600 франков в год). Эту сумму проще оценить в свете того, что шесть лет спустя, в 1914-м (когда началась девальвация франка), Ренуар предложил своему сыну Жану так оплачивать работу служанки: «Что до жены булочника [Булочницы, Жоржетты Дюпюи], заплати ей от меня франков пятьдесят либо по два франка в день, если будешь кормить ее во время своего пребывания, либо три в день, если не будешь»[1190]. Если Жоржетта постоянно работала у Ренуаров, она зарабатывала 750 франков в год без питания и 500 – с питанием. Впрочем, пока Ренуар был жив, он проявлял чрезвычайную щедрость по отношению к дочери. На этом фоне назначенное ей пособие выглядит особенно жалким, оно даже меньше того, что Ренуар несколькими годами раньше платил служанке. Впрочем, Жоржетта жила в Париже, городе гораздо более дорогом, чем захолустная деревушка его дочери.

Все те шестнадцать лет, которые прошли с момента замужества Жанны до смерти Луи, Ренуар не посылал ей деньги регулярно, хотя девятью годами раньше ссудил супругам 4500 франков на покупку дома, а через два года отправил в подарок 200 франков. Судя по всему, Луи зарабатывал достаточно, чтобы содержать семью. Однако после смерти Луи Ренуар постоянно посылал дочери небольшие суммы. Так, примерно в феврале 1909 года, планируя очередную свою поездку[1191], он пишет Жанне: «Во время моего отсутствия Воллар будет пересылать тебе по 50 франков ежемесячно плюс 100 франков вышлет незамедлительно на зимние расходы. Если возникнет непредвиденная ситуация – болезнь или что-то еще – и тебе понадобятся дополнительные средства, не переживай, просто напиши Воллару… Я уезжаю в Венецию с тяжелой простудой, а оттуда в Египет. Увидимся весной. С любовью, Ренуар»[1192]. Выходило 600 франков в год плюс дополнительные переводы. Даже в письме от Габриэль поднимается вопрос о финансовой помощи Жанне: «Завтра отправлю вам 100 франков»[1193]. То есть до смерти Ренуара Жанна могла рассчитывать на минимальный доход в 600 франков в год плюс время от времени еще по 100 франков в подарок.

Даже притом, что у Жанны был свой дом с пекарней, которую она могла сдать внаем, ежегодное пособие в 450 франков выглядит скудным. С 1914 года началась девальвация франка, и к моменту смерти Ренуара в 1919 году пособие, учрежденное им в 1908 году, обесценилось более чем вполовину и составляло лишь 39,5 % от изначального. Например, в 1908 году средняя зарплата шахтера составляла 1256 франков, а в 1919-м, в результате инфляции, – 3269 франков. Максимальный годовой доход опытного почтальона в Париже составлял в 1911 году 1900 франков, а в 1919-м – уже 3900[1194].

Трудно сказать, почему Ренуар так и не пересмотрел пособие Жанны после девальвации франка в последние пять лет его жизни. Возможно, виной тому его болезнь и тревога о том, что, внося изменения в официальные документы, он может выдать свою тайну, о которой по-прежнему знали только пять человек: Габриэль, Воллар, Жоржетта Дюпюи, ее муж и месье Дюо. Тем не менее нежелание увеличить Жанне пособие выглядит скаредностью, совершенно не свойственной обычно столь щедрому Ренуару. Он, безусловно, знал, что в трех его мастерских по-прежнему находится 700 ценных картин, а кроме того, на складе у его агента лежит множество работ на продажу. Кроме того, он был владельцем двух домов, в Эссуа и в Кане. Он не мог не знать, что трое его сыновей унаследуют огромное состояние. Мы, видимо, никогда не узнаем, почему Ренуар так поступил со своей дочерью и не обеспечил ей после своей смерти доход, на который она могла бы жить. Помимо разговоров о деньгах, в письмах Ренуара к ней звучит тревога за ее здоровье – она довольно долго плохо себя чувствовала. Даже через год после двойной трагедии – смерти Луи и выкидыша – отец продолжает за нее переживать: «Моя дорогая Жанна… Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше и, приехав, я застану тебя здоровой… С любовью, Ренуар»[1195]. Тревогу высказывает и Габриэль: «Надеюсь, что вам уже лучше»[1196].

Письма Габриэль к Жанне свидетельствуют о том, что между двумя женщинами сложились очень теплые отношения, – их разница в возрасте составляла всего восемь лет. Например, поскольку Жанна призналась Габриэль в своих страхах по поводу того, что Ренуар умрет, Габриэль в том же письме сообщает ей о его здоровье: «У месье Ренуара все по-прежнему неплохо. Не хуже. В этом возрасте моложе уже не становятся. С желудком все хорошо, и я очень надеюсь, что, несмотря на ревматизм, он проживет еще очень долго… Месье Ренуар просит передать, что любит Вас. Пишите мне. С любовью, Габриэль»[1197]. Ранее Габриэль не раз сопровождала Ренуара в Мадре, когда он ездил повидать Жанну. Однако чем больше его одолевала болезнь, тем затруднительнее делались эти визиты. Узнав о смерти Луи, Ренуар надеялся, что все-таки соберется с силами и приедет к дочери. В октябре, зная, что Жанна убита горем, он пишет: «Милое мое дитя… если потеплеет, я попытаюсь к тебе приехать. С любовью, Ренуар»[1198], а месяца через четыре снова: «Увидимся весной», при этом неясно, состоялась ли хоть одна из этих поездок[1199].

Поскольку съездить к Жанне не представлялось возможным, приходилось тайком приглашать ее в гости. Разумеется, останавливаться в парижской квартире, где жил Пьер и часто появлялась Алина, она не могла. Но Ренуар надеялся, что ее удастся поселить неподалеку, у Жоржетты Дюпюи. Жоржетта была лишь на два года старше Жанны и к 1894 году уже работала у Ренуаров – в этом году она попросила Ренуара стать свидетелем на ее свадьбе с пекарем; Ренуар согласился и в свидетельстве о браке написал: «Пьер Ренуар, художник 55 лет, рю Турлак, 7» – это был адрес его мастерской[1200].

Жанна была очень застенчива, и Ренуар волновался за то, что жить у незнакомых людей ей будет неловко. Поэтому он попросил Жоржетту подружиться с Жанной, чтобы рано или поздно дочь согласилась останавливаться у супругов Дюпюи, когда будет приезжать в Париж. Отчасти его надежды основывались на том, что обе женщины были женами пекарей и почти ровесницами. Для начала он организовал переписку между ними. Вскоре после смерти Луи Ренуар просит Жоржетту: «Не могла бы ты написать мадам Робине и сказать, чтобы она наняла девочку в служанки, – так ей будет менее одиноко, а обо всем, что ей нужно, она может просить Воллара. Для меня очень важно, чтобы она ни в чем не нуждалась»[1201]. Попросив Жоржетту передать эти предложения Жанне, вместо того чтобы написать ей самостоятельно, Ренуар не только добился того, что две женщины вступили в переписку, но и, в типичной своей манере, избежал прямого вмешательства в деликатную ситуацию. Однако, хотя сам он как будто бы устранился, его предложение свидетельствует о симпатии и сочувствии. (Неизвестно, наняла Жанна служанку или нет.)

Переписка между Жоржеттой и Жанной продолжалась почти год, прежде чем они встретились лично. Все это время у Ренуара так болели руки, что он просил Жоржетту и Габриэль писать за него письма. Таким образом, Жоржетта тоже стала содействовать обеспечению его дочери деньгами. Например, в мае 1909 года Жоржетта, приехавшая на несколько дней из Парижа в Кань, чтобы помочь по хозяйству, пишет в письме к Жанне: «Пишу Вам от имени месье Ренуара, к которому приехала на несколько дней. Как Вам известно, самому ему писать трудно, так как руки болят, и он попросил меня написать за него. Он шлет Вам свои наилучшие пожелания и спрашивает, как у Вас дела… Будьте любезны, ответьте на мой домашний адрес… и подтвердите получение 100 франков, которые я Вам отправляю по поручению месье Ренуара. Он просил сказать Вам, что по возвращении в Париж через месяц пришлет еще. Он передает, что любит Вас»[1202]. После того как Жоржетта и Жанна год обменивались письмами, Ренуар решил, что Жоржетте стоит съездить в Мадре и лично повидаться с Жанной. По его просьбе Жоржетта предложила приехать к Жанне из Парижа на поезде – это 230 километров. Жанна в ответном письме говорит о разных вещах, однако о предполагаемом визите не упоминает, поэтому Жоржетта написала в ответ: «Пишу Вам и одновременно месье Ренуару… В последнем письме я написала, что в ближайшее время к Вам приеду, однако Вы мне ничего не ответили. Я хотела бы знать, удобно ли это, – я не хочу приезжать, если Вам эта мысль не по душе. Я прекрасно понимаю, что Вы меня не знаете и это несколько обременительно, но уверяю, что я не буду в тягость. Я простая работница, и Вы увидите: встретившись, мы обязательно подружимся. Мой муж часто в разъездах и иногда берет меня с собой; поскольку он собрался в сторону Алансона, я решила, что заеду к Вам и засвидетельствую свое почтение. Ожидая Вашего положительного ответа, мы с мужем шлем Вам свои наилучшие пожелания»[1203]. Судя по всему, Жанна согласилась принять Жоржетту, и весной 1909 года они наконец познакомились – 15 июля Жоржетта пишет, что видела Жанну «снова» (см. ниже). Видимо, Жанна все еще была не вполне здорова, потому что следующее письмо Жоржетта заканчивает словами: «Надеюсь, что тебе все лучше и лучше!»[1204]

Третий этап плана Ренуара заключался в том, чтобы Жанна прожила месяц вместе с Жоржеттой и ее мужем, но не в Париже, а в приморском городке Сен-Бриё в Бретани. Возможно, Ренуар рассчитывал на то, что отдых поможет Жанне так же, как его экскурсии с Жюли и ее кузинами помогли после смерти Моризо его юной подруге, то есть что Жанна сможет отвлечься от траура. 15 июля 1909 года, почти через год после смерти Луи, Жоржетта послала Жанне приглашение съездить с ними на отдых. Видимо, Жоржетта заранее изложила подруге этот план, так как рассчитывает, что Жанна в тот же самый день готова будет уехать из дома на месяц: «Дорогая моя Жанночка… мы наконец-то снова увидимся… если так сложится, что ты на этот момент будешь готова ехать, я буду ждать тебя на вокзале в Алансоне до 2 часов дня, а оттуда мы поедем на месяц в Сен-Бриё, где нас уже ждет месье Дюпюи. Если поедешь, не бери лишней одежды – только перемену и воскресное платье. Остальное привезу я. Если тебя это устраивает, значит договорились». Жоржетта предлагает и другой вариант: «Если ты не сможешь приехать в Алансон в указанное время, то я сяду в поезд в 2:16 и доеду до Нейи, буду там в 3:53… Итак, Жаннетта, встречаемся либо в 2 часа в Алансоне, либо в 3:53 в Нейи-Сент-Уэн в пятницу. Договорились, да? Скоро увидимся, и мои наилучшие пожелания. Прилагаю записку от месье Ренуара. Потом скажу, что он просил передать тебе на словах. До скорой встречи, Жоржетта»[1205]. Жоржетта хотела, чтобы Жанна встретилась с ней в Алансоне, – так они быстрее добрались бы до Сен-Бриё, да и для самой Жоржетты так было проще. А вот для Жанны это как раз было сложнее, поскольку Алансон находится в 35 километрах от Мадре. Жоржетта знала, что Жанне удобнее сесть в поезд в Нейи-ле-Ванден / Сент-Уэн-ле-Бризу, менее чем в двух километрах от ее дома.

В письме Ренуара, вложенном в тот же конверт, говорится: «Дорогая Жанна, мадам Дюпюи собирается заехать к тебе по пути в Сен-Бриё. Поезжай с ней на какое-то время. Если решишься, не забудь оставить почтальону свой адрес, чтобы иметь доступ к деньгам. С любовью, Ренуар»[1206]. Из доступных нам писем невозможно понять, согласилась ли Жанна провести с Жоржеттой этот месяц, на который приходилась и годовщина смерти Луи (25 июля). Даже если и согласилась, что-то, по всей видимости, пошло не так, и, судя по всему, в Мадре она вернулась раньше, чем собиралась. Точно известно одно: следующее письмо Жоржетты к Жанне, написанное всего через месяц, 23 августа 1909 года, проникнуто разочарованием и отчуждением – тон его сухой и официальный. На сей раз она начинает письмо не словами «дорогая Жанночка», а «дорогая мадам Робине». В конце вместо «Жоржетта» пишет: «Мы с месье Дюпюи передаем большой привет. До скорой встречи, мадам Дюпюи». В том же письме, написанном по просьбе Ренуара после возвращения Жоржетты в Париж, также сказано: «Я спрашивала тебя в письме, получила ли ты 100 ф[ранков], которые месье Ренуар отправил тебе из Бургундии [Эссуа], но ответа нет… Пожалуйста, сообщи ему, получила ли ты 100 франков, которые он отправил примерно полтора месяца назад»[1207]. Именно поэтому Ренуар, как говорилось выше, попросил Жанну оставить почтальону свой временный адрес.

Однако, хотя Жоржетта и обиделась из-за чего-то на Жанну, план Ренуара поселить Жанну на время в парижской квартире Жоржетты и ее мужа оставался в силе. В сентябре 1909 года, будучи уверен, что он останется в Париже один, только с Габриэль и Жоржеттой, Ренуар пригласил Жанну приехать в столицу: «Дорогая Жанна, поскольку сам я к тебе приехать не могу, приезжай, если хочешь, погостить у мадам Дюпюи как можно скорее, по возможности во вторник, и мы сможем повидаться. С любовью, Ренуар. 9 сентября. Напиши, в какой день приедешь, чтобы мы встретили тебя на вокзале»[1208]. Неизвестно, приняла ли Жанна это приглашение, однако она действительно несколько раз приезжала в Париж и останавливалась у Жоржетты и ее мужа. Во время одного из этих визитов Ренуар, в качестве подарка, сводил ее в фотоателье (на обороте фотографии стоит штамп «Шарль Галло, фотограф интеллектуалов, бульвар Бомарше, Париж» – это недалеко от того места, где жили и Ренуар, и Дюпюи). На фотографии, единственной, которая имелась у Жанны на момент смерти, на ней изящное черное платье с узкими рукавами и высоким воротом, небольшими буфами и корсажем по мерке, – возможно, это тоже подарок отца. Жанна выглядит смущенной и робкой, однако поражает ее сходство с родителями на их фотографиях, сделанных примерно в том же возрасте[1209].

Ренуар, Коко и Алина. Эссуа, 1912. Фотограф неизвестен. Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, особое собрание художественной библиотеки, собрание Жана Ренуара

Около 1910 года Ренуар написал ряд автопортретов, а также портреты жены и сыновей. Внезапно проснувшееся желание сохранить эти образы, возможно, отражает его страх перед смертью в свете прогрессирующего полиартрита. Судя по всему, эти работы имели для него особую ценность – все их, кроме одной («Автопортрет в профиль»), он хранил в своей мастерской до самой смерти[1210].

Портреты Алины, Жана и Коко выполнены по канонам старых мастеров, которыми Ренуар так восхищался в музеях. Первый из них, написанный в 1909 году, – это большой портрет Коко: ему восемь лет, и он позирует в костюме «Жиля» Ватто (ок. 1715–1721, Париж, Лувр)[1211]. Потом, в 1910 году, Ренуар изобразил на еще более крупном полотне шестнадцатилетнего Жана в костюме охотника[1212]. Это полотно – той же высоты, что и «Семья художника», 1896, но при этом у́же. Царственная поза Жана, ружье и охотничий пес Боб – все это отсылки к «Портрету принца Бальтазара Карлоса в охотничьем костюме» Диего Веласкеса (1635–1636, Мадрид, Прадо)[1213]. Кроме того, в 1910 году Ренуар написал первый крупный портрет Алины со времен «Семьи художника», выполненной четырнадцатью годами раньше[1214]. Алина изображена в позе матери-земли с греческой фрески «Аркадия» (II век до н. э.) из базилики в Геркулануме[1215]. Портрет реалистичен: Алина выглядит преждевременно постаревшей и очень грузной – особенно благодаря контрасту с маленьким щенком; такова же она и на фотографии того времени, с мужем и Коко[1216]. Кроме того, Ренуар написал два этюда маслом Алины за шитьем[1217].

Но если портреты Коко, Жана и Алины отсылают к знаменитым произведениям прошлого, то двадцатипятилетнего Пьера в 1910 году Ренуар изобразил на простом погрудном портрете. Что интересно, и позой, и размером он разительно напоминает автопортрет Ренуара того же года[1218]. При этом портрет Пьера идеализирован, тогда как в автопортрете отражено смиренное приятие своего положения – оно же просматривается и на только что упомянутой фотографии с Алиной и Коко. В том же году Ренуар написал еще один автопортрет, в профиль[1219].

К 1912 году здоровье Ренуара ослабло настолько, что мысли о смерти представлялись совершенно естественными. Весил он всего 44 килограмма, есть ему было трудно из-за сухости во рту, вызванной болезнью, а также из-за отсутствия зубов. По-видимому, страдал он и бессонницей – вот что он сообщает в письме к Рене Ривьер: «К сожалению, ревматизм мучает меня постоянно. Каждую ночь ощущаю себя слоном»[1220]. К 1912 году ноги Ренуара ослабли настолько, что уже не могли поддерживать даже его истощенное тело. Бернхаймы предприняли отчаянную попытку вернуть ему способность передвигаться самостоятельно – нашли венского врача и привезли его в Париж лечить художника. Врач прописал на месяц укрепляющую диету. Когда он приехал снова, чтобы проверить, как Ренуар ходит, тот смог самостоятельно сделать несколько шагов, но с огромным усилием. Художник решил, что ходить с таким трудом – значит попусту расходовать энергию, нужную для занятий живописью, и заключил, что лучше он будет писать[1221]. Примерно в это же время он жалуется Ривьеру: «Я остался без ног. Я не в состоянии встать, сесть, сделать хотя бы шаг без посторонней помощи. Это навсегда? Похоже. Сплю плохо, мешают кости, которые мешают коже. Вот какой я худой»[1222].

Близкие люди понимали, насколько ему тяжело. Габриэль провела с ним рядом восемнадцать лет в качестве натурщицы и сиделки. В июне 1912 года она пишет Воллару: «Хозяин больше не может передвигаться самостоятельно; руки и ноги полностью отказали. Рана заживает хорошо, почти ничего не осталось. Рана нас очень тревожила»[1223]. Рана была следом от ревматического узла, разрастания подкожной ткани, – возможно, в результате на бедре образовалась язва (из-за длительного сидения) и возникла открытая рана. Как уже говорилось выше, единственным доступным лекарством тогда был аспирин, пришедший на смену салициловой кислоте, – она бы Ренуару не понравилась, потому что вызывала сильное расстройство желудка; как правило, больные отказывались подолгу ее принимать.

Весной 1912 года Ренуар перенес инсульт, еще больше ограничивший его подвижность, – несколько дней у него не двигались ни руки, ни ноги. В июне 1912 года Алина писала Дюран-Рюэлю: «Мужу немного лучше. Он уже может двигать руками, хотя с ногами пока все по-прежнему. Стоять он не в состоянии, но, несмотря на это, не унывает. Он привыкает к неподвижности. Грустно видеть его в таком состоянии»[1224]. И три дня спустя: «Мужу лучше. Уже десять дней он работает [пишет] в саду. Очень жарко. Ему жара на пользу. Ходить не может, но все больше увлекается живописью»[1225]. Поскольку держать перо Ренуару было тяжелее, чем кисть, иногда письма за него писала Габриэль – например, пять писем к Бернхаймам в 1911–1913 годах[1226].

Как и в 1905-м, Ренуар, в ответ на неподвижность, решил обзавестись машиной. В феврале 1911 года, еще до того, как ноги отказали полностью, он пишет агенту: «Собираюсь нанять на месяц автомобиль»[1227]. В следующем месяце Ренуар с Алиной посетили магазин ее кузена, торговавшего машинами и велосипедами. Алина пишет Дюран-Рюэлю: «Ренуар посмотрел несколько автомобилей, ни один ему не подошел. Поэтому он заказал такой, в котором будет чувствовать себя как в гостиной. Надеюсь, он останется доволен, потому что машина страшно дорогая, однако он имеет полное право потакать своим прихотям, даже самым затратным»[1228]. В мае 1913 года оставался вопрос, как перевезти Ренуара из Каня в Париж. Кассатт, жившая в Грассе, тоже на юге, неподалеку от Ренуара, поясняет своей нью-йоркской приятельнице Луизине Хейвемейер: «Сложно довезти его до Парижа, но они поедут в авто – на это уйдет восемь дней»[1229]. Автомобиль был необходимостью – путешествовать поездом Ренуар уже не мог, что подтверждает письмо Алины Дюран-Рюэлю, написанное пятью месяцами позже: «Мой муж легко приноровился к авто. Оно ему нравится больше, чем поезд»[1230]. Машина настолько понравилась Ренуару, что впоследствии он нанял на постоянную работу шофера Баптистена[1231]. В 1913 году личный автомобиль был большой редкостью: в 1911-м во Франции было зарегистрировано всего 64 тысячи машин[1232].

Ренуар в Ницце. 1913. Желатино-серебряная печать. Фото Конрада Фердинанда Эдмунда фон Фрайхольда. Собрание Роланда Старка

Из-за плохого здоровья Ренуара пришлось снова сменить парижскую квартиру. Из новой, по адресу: бульвар Рошшуар, дом 57-бис[1233], в Восемнадцатом округе, художника можно было отвозить в инвалидном кресле в его мастерскую на том же этаже. Кроме того, в 1911-м Ренуары сняли квартиру с мастерской в Ницце, всего в 12 километрах от Коллет, чтобы Ренуар был поближе к врачам. Эта квартира находилась на третьем этаже, на углу пляс Эглиз-дю-Вё и рю Палермо (теперь – рю Альфред Мортье). Снимали ее у семейства Румье-Фаро. Ренуар часто ездил из Каня в Ниццу и обратно, равно как и Алина, – про нее Ренуар говорил: «Моя жена мотается между Канем и Ниццей»[1234]. Как Ренуар пояснял в ноябре 1911 года, ему часто приходилось удалять ревматоидные узлы: «Роль хирурга состоит в том, чтобы убрать все мои наросты. Это не больно, но процедура длительная и докучная». Близость к врачам была явным преимуществом, однако, объясняя, почему они сняли квартиру в Ницце, Ренуар в том же письме говорит: «Мне пришлось снять квартиру в Ницце, чтобы детям проще было ходить в школу»[1235]. Семнадцатилетний Жан и десятилетний Коко учились в лицее Массена, куда от квартиры можно было дойти пешком (хотя Коко в основном занимался с частными преподавателями). Кроме того, Ницца нравилась Ренуару больше, чем Коллет. Он пишет Андре: «Мне очень хорошо в этой квартире в Ницце. Здесь не так одиноко, как в Коллет, где чувствуешь себя будто в каком-то монастыре»[1236]. Ницца была «оживленнее» Каня, а кроме того, здесь проще, чем в деревне, было находить натурщиков. Ренуар писал: «Надеюсь найти натурщиков и не выписывать их из Парижа»[1237].

Тот факт, что, несмотря на тяжелое состояние, Ренуар продолжал писать, вызывал у его друзей сильнейшее удивление. В декабре 1912 года, когда Ренуару шел семьдесят второй год, Дюран-Рюэль, старше его на десять лет, приехал навестить друга и потом отметил: «Ренуар все в том же плачевном состоянии, однако сила его духа поразительна. Он не может ходить, ему даже не встать с кресла. Два человека носят его повсюду. Какие муки! Но несмотря на это, настроение у него бодрое, и он радуется, когда может писать. У него уже готово несколько работ, а вчера он по ходу дня закончил торс, который начал утром. Это набросок, однако великолепный»[1238].

Навестив Ренуара, Кассатт, которой было 69 лет, пишет Луизине Хейвемейер: «Полезно смотреть на такое мужество»[1239]. Через несколько месяцев она возвращается к той же теме: «[Ренуаром] невозможно не восхищаться, такое мужество! Беспомощный калека, страдалец. Одно хорошо – он постоянно работает и сам убежден, что нынешние его картины лучше всех предыдущих»[1240].

В ноябре-декабре 1913 года, а потом в апреле-мае 1914-го немецкий художник Конрад Фердинанд Эдмунд фон Фрайхольд (1878–1944) посетил Ренуара и в Ницце, и в Коллет – сам он жил в отеле «Савурнен» в Кане. Фон Фрайхольд приехал по поручению швейцарского коллекционера Теодора Рейнхарта купить у Ренуара две работы; задание было выполнено[1241]. Он сделал множество фотографий Ренуара и членов его семьи. На одной из них Ренуар, вопреки обыкновению, снял шляпу, обнажив лысую голову; на другой Ренуар показан за работой над «Сидящей купальщицей»[1242]. Проблемы со здоровьем мучили не только Ренуара, но и других импрессионистов. К 1913 году в живых остались только Кассатт, Дега и Моне, причем семидесятидевятилетний Дега был в очень плохой форме, – Кассатт писала Хейвемейер: «Дега – развалина»[1243]. Два года спустя Жозеф Дюран-Рюэль сообщил Ренуару: «Недавно видел Дега. Говорить с ним непросто – он почти ничего не видит и очень плохо слышит… мадемуазель Кассатт сделали операции [по удалению катаракты] на обоих глазах»[1244].

Сидящая купальщица. 1914. 81,1 ・~ 67,2 см. Художественный институт Чикаго. Дар Энни Суон Кобурн в мемориальное собрание мистера и миссис Льюис Кобурн

Моне, напротив, пребывал в относительно добром здравии, хотя и в глубоком трауре по своей жене Алисе Ошеде – она умерла в мае 1911 года. Они с Ренуаром продолжали дружить и примерно раз в год встречались. Через три месяца после смерти Алисы, 27 августа 1911 года, Ренуар с Габриэль поехали в Живерни, чтобы утешить Моне. За день до этого Габриэль написала Воллару: «Завтра, в воскресенье, нас заберет автомобиль Дюран-Рюэля, и мы поедем в гости к его другу Моне. Тот все еще оплакивает свою жену на берегу пруда. Попытаемся утешить беднягу». Габриэль поясняет, что машина и шофер – у мадам Ренуар, на курорте в Виши[1245]. Через день после этого визита Моне написал Бернхайму: «Вчера приезжал Ренуар, чем очень меня обрадовал. Он не теряет мужества, несмотря на свое плачевное состояние, я же почти лишился надежды, хотя и здоров»[1246]. Моне тревожился за состояние Ренуара и постоянно осведомлялся о нем через дочь Алисы Жермену Салеру, соседку Ренуара по Каню, а также через Дюран-Рюэля – в июне 1913 года он пишет ему: «Слышал, что Ренуар нездоров; пожалуйста, дайте знать, в чем дело. Я, разумеется, на Вас рассчитываю, а если увидите его, передайте ему мои наилучшие пожелания»[1247].

Ренуар в Ницце или Кане за работой над «Сидящей купальщицей». Ок. 1913–914. Желатино-серебряная печать. Фотография Конрада Фердинанда Эдмунда фон Фрайхольда. Частное собрание

Несмотря на развитие болезни, а возможно, и в силу этого, сразу несколько художественных критиков заявили, что Ренуар пишет все лучше. Скорее всего, здесь есть некоторое преувеличение, вызванное болезненным контрастом между немощью художника и его жизнерадостными работами. Парижский критик и поэт Гийом Аполлинер, «главный импресарио авангарда», писал в 1912 году, когда Моне, Матисс и Пикассо пользовались всеобщим признанием: «…престарелый Ренуар, величайший живописец нашего времени и один из величайших художников всех времен, проводит последние дни жизни за созданием бесподобных, изумительных портретов обнаженных женщин, которые будут радовать глаз еще многим поколениям»[1248]. Даже два года спустя восторги Аполлинера не утихли: «Ренуар – величайший из ныне живущих художников, целый легион торговцев и коллекционеров с нетерпением дожидается даже проходных его работ»[1249]. Столь же восторженное отношение продемонстрировал и молодой американский критик Уолтер Пач – при содействии Гертруды Стайн он после 1908 года взял у Ренуара четыре интервью. Одно из них, опубликованное в 1912 году в журнале Scribner’s, начиналось так: «Достичь почтенного возраста семидесяти лет и писать картины, которые превосходят твои же работы в юности и зрелости, стать свидетелем изменения взглядов зрителей, от враждебности к восхвалению, стать одним из самых любимых среди ныне живущих художников – такова судьба Пьер-Огюста Ренуара»[1250].

Ренуар в Ницце или Кане, отдых в процессе работы над «Сидящей купальщицей». Ок. 1913–914. Желатино-серебряная печать. Фотография Конрада Фердинанда Эдмунда фон Фрайхольда. Частное собрание

В поздние годы жизни популярность Ренуара достигла несказанных высот, причем не только в глазах критиков, но и среди рядовой публики. Однажды Ренуар ужинал в гранд-отеле «Калифорни» в Каннах с Жоссом Бернхайм-Жён (Добервилем) и его женой Матильдой; его инвалидную коляску провезли «по коридорам к столовой, преданная Габриэль обвязала его шею салфеткой и вложила вилку с ножом в его искалеченные ревматизмом пальцы. Ему поставили плевательницу, поскольку легкие его были в плохом состоянии, часть пищи подали протертой. Все посетители его узнавали, и, когда после ужина Габриэль катила кресло обратно, все поднялись и разразились длительной овацией»[1251].

Учитывая такую популярность, совершенно неудивительно, что первая полная монография об импрессионизме оказалась посвящена именно Ренуару: в 1911 году Юлиус Мейер-Грефе написал книгу о Ренуаре, содержавшую сто репродукций; на следующий год она была переведена с немецкого на французский[1252]. Несколько лет спустя близкий друг Ренуара Альбер Андре выпустил еще одну монографию: художник успел одобрить ее текст до публикации, состоявшейся в мае 1919 года, за семь месяцев до смерти Ренуара[1253]. Еще в 1911 году, 20 октября, французское правительство повысило Ренуара до ранга офицера ордена Почетного легиона. И если в 1900 году, когда Ренуару присвоили звание рыцаря ордена, у некоторых либералов, вроде Моне, это вызвало возражения, теперь, десятилетием позже, Моне был только рад: «Мой дорогой Ренуар, от всей души поздравляю с производством в офицеры»[1254].

Популярность имела предсказуемое следствие – цены на работы Ренуара снова выросли. В 1899 году за картины Моне давали больше, однако к 1912-му Ренуар его обогнал. Например, «Берег Сены в Аржантёе» (ок. 1873–1874) и «Терраса в Сент-Адресс» (ок. 1866–1867) были проданы по 27 тысяч франков[1255], а две сопоставимые работы Ренуара, «Парижанка» (1874) и «Утренняя прогулка в Булонском лесу», – за 56 и 95 тысяч франков соответственно[1256]. Рост цен на полотна Ренуара подстегивал ажиотажный спрос среди коллекционеров. Например, его друг Морис Ганья собрал самую обширную коллекцию произведений Ренуара в Европе – 161 работу[1257]. Превзойти его смог только американский врач из Филадельфии Альберт Барнс, миллионер, запатентовавший антисептик аргирол. 11 декабря 1912 года Барнс приобрел у Воллара два первых своих полотна Ренуара за 30 тысяч франков. На следующий год Барнс пишет еще одному американскому коллекционеру, Лео Стайну: «Убежден, что не смогу купить слишком много Ренуаров»[1258]. В итоге он приобрел 181 работу[1259].

Между 1910 годом и кончиной Ренуара в 1919-м как минимум на 37 выставках в 12 странах было представлено не менее 605 его работ[1260]. Рекордным стал 1913 год: накануне Первой мировой войны на восьми выставках были представлены в общей сложности 102 картины Ренуара. Наиболее масштабная из них состоялась в марте 1913-го в парижской галерее братьев Бернхайм-Жён: она включала в себя 52 важнейшие работы Ренуара с 1867 года. В ее иллюстрированный каталог под редакцией Октава Мирбо вошли пятьдесят восемь рецензий других критиков, написанных начиная с 1876 года[1261]. Даже в годы войны 224 работы Ренуара были представлены на 14 выставках.

Когда Бернхаймы решили опубликовать книгу о Родене (она вышла в свет в 1915-м), они заказали Ренуару графический портрет скульптора[1262]. В ноябре 1913-го Ренуар пишет в ответ: «Дорогой месье Бернхайм, я с удовольствием нарисую портрет Родена»[1263]. Автором этой книги был Гюстав Кокьо, критик, работавший на Бернхаймов; он же осуществлял связь с Роденом, и в частности пишет ему: «Мадам Ренуар и Ренуар ожидают Вас и мадам Роден. Они прекрасно обосновались, и все готово для Вашего визита. Ренуар живет в Кане, в тех краях любой укажет Вам на его дом. Напоминаю, что Ренуар должен выполнить Ваш портрет для нашего альбома, который собирается публиковать Бернхайм. Кань находится на полпути между Антибом и Ниццей. От Ниццы до него всего несколько километров»[1264]. Ренуар оценил эту работу в тысячу франков[1265]. Впоследствии Воллар убедил его сделать, совместно с Огюстом Кло, литографию по этому рисунку, и с портрета было отпечатано 200 оттисков[1266].

Сам Ренуар, невзирая на всеобщее признание его графических и живописных работ, продолжал сомневаться в ценности своего труда. С одной стороны, мы уже знакомы со словами Кассатт, сказанными в 1913 году: «[Ренуаром] невозможно не восхищаться, такое мужество! Беспомощный калека, страдалец. Одно хорошо – он постоянно работает и сам убежден, что нынешние его картины лучше всех предыдущих, а кроме того, он заработал достаточно, чтобы обеспечивать себе и своим родным все мыслимые удобства»[1267]. С другой стороны, через год, уже после начала Первой мировой войны, Ренуар признался Андре: «Что касается меня, я продолжаю работать, если это можно назвать работой. Только чтобы убить это чертово время, которое стареет, но, как и старая гвардия [Наполеона], не умирает. Я гнию, точно старый заплесневелый сыр»[1268]. Возможно, он не верил в чужую похвалу, не исключено также, что к нему вернулась старая привычка самоуничижения.

Но как бы Ренуар ни расценивал свои работы, сам процесс творчества придавал ему в этот период душевное спокойствие – это следует из неизменного оптимизма его картин. В начале 1910 года, в возрасте 69 лет, он написал Андре: «Мне очень повезло, что у меня есть живопись, которая даже под конец жизни дарует мне иллюзии, а подчас и радость»[1269]. И хотя сам Ренуар противопоставляет искусство и жизнь, Мирбо считает, что они взаимосвязаны: «Вся его жизнь и его творчество – это урок счастья. Он писал в радости… Ренуар, возможно, единственный великий художник, не создавший ни одной грустной картины»[1270]. Видимо, «ни одной грустной картины» Ренуар не написал потому, что видел в своем творчестве способ забыть о своем тяжелом положении: «Это невыносимо, особенно по ночам, я по-прежнему вынужден принимать лекарства, хотя они совершенно не помогают. Помимо этого неудобства, все хорошо, я понемногу работаю, чтобы забыть о муках»[1271]. Действительно, по тому, сколько Ренуар успевал написать за тот или иной период, можно судить о его самочувствии. В 1911 году, после того как он оправился от особенно тяжелого приступа, Алина написала Дюран-Рюэлю: «У Ренуара все прекрасно. Он вновь ощутил вкус к работе, а это признак хорошего самочувствия»[1272].

Если Ренуара посещало вдохновение, даже немощь не мешала ему браться за масштабные полотна. Когда в 1910 году он писал «Жана Ренуара в костюме охотника» (173 × 89 см), стул его иногда ставили на козлы и поднимали на нужную высоту, а к полотну прикрепляли шкивы, чтобы его можно было поднимать и опускать[1273]. Ренуар замахнулся на столь масштабное полотно под влиянием знаменитых фресок, например написанной Рафаэлем истории Психеи, которой он восхищался в 1881 году в Риме на вилле Фарнезина[1274]. Взявшись за столь крупную работу, художник, терявший физические силы, надеялся достичь бессмертия. В своей биографии 1919 года Андре цитирует слова Ренуара: «Теперь, когда у меня уже нет ни рук, ни ног, мне захотелось писать большие картины. Мне все время снится Веронезе, „Брак в Кане Галилейской“… Как жаль!»[1275] Свое отношение к великим мастерам прошлого Ренуар высказал в интервью Уолтеру Пачу, которые давал в 1908–1912 годах: «Не существует ничего, помимо классики. Даже чтобы ублажить заказчика, пусть самого щедрого, музыкант не может добавить к семи нотам октавы дополнительную. Он все равно вынужден будет вернуться к первой. Так же все и в живописи. Нужно только помнить, что классика может возникнуть в любую эпоху: Пуссен был классиком, Камиль Коро был классиком»[1276].

В это же время Ренуар высказывал и свое высокое мнение о ремесле. Он пишет об этом в предисловии к новому изданию французского перевода «Книги об искусстве» (ок. 1390) Ченнино Ченнини, последователя Джотто[1277]. Подготовка переиздания заняла два года, начавшись в июле 1909-го, в итоге в декабре 1910-го в журнале L’Occident была опубликована рецензия, а саму книгу «Библиотека L’Occident» выпустила в 1911-м. В ноябре 1909 года Ренуар работал над этим предисловием при содействии Мориса Дени и Жоржа Ривьера – они переписывали и редактировали текст Ренуара[1278]. Он не только возносит хвалу ремесленникам, но и отмечает прямую связь ремесла с классической традицией. Опыт работы с фарфором научил Ренуара уважительному отношению к ремесленникам, а то, что ремесленники Ченнини создавали фрески, нравилось ему в силу любви к настенным росписям, которыми он в 1881 году восхищался в Италии.

В предисловии Ренуара поднят вопрос о том, почему ремесленников прошлого (в отличие от его современников) можно считать великими художниками: «Каково бы ни было влияние вторичных причин на упадок наших ремесел, основной, по моему мнению, остается отсутствие идеалов»[1279]. Одним из идеалов Ренуару представляется вера. Не вера в Бога, поскольку Ренуар никогда не проявлял интереса к официальной религии, как писал его сын: «Ренуар редко заходил в церковь, если заходил вообще»[1280]. Однако он веровал в искусство и красоту. В предисловии к трактату Ченнини он пишет: «Для всех картин, начиная от помпейских, написанных греками [на самом деле – в период ранней Римской империи], и до Коро, включая сюда и Пуссена, как будто использовалась одна и та же палитра… Однако, чтобы уяснить себе общую ценность старого искусства, мы должны помнить о том, что выше мастерства художника стояло нечто еще, тоже ныне исчезнувшее, то, что наполняло души современников Ченнини: христианская вера, самый неиссякаемый источник их вдохновения. Именно она придавала их произведениям одновременно и искренность, и благородство, в которых мы усматриваем такое очарование. Говоря коротко, в те времена существовала гармония между людьми и средой, в которой они обитали, и гармония эта проистекала из единства веры. Это можно объяснить, если согласиться с тем, что представление о божестве у высокоразвитых народов всегда включало в себя понятия порядка, иерархии и традиции»[1281]. Хотя Ренуар и не был религиозен, его восхищение искусством, представленным в музеях, напоминает религиозный экстаз, который он видел в работах мастеров прошлого.

Учитывая все это, неудивительно, что, когда в апреле 1913 года Воллар обратился к Ренуару с предложением перевести, в сотрудничестве со скульптором, свои картины в объемную скульптуру или рельефы, художник заинтересовался – это позволило бы ему сохранить свои работы для будущего еще в одной художественной технике. В этом дуэте Ренуару отводилась роль Ченнини, а его соавтору-скульптору – роль его помощников-ремесленников. Разумеется, самостоятельно Ренуар создать скульптуру не мог – руки его были искалечены настолько, что ему уже стало не под силу работать даже с мягким воском, что он делал еще пять лет назад. Хотя был случай, когда он взял землю из сада в Коллет и слепил головку «Маленькой стоящей Венеры»[1282]. После этого он руководил созданием статуй, однако сам над ними не работал. Начиная с «Белокурой купальщицы» 1881 года, фигуры у Ренуара приобретают все более отчетливую скульптурность: то же свойство он обнаруживал у самых любимых своих предшественников – помпейских художников, Рафаэля и Сезанна. В шутливом письме к Андре от апреля 1914 года Ренуар рассказывает, как Воллар организовал эту совместную работу: «Дорогой Андре, все в жизни случайно, и, когда Воллар заговорил со мной о скульптуре, в первый момент я послал его к черту. Однако, все взвесив, я позволил себя уговорить с целью заручиться на несколько месяцев приятным обществом. Я мало что понимаю в искусстве, но быстро выучился играть в домино на троих, потому что очень старался»[1283]. Хотя Ренуар и утверждает, что главной побудительной причиной было желание обзавестись собеседником, вряд ли бы он согласился на эту затею, если бы она ему не нравилась.

Ренуар в соавторстве с Ришаром Гино. Большой триумф Венеры. На постаменте – «Суд Париса». 1915–916. Бронза. Высота 184,8 см. Галерея Тейт, Лондон

Воллар поначалу хотел подрядить на эту работу Майоля, однако тот не согласился. Тогда Майоль предложил вместо себя Ришара Гино, который три года отработал его ассистентом и весь предыдущий год переводил в скульптуру картины Мориса Дени. План заключался в том, что Гино будет работать под непосредственным наблюдением Ренуара; все основные решения, насчет, например, размера и стиля, будет принимать художник. На всех работах, которые встретят одобрение Ренуара, будет написано его имя. Воллар обязан будет получить письменное разрешение художника на отливку тех скульптур, которые приобретет у художника, после чего все права на отливку переходят к нему. Так, 19 апреля 1914 года Ренуар пишет Воллару: «Даю месье Амбруазу Воллару, торговцу произведениями искусства, владельцу трех моих скульптурных моделей: маленькой статуэтки на пьедестале „Суд Париса“, большой статуи на пьедестале „Суд Париса“ и часов „Триумф любви“, разрешение воспроизводить их в любом материале»[1284]. Воллар должен был расплатиться с Гино, а Ренуару предстояло получать полную сумму от продаж каждой копии за вычетом комиссии Воллара. Сотрудничество это началось весной 1913 года (Гино было 23 года, а Ренуару – 72) и продолжалось три с лишним года. Гино, который был моложе Пьера на пять лет, вошел в семейный круг Ренуара. Он сделался не только компаньоном художника, но и близким другом Жана, которому было всего на четыре года меньше, чем ему; сдружился он и с подростком Коко. Жан и Коко часто писали письма Ренуара к Гино. Его присутствие позволяло Ренуару сохранять активность и работать даже во время приступов ревматизма. В октябре 1914-го Ривьер писал Жану: «Уверен, что приезд Гино немного отвлечет Вашего отца. Его ждет приятная, но не утомительная работа»[1285].

Из четырнадцати скульптур, созданных в результате этого сотрудничества, половина связана с выполненным Ренуаром в 1913 году вариантом его «Суда Париса» (о первом варианте 1908 г. см. в пятой главе)[1286]. Одна из задач Ренуара в этом новом варианте состояла в том, чтобы сделать фигуры мощнее и объемнее – так их легче будет лепить. Габриэль пишет Бернхайму, что новый вариант ей нравится больше: «Он сейчас работает над большой картиной, такой же как та, которую вы видели в Кане, „Судом Париса“, но эта гораздо красивее первой. Чувствует он себя хорошо, работает каждый день»[1287].

Гино создал под руководством Ренуара пять статуй и два рельефа – основой послужила картина 1913 года. Две статуи – это бюсты Париса, один с бородой, другой – без[1288]. Еще три скульптурные работы изображают Венеру: маленькая и средняя статуэтки и большая статуя[1289]. Два рельефа на тему «Суд Париса» – маленький барельеф и крупный горельеф – стали постаментами для малой и большой статуй Венеры[1290]. Одну из бронзовых отливок большой статуи Венеры Ренуар предполагал поставить у себя в саду в Коллет – она показана там на его акварели, подписанной: «Пусть постамент статуи будет на уровне воды, с камушками и водорослями»[1291]. Во время работы над этим проектом Ренуар пытался усовершенствовать образ большой Венеры, выясняя, каких размеров были классические предшественницы статуи. В феврале 1914 года он пишет Андре: «Дорогой друг, хочу обременить тебя одной просьбой. Я даже не знаю, выполнима ли она. Состоит просьба в том, чтобы узнать точную высоту, с ног до головы, статуи какой-нибудь гречанки, не Венеры Милосской, которая похожа на мощного полицейского, но, например, Афродиты Арлезианской, или Медичи, или еще какой. Полагаю, что выяснить это можно по отливкам из Лувра. Если тебе удастся так или иначе заполучить для меня эти сведения, сообщи как можно быстрее. Если не получится – ничего страшного, обойдусь»[1292]. Вне зависимости от того, смог ли Андре снабдить Ренуара этой информацией, через несколько месяцев работа уже была в полном разгаре, так как Кассатт написала Дюран-Рюэлю: «Большая статуя подвигается»[1293]. Высота большой Венеры Ренуара находится как раз посредине между размерами двух классических скульптур, обмерить которые он попросил Андре. В остальном пропорции Венеры Ренуара не имеют ничего общего с пропорциями античных статуй: его Венера тяжеловесна, с маленькой головой, покатыми плечами, небольшой грудью, удлиненным туловищем, выпирающим животом и широкими бедрами.

Ренуар не только просил Гино придерживаться типажа и жестов фигур, изображенных в «Суде Париса» 1913 года, но, помимо этого, он предоставлял ему живые модели. В октябре 1913 года Жан пишет Гино в Париж из Коллет: «Дорогой Гинот [sic], папа попросил тебя подождать немного и не везти сюда натурщицу – у него появилась идея: Рене, которая позировала в Эссуа для маленьких Венер»[1294]. Три месяца спустя Ренуар сообщил Воллару, что готов принять Гино в Ницце, добавив при этом, что у него появились натурщица и натурщик и он рассчитывает, что Гино приедет безотлагательно[1295]. Натурщик должен был позировать для двух фигур – Париса и летящего Меркурия, натурщица – для трех богинь. Габриэль продолжала позировать для Ренуара до ноября 1913 года, как раньше позировала для обоих вариантов «Суда Париса», в том числе и для фигуры самого Париса[1296]. Однако нет никаких свидетельств о том, что за те семь месяцев, которые Гино проработал с Ренуаром до ухода от него Габриэль в ноябре 1913-го, она хоть раз позировала для скульптора.

«Суд Париса» стал первой после «В саду» (1885) картиной Ренуара, на которой изображено любовное свидание[1297], однако на сей раз в жизни Ренуара не было соответствующих романтических обстоятельств. Отношения с женой становились все более натянутыми, отчуждение нарастало, по этой причине они подолгу жили врозь. Ренуар проводил почти все время в Кане или Ницце – до ноября 1913 года его сопровождала Габриэль, потом – другие служанки, Алина же перемещалась между Эссуа, Парижем, Ниццей и Канем. Они регулярно встречались – это видно из его письма к жене от 24 июня 1911 года: «Надеюсь, что застану тебя в Париже. Приеду туда на первой неделе июля»[1298]. То, что столь долгие разлуки устраивали обоих, свидетельствует об отсутствии душевной близости.

Ренуара все сильнее раздражало нежелание Алины следовать указаниям врачей. Например, в январе 1914 года он язвительно пишет Андре: «У жены, понятное дело, по-прежнему тяжелая простуда»[1299]. К этому времени Алине уже официально поставили диагноз: диабет. Мэри Кассатт, тоже страдавшая этим заболеванием, в феврале 1914 года сообщила Дюран-Рюэлю про диагноз Алины[1300]. Габриэль, кстати, называла вещи своими именами еще двумя годами раньше: «Мадам Ренуар чувствует себя неплохо. У нее по-прежнему диабет. Она сильно похудела»[1301]. Как уже говорилось в пятой главе, действенного лекарства от диабета в те времена не существовало, однако Алина пыталась держать болезнь под контролем, регулярно посещая курорт в Виши[1302]. К сожалению, для нее пребывание на курорте оказалось столь же бессмысленным, как и для Ренуара. Из-за ослабленного иммунитета у нее часто случались респираторные заболевания – эмфизема и бронхит. Например, в 1910 году Габриэль добавляет на обороте письма Ренуара к Ганья: «Мадам Ренуар поправляется от тяжелой простуды. Пока болезнь не прошла»[1303]. В июне следующего года Габриэль пишет Воллару: «Хозяйка уже три недели кашляет. У нее не прошел бронхит»[1304].

Те самые деньги, которые позволяли ни в чем себе не отказывать, стали еще одной причиной трений между Алиной и Ренуаром. Он объясняет в письме 1913 года: «Моя жена любит роскошь; я роскошь ненавижу и принимаю только тогда, когда меня заставляют»[1305]. Алина всегда стремилась жить на более широкую ногу, чем того хотелось Ренуару. По ее настоянию были куплены дома в Эссуа и Коллет, снята дорогая квартира в Париже. Что касается мастерских Ренуара и его одежды, они, напротив, отличаются крайней скромностью. При этом, став беспомощным инвалидом, Ренуар радовался тому, что у него много денег. Кассатт в 1913 году писала об этом Хейвемейер: «Он заработал достаточно, чтобы обеспечивать себе и своим родным все мыслимые удобства»[1306]. То ли с разрешения Ренуара, то ли без, Алина никогда не стеснялась просить денег у Дюран-Рюэля и Воллара[1307]. Кроме того, она подрабатывала на стороне, продавая произведения искусства. В 1912 году Кассатт писала Хейвемейер: «Мадам Ренуар давным-давно, хотя не так уж и давно, приобрела небольшой „pochad“ [набросок] Сезанна за 100 франков, а теперь ей за него предлагают 18 500 франков, она же хочет 20 000. Безумие»[1308]. В надежде заработать побольше Алина играла в азартные игры – Ренуар шутливо сообщает об этом мадам Ганья в письме к ее супругу от ноября 1910 года: «Эта [записка] – для мадам Ганья: моя жена съездила в Монте-Карло и выиграла 200 франков. Мне теперь есть на что купить широкополую шляпу, о которой я давно мечтал»[1309].

Стремление Алины приобщиться к кругам крупной буржуазии заставляло ее отказываться от любой работы, которая казалась ей грубой. Себя она скорее считала управляющей семейными владениями. Она настаивала на том, чтобы всегда лично приветствовать гостей Ренуара, следила, когда и какие комнаты в доме будут свободны. В марте 1911 года она пишет Дюран-Рюэлю: «Если Ваш сын Жорж собирается приехать, пусть поспешит. После 20-го у меня уже не будет свободных комнат»[1310]. Из письма Воллару 1913 года: «Вы собираетесь приехать в конце месяца. У меня есть для Вас комната… Алина Ренуар»[1311].

Кроме того, в трех их домах все разрастался штат прислуги, за которой нужно было надзирать. Мадлена Брюно, натурщица из Каня, вспоминает: «В Коллет было множество слуг: Большая Луиза родом из Эссуа, как и Габриэль с Люсьеной[1312], горничная, Леонтина из Каня, Антуанетта Эрбен, садовник Байле и шофер Баптистен»[1313]. Кроме того, у Ренуаров были приходящие работники. Алина лично занималась садом – ей нравилось посылать гостинцы друзьям Ренуара. Например, в декабре 1912 года Ренуар пишет Поль Гобийар: «Моя жена собирается отправить тебе [оливкового] масла – оно в этом году удачное и в изобилии»[1314].

Стремление Алины руководить проявлялось и в другом – она была удачливой свахой. Как уже говорилось, она свела старшую дочь Ривьера Элен с племянником Ренуара Эдмоном Ренуаром-младшим[1315], а впоследствии обратила свое внимание на младшую сестру Элен – Рене, которая жила у Ренуаров, пока брала уроки пения (см. пятую главу). В конце 1912 года Ривьер написал Алине восторженно-благодарное письмо, оповещая, что Рене (ей тогда было 27 лет) помолвлена с Полем Сезанном-младшим (сорокалетним): «Мадам, мадам Сезанн и ее сын сегодня нанесли мне визит, цель которого будет понятна Вам без лишних слов. Речь шла о предложении руки и сердца. Поль Сезанн и Рене любят друг друга и объявили [о своей помолвке]… Всего несколько часов спустя после этого события спешу оповестить Вас о нем, ибо Вы приняли в нем непосредственное участие и Вас оно обрадует не меньше, чем меня… Я бесконечно счастлив этим замужеством… Должен ли я настойчиво изъявлять благодарность, которую испытываю, думая о том, какую роль Вы сыграли в этом браке? Нет, Вы, безусловно, согласитесь, что Вам не требуется совершать больше никаких добрых дел, чтобы сохранить мою самую искреннюю признательность, а ведь Вы прекрасно меня знаете»[1316]. Через восемь дней Ривьер пишет Ренуару: «Не буду многословно рассказывать о том, какое счастье для меня – предстоящий брак Рене [свадьба состоялась в январе 1913 года]. Когда бы и в какой связи я ни подумал об этом союзе, меня охватывает радость. Кстати, я получил чрезвычайно любезное письмо от твоей супруги; передай ей, пожалуйста, что я очень тронут»[1317]. Рене выразила свою глубокую признательность Алине, назвав своих детей Алиной Сезанн и Жан-Пьером Сезанном (совместив имена двух старших сыновей Алины).

Мэри Кассатт, пытавшаяся понять семейное устройство Ренуаров, не разделяла высокого мнения Ривьера, а также Рене и Поля Сезанна-младшего об Алине. Точка зрения Кассатт основывалась как на ее собственных наблюдениях, так и на том, что узнавала от прислуги Ренуаров ее горничная Матильда Вале. По мнению Кассатт, между Алиной, которую она считала холодной и безразличной к мужу, и Габриэль, в которой Кассатт видела любовь и преданность хозяину, существовала огромная разница. В письме к Хейвемейер от февраля 1913 года Кассатт анализирует ситуацию: «Ездила на днях к Ренуару, полезно смотреть на такое мужество. Странный это дом: единственный душевный человек – это его бывшая натурщица, а теперь сиделка. Мне сказали, что она попивает, однако ей все можно простить за ее преданность, что же касается мадам Ренуар, ее почти никогда нет на месте»[1318]. Например, за полтора года до этого Алина решила поехать на курорт именно тогда, когда Ренуар хотел нанести визит соболезнования Моне, – в результате сопровождала Ренуара Габриэль[1319]. И Габриэль, и Кассатт считали, что Алине нравится самостоятельная жизнь. Как уже говорилось выше, на этом этапе Алина была убеждена, что поездки на курорты помогут ей от диабета, – в начале 1915 года Кассатт пишет об этом Дюран-Рюэлю: «Видела сегодня Ренуара, с ним все хорошо, пишет в замечательном цвете – никакого больше красного. Мадам Ренуар дома не было, она уехала в Ниццу. Он сказал, что и с ней все хорошо. Кухарка Ренуаров сказала Матильде [горничной Кассатт] – нет, она просто не в себе, и она [кухарка] считает, что диабет подействовал ей [Алине] на мозги. Эта женщина [кухарка] очень давно работает у Ренуаров. А теперь мадам Ренуар не хочет соблюдать никакой диеты; говорит, мол, что если она будет регулярно ездить в Виши, то это необязательно»[1320]. В июле 1913 года Кассатт в очередном письме к своей нью-йоркской приятельнице Хейвемейер упоминает Габриэль: «Странный этот дом; по счастью [для Ренуара], там есть бывшая натурщица, а теперь сиделка, прекрасным образом ему преданная»[1321].

Габриэль в студии Ренуара на бульваре Рошшуар, 35, в Париже. Ок. 1912–913. Частное собрание. Фотограф неизвестен

Непростые отношения в семье Ренуар были широко известны, однако все опешили, когда в ноябре 1913 года Алина ни с того ни с сего уволила преданную Габриэль. Почему – никто так и не узнал. В письме от 28 декабря Кассатт высказывает Хейвемейер свое недоумение: «Жена рассчитала бывшую натурщицу, которая прожила у них восемнадцать лет и была преданной сиделкой Ренуара. Она, жена, ее приревновала и сказала, что будет ухаживать за ним сама, однако не ухаживает, он остался без сиделки, а ведь он беспомощен, как младенец; эта бедняжка была очень к нему привязана, а теперь рядом с ним ни одной любящей души»[1322]. Бернхаймы усматривали примерно ту же причину увольнения Габриэль, впоследствии внук Бернхайма писал: «Преданная Габриэль, ухаживавшая за ним с такой самоотдачей, воплощала в себе его идеал женщины: натурщица, сиделка и ангел-хранитель. Она долго у них служила, но потом у мадам Ренуар внезапно случился приступ ревности против этой милой, преданной служанки, и она убедила Ренуара ее уволить – он вынужден был, скрепя сердце, это сделать, чтобы восстановить мир в доме»[1323].

После увольнения Габриэль в ноябре 1913 года Ренуар признался, пусть и не впрямую, что в его семейной жизни возникли новые осложнения: месяц спустя он написал Жоржу Дюран-Рюэлю, что Полю Дюран-Рюэлю лучше не приезжать к нему в Кань до возвращения туда Алины: «Моя жена любит присутствовать при его визитах. Мне она не доверяет»[1324]. Вскоре после увольнения Габриэль Кассатт снова упоминает Ренуаров в письме к Хейвемейер: «Жену его я не люблю, а теперь, избавившись от его сиделки и натурщицы, она постоянно при нем»[1325]. Похожее наблюдение высказал в письме к брату от 20 апреля 1914 года и Жозеф Дюран-Рюэль: «[Мадам Ренуар] неотступно следит за мужем и, похоже, заставляет его делать все по ее указке. Не смог и двух минут поболтать с Ренуаром наедине»[1326]. В марте 1915 года Кассатт сообщила Хейвемейер: «Завтра к обеду будут Воллар и мадам Ренуар. Месье Ренуар тоже хотел прийти. Уверяю тебя, она не настаивала»[1327]. Кассатт, судя по всему, убеждена, что мадам Ренуар не хотела, чтобы муж к ним присоединился.

Как мы видим из писем Кассатт и Бернхаймов, друзья Ренуара усматривали единственную причину увольнения Габриэль – ревность со стороны Алины. Да, из всех писем Габриэль явствует, что она была женщиной заботливой и сострадательной. Но чем она могла вызвать у Алины ревность? У нас нет никаких свидетельств того, что в предыдущие 18 лет у Ренуара с Габриэль была сексуальная связь, – но нет и свидетельств обратного. В 1913 году их почти наверняка ничто такое не связывало: Ренуар был слишком болен, а у Габриэль давно возникли отношения с американским художником Конрадом Слейдом (об этом чуть ниже).

Куда более вероятно, что Алина ревновала Габриэль из-за того, что Ренуар поверял ей свои тайны, а она занимала очень важное место в его жизни. Как мне представляется, разозлить Алину настолько, что она решила выгнать Габриэль из своего дома, могло только одно: Алина наконец-то раскрыла главный секрет Ренуара и узнала о существовании его незаконной дочери Жанны Трео. Узнать об этом она могла благодаря возникшей у нее тремя годами раньше привычке – рыться в вещах Габриэль. Габриэль пишет Воллару: «От его жены сплошное беспокойство. Пришла, когда хозяина не было, отобрала у меня несколько эстампов, которые он хотел оставить себе. Он такой хороший, а жена очень неприятная. Все время делает гадости»[1328]. Хотя Габриэль и знала, что Алина регулярно обшаривает ее комнату, она могла случайно оставить там какое-то свидетельство существования Жанны Трео, например недавно написанное Жанной новое завещание, по которому все свое имущество она оставляла Габриэль. Это завещание Жанна написала 12 июня 1913 года, один экземпляр оставила себе (он сохранился в семейном архиве), а еще один отправила Габриэль. В завещании она называет себя Жанной-Маргаритой Трео. Алина, возможно, знала, что первую натурщицу Ренуара звали Лизой Трео, и с легкостью догадалась, что Жанна – незаконнорожденная дочь Ренуара. Тот факт, что Жанна сделала Габриэль своей единственной наследницей, должен был показать Алине, что Габриэль не только знала о существовании внебрачной дочери Ренуара, но и стала для Жанны очень близким человеком.

Экземпляр завещания, который сохранила Жанна, гласит: «Моя последняя воля и распоряжение таковы: я, нижеподписавшаяся Жанна-Маргарита Трео, вдова Луи-Теофиля Робине, проживающая в деревне Мадре, по этому завещанию оставляю мадемуазель Габриэль Ренар, проживающей у мадам Дюпюи, по адресу: Париж, рю Клиньянкур, дом 23, все движимое и недвижимое имущество, которое останется после моей смерти, и назначаю ее своей единственной наследницей, исключая всех остальных»[1329]. Нам известно, что на самом деле Габриэль жила не у Жоржетты Дюпюи, а рядом, у Ренуаров, по адресу: бульвар Рошшуар, 57. Но пока Габриэль оставалась в этом доме, Жанна не могла отправить ей завещание напрямую из страха, что Алина перехватит письмо. Все свои письма к Ренуару Жанна посылала либо Жоржетте Дюпюи, либо Воллару – людям, знавшим тайну Ренуара. Если, как я предполагаю, Алина нашла завещание в комнате у Габриэль и спросила ее напрямик, кто такая Жанна Трео-Робине, Габриэль, скорее всего, отказалась отвечать, даже под угрозой увольнения. К Ренуару Габриэль относилась трепетнее, чем к Алине, и, разумеется, предпочла промолчать.

Уволив Габриэль, человека, от которого так сильно зависело физическое и душевное благополучие Ренуара, Алина, безусловно, хотела причинить ему боль. Ренуару уже исполнилось 72 года. Жена не могла придумать для него более сурового наказания за 35 лет скрытности и обмана. Не исключено, что, поскольку Ренуар всегда избегал открытых конфликтов, у Алины не было иного оружия, кроме подспудных действий. У меня есть основания предполагать, что Алина чувствовала себя преданной и крайне уязвленной. Вне всякого сомнения, боль ее обостряло то, что ее собственный отец когда-то обманул ее мать. Именно подозрениями Алины может объясняться ее нежелание оставлять Дюран-Рюэля наедине с Ренуаром даже на две минуты. Не исключено, что Алина так и не пошла на прямой разговор с Ренуаром по поводу упоминаний Жанны в завещании, – Габриэль обязательно сказала бы хозяину, за что именно Алина ее уволила. Скорее все обстояло так: Алина каким-то образом проникла в тайну Ренуара, после чего оба решили, что говорить больше не о чем.

Если Алина действительно проведала (как я полагаю) о существовании Жанны, то это сильно подорвало и без того ограниченную способность Ренуара управлять собственной жизнью. Его здоровье стремительно слабело, физическая немощь возрастала – легко понять, почему через месяц после ухода Габриэль Ренуар якобы произнес слова, о которых ему потом напомнил Ривьер: «Иногда мы напоминаем пробку на воде, никогда не знаешь, куда тебя вынесет»[1330]. Андре цитирует похожее высказывание Ренуара в своей книге, вышедшей в мае 1919 года, текст которой был одобрен Ренуаром: «Сегодня, оглядываясь на прожитую жизнь, я сравниваю ее с пробкой, брошенной в реку. Она устремляется вперед, потом ее подхватывает встречное течение, тащит назад; она погружается, всплывает, застревает среди травы, отчаянно пытается высвободиться и в конце концов исчезает неизвестно где»[1331]. Ренуар хранил тайны ради того, чтобы хоть небольшая часть его души оставалась неуязвимой. После того как Алина прознала о его секрете, он мог сделать только одно: чтобы сохранить хоть какой-то контроль над ситуацией, он никому не сообщил о причине увольнения Габриэль, тем самым сохранив тайну существования Жанны Трео от всех, в том числе и ближайших друзей, и сыновей. Да, возможно, Алина теперь все знала, но она не могла предать тайну Ренуара гласности, не запятнав и его репутацию, и свою собственную. Именно поэтому она так никогда и не выдала его секрет.

Габриэль повезло: когда Алина ее уволила, Конрад Слейд пригласил ее пожить с ним в отеле «Савурнен» в Кане[1332]. Габриэль на тот момент было 35 лет, а Слейду – 42. Они познакомились в 1906 году, когда Слейд приехал в Кань с единственной целью – завести дружеские отношения с Ренуаром, которым восхищался[1333]. Габриэль и Конрад прожили вместе следующие 37 лет, до самой его смерти в 1950 году. Если бы Слейд не позаботился о Габриэль, ей пришлось бы вернуться к родне в Эссуа – своих накоплений у нее было мало. После отъезда из Коллет она довольно долго приспосабливалась к своему новому положению и растеряла связи со всеми, кроме Ренуара. 8 декабря 1913 года она наконец-то связалась с Жанной Трео – написала ей на писчей бумаге отеля «Савурнен»: «Дорогая Жанна, это письмо от призрака. При встрече я объясню тебе, почему ты так долго ничего от меня не слышала!» Поскольку Габриэль жила в гостинице, ей было не связаться с Жоржеттой Дюпюи, и она спрашивает Жанну: «Слышала ли ты что от мадам Дюпюи? Не знаю, что она все это время поделывает. Я от нее ничего не слышала уже месяц. Если она тебе писала, дай знать». При этом она продолжала общаться с Ренуаром, поскольку пишет его дочери: «У месье Ренуара все в порядке; он попросил отправить тебе 100 франков. Когда получишь, сообщи мне по адресу, напечатанному на этом бланке… Месье Ренуар просил передать тебе наилучшие пожелания, я же шлю свою любовь. Габриэль Ренар»[1334]. Даже если Алина и проникла в тайну Ренуара, он не позволил, чтобы это повлияло на его отношения с Жанной. По старой привычке Ренуар уже после увольнения дает Габриэль 100 франков, чтобы она переслала их Жанне вместе с изъявлением его любви, как он это делал, например, в декабре 1910 года[1335].

Из письма Габриэль к Жанне однозначно следует, что в ближайшее время они увидятся: «При встрече я объясню». Между ноябрем и декабрем 1913 года социальный статус Габриэль сильно повысился: из служанки знаменитого художника она превратилась в спутницу состоятельного бостонца. Из всех сохранившихся документов следует, что она была женщиной доброй и щедрой; возможно, она объяснила Жанне, что ей теперь не так уж необходимо быть ее единственной наследницей. Соответственно, Жанна составила новое завещание, где написано: «Отменяю все предыдущие распоряжения». Новое завещание идентично предыдущему по форме, поменялось только имя наследника: на место Габриэль Жанна вписала двоих. Оба они – члены ее приемной семьи: «1. Жорж Давид, мой крестник, сын Валентена Давида и Альфонсины Готье, – первая половина и 2. Луиза Готье, моя крестница… – вторая половина». Из нового завещания Жанны следует, что она, как и все члены ее приемной семьи, была ревностной католичкой: «Желаю для себя похорон по второму разряду на кладбище Мадре, погребения в дубовом гробу хорошего качества и чтобы отпевание прошло как можно скорее после моей смерти в церкви Мадре. Кроме того, желаю, чтобы ежегодно служили мессу по мне и по моему покойному мужу. Завещаю благотворительному обществу Мадре 200 франков, без налогов, с условием, что оно будет следить за нашей могилой на кладбище»[1336]. Отсюда следует, что Жанна хотела быть погребенной в одной могиле с мужем.

Обещанный визит Габриэль зимой 1913/14 года стал продолжением череды визитов, которые она с Жоржеттой наносила Жанне от имени Ренуара с тех пор, как из-за состояния здоровья ему самому стало слишком тяжело приезжать в Мадре. После смерти мужа в 1908 году Жанна превратилась в женщину хрупкую и болезненную, и это тревожило ее отца, Габриэль и Жоржетту. Например, несколькими годами раньше Жоржетта сама вызвалась навестить Жанну: «Маленькая моя Жаннетта, твое письмо очень нас всех обрадовало, но как же плохо, что ты все время болеешь. Постарайся есть немножко побольше, впрочем, когда не чувствуешь голода, это нелегко. Чтобы ты начала есть, рядом с тобой должна быть обжора вроде меня. В любом случае очень постараемся приехать к тебе на Пасху… а когда я приеду, тебе ничего не останется, кроме как есть». Судя по всему, от полного отчаяния Жанну удерживало только участие в жизни католической общины Мадре – это видно из приписки Жоржетты: «У меня, маленькая Жаннетта, оказались очень красивые венцы для причастия из магазина, в котором я работаю, – они еще не очень потускнели. Я подумала, что они пригодятся вам во время процессий. Если они тебе нужны, дай знать, я пришлю. А ты тем временем будь умницей, чтобы, приехав, мы тебя застали свеженькой, как маргаритка… Всем наилучшие пожелания. Передавай приветы всем в Мадре»[1337].

Начиная с 1909-го раз в год Жанна покидала Мадре и приезжала погостить к отцу в Париж (об этом говорится в пятой главе). Обычно случалось это в последнюю неделю августа, когда Алина с детьми жила в Эссуа. В июле 1910 года Ренуар пишет дочери: «Дорогая Жаннетта, я устроил, чтобы, приехав в Париж в конце августа, ты оказалась в лучших условиях, чем в прошлом году [см. пятую главу]. Я знаю, что у тебя все хорошо. Очень этому рад. Посылаю тебе немножко денег, на будущее. С любовью… Ренуар»[1338].

В ожидании визита Жанны в Париж в конце лета, в июле Жоржетта и Жанна обменивались письмами. Судя по всему, недоразумения между ними полностью сгладились, и Жанна пригласила супругов Дюпюи погостить у нее в Мадре. Жоржетта ответила на это: «Маленькая Жаннетта… Итак, ты, маленькая Жаннетта, хочешь, чтобы мы приехали в Мадре. Важно, чтобы ты поняла: мы не сможем приехать не потому, что не хотим, а потому, что у месье Дюпюи очень много работы. Думаю, что начиная с 15 августа у него, возможно, найдется несколько свободных дней. Я собиралась послать тебе винограда, но, раз уж мы приедем через две недели, я лучше сама его привезу – так надежнее. Ремонтирую твою комнатку. Если получится, мы проведем у тебя недельку и обратно поедем вместе» – речь шла о том, чтобы Жанна могла навестить отца в Париже. В том же письме Жоржетта сообщает: «Месье Ренуар до середины августа уехал в Германию. Он здоров и перед отъездом попросил меня тебе написать и передать, что любит тебя»[1339]. Так как Жанна собиралась в августе в Париж к отцу, новость о том, что он до конца месяца будет в Германии, ее, похоже, встревожила. Успокаивая дочь, Ренуар пишет: «Дорогая Жанна, получил письмо, которое ты написала мадам Дюпюи. Я сейчас так занят, что даже не знаю, что и сказать. Я у немцев и, возможно, буду отсутствовать еще несколько дней. Пожалуйста, не переживай. Я постоянно о тебе думаю. Не проси у меня более того, что в моих силах. Когда все утрясется, я тебе сообщу. С любовью, Ренуар»[1340]. После возвращения Ренуара в Париж приезд Жанны прошел так, как и было задумано. Четыре месяца спустя, 28 декабря 1910-го, Ренуар начал планировать следующий ежегодный визит своей дочери: «Дорогая Жанна, желаю тебе счастливого Нового года и крепкого здоровья. Я здоров, насколько возможно. Надеюсь летом снова тебя увидеть. Посылаю сто франков одновременно [с этим письмом]. С любовью, Ренуар»[1341].

В 1910 году старшая дочь Ренуара, сорокалетняя Жанна, уже успела овдоветь, а младший его сын, девятилетний Коко, был совсем ребенком. Поскольку в детские его годы ни Ренуар, ни Алина не отличались крепким здоровьем, растили мальчика не столько родители, сколько служанки и натурщицы. Кроме того, он каждые несколько месяцев менял школы, так как семья кочевала с места на место. Когда Коко было десять, а Жану – семнадцать, Ренуар, как уже говорилось, обосновался в Ницце, чтобы мальчики могли посещать местную школу, лицей Массена. Как Ренуар объяснял в 1912 году Дюран-Рюэлю, они сняли квартиру в «Ницце… для детей в школе так все проще»[1342]. Примерно тогда же Габриэль написала Воллару: «Клод каждое утро ходит с Жаном в школу»[1343]. Где бы семья ни жила – в Эссуа, Париже, Кане или Ницце, Коко также давали частные уроки. Например, 25 марта 1915 года Ренуар пишет из Коллет: «Коко в Каннах с учителем, нагоняет пропущенное в школе, от этого в доме немножко слишком тихо»[1344].

К девятилетнему возрасту Коко успел попозировать для 45 портретов. Потом число портретов сократилось – до четырнадцати лет их было написано всего пять. В этот период Коко иногда помогал отцу, даже когда играл. В феврале 1910-го, когда Коко было всего восемь, его непрестанно куривший отец позволил мальчику поиграть с машинкой для скручивания сигарет, которую ему прислал Дюран-Рюэль: «Получил машинку для сигарет; детям она очень нравится. Коко их сворачивает, и, как вы сами понимаете, эта игрушка на данный момент ему даже дороже, чем его паровоз»[1345].

Алина тем временем озаботилась религиозным воспитанием младшего сына. Благодаря ей первое причастие Коко, в одиннадцатилетнем возрасте, превратилось в масштабное семейное событие. 19 марта 1913 года Ренуар пишет крестному отцу Коко Андре из Каня: «Клода будут причащать примерно 18 или 25 мая, с большой помпой. Обед в отеле „Савурнен“»[1346]. В день первого причастия Клода Жан, который тогда проходил военную подготовку в Центральной Франции, написал: «Дорогой Коко, в четверг твое Первое Причастие – я очень рад и буду в этот день думать о тебе… В самый момент великого события я, по всей видимости, буду в полях верхом на лошади. Помолись Господу нашему за Папу и Маму. Твой старший брат, который тебя очень любит»[1347].

Коко был ребенком ласковым и подвижным, играть он любил больше, чем учиться. Годом раньше, в мае 1912 года, Габриэль сделала приписку на обороте письма Ренуара к Арсену Александру: «Клод очень забавный. Каждый день ходит в школу, самый милый из троих мальчиков»[1348]. Через год Ренуар пишет Бернхайму из Коллет: «Перебираюсь в Ниццу ради учителей Коко, потому что здесь он только лазает по деревьям, что прекрасно, но совершенно недостаточно для мальчика его возраста»[1349].

Если Коко постоянно перевозили с места на место из-за кочевого образа жизни его родителей, то Пьер, единственный из всех членов семьи, постоянно жил в фамильной парижской квартире – он строил актерскую карьеру, о чем говорилось в пятой главе. Он даже отпечатал на своих визитках и почтовых карточках: «Пьер Ренуар… рю Коленкур, 43»[1350]. На самостоятельную жизнь Пьер пока не зарабатывал, материально зависел от отца, а в отплату служил парижским представителем всей семьи. Так, в июне 1911 года Габриэль писала Воллару: «Уверена, что Вы виделись с Пьером, который, конечно же, сообщил Вам наши новости»[1351]. Кроме того, Пьер передавал информацию от одного члена семьи другому – это следует из письма Алины к Дюран-Рюэлю от сентября 1912 года: «Видела вчера Пьера, он передал хорошие новости про отца»[1352]. Кроме того, Пьер служил Ренуару компаньоном, когда тот приезжал в Париж. Например, в августе 1911 года Ренуар пишет Моне, тогда находившемуся в Живерни: «В воскресенье собираюсь приехать к тебе на машине с Пьером»[1353]. Пьер имел разрешение отца на то, чтобы получать деньги у агентов. В 1910-м, когда труппа Пьера была на гастролях, он пишет: «Дорогой Воллар, я завтра вечером уезжаю в Голландию и хотел бы для подстраховки взять с собой достаточно большую сумму денег. Мне бы нужно 1000 франков»[1354]. В другой записке к Воллару говорится: «Снова Вас беспокою. Мне нужно еще 1000 франков. Зайду к Вам [в контору] завтра, в субботу, в середине дня»[1355].

К этому моменту Пьер был молодым, но очень талантливым и повсеместно восхваляемым парижским актером. Между 1910-м и серединой 1914-го, когда его призвали в армию, он выступил в 21 спектакле в театрах «Амбигю» и «Порт-Сен-Мартен»[1356]. Кроме того, он снялся в двух немых фильмах: «Плотина» (1911, режиссер Абель Ганс) и «Два парня» (1912, режиссер Адриан Кайар)[1357]. В ноябре 1912 года Ривьер сообщил Алине, что Пьеру, похоже, «очень нравится его работа. Роль [немецкого генерала фон Тальберга в спектакле „Сердца французов“ в „Амбигю“], которую он только что сыграл, сделала его звездой и очень ему подходит»[1358]. Действительно, отзывы об игре Пьера в ежедневном театральном журнале Comoedia были крайне благожелательными: «Месье Ренуара в роли генерала фон Тальберга ждал сногсшибательный и совершенно заслуженный успех», а также «[роль] сыграна рассудительно и весомо, что необычно для молодого актера»[1359]. Год спустя один критик восхищается «невероятным тактом и наивной одухотворенностью его игры» и пишет: «Этот молодой актер очень многого добился за последние несколько лет, его, безусловно, ожидает прекрасное будущее»[1360].

В 1909 году, в возрасте 24 лет, Пьер Ренуар встретил в Консерватории свою первую любовь, Колонну Романо (1883–1981). Она играла в театре «Одеон», а в 1913-м перешла в «Комеди Франсэз». Друзья называли ее Коло, а настоящее ее имя было Габриэль Дрейфус, и она была еврейкой. В 1910 году Пьер представил ее родителям, и Ренуару она так понравилась, что он пригласил ее позировать: за следующие три года он написал семь ее портретов[1361]. Уважение к Колонне подвигло Ренуара на то, чтобы передать ее портрет 1912 года в Музей изящных искусств его родного Лиможа, – в декабре 1915-го он пишет: «Поручаю месье Воллару, проживающему по адресу: рю Лаффитт, 6, передать голову Колонны в музей Лиможа»[1362]. Три года спустя, в марте 1918 года, Ренуар напишет критику Жеффруа: «У меня есть портрет Колонны [ «Девушка с розой», 1913, теперь в собрании музея д’Орсе], который я хотел бы передать в Люксембург [музей в Люксембургском саду, Париж]… Проконсультируйтесь с Волларом или Дюран-Рюэлем, что нужно сделать по этому поводу»[1363]. Правительство заплатило Ренуару символический гонорар в 199 франков, в том же году картина была выставлена в музее в Люксембургском саду. Еще с одним портретом Колонны Ренуар так и не расстался, он висел в мастерской до самой смерти художника, после чего перешел к Пьеру[1364].

Трудно сказать точно, когда Пьер и Колонна прекратили свои отношения, однако к 1913 году он уже встречался с другой актрисой, Верой Сержин (1884–1946), ей тогда исполнилось 29 лет, а настоящее имя ее было Мари-Маргарита-Эме Рош. Вера, как и Колонна, происходила из еврейской семьи, отец ее был заместителем руководителя Министерства юстиции и религии[1365]. Вера, как и Колонна и Пьер, отучилась в Консерватории, отработала в «Одеоне», а потом стала искать себя в других парижских театрах[1366]. И она тоже снималась в немых фильмах – например, в 1912-м сыграла вместе с Пьером в «Двух парнях». Известность Веры была такова, что французский драматург Анри Батай написал в ее честь хвалебную речь, в которой сравнивает Веру с выдающимися французскими актрисами-еврейками: «У наших предков были Рашель, Дескле и Сара Бернар[1367], которыми мы восхищаемся и сегодня. У нас, молодых, есть Вера Сержин… наш чуткий интерпретатор, наша трагическая муза, всегда человечная и правдоподобная»[1368].

Летом 1913 года Вера узнала, что ждет от Пьера ребенка. 4 декабря родился Клод-Андре-Анри Ренуар. Имена Клод и Андре были со стороны Ренуаров[1369], имя Анри же, видимо, стало вкладом Вериной семьи[1370]. Как и при рождении самого Пьера, родители официально признали своего сына, однако в законный брак не вступили. Впрочем, маленький Клод, в отличие от Пьера, не стал тайной от родных и близких друзей[1371]. Вера и Пьер жили с ребенком в доме 30 по рю Миромениль, в Восьмом округе[1372].

Жан же приступил к военной подготовке. Ему, как и его отцу сорока годами раньше, хотелось служить в кавалерии, – собственно, службу он хотел сделать своей профессией, как Ренуар – живопись, а Пьер – театр. Жан был одним из многих молодых людей, которые мечтали вернуть Франции ее былую славу, – страна все еще не оправилась от территориальных и финансовых потерь после Франко-прусской войны. Кавалерия привлекала Жана не только из-за примера отца, но и потому, что имела многовековую историю. Вспоминая те времена в 1958 году, Жан сравнил форму и устав своего кавалерийского полка с «законами Лувуа», военного министра при Людовике XIV[1373]. Еще позднее, в 1970-м, Жан романтически описывал свою службу в кавалерии: «Участники этой войны были подобны рыцарям-крестоносцам XII столетия или персонажам Вергилия»[1374]. Чтобы стать офицером кавалерии, нужно было получить соответствующее образование. В 1912 году Жан окончил лицей Массена, и ему выдали аттестат о среднем образовании, однако ему нужно было получить «классический бакалавриат», что предполагало сдачу устных и письменных экзаменов по математике и философии. Жан получил его в филиале университета Экс-ан-Прованса в Ницце в начале 1913 года[1375].

Жан Ренуар в форме драгуна, в каске с плюмажем, кавалерийских сапогах и с саблей. Париж, 1913. Фотография Шамберлена (бульвар Клиши, 35, Париж). Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, особое собрание художественной библиотеки, собрание Жана Ренуара

Ренуар поддерживал сына в его начинании, используя для этой цели свои связи, в частности знакомство с Ривьером, чиновником Министерства финансов. Еще в ноябре 1912 года Ренуар писал Алине: «Жан все еще хочет служить в армии?.. Если он решит поступать на службу, дай мне знать заранее, чтобы я предпринял необходимые шаги в военном министерстве или в гвардии и наш славный юноша попал бы в хороший полк с наилучшими условиями»[1376]. Жан воспользовался связями отца – это явствует из дневника Мориса Дени: «Обедал у Ренуара… Жан Ренуар… собирается поступать в драгуны»[1377]. Благодаря помощи Ривьера Жан, пройдя первичную подготовку, был зачислен в престижный Первый драгунский полк, стоявший в Жуаньи (в 150 километрах к юго-востоку от Парижа и в 136 километрах к западу от Эссуа)[1378].

Трехгодичный курс подготовки к получению офицерского чина Жан начал восемнадцатилетним рядовым 17 февраля 1913 года[1379]. В его военном билете указан рост 180,3 сантиметра – выше, чем у отца; ему даже оказался короток стандартный спальный мешок[1380]. Матери Жан пишет: «Дорогая мама, если пойдешь за покупками, купи мне, пожалуйста, заодно спальный мешок, в который поместятся мои длинные ноги, и серое одеяло, чтобы не пачкалось»[1381]. Патриотическая форма полка пришлась Жану по душе из-за красных брюк, синего мундира, белого воротника, белых перчаток, живописной металлической каски с пером и старомодной шпаги[1382]. Жан так нравился сам себе в форме, что дважды в ней сфотографировался, – карточки стали новогодними подарками на Новый, 1914 год. Поза его заставляет вспомнить картину «Жан Ренуар в костюме охотника», написанную всего тремя годами ранее, – на ней Жан выглядит гораздо более юным. Одну из фотографий он отправил своей крестной Жанне Бодо, о чем она пишет Ренуару: «Жан доставил мне удовольствие, прислав свою фотографию, и я только что ответила ему, что горжусь своим крестником и надеюсь, что он достойно представляет свой полк и свою страну»[1383].

В первый же день службы Жана его командир написал Ренуару на писчей бумаге с грифом «Первый драгунский полк, полковник»: «Я горжусь тем, что Ваш сын решил поступить в мой полк, а Вы согласились мне его доверить… Я буду заботиться о нем с особым тщанием и надеюсь, что… в ближайшем будущем ему здесь станет хорошо. Я буду счастлив, если он проявит усердие и получит первые лычки [имеется в виду повышение по службе] как можно скорее»[1384]. Жан делал большие успехи, о чем два месяца спустя Ривьер сообщил Ренуару: «Сегодня вечером получил письмо от Жана: он пишет, что немного устал после пятичасовых маневров на солнце… он принимает участие в экзерцициях, что непросто совмещать с интенсивной учебой, а самое главное, он не жалуется!»[1385]

Предсказание полковника – что Жан будет быстро продвигаться по службе – оказалось обоснованным, поскольку тот любил и военное дело, и спорт. Всего через восемь с половиной месяцев после начала службы он был произведен в капралы; кроме того, он пользовался большой популярностью в полку, о чем Ривьер сообщил Ренуару 21 декабря: «Товарищи просто обожают нашего драгуна; начальство очень его ценит, он – настоящий вояка. Полковник пригласил его на ужин несколько дней назад, а это верный знак того, что большой человек очень уважает Жана. Ясно без слов, как обрадовали меня эти новости, и я спешу ими поделиться»[1386].

Однако дела не всегда шли так, как хотелось бы Жану. Еще в одном письме, которое Ривьер отправил Ренуару несколькими неделями раньше, говорится, что Жан обеспокоен неприятной новостью о потенциальной передислокации их части из Жуаньи в Люсон в Вандее, в Центрально-Западной Франции. Ривьер пишет: «Жан ушел от меня минут пять назад, он здесь ночевал. Наш юный капрал в добром здравии во всех смыслах, то есть дух его столь же крепок, как и здоровье. Картину армейской жизни омрачает только вероятность передислокации его полка – дело может закончиться тем, что они окажутся в Люсоне в Вандее. Это, по сути, изгнание, от Люсона до Парижа пятнадцать-шестнадцать часов на поезде, а сколько до Каня – и вообще не знаю»[1387]. В январе 1914-го Жан пишет: «Дорогая мама, как я понимаю, все решено окончательно. Нас переводят в Люсон… самое неприятное в нашем перемещении то, что при этом полностью сменится офицерский корпус: хороших офицеров в Люсон не сошлют! Все наши симпатичные командиры отправятся на восток, в гарнизоны рядом с Парижем, останутся одни неумехи»[1388]. В том же месяце Ренуар пишет Дюран-Рюэлю: «Полк Жана точно перебрасывают в Вандею. Мы очень расстроены, как и наш бедный мальчик»[1389]. Тяжелейший переход из Жуаньи в Люсон, все 490 километров, полк совершил верхами. Люсон оказался такой глухоманью, что Жану приходилось спрашивать других о последних новостях, – 10 апреля 1914 года он пишет Андре: «Как только смогу… я приеду к тебе в гости. Увидишь, что я еще жив, и расскажешь мне поподробнее про выставку [у Дюран-Рюэля][1390]. Я в полной изоляции, тут не достать никаких журналов, я ничего ни о чем не знаю… Жан Ренуар, Первый драгунский полк, четвертый эскадрон»[1391].

Весной Жан получил еще одно повышение, он стал сержантом. Услышав эту радостную новость, Алина решила его навестить. Поездка, видимо, далась ей нелегко, однако она всегда была преданной матерью. Жан попытался помочь ей составить планы, он пишет: «Отель „Пост“ не так хорош, как „Дюк де Бургонь“, – что касается еды, не знаю… С любовью к тебе, папе и Коко. Жан»[1392]. Когда Алина уехала, Ренуар сообщил Андре: «Моя жена в Люсоне, пробудет недельку с Жаном»[1393].

На горизонте маячила война, а любимый сын Ренуара уже вступил в армию – художник пытался укрыться в искусстве от мучительной мысли, что оба его старших сына могут погибнуть на фронте или получить увечья. В связи с этим он время от времени принимал заказы на портреты. Самым заметным стал портрет немецкой актрисы Тиллы Дюрье (1880–1971), муж которой, торговец произведениями искусства, еврей Поль Кассирер (1871–1926), был основным агентом Ренуара в Германии. У Кассирера была галерея в Берлине, в 1904–1905 годах и в 1912-м там прошли персональные выставки художника, вторая была весьма представительной – сорок одна картина[1394]. В июле 1914 года Тилла Дюрье пишет в дневнике, что они с мужем приехали в Париж, где она пятнадцать раз позировала Ренуару в его мастерской, обычно по два часа утром и два – в середине для; это было в первой половине июля[1395]. Для этих сеансов она надевала свой великолепный костюм из спектакля по пьесе «Пигмалион» Джорджа Бернанда Шоу[1396]. Актриса заносила в дневник беседы, которые они с Ренуаром вели во время сеансов. Художник рассказывал ей о своей поездке в Мюнхен в 1910 году[1397]. Кроме того, они говорили о музыке – Ренуар сказал, что предпочитает Баха и Моцарта Вагнеру, которого больше слушать не в состоянии[1398]. Скромность Ренуара произвела на Дюрье сильное впечатление, она цитирует его слова: «Я больше не хочу писать портреты, однако рад, что взялся за эту работу. Она помогла мне продвинуться вперед, верно?.. Как Вам кажется, я продвинулся вперед?»[1399] Живой и искренний портрет Дюрье – одно из величайших творений Ренуара. Покидая Париж, актриса с мужем не смогли забрать картину – краска еще не высохла. 20 июля 1913 года они выехали из французской столицы на своем автомобиле и отправились домой через Бельгию и Голландию, где «никто не ждал, что начнется война»[1400]. Восемь дней спустя, 28 июля, Австрия объявила войну Сербии, а 3 августа Германия напала на Францию. В связи с началом войны Ренуар не смог отправить портрет в Германию, и он хранился в мастерской художника до его смерти, а потом перешел к Дюран-Рюэлю. Только к середине 1920-х годов картина попала в собрание Кассиреров-Дюрье в Берлине[1401].

В Европе разразился кризис. 28 июня были убиты эрцгерцог Франц-Фердинанд, наследник престола Австро-Венгерской империи, и его жена София, герцогиня Гогенберг. 1 августа 1914 года французское правительство объявило всеобщую мобилизацию. В армию было призвано 8 миллионов 410 тысяч мужчин в возрасте от 18 до 46 лет, то есть 91 % всех мужчин в этой возрастной группе. Почти половина (43 %) всего мужского населения Франции участвовала в войне[1402]. Пьер уже прошел военную подготовку и пять лет находился в резерве (см. пятую главу) – его призвали рядовым-резервистом в артиллерию. Казалось бы, Пьеру тяжело будет расставаться с актерским поприщем, Верой и маленьким Клодом. Однако позднее его брат Жан скажет обратное: «Мы все верили в важность этой войны. Мы были твердо убеждены, что спасаем человечество и несем в мир демократию»[1403]. Эти надежды, зиждившиеся на великих французских традициях, не имели ничего общего с реальностью, поскольку французская армия, а особенно кавалерия, безнадежно отстала от жизни. Мечи и кони мало что могли сделать против колючей проволоки, окопов, пулеметов и отравляющего газа.

Война стала для Ренуара тяжелым нравственным испытанием. Примерно через полтора месяца после ее начала он пишет Андре о «невыносимых приступах головокружения», – вне всякого сомнения, они были вызваны тревогой за двух старших сыновей[1404]. Кроме того, жить во Франции тогда означало быть окруженным войной со всех сторон. 2 сентября 1914 года немцы перешли в наступление, которое было остановлено всего в 48 километрах от Парижа. Французское правительство покинуло столицу и укрылось в Бордо. На следующий день Алина, Ренуар и Коко эвакуировались из Парижа в Кань. Но и там было не скрыться от действительности. Через месяц в доме у них остановилась большая группа французских солдат – сострадательный Ренуар писал: «У нас останавливались шестьдесят бойцов, все они отцы; сегодня утром они двинулись дальше, горюя, что покидают Коллет; бедняги очень опечалены, но храбрости им не занимать»[1405]. Единственным прибежищем Ренуара оставалась живопись, он писал Дюран-Рюэлю: «Что до меня, я тут мирно старею – насколько то позволяют постоянные треволнения этой дурацкой войны – и работаю понемногу, чтобы о ней не думать. Одно утешение»[1406]. «Дурацкая война» мучила Ренуара не только потому, что двое его сыновей служили в армии, но и потому, что среди немцев у него было много друзей, например художник и фотограф фон Фрайхольд и торговец картинами Кассирер.

К моменту начала войны артиллерия достигла большого технического прогресса, ранения от снарядов стали крайне опасными. Был изобретен, а потом и усовершенствован пулемет – скорострельность в 1000 пуль в минуту стала обычным делом. В начале окопной войны артиллеристы развлекались тем, что срубали пулями деревья. Новые нарезные орудия, заряжающиеся с казенной части, с большой точностью выпускали начиненные взрывчаткой снаряды, которые детонировали при соприкосновении с землей[1407].

Тилла Дюрье. 1914. 92×73,7 см. Метрополитен-музей, Нью-Йорк. Завещано Стивеном Кларком

2 сентября 1914 года, когда французское правительство объявило эвакуацию Парижа, Пьер был ранен в руку, живот и ногу по ходу первого массированного наступления в истории этой войны – в результате он до конца жизни остался инвалидом. Тридцать лет спустя, рассказывая в интервью о своем военном опыте, Пьер заметил: «„Моя война“ оказалась короткой. Я служил в пехоте. 2 сентября был ранен в бою при Гран-Куронне [на самом деле, основное сражение началось только через два дня] в Нанси»[1408]. Пьера перевезли за 848 километров в госпиталь в Каркасоне, на юге, где он стал дожидаться операции. Получив печальное известие, Ренуар написал Андре: «Пьер ранен в правую руку, лежит в госпитале в Каркасоне. Лучевая кость раздроблена пулей, прошедшей навылет»[1409]. В письме к мадам Ганья Ренуар сообщает: «У него сильно повреждена рука, неизвестно, сможет ли он ею пользоваться»[1410]. Впоследствии Пьер сказал одному журналисту: «Большая неприятность едва не погубила мою карьеру. После серьезного ранения на войне я мог потерять руку, а тогда бы я ни на что уже не годился в театре, кроме режиссуры или административной работы. Руку спасли, но она слегка усохла»[1411]. Увечье не стало препоной для сорокалетней актерской карьеры Пьера – за свою жизнь он сыграл в 65 фильмах и 84 спектаклях[1412]. Упорство, которое Пьер проявлял, несмотря на травму, напоминает несгибаемость его отца, который продолжал держать кисть в парализованных пальцах.

Получив весть о ранении Пьера, Ренуар страшно разволновался за Жана, от которого ничего не было слышно. Он отправил запрос в штаб армии:

Запрос сведений про Ренуара/Жана/Первый драгунский полк/Штаб пятого и шестого эскадронов/кавалеристе/[от] м. Ренуара, проживающего в Кане – Приморские Альпы/его отца/Кань, 15 сентября 1914. Ренуар[1413].

Шесть дней спустя Ренуар получил следующий ответ:

Сержант/Ренуар/Жан/вернулся с фронта в добром здравии. В данный момент находится в штабе Первого драгунского полка в Люсоне/Люсон, 21 сентября 1914/Начальник штаба роты[1414].

Впрочем, и Жан не избег неприятностей на первом этапе войны: в конце сентября у него обнаружили венерическое заболевание[1415]. Чтобы не смущать тех, кто об этом слышал, Ренуар употреблял общепринятый эвфемизм «лошадь лягнула» – так называли гонорею. В октябре он сообщил мадам Ганья: «Жана лягнула лошадь под Амьеном. Его спас добрый человек, молочник. Он оказался в госпитале у немцев [амьенский госпиталь был на короткое время занят немецкой армией]. Сейчас он в своем гарнизоне (полку) в Люсоне и поправляется. Как видите, среди всех этих ужасных событий мы пока еще ходим в счастливчиках. Эта глупая война очень меня угнетает. И я такой не один. Прогресс и цивилизация дошли до полного абсурда»[1416]. Несколько недель спустя, 17 ноября, Ренуар сообщает Андре свежие новости про Жана: «У него сейчас все очень хорошо, однако ему не терпится вернуться на фронт, к своим товарищам»[1417].

Оба Алининых сына оказались в госпитале, и в конце октября 1914 года она, несмотря на плохое состояние здоровья, решила их навестить. Ренуар пишет своему агенту: «Жена в субботу уезжает к ним: один в Каркасоне, другой – в Люсоне. Поездка утомительная, а главное, очень длинная [от Каня до Каркасона 457 километров, от Каркасона до Люсона – 555; от Люсона до Парижа – 440 километров], однако им будет очень приятно повидаться с мамочкой. Жаль, что я сам не могу поехать»[1418]. На время отлучки Алины Ренуар остался один с прислугой. Ривьер, зная, что Жан собирался навестить отца перед возвращением на фронт, поделился с ним своей тревогой: «Если бы ты мог побыть в Ницце до конца ноября, твой брат успел бы вернуться в Кань после операции. Тогда твой отец не оставался бы один надолго. И у тебя было бы одной крупной тревогой меньше»[1419]. Несколько недель спустя Ренуар отправил очень прочувствованное письмо своему старому другу Моне: «Я часто думаю о тебе и, старея, часто вспоминаю нашу молодость. Это хоть как-то отвлекает от настоящего… Жена уехала три недели назад повидаться с мальчиками, Пьером и Жаном. Жан поправляется и скоро, видимо, уедет снова. Что до Пьера, я совсем ничего не понимаю. С момента ранения прошло 75 дней, и до сих пор все по-прежнему: одна из костей сильно раздроблена. Его нужно прооперировать, но операцию постоянно откладывают – меня это очень тревожит. Впрочем, я пока – в числе счастливчиков. В такие времена некрасиво ворчать, есть люди, которым приходится гораздо тяжелее, чем мне»[1420].

Через две с половиной недели Пьера выписали из госпиталя, так и не прооперировав. 12 декабря 1914 года Андре пишет Дюран-Рюэлю: «Видел мадам Ренуар и Пьера в Марселе. Рука у бедного мальчика в плачевном состоянии. Раздроблено около 7 сантиметров лучевой кости, ему приходится носить небольшую лангету, чтобы локтевая кость держала вес руки»[1421]. За те полгода, которые Пьер дожидался операции, у него созрело решение жениться за Вере и узаконить их сына, Клода-младшего, – так же как когда-то Ренуар с Алиной узаконили и самого Пьера. Свадьба состоялась в Кань-сюр-Мере 23 декабря 1914 года, почти через 13 месяцев после рождения Клода. В свидетельстве о браке записано: «Новобрачные признали и намереваются узаконить Клода, Андре, Анри Ренуара, родившегося в Париже (8 [округ]) 4 декабря 1913 года, и зарегистрировали его как сына Пьера Ренуара и Мари, Маргариты, Эме Рош, известной под именем „Вера Сержин“»[1422].

Ни Ренуар, ни Алина не обрадовались этому браку. Еще до свадьбы Андре написал Дюран-Рюэлю: «Ренуар очень расстроен своими семейными делами. У Пьера через два дня свадьба, а новая невестка очень раздражает Ренуара. Он ей не говорит ни слова, да и ребенку тоже»[1423]. Вряд ли неприязнь Ренуара к Вере была связана с ее еврейством, поскольку предыдущую возлюбленную Пьера, Колонну, тоже еврейку, он очень любил. Видимо, Ренуара что-то не устраивало в характере Веры. Что до Алины, ее чувства были ясны даже Кассатт: «Видела на днях Ренуара и Мадам, его раненый сын-актер в порядке; только что женился на актрисе, у них младенец года и двух месяцев. Ренуары в ужасе от этого брака. Она – этакая „великая трагическая актриса“, а он, по словам матери [Алины], всегда мечтал жениться на „великой актрисе“. Так ему только и оставалось, что жениться на Саре Бернар, – с горечью сказала мать»[1424]. Саре Бернар на тот момент было семьдесят.

Родителей Веры на свадьбе не было: отец ее умер, а мать из-за войны не смогла выбраться из Парижа. Несмотря на недовольство, Ренуар с Алиной согласились подписать документы о браке – на них требовались две подписи родителей[1425]. Тем не менее на небольшом свадебном торжестве Ренуар не присутствовал – Андре доложил Дюран-Рюэлю: «В тот день папаша Ренуар предпочел поболеть у себя в комнате. Он действительно свалился с жестокой простудой»[1426]. Мэр Каня Фердинан Деконши провел официальную церемонию в зале суда, а его жена Тереза Савурнен выступила одной из свидетельниц[1427]. Роль других свидетелей сыграли Альбер Андре, Поль Сезанн-младший и художник Анри Руссель-Мазюль[1428]. Впоследствии Ренуар оттаял и изменил свое отношение к новой семье Пьера. Он написал поясной портрет Веры – рукой она делает тот же задумчивый жест, что и Алина на портрете 1910 года. Клод, единственный внук Ренуара, родившийся при его жизни, тоже позировал для деда[1429].

Одна из причин того, почему Пьер так оттягивал операцию, даже после женитьбы, заключается в следующем: Ренуар, воспользовавшись своими связями, пытался выйти на доктора Антонена Госсе из Французской медицинской академии – он тогда считался лучшим хирургом страны[1430]. За несколько дней до свадьбы Андре разговаривал со своим знакомым, знавшим доктора Госсе: «Я через знакомого спросил у Госсе, что он думает, и он предложил свои услуги»[1431]. Кончилось дело тем, что доктор Госсе провел целый ряд небольших операций, – первая из них состоялась через полгода после ранения Пьера. 25 марта 1915 года Ренуар сообщает Жоржу Дюран-Рюэлю: «Сегодня Госсе будет делать Пьеру операцию»[1432]. Через месяц Ренуар пишет Андре: «Пьеру предстоит еще одна операция, на днях, примерно через неделю. Все идет хорошо»[1433]. Еще два месяца спустя Ривьер сообщает Ренуару: «Сегодня днем минуточку поболтал с Пьером по телефону. У него все хорошо; по словам хирурга, рука поправляется»[1434]. Госсе спас Пьеру руку, но она усохла и не двигалась. Он научился писать левой, но ни ездить верхом, ни держать шпагу уже не мог. Что касается других ран, время от времени у него начинала болеть нога, мешая ходить. Кроме того, его всю жизнь мучили боли в области живота – приходилось носить корсет[1435]. Возможно, из-за ранения в живот у него развилась импотенция, поскольку других детей у супругов не было.

После тяжелого ранения Пьер не без радости уволился из армии и вернулся к семье и карьере. Что же касается Жана, то он в свой 21 год пока еще не был ранен и рвался в бой. 20 января 1915 года Кассатт пишет своей подруге Хейвемейер: «[Жан] прислал жизнерадостное письмо, полное фронтовых шуточек и насмешек над тяготами походной жизни»[1436]. В том же месяце Жан прислал письмо своему крестному Жоржу Дюран-Рюэлю, а тот сообщил Ренуару: «Получил два-три письма от Жана, который, как мне кажется, по-прежнему очень доволен и считает, что все идет хорошо»[1437]. Служебное рвение Жана было вознаграждено – 20 февраля 1915 года ему присвоили звание старшего лейтенанта и перевели в элитную роту альпийских стрелков – подразделение легкой пехоты, которое готовили к боевым действиям в горной местности. Притом что Жан перешел в пехоту, официально он продолжал оставаться драгуном, то есть кавалеристом. Две недели спустя Кассатт написала Полю Дюран-Рюэлю: «Позавчера виделась с Ренуаром. Как Вам известно, сын его – старший лейтенант альпийских стрелков, элитного батальона, где служить очень опасно. Он [Ренуар] страшно горд, но тревожится о его будущем»[1438]. 25 марта Ренуар пишет Жоржу Дюран-Рюэлю из Каня: «Вот адрес Жана: старший лейтенант шестого батальона альпийских стрелков, вторая рота, посылать в Ниццу с пересылкой на фронт»[1439].

Весной 1915 года Жан получил увольнение и приехал к родным в Кань. 16 апреля Ренуар сообщает Андре: «Дорогой друг, Жан отбыл в Жерардмер. С ним там 250 альпийских стрелков. Мне говорили, что ненадолго… Как летит время, несмотря на все невзгоды. Р.»[1440]. 21 апреля Жан с однополчанами прибыл в штаб своего батальона в Жерардмере в Лотарингии. Там они пробыли недолго, их перебросили за 757 километров на фронт, который проходил тогда по долине неподалеку от Мюнстера в Эльзасе, входившем в состав Германии. 27 апреля 1915 года Жан был ранен в бедро пулей немецкого снайпера. В интервью 1968 года он вспоминает об этом так: «Баварский пехотинец прострелил мне ногу»[1441]. Сын Жана Ален впоследствии утверждал, что отца, по его собственным словам, «подстрелили, когда он пошел отлить»[1442]. Из Эльзаса Жана отправили обратно в Жерардмер, за 757 километров, в госпиталь. Медицинская выписка в его военном билете гласит: «Справка о пребывании в госпитале; старший лейтенант Ренуар Жан, гвардия, шестой батальон кавалерии; тип раны: подвертельный перелом левой бедренной кости от пулевого ранения около 27 апреля; укорочение [бедренной кости] примерно на 4 сантиметра». Дата подтверждается военным билетом: «Пулевое ранение 27 апреля 1915… непригоден [к военной службе] в течение полугода»[1443]. Через месяц после ранения Жана Ренуар пишет одному из сыновей Бернхайма: «Дорогой Гастон… Жан тяжело ранен, пуля вошла в переднюю часть бедра и вышла через ягодицу, перебив бедренную кость в верхней части. У него сильные боли, несколько месяцев придется провести в полной неподвижности. Попади пуля сантиметром выше, он погиб бы. Как ему повезло. С наилучшими пожеланиями, Ренуар»[1444].

Алина поспешила в Жерардмер, чтобы быть рядом с раненым сыном. В качестве великодушного жеста она спросила у директора госпиталя, не нужно ли им чего; администрация составила длинный список, и Алина привезла все указанное в своем автомобиле[1445]. Она провела несколько недель в отеле неподалеку – ей не хотелось уезжать, пока состояние Жана не стабилизируется. В поврежденной левой ноге нарушилось кровообращение, она посинела, появились первые признаки гангрены. Чтобы избежать ампутации, врачи провели Жану операцию Ларуайенна[1446]: сделали проколы в подвздошной области и в бедре, вставили туда резиновые трубки и стали промывать рану фильтрованной водой, чтобы выгнать гной и тем самым восстановить кровоток. Примерно 14 мая Алина пишет: «Дорогой Ривьер, вчера вечером Жану сделали серьезную операцию, она продолжалась больше часа. Когда его принесли обратно в палату, ему было очень плохо, я ушла сильно встревоженной. Поэтому сегодня утром я поспешила к нему, оказалось, что ему намного лучше, чем можно было надеяться. Температура в восемь утра была 37,4. Сами видите, совсем низкая. Врач, с которым я виделась вчера вечером, не стал скрывать, что состояние Жана по-прежнему очень серьезно. Остается опасность заражения, однако в случае дальнейшего улучшения через десять дней можно будет сказать, что он спасен. По счастью, на момент ранения он был совершенно здоров… Буду и дальше сообщать Вам новости, спасибо за все Ваши хлопоты, но я верю, что время работает на нас. С наилучшими пожеланиями, Алина Ренуар»[1447].

Вскоре после операции Алина отправила Ривьеру еще одно письмо: «Жану лучше. Не знаю, можно ли уже говорить о победе… вчера был девятнадцатый день [с момента ранения]. Это просто чудо… С наилучшими пожеланиями, Алина Ренуар»[1448]. Гангрена отступила, из темно-синей кожа сделалась синеватой, а потом приобрела здоровый розовый цвет. Подвижность ноги восстановилась, хотя с тех пор Жан всегда прихрамывал – левая нога стала короче правой. В субботу 22 мая Алина пишет: «Дорогой Ривьер, я уезжаю из Жерардмера… Как Вы понимаете, мой отъезд означает, что у Жана все хорошо. Бедняжке предстоит провести здесь еще полтора месяца, так что я обещала навестить его снова»[1449]. Четыре дня спустя Алина делится с Ривьером своими сложными планами: «Вечером уезжаю от Жана. Поеду в Эссуа, прибуду туда завтра в девять вечера. В понедельник вечером буду в Париже, но всего на несколько дней»[1450]. После этого она намеревалась немного побыть в Кане с Ренуаром и одновременно организовать для всей семьи переезд в Париж, откуда ей проще было бы ездить в Жерардмер к Жану.

Однако Алина не успела еще раз наведаться в Жерардмер, потому что Жана перевели в другой госпиталь. Почти через месяц после ее отъезда, 21 июня 1915 года, Ривьер пишет из Парижа Ренуару: «Дорогой друг, получил сегодня открытку, из которой узнал, что Жана перевели в Безансон и он там хорошо устроился… Судя по тону открытки, наш раненый боец мужественно перенес долгое [146 километров] и, безусловно, нелегкое путешествие. Если я могу отсюда чем-то помочь, пожалуйста, дайте знать»[1451]. Жан пишет о своем состоянии беззаботно и с чувством юмора. 22 июня он сообщает Алине из Безансона: «Мне тут очень хорошо, приятно провожу середину дня в тени вишневых деревьев… Лечат тут не так, как у профессора Ларуайенна, однако для моего нынешнего состояния этого достаточно. С такой раной кто угодно справится. Перевязывать ее просто. Кстати, мадемуазель Титити[1452] сменила более строгая сестра, которая пытается ввести тут монастырскую дисциплину. Нам это не нравится, ведь нам так хорошо жилось на воле, – боюсь, монашку сведут с ума буйства альпийских стрелков, которые тут лечатся. С любовью ко всем вам. Жан»[1453].

Видимо, из-за того, что состояние самого Жана из угрожающего стало неопасным, узнав, что мать заболела, он решил, что и она скоро поправится. За день до того, 21 июня 1915-го, Жан писал ей: «Дорогая мамочка, из папиного письма… я узнал, что ты больна. Надеюсь, ничего серьезного. Кстати, то, что ты планируешь новую поездку [сюда ко мне в гости], заставляет меня думать, что тебе не так уж плохо. И все-таки я не хочу, чтобы ты зазря переутомлялась… Лучший отель здесь называется „Юроп“, на рю ла Републик. С любовью ко всем вам, Жан»[1454]. К сожалению, Жан недооценил тяжесть состояния своей матери. Три дня спустя Ренуар пишет: «Дорогой месье Бернхайм, моя жена тяжело больна, надежды почти нет. Я сам прикован к постели и не могу съездить к Жану в Безансон»[1455]. Жан только через два дня узнал, что Алина слишком плохо себя чувствует, чтобы ехать к нему. Тогда он написал: «Дорогая мама, у меня по-прежнему все хорошо. Теперь заботиться должны о тебе, а не обо мне, у меня только одно занятие – прохлаждаться в постели, к чему я уже привык, и мне это даже начинает нравиться. Поправляйся быстрее, а главное – не тревожься за меня. Рана затягивается»[1456].

Хотя Ренуар и уверял друзей, что он не в состоянии никуда ездить, он стал раздумывать о том, чтобы съездить к Жану в сопровождении одной из служанок, Большой Луизы. Поездка должна была занять семь часов, на двух разных поездах (с пересадкой в Лионе) – для человека, который не может ходить, в военное время это было настоящим подвигом. Жан считал, что это глупейшая затея, и в том же письме пишет матери: «Должен признаться, меня не радует мысль, что папа собирается ехать сюда один с Луизой. Что они будут делать, сойдя с поезда в Безансоне? И как они станут пересаживаться? Мне будет очень тяжело, если папа из-за приезда ко мне выбьется из сил. С любовью ко всем вам, Жан»[1457]. Юный Жан трогательно выражает всю глубину своей любви к пожилому отцу – тому тогда было 74 года. Жан волновался зря – Ренуар даже не предпринял попытки к нему приехать. В тот день, когда Жан написал это письмо, Ренуары перебрались из Коллет в свою квартиру в Ницце, на пляс де Вё, поближе к Алининому врачу. Ренуар жалуется Малек: «Я в Ницце. Жене очень плохо, мы тут застряли. Ехать к Жану в Безансон не могу. Бедняжка ждет нас со дня на день. Ей [Алине] вечером стало немного лучше»[1458].

Улучшение оказалось кратковременным – на следующий день, 27 июня 1915 года, Алина скончалась; с момента ее визита к Жану в Жерардмер прошел месяц и один день. Ей было 56 лет. Причина смерти – отказ почек на фоне запущенного диабета. Как Ренуар и предсказывал двенадцатью годами раньше, альбуминурия стала предвестницей раннего конца. Алина умерла в их квартире в Ницце, в присутствии Ренуара и Коко – тому было почти четырнадцать. Пьер с Верой и Клодом-младшим находились тогда в Париже[1459]. Узнав о кончине матери, Пьер тут же выехал в Ниццу. Через день после смерти Алины друг Пьера и Ренуара, Деконши, мэр Каня, подписал свидетельство о смерти: «Двадцать седьмого июня тысяча девятьсот пятнадцатого года, в два часа пополудни, Алина-Викторина Шариго, родившаяся в Эссуа, Об, 23 мая 1859 года, неработающая, дочь Клода Шариго, покойного, и Терезы-Эмили Мэр, его неработающей жены, жена Пьер-Огюста Ренуара, проживающего в Кане, Приморские Альпы, скончалась на пляс де Вё»[1460].

Жан оставался в госпитале в Безансоне. Вскоре после смерти Алины Вера и Малек поехали туда, независимо друг от друга, чтобы его известить. 1 июля, через четыре дня после смерти Алины, Ренуар, обеспокоенный горем Жана, пишет: «Дорогой Воллар, Жана известили Сержин и мадам Андре. Вы свободны от этого поручения. Напишите ему что-нибудь. Это его отвлечет, госпиталь Св. Иакова, Безансон»[1461]. Два дня спустя Ренуар поблагодарил Малек: «Дорогая Маргарита, я Вам очень признателен за эту безумную вылазку в Безансон. Вы сделали мне большое одолжение, очень большое одолжение. Поговорим об этом позднее. Передавайте мужу наилучшие пожелания. Искренне Ваш, Ренуар». Поездку к Жану он отложил снова, из-за смерти Алины и своего плохого самочувствия. В том же письме к Малек он поясняет: «Жан просит меня в письме не ездить в Безансон – его эвакуируют в Париж. Буду ждать здесь, не зная, что делать»[1462].

На момент смерти Алины 27 июня 1915 года ни у нее, ни у Ренуара не было своего места на кладбище, хотя оба были серьезно больны. Возможно, дело в том, что Ренуар просто отказывался думать о смерти. Хотя шла война, а сам он был а тот момент в Ницце, он нашел временное решение. Тело Алины поместили в склеп владельцев их квартиры в Ницце, семейства Румье-Фаро, на их участке № 3434 кладбища Шато в Ницце[1463]. Через три месяца после смерти Алины, 22 сентября 1915 года, Пьер по поручению Ренуара приобрел участок на кладбище в Эссуа. Кладбище это находилось совсем рядом с домом Ренуара, а кроме того, его брат, в свое время тоже перебравшийся в Эссуа, был похоронен там в 1907 году[1464]. Пьер отправился в Эссуа и купил участок на имя отца. В документе о продаже говорится: «Мы, мэр города Эссуа, в связи с просьбой месье Ренуара Огюста, художника-живописца, проживающего в Кане (Приморские Альпы), продать ему участок на городском кладбище под могилу мадам Шариголт [обычная описка в написании ее фамилии] Алины, его жены, ее потомков и предков… В пользование месье Ренуару Огюсту передается навечно участок земли 3,25 на 2,5 на 1,3 метра на общественном кладбище, для возведения там могилы мадам Шариголт Алины, ее потомков и предков»[1465]. Сам Ренуар преднамеренно исключен из этой формулировки – он не хотел, чтобы его хоронили рядом с женой. Строго говоря, сказанное в этом свидетельстве о покупке однозначно выражает его намерения: после его смерти дети не должны хоронить его на участке Алины. Возможно, нежелание Ренуара упокоиться рядом с Алиной связано с перипетиями прошлого, особенно с увольнением Габриэль, после чего Ренуар остался «беспомощным, как ребенок»[1466].

То, как Ренуар распорядился похоронами Алины, и сам факт, что они не лежат в одной могиле, стало для его родных и друзей подтверждением того, что брак его был не слишком счастливым и что он, со свойственной ему способностью подспудно манипулировать другими, наконец-то отрекся от Алины. На момент своей смерти, последовавшей через четыре с половиной года, он так и не купил для себя участок[1467].

Тело Алины оставалось в склепе в Ницце еще семь лет, а потом, когда Ренуара уже не было в живых, его перевезли на кладбище в Эссуа. Тем не менее Ренуар хотел, чтобы напоминание о его давней страстной любви к Алине все-таки осталось на ее могиле. Через год после ее смерти Ренуар заказал Гино статую. Прототипом для нее он выбрал картину, находившуюся на тот момент у него в мастерской, – «Кормящая мать» 1885 года, на которой Алина кормит грудью маленького Пьера[1468]. До приезда Гино Ренуар сделал с картины новый набросок маслом[1469]. В июле 1916 года он написал Гино: «Прошу Вас как можно скорее приехать в Эссуа. Я написал этюд сидящей жены. Хотел бы, чтобы вы сделали глиняный погрудный слепок с этой картины. Рассчитываю на Вас»[1470]. Гино создал статую высотой в 53,7 сантиметра – как и просил Ренуар, это «глиняный бюст» кормящей Алины, основанный на наброске 1916 года[1471]. Ренуару, однако, эта скульптура не понравилась, он попросил Гино слепить еще один бюст, на сей раз основанный на «Портрете Алины» 1885 года[1472], еще одной картине, которую он хранил у себя в мастерской. На этой картине шляпку Алины украшает цветок, который Гино перенес и на статую. В январе 1918 года Гино пишет из Каня: «Получил от месье Огюста Ренуара три тысячи франков за копию в тонированном гипсе бюста мадам Ренуар»[1473]. Эта скульптура 59,7 сантиметра высотой впоследствии была отлита в бронзе[1474]. Через два с половиной года после смерти Ренуара, когда и его тело, и тело Алины были перевезены из Ниццы в Эссуа, а на могилах поставлены вертикальные надгробные камни, бюст Алины работы Гино поместили на ее надгробие. На могильный камень Ренуара его родные поставили бюст, который Гино отлил в 1913 году[1475].

Смерть Алины Ренуар воспринял с безразличием, разве что приобрел для нее участок на кладбище и, пусть и не сразу, позаботился о ее надгробном памятнике. Это отсутствие скорби резко контрастирует с тем, как долго горевал Моне после кончины в 1911 году своей второй жены, Алисы Ошеде-Моне. Друзья Моне все еще обсуждали его глубокий траур три года спустя, когда умер сын Моне Жан. Тогда, в начале 1914 года, Кассатт написала Дюран-Рюэлю: «Смерть сына – тяжелое испытание для Моне, который все еще горюет по умершей жене»[1476]. О горе Моне свидетельствуют его письма, которые он писал на бумаге с черной траурной окантовкой, – Ренуар же не пользовался траурной бумагой и почти не упоминал о смерти жены в своей переписке. Из всех его известных писем смерть Алины упомянута только в двух: во-первых, на следующий день после ее кончины он написал: «Дорогой Дюран-Рюэль, моя жена, будучи уже больной, вернулась из Жерардмера совершенно разбитой. Она так и не оправилась. Вчера она скончалась, по счастью так этого и не осознав. Ваш старый друг Ренуар»[1477]. Во-вторых, три года спустя Ренуар сообщил студенту-японцу Р. Умехаре: «Моя жена умерла три года назад, а два моих старших сына были серьезно ранены»[1478].

Единственной, кто искренне горевал по поводу смерти Алины, была ее мать – через полгода после Алининой смерти она пишет внуку Жану: «Мне очень жаль вас, мои бедные детки, как и вашего отца, который заслуживает сочувствия. Какая утрата, какое горе для всех»[1479]. Эмили было тогда 76 лет, она страдала астмой и ревматизмом, а об утрате скорбела не только потому, что лишилась общества дочери, но и потому, что Алина снабжала ее деньгами, возможно без ведома Ренуара. Алина умерла во время войны, когда цены – об этом Эмили упоминает в том же письме – «выросли более чем в четыре раза по сравнению с обычными». Через три месяца после смерти Алины Эмили робко написала Ренуару из Эссуа, где жила, прося оказать ей денежную помощь. В ответ художник распорядился, чтобы Большая Луиза отправила ей 200 франков. Других переводов не последовало, и, впав к середине декабря 1915 года в полное отчаяние, Эмили воззвала к двадцатиоднолетнему Жану, в надежде, что он окажется сострадательнее отца. В том же письме она пишет: «Ты не представляешь, как мучительно мне просить у тебя денег… Почему у меня, в возрасте семидесяти шести лет, отобрали то, чем меня обеспечивала моя несчастная дочь… С 4 сентября я получила 200 франков; [на это] жить невозможно, вы заставляете меня залезать в долги… Я очень прошу тебя, дорогой Жан, поговорить с отцом от моего имени»[1480]. Что было дальше, неизвестно. Однако два года спустя, 1 марта 1917 года, Эмили умерла. И хотя тело Алины все еще лежало в склепе в Ницце, Тереза-Эмили была похоронена на Алинином участке, поскольку принадлежала к числу ее предков. Отец Алины, Виктор Шариго, скончался в Америке в 1898 году и похоронен там[1481]. Виктор Шариго оказался недостойным мужем и отцом, поэтому было решено не упоминать фамилию Шариго на надгробии Алины и ее матери. Алина названа на нем Алиной-Викториной Ренуар, а ее мать – Терезой-Эмили Мэр, то есть по своей девичьей фамилии[1482].

В декабре 1915 года, через полгода после смерти Алины, как раз тогда, когда Эмили искала способы получить от своего зятя финансовую помощь, Ренуара куда больше тревожил колоссальный налог на наследство, который он должен был уплатить Французскому государству после смерти жены на основании ориентировочной оценки стоимости всего его состояния. 17 декабря он пишет Воллару: «Если верить нотариусу из Каня, до 26 декабря я должен уплатить 25 тысяч франков»[1483]. На следующий день Ренуар сообщает Ганья: «Месяц веду переговоры с нотариусом, который утверждает, что наследство будет стоить мне 25 тысяч франков. Очень почтенный юрист из Ниццы сказал, что сумма сильно завышена»[1484]. Чтобы назвать точную сумму налога, Ренуару нужно было предоставить опись имущества из всех его многочисленных квартир и мастерских – в Кане, Ницце, Эссуа и Париже. Находясь в Кане, Ренуар попытался задействовать родных и парижских друзей (Дюран-Рюэля, Ганья, Пьера и Воллара) в описи парижского имущества. 18 декабря он снова пишет Воллару: «Вот адрес Булочницы, у которой можно взять ключи: мадам Дюпюи, рю Клиньянкур, 23, Париж»[1485]. Ренуар входил во все юридические тонкости процесса. В том же письме он отправил Воллару список 82 полотен с оценкой стоимости каждого. Самыми ценными оказались четыре полотна с изображением женских фигур, каждое оценено в 5 тысяч франков: «Портрет Луизы», «Женщины на диване», «Женщина в образе Венеры», «Бюст молочницы». Самым недорогим оказался «Букет» – 300 франков. Общая стоимость 82 картин указана как «99 200 франков»[1486]. Соответственно, озвученный налог в 25 тысяч франков составлял около 25 %.

Составляя эти списки и привлекая к процессу юристов, Ренуар стремился по возможности минимизировать свои расходы. Он официально подтвердил, что его неподписанные работы вообще не имеют никакой ценности и налогом не облагаются, – в середине декабря 1915 года он пишет Ганья: «Должен тебе сказать, что наброски и картины без подписи ценности не имеют, поскольку я могу и должен посмотреть на них лично, прежде чем куда-то отправить»[1487]. Ренуар настаивал на том, чтобы самостоятельно вести дела с чиновниками, – он пишет Жанне Бодо: «Дорогая Жанна, все идет довольно неплохо… Составление списков меня измотало. Приходится иметь дело с нотариусами, поверенными и пр.»[1488]. Раздражение Ренуара по поводу налогов не утихло и через семь месяцев после смерти Алины – это видно из его письма к Андре: «После смерти жены у меня не было ни минуты покоя: два нотариуса, один адвокат, списки и огромная сумма, которую я должен выплатить за оставленные себе картины, а также все остальное. Впрочем, не буду слишком жаловаться. Я более или менее стою на ногах (в определенном смысле)»[1489]. Итак, если нежные отношения Моне со второй женой заставили его после ее кончины надолго погрузиться в траур, то Ренуар, испытавший печальное разочарование в браке, переживал только из-за потери денег, а не из-за потери женщины, которая была его спутницей на протяжении 37 лет.

Печально, что Ренуару, певцу любви, не довелось построить гармоничного супружеского союза. Отношения с Алиной, начавшиеся в 1878 году со страстного романа, продолжились в форме взаимной приязни и поддержки в те времена, когда они были бедны, не женаты и у них был маленький Пьер. К моменту их брака в 1890-м, когда Ренуар уже стал состоятельным, знаменитым и немощным, Алина начала настаивать на роскошной жизни, которой сам Ренуар не терпел. Уходя по привычке от конфликтов и не отстаивая впрямую своих прав, Ренуар часто против собственного желания уступал требованиям Алины – как, например, в вопросе о покупке дома в Эссуа, который самому ему был не нужен. Единственное утешение он находил в том, чтобы за спиной супруги сетовать в письмах друзьям на ее властолюбие и поступать по-своему без ее ведома и одобрения. Именно растущее недовольство Ренуара притязаниями Алины объясняет, почему они так много жили врозь.

Супружескую жизнь Ренуара осложняло и существование в его жизни еще одной женщины – его дочери. С одной стороны, Ренуар не мог предугадать, как Алина поведет себя в отношении Жанны, рожденной от его романа с натурщицей еще до того, как он встретил свою жену. Он не мог сказать заранее, проявит ли Алина к сиротке Жанне ту же доброту, которую проявляла к другим оставшимся без матери девочкам – Жюли Мане, Жанни и Поль Гобийар, Рене Ривьер. Судя по всему, Ренуар не верил, что Алина примет его дочь – хоть из сочувствия к ее прошлому, хоть из уважения к его любви к Жанне. Мы имеем основания предполагать, что Алина была очень ревнива, это отмечают Кассатт[1490], Бернхаймы[1491] и Коко[1492]. Ренуар, видимо, предполагал, что Жанна вызовет у Алины ревность как к его первой натурщице Лизе, так и к самой Жанне. Потому и скрывал от нее эту взрывоопасную тайну.

С другой стороны, хотя Ренуар и имел обыкновение идти на поводу у Алины, его тайные и очень теплые отношения с внебрачной дочерью говорят о том, что он готов был ради нее поставить свой брак под угрозу. Доверительные отношения с Алиной распались из-за разницы во взглядах на комфорт и богатство, породившей отчуждение и взаимное недоверие. Под конец их семейная жизнь была лишь жалким подобием былых отношений, наглядной демонстрацией того, насколько супруги отдалились друг от друга за долгие годы. Тот факт, что Ренуар однозначно не хотел быть погребенным на одном участке с Алиной, стал для его близких и друзей свидетельством того, что брак его не был счастливым. Какой печальный парадокс для Ренуара, певца любви!

Ренуар держит кисть обеими руками. Ок. 1916–917. Фото Коко Ренуара. Пон-Сент-Эспри, художественный музей Сакре-дю-Гар. Завещано Жаклин Брет-Андре в 2008

После того как в жизни Ренуара не стало Алины, он продолжил заниматься двумя вещами, которые всегда были для него важнее прочих: создавать картины и общаться с друзьями. 17 ноября 1915 года он пишет своему помощнику-скульптору Гино: «Вот уже три недели я скучаю в одиночестве, никто не приезжает. Я прошу только об одном, чтобы вокруг были люди… Приезжай как можно скорее»[1493]. Хотя он с прежней решительностью продолжал писать, искалеченное тело сильно осложняло ему жизнь. Художнику часто приходилось по нескольку недель кряду лежать в постели – год спустя он жаловался Дюран-Рюэлю: «Что до меня, я в очень, очень плохой форме. У меня масса недугов, которые делают жизнь невыносимой: потеря аппетита, боль в почках, проблемы, с которыми мне не разобраться. Вот уже месяц и неделю не выхожу из комнаты, что совсем невесело»[1494].

О страданиях Ренуара было широко известно, и друзья его живо на них откликались. Так, Моне находил его упорство героическим – в декабре 1916 года он писал Дюран-Рюэлю: «Что до Ренуара, он продолжает меня поражать. Вроде как он очень болен, а потом вдруг доходят слухи, будто, несмотря ни на что, он упорно работает и продвигается вперед. Это вызывает восхищение»[1495]. Что же до Андре, тот опасался за своего друга, который, по его мнению, мог в любой момент умереть; в том же месяце он пишет их общему агенту: «…жестоко было бы волновать несчастного, когда его дни сочтены»[1496]. Через год Андре делится своими тревогами с Полем Дюран-Рюэлем: «Ренуар продолжает писать великолепные работы, но я вижу, что он все больше и больше слабеет. Он уже жаждет смерти как избавления, а это дурной знак, особенно для него, ведь раньше он строил такие планы, будто у него еще сорок лет впереди»[1497]. Этот неожиданный пессимизм тревожил Андре, потому что раньше Ренуар всегда был оптимистом. Он и сам ощущал, что, несмотря на все попытки не терять бодрости духа, иногда впадает в отчаяние. Так, следующей весной он пишет Дюран-Рюэлю: «Сейчас меня мучит ревматизм в левой стопе, я провожу страшно тяжелые бессонные ночи. В постели жарко, и это причиняет мне такие мучения, что приходится среди ночи вставать. Пока все, что было сделано [в смысле лечения стопы], оказалось бессмысленным. Надеюсь, что это не затянется так же, как и война»[1498].

Поскольку ходить Ренуар не мог, у него начались проблемы с кровообращением в стопах, в результате на одном пальце развилась гангрена. В мае 1918 года Андре пишет Дюран-Рюэлю: «Только что получил очень печальные известия от Ренуара. Ему придется ампутировать палец на ноге. Что же будет дальше?»[1499] Прошло почти три недели, а палец так и не отняли – Ренуар проясняет ситуацию Жанне Бодо: «Дорогая Жанна, вот уже много месяцев я днем и ночью испытываю страшные мучения, и пока нет никакой надежды на их прекращение… И все это из-за какого-то большого пальца, который в ближайшие дни ампутируют. Поскольку ноги у меня отекают, сделать обезболивание [для операции] невозможно, даже на больную часть [собственно палец]. В последние дни стоит ужасная жара, а у меня нет топлива [для машины, из-за ограничений военного времени], чтобы вырваться из этой духовки; да и в любом случае хирург не позволил бы мне уехать»[1500]. В итоге палец все-таки ампутировали.

В последние годы жизни пальцы рук у Ренуара были искривлены настолько, что многие сомневались в его способности держать кисть. Даже высказывались предположения, что поздние работы написаны его помощниками. На самом деле, Ренуар сам создавал свои картины до последнего мазка, даже и в полной немощи. Чтобы это доказать, Ренуар позволил зафиксировать свой рабочий процесс на кинопленке. В фильме Саша Гитри «Наши» (1915), продолжительность которого составляет всего три минуты, четырнадцатилетний Коко помогает отцу, подавая и забирая обратно то кисть, то зажженную сигарету[1501]. Сам Гитри (1885–1957), кинорежиссер, актер и поэт русского происхождения, разговаривает с Ренуаром[1502]. Доказательством того, что Ренуар, несмотря на болезнь, все еще мог писать, служат и другие фильмы[1503]. В плечевом и локтевом суставе у него сохранялась подвижность, так что он мог двигать запястьями, кистями рук и большими пальцами, даже притом, что суставы остальных пальцев были вывихнуты и деформированы ревматоидным полиартритом[1504]. В фильме видно, что Ренуар еще может двигаться – наклоняться к полотну и откидываться назад, ловко орудовать кистью, поддерживать правую руку левой, а иногда и писать сразу двумя руками[1505]. При этом ему требовалась помощь в смешивании красок на палитре.

Девушка с птицей. 1915–916. 73×60 см. Частное собрание

Есть несколько свидетельств того, что Ренуару привязывали кисть к рукам, хотя, если судить по фильму Гитри и другим источникам, в этом не было нужды, поскольку обездвиженные пальцы Ренуара были плотно сведены вместе. Однако, чтобы не натирать истончившуюся кожу на ладонях деревянной ручкой кисти, Ренуар подкладывал под нее кусочек ткани, который удерживали льняные завязки, обмотанные вокруг запястья и завязанные на узел[1506]. В фильмах также видно, что Ренуар непрерывно курит, чему не мешают даже пораженные артритом пальцы. Кисть Ренуар держал между большим и двумя следующими пальцами, ими же он сжимал и вечную сигарету. Он ловко перемещал сигарету из правой руки в левую, а также подносил к губам. Кроме того, в фильмах видно, как Ренуар подносит кисть к палитре, а от палитры передвигает к холсту. Иногда он в процессе работы прижимал ладони одну к другой – это видно на фотографии, сделанной Коко в 1916 или 1917 году.

Еще одно точное описание техники Ренуара мы находим в посвященной художнику книге Андре (она написана под конец жизни Ренуара и одобрена им[1507]): «Меня неизменно ошеломляла и изумляла ловкость и уверенность движений его изувеченной руки… Он больше не может быстро менять кисти. После того как нужная выбрана и вложена в его парализованные пальцы, она перемещается от полотна к чашечке с водой – промытую кисть он снова опускает на палитру, набирает краски и возвращается к холсту. Когда рука немеет от усилия, кто-то должен вынуть кисть у него из пальцев – самому ему их не раздвинуть. Кроме того, ему нужно подавать сигареты и передвигать инвалидное кресло; он щурит один глаз и ворчит, если недоволен, а иногда устраивает себе разнос, прежде чем вернуться к работе»[1508]. Андре не только описал процесс, но и сделал несколько зарисовок, где Ренуар показан за работой. Описание Андре полностью совпадает с тем, что показано в фильме Гитри.

Письмо Ренуара Гастону Бернхайму де Вилльеру, из которого видно, что он еще мог писать и рисовать. Галерея Бернхайм-Жён, Париж

В последние четыре года жизни Ренуар продолжал, как и с начала столетия, изображать крупных чувственных женщин, которые испытывают наслаждение жизнью, ему более недоступное. Его женские фигуры этого периода больше натуральной величины и очень подвижны: головы повернуты, руки и ноги в движении, спины изогнуты. В этих работах воплощены сексуальность, материнство и довольство[1509]. Эти образы поражают контрастом с реальной жизнью изможденного, искалеченного болезнью художника. Безусловно, ему самому они служили утешением – в них он жил совсем другой жизнью.

Светлое, жизнерадостное искусство Ренуара поднимало настроение людям, оказавшимся в горниле Первой мировой войны. Например, в июле 1917 года в Лондоне сто английских художников и коллекционеров подписали письмо Ренуару, в котором хвалили его «Зонтики»[1510] 1881–1885 годов, впервые выставленные в Национальной галерее: «Как только полотно Ваше было вывешено среди шедевров старых мастеров, мы с восторгом осознали, что один из наших современников внезапно занял достойное место среди величайших живописцев в европейской традиции»[1511]. Ренуару наверняка была приятна такая оценка, ведь он всегда ставил себе задачу придерживаться оригинальности в рамках традиции.

Даже во время войны работы Ренуара продавались по очень высоким ценам. В 1918 году картина 1903 года «Лежащая обнаженная» была продана за 135 тысяч франков[1512]. Счет Ренуара у Дюран-Рюэлей все время пополнялся. Например, в ноябре 1917-го Жорж сообщил художнику: «Сумма на Вашем счете составляет 35 438,15 франка; к этому надлежит добавить 75 000 франков оценочной стоимости работ»[1513]. Девять месяцев спустя Жорж сообщил Ренуару: «Сумма на Вашем счете 81 050,35 франка; сегодня добавляю 40 000 франков за работы, которые забрал с собой»[1514]. Кроме того, у Ренуара, разумеется, были счета и у других агентов, Воллара и Бернхайма.

Однако для Ренуара куда важнее, чем деньги, было признание зрителей, а оно тоже росло. В поздние годы жизни Ренуар пользовался всеобщим уважением – в отличие от молодых лет, когда ему пришлось вынести немало насмешек. В сентябре 1919 года художника пригласили посмотреть на его «Портрет мадам Жорж Шарпантье» (ок. 1877), недавно приобретенный Лувром. То, что работу Ренуара повесили в Лувре, следует рассматривать как особый случай, потому что, как правило, работы еще живых художников выставляли в музее в Люксембургском саду, а в Лувре – только покойных. Исключение было сделано в связи с болезнью Ренуара. На сей раз Ренуара торжественно пронесли по залам Лувра на кресле, закрепленном на бамбуковых шестах, в сопровождении хранителей и важных особ. Пригласил его лично Поль Леон, возглавлявший Министерство изящных искусств. Альбер Андре, находившийся в свите художника, пишет: «Последней радостью [Ренуара] как художника стало шествие по залам Лувра, которое ему устроил месье Поль Леон за три месяца до смерти… „Я видел «Брак в Кане» [ «Брак в Кане Галилейской» Веронезе] с высоты!“ – воскликнул он, вспоминая об этом визите, по ходу которого его пронесли по залам музея, точно патриарха живописи»[1515]. С учетом вышесказанного, неудивительно, что Франция отметила заслуги Ренуара самым высоким рангом ордена Почетного легиона. В марте 1919 года, через шесть с половиной лет после присвоения ему звания офицера ордена, его произвели «именем президента Республики… [в] командоры Почетного легиона»[1516].

Последние четыре года жизни Ренуара стали не только зенитом его славы, но и периодом невиданного творческого взлета и плодовитости – этому способствовала его новая натурщица Деде, сменившая в этой роли трех своих знаменитых предшественниц – Лизу, Алину и Габриэль. Андре-Мадлен Хешлинг (1900–1979), которую называли Деде, появилась в доме у Ренуара шестнадцатилетней, в 1916 году[1517]. На фотографии, воспроизведенной на с. 351, она стоит рядом с Ренуаром; на мольберте – полотно, для которого она позирует, «Торс (Этюд обнаженной)», примерно 1918 года[1518]. 19 декабря 1916 года Андре пишет про нее Дюран-Рюэлю: «Он творит чудеса. У него появилась модель, которая ему очень нравится, и он мечтает о великих свершениях»[1519]. В своей книге 1931 года Андре подробнее описывает, какую важную роль сыграла Деде: «Наконец-то в последние четыре года жизни счастливое открытие – прекрасная розовощекая блондинка – позволило Ренуару осуществить свои мечты и, по сути, вернуло ему молодость… Он все свое время посвящал многочисленным изображениям купальщиц, или одалисок, или цветов, или пейзажей, среди которых солнечными лучами сияют женщины»[1520].

Деде заменила Габриэль в роли натурщицы, а Большая Луиза – в роли кухарки. Если раньше любой, желавший видеть Ренуара, должен был получить разрешение Габриэль, то теперь от вторжений извне художника оберегала Большая Луиза. Например, когда один торговец захотел приобрести работы Ренуара, он в мае 1917 года попросил Гино: «Не могли бы Вы деликатно переговорить с ним или, если это предпочтительнее, действовать через Луизу? Она сообщит Вам все важные сведения»[1521].

Что касается Габриэль, она так и жила с Конрадом Слейдом в отеле «Савурнен» в Кане до первых месяцев войны, после чего они на год перебрались в Афины[1522]. Когда в июне 1915 года не стало Алины, они вернулись в Кань и снова поселились в «Савурнене»; там они и проживали в марте 1918 года, когда Габриэль написала письмо Жанне Робине[1523]. Габриэль не стала больше работать натурщицей – этого не позволяло ее новое положение, но продолжала поддерживать тесные связи с Ренуаром и его семьей. В знак приязни Ренуар подарил Габриэль восемнадцать своих картин – по одной за каждый год, который она служила ему моделью. Этот щедрый дар включал в себя четыре портрета самой Габриэль, а также другие портреты, натюрморты и пейзажи[1524]. В последние годы жизни Ренуара Габриэль часто была с ним рядом. Например, в январе 1916 года Кассатт пишет мадам Дюран-Рюэль: «К обеду у меня был Ренуар. Он слаб. По счастью, поблизости от него живет эта женщина, впрочем она очень устала»[1525]. Кроме того, Габриэль опять стала источником сведений о состоянии здоровья Ренуара. Например, в мае 1917 года Андре пишет: «У нас довольно давно нет никаких новостей о Ренуаре. Последние известия были от Габриэль, которая только что приехала из Каня»[1526].

Помимо Андре, через Габриэль новости о Ренуаре доходили и еще до одного человека – Жанны Трео-Робине. Регулярное общение Жанны с отцом прервала война – ежегодные посещения Парижа сделались невозможными. Поскольку перо Ренуару было держать гораздо тяжелее, чем кисть, его слова и деньги передавали Жанне Габриэль и другие[1527]. Например, в марте 1918 года Габриэль пишет: «Месье Ренуар, как всегда, в порядке и не в порядке. Он стареет: 25 февраля ему исполнится семьдесят семь лет. Несмотря ни на что, он продолжает понемногу работать, особенно сейчас, в теплую погоду; она ему больше нравится. Он просит передать тебе его наилучшие пожелания. Ответь, как только получишь это письмо. Посылаю тебе денег… надеюсь, что все у тебя хорошо и с едой не слишком скудно. Здесь нам едва хватает и все очень дорого. С любовью, Габриэль, отель „Савурнен“, Кань, Приморские Альпы»[1528].

Общаться с Жанной Ренуару также помогал его шофер Баптистен Рикор. Восемь месяцев спустя, сразу после окончания войны, Жанна получила от Баптистена письмо: «Мадам, пишу Вам от имени месье Ренуара, который сам писать не может; прошу, будьте добры, ответьте на это письмо… получив ответ, мы вышлем деньги. Напишите месье Баптистену Рикору в Кань (Приморские Альпы) / Кань, 19 ноября 1919»[1529]. Трудно сказать, знал ли шофер, кому он пишет и почему Ренуар шлет деньги этой женщине, – существование Жанны по-прежнему оставалось тайной почти для всех, кроме уже упомянутых Воллара, Габриэль, Жоржетты Дюпюи и ее мужа, а также месье Дюо, который в 1908 году помог Ренуару составить его первое завещание.

Ренуар и Деде во время работы над «Торсом». 1918. Фотограф неизвестен

Хотя и шла война, душевное состояние Жанны, похоже, изменилось к лучшему за десять лет, протекших после смерти ее мужа. Она по-прежнему жила в Мадре и письмо к Воллару от 1 мая 1917 года подписала: «Искренне признательная Вам, вдова Робине, Мадре, Майен»[1530]. В этом письме она демонстрирует интерес к тому, что происходит с живущими с ней рядом людьми, а про ее проблемы с питанием речи больше не идет. Однако, хотя она и стала сдавать внаем примыкающую к ее дому пекарню, как ей и советовал отец, на третьем году войны ей стало не хватать денег. Дефицит военного времени сделал жизнь особенно трудной, поэтому в марте 1917 года Жанна, с согласия отца, обратилась от безденежья к Воллару. Ответа на ее первое письмо не последовало. Два месяца спустя она написала Воллару вновь – речь идет об уже упомянутом письме от 1 мая: «У меня нет подходящей одежды, чтобы выйти на люди, потому что с самого начала войны я постоянно ношу траур по убитым племянникам; их было пятеро: четверо братьев и их двоюродный брат. Кроме того, у меня почти полностью сносились все туфли и шляпы, а в начале июня я приглашена на первое причастие моей крестницы, двоюродной внучки моей приемной матери. Мне будет чрезвычайно неудобно им отказать, поскольку они всегда были очень добры»[1531]. Даже в тяжелое военное время Жанна выражает любовь и благодарность к своей приемной семье. В том же письме она очень проникновенно пишет об отце: «Насколько я знаю, месье Ренуар в ближайшее время вернется в Париж. Надеюсь, что у него возникнет желание рассказать мне, что происходит в его жизни. Если сам он не может писать, поделитесь со мной новостями, месье, я буду крайне Вам признательна»[1532]. Из того же письма следует, что в свои сорок семь лет Жанна продолжала зависеть от отца: «От всей души надеюсь, что месье Ренуар не сочтет за труд прислать мне самое необходимое. Он, безусловно, знает, что я не трачу денег попусту, поскольку повседневные мои траты сводятся к пятидесяти франкам, которые я получаю ежемесячно [от сдачи внаем пекарни]»[1533]. Неизвестно, ответил ли ей Воллар; если нет, возможно, Жанна связалась с отцом через Габриэль, Жоржетту или Баптистена.

Ренуар продолжал помогать Жанне до самой своей смерти. Например, за четыре месяца до его смерти Жоржетта спрашивает Жанну в письме, получила ли та посланные ей деньги: «Пожалуйста, сообщи ему, получила ли ты 100 франков, которые он тебе отправил около полутора месяцев назад. Он в добром здравии и крепко тебя целует. Мы с месье Дюпюи тоже шлем свои приветы. До скорой встречи, мадам Дюпюи»[1534]. В 1919-м Жанна, похоже, возобновила свои ежегодные августовские визиты к отцу в Париж, которые прервала война.

Жанна вышла из войны целой и невредимой, а вот ее сводным братьям Пьеру и Жану повезло меньше – как описано в шестой главе, оба остались покалеченными. 24 августа 1915 года, почти через год после ранения и через два месяца после смерти матери, Пьер был уволен в запас в статусе раненого ветерана и получил пожизненную пенсию в размере 80 % своего армейского жалованья. Его мужество было отмечено тремя наградами: Военным крестом, Воинской медалью и Союзнической медалью[1535]. Его искалеченная рука потребовала множественных операций и полностью так и не восстановилась. Жан впоследствии писал: «Профессор Госсе, гениальный хирург, попытался частично восстановить подвижность в его правой руке, пересадив туда кость из других частей тела. Пьер испытывал страшные боли, однако никогда не жаловался»[1536]. Госсе удалось предотвратить ампутацию, однако рука у Пьера усохла и потеряла подвижность. В декабре 1915 года Жозеф Дюран-Рюэль сообщил Ренуару: «Операция была крайне болезненной, он оставался под действием хлороформа в течение нескольких дней… Рука пока не зажила»[1537]. Три года спустя, в октябре 1918 года, Ренуар пишет Ганья еще про одну операцию: «Дом [в Кане] полон народу после четырех месяцев одиночества и переживаний; Пьер вернулся, перенеся чрезвычайно болезненную операцию»[1538].

После увольнения из армии Пьер, которому исполнилось тридцать лет, в основном жил в Париже, в доме 30 по рю Миромениль, с Верой и Клодом-младшим. Ранение он получил 2 сентября 1914 года, а год спустя, 25 сентября 1915 года, он уже вернулся на сцену театра «Амбигю»[1539]. Кроме того, он снова стал играть роль посредника между Ренуаром и другими представителями парижского мира искусств. Например, в июле 1916 года Пьер пишет Гино: «[Доктор] Прат считает, что на этой неделе отец ехать не может… Когда надумаете, приходите обедать или ужинать; ему будет очень приятно. Всего лучшего, Пьер Ренуар»[1540]. Отец прислушивался к мнению старшего сына – например, в сентябре 1916-го Ренуар объяснял Жозефу Дюран-Рюэлю: «Я боялся переутомиться и, послушавшись совета Пьера, сократил поездку»[1541]. Весной 1918 года началось немецкое наступление на Париж, и столицу эвакуировали. Пьер спас из мастерской Ренуара семь больших полотен и привез их к отцу в Ниццу[1542]. Другим знаком растущего уважения Ренуара к Пьеру стало то, что он все теплее относился к Вере и Клоду, регулярно приглашал их вместе с Пьером к себе в дом. Он все так же позволял молодой семье пользоваться его средствами, накапливавшимися у Дюран-Рюэля, продолжая практику, которая сложилась, когда Пьер жил в Париже один: так, с марта 1918 по январь 1919 года Вера сняла со счета 4 тысячи франков[1543].

Жан и еще двое раненых бойцов с Коко и медсестрой в саду госпиталя в отеле «Ритц». Париж, 1915. Фотограф неизвестен. Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, особое собрание художественной библиотеки, собрание Жана Ренуара

Несмотря на войну, театры в Париже продолжали работать; Вера, как и Пьер, выступала на сцене. Слава их была такова, что журналисты специально приезжали в Кань, чтобы взять у них интервью. В апреле 1917 года один журналист из La Rampe писал: «Всем известно, что мадам Вера Сержин вышла замуж за месье Пьера Ренуара, известного актера, который сражался на фронте и был ранен – и потому некоторое время не появлялся перед публикой. Он только что вернулся в театр „Порт-Сен-Мартен“ и сыграл в „Амазонке“. Он – сын прославленного художника Ренуара»[1544]. Иногда Пьер с Верой выступали вместе, например в ноябре 1917 года в театре «Водевиль»[1545]. Однако по большей части они были заняты в разных постановках. Несмотря на усохшую и парализованную правую руку, а также постоянные боли в животе, Пьер между возвращением на сцену в сентябре 1915-го и своей смертью в 1952-м сыграл в 49 пьесах и 63 фильмах[1546]. Критикам он очень нравился, о нем писали: «Этот высокий, красивый, безупречно элегантный молодой человек с терпением и оптимизмом ждет очередной операции, которая, возможно, его излечит. А чтобы зря не тратить время в ожидании, он вновь выходит на сцену. Он станет примером для подражания как человек, вернувшийся к любимой профессии, в которой востребован и которую ни за что не бросит»[1547]. Героизм Пьера заключался прежде всего в упорстве, которое он перенял от отца, – тот продолжал творить, несмотря на все ухудшающееся здоровье. Один критик так написал о Пьере в 1915 году: «Вчера восторженные зрители восхваляли его в двух ипостасях: как героя и как актера»[1548].

Алине ранения и лечение двоих сыновей дались нелегко, нелегко они теперь давались и Ренуару, притом что через те же испытания пришлось проходить очень многим семьям, в которых сыновья ушли на войну. Военные потери оказались устрашающими: Франция потеряла убитыми или ранеными 75 % своих бойцов[1549]. В 1918 году Ренуар писал своему бывшему студенту, японцу Р. Умехаре: «Двое моих старших были серьезно ранены. У самого старшего в одной руке сохранилась единственная кость, а младшему пуля вошла в колено и вышла из бедра. Рана зажила благодаря его молодости и крепкому здоровью. Однако оба они живы, и я считаю себя счастливчиком в сравнении с теми, кто потерял все»[1550]. Если для Пьера война закончилась в первый же месяц, Жан до самого ее окончания оставался на действительной службе – для Ренуара это были четыре года беспрерывных тревог. Жан – на момент начала войны ему было всего двадцать лет – мужественно сражался в чине офицера, сперва в кавалерии, потом в пехоте, потом в фотографической разведке, а впоследствии в авиации, закончив войну летчиком-истребителем.

7 июля 1915 года, всего через две недели после определения в госпиталь в Безансоне и через десять дней после смерти матери, Жана перевезли за 411 километров в Париж. Семь недель он находился на излечении в госпитале, развернутом в Гран-Пале – обычно там проходили выставки, – а потом ему сказали, что его вместе с другими ранеными разместят в отеле «Ритц». Ренуар, которому очень хотелось встретиться с сыном в Париже, застрял в Кане – на следующий день, 8 июля 1915 года, он пишет Малек: «Поездку опять пришлось отложить – температура, несварение и пр… Жан находится в отеле „Ритц“ в Париже, не понимаю почему. Напишу, как только доберусь до Парижа… Врач скажет, когда мне будет позволено убраться из здешней жары»[1551]. Несмотря на все сложности, примерно через неделю Ренуар, в сопровождении четырнадцатилетнего Коко, смог наконец добраться до Парижа и увидеться с Жаном. На фотографии Жан показан в форме, а у Коко на руке черная повязка – знак траура по матери.

Продолжая проходить процедуры в Гран-Пале, Жан попросил разрешения переселиться к отцу и брату в их парижскую квартиру. В личном деле Жана есть запись врача от 7 июля 1915 года: «Младший лейтенант Ренуар просит проходить лечение в Гран-Пале, но жить при этом дома – с медицинской точки зрения я не вижу к тому никаких препятствий»[1552]. В семейной квартире (бульвар Рошшуар, 57-бис) Жану было уютнее в обществе отца и брата, а еще он мог развлекаться новым кинопроектором, который купил Ренуар[1553], и радоваться присутствию отцовской модели Деде, в которую постепенно влюблялся. В том же личном деле значится, что 26 августа 1915 года Жан закончил четырехмесячный курс лечения ноги. Той осенью, когда Ренуару пришлось вернуться в теплый Кань, Жану позволили поехать с ним и продолжать выздоровление в Коллет. Поль Сезанн-младший, навестивший их в том октябре, объясняет жене: «Присутствие Жана и его любовь [к отцу], равно как и его жизнерадостность, вернули Ренуара к жизни. Каждый день они катаются на автомобиле, который ведет Жан»[1554]. Судя по всему, ранение в левую ногу не мешало Жану садиться за руль. Однако, хотя Ренуар и радовался присутствию сына, его страшно раздражал ход войны – он пишет об этом Жанне Бодо: «Каждый обязан сыграть свою роль в борьбе с этой общей бедой. Все изменилось в корне, и для штатских, и для военных»[1555].

Сыграть свою роль пришлось и Жану: довольно скоро врачебная комиссия признала его годным к дальнейшей службе. И отец и сын знали, что возвращение в пехоту с левой ногой на 4 сантиметра короче правой ни к чему хорошему не приведет. 1 ноября 1915 года Ренуар написал Ривьеру: «Я крайне расстроен и не знаю, что делать. Очень важно, чтобы кто-то проследил, как продвигается рапорт Жана с просьбой перевести его в броневойска. В противном случае ему будет подписан смертный приговор, поскольку защитить себя он не сможет: он едва ходит. Скажи, что мне нужно сделать. Что ты считаешь правильным?» На обороте письма Ренуара есть приписка от Жана: «Дорогой месье Ривьер, отец также написал Эли Фору, бульвар Сен-Жермен, 147. Он попросил меня уведомить Вас об этом, чтобы Вам были известны все предпринятые нами шаги»[1556]. Неделю спустя, 8 ноября, Ренуар получил от Фора ответ: «Нет нужды говорить, что я сделаю все возможное для Вашего сына. Я одновременно отправляю письмо своему зятю. Он – офицер в Министерстве спецслужб… Лучший способ ускорить процесс – сказать Вашему сыну, чтобы он напрямую изложил ему в письме, чего хочет. Тогда зять будет заранее знать, что нужно, и обещаю, что поможет с готовностью, – у нас с ним совершенно братские отношения, а кроме того, он большой поклонник, позволю себе это слово, Вашего гения… Пусть Ваш сын не стесняется и изложит все подробности как можно точнее»[1557]. Сразу после получения этого письма Жан написал зятю Фора: «Майор… месяц назад я попросил о переводе в танковые войска. Однако ответа так и не получил и потерял надежду попасть туда, а потому подал прошение в авиацию. Сражаться пешим я не могу, поскольку был серьезно ранен в ногу, – это для меня единственный способ не гнить в казарме, а приносить стране хоть какую-то пользу. Просьбу о зачислении в авиацию я отослал две недели назад. Буду крайне признателен за Ваш совет по этому поводу – дайте знать, есть ли хоть какая-то надежда»[1558]. Даже и после ранения Жан оставался бесстрашным. Служба в авиации привлекала его, поскольку летчики занимались тем же, чем и кавалеристы: они вели разведку с воздуха и докладывали о перемещениях противника. Но если кавалерия, возникшая еще во времена Юлия Цезаря, безнадежно устарела, то аэропланы были новейшим изобретением (первые полеты механических аппаратов относятся к 1901 году, французские военно-воздушные войска были созданы в 1909-м). Признавая, что он был «серьезно ранен в ногу», Жан все же выражает готовность служить своей стране. Отцовские связи возымели действие – Жана приняли в авиацию. В начале 1916 года Ренуар пишет Андре: «Прости меня, что никогда не говорю об этой дурацкой войне, которая одновременно и бессмысленна, и бесконечна. Жан по-прежнему в Ницце, все еще дожидается отправки в ВВС»[1559].

18 января 1916 года Жан начал проходить летную подготовку в Амберьё-ан-Бюже, в Центрально-Восточной Франции, жил он в гостинице «Терминус». На писчей бумаге с грифом авиационной школы он пишет Гино: «Дорогой друг, я все еще в Амберьё, в состоянии неопределенности. Возможно, отец говорил тебе, что из-за ранения меня не хотят готовить на пилота. Сейчас пытаюсь остаться здесь в качестве разведчика-наблюдателя»[1560]. В те времена была такая должность – наблюдатель[1561]. К весне 1916 года потребовалось расширить летный состав, правила изменились, и Жан снова подал рапорт о переводе в летчики. В рапорте говорится: «Младший лейтенант Ренуар… наблюдатель… просит перевести его в пилоты. Буду рад летать на истребителе. (Из-за раны в ногу будет легче водить легкий самолет.) Предпочел бы начать летную подготовку в Бюке или Жювиси (или поблизости от Парижа) по причине плохого состояния здоровья отца, которого хотел бы время от времени навещать. Дата подачи рапорта: 1 мая 1916 г… на самолете „Кодрон“»[1562]. Просьбу Жана удовлетворили, впоследствии он объяснял, что сражался в эскадрилье, занимавшейся аэрофотосъемкой – они фотографировали вражеские позиции[1563].

Заявление у Жана приняли, и он вошел в число первой тысячи пилотов в мире[1564]. 4 сентября 1916 года в его личном деле записано, что он «временно приписан к летной школе в Шатору», в 248 километрах к югу от Парижа[1565]. Жан летал на двухмоторном биплане «Кодрон» с открытой кабиной, сделанном полностью из дерева[1566]. Через день после приезда Жана в летную школу Ренуар пишет: «Жан очень доволен своим аэропланом „Кодрон“»[1567]. Поскольку у Жана уже имелся опыт наблюдателя, на летную подготовку у него ушло всего три месяца, однако летать в те времена было чрезвычайно опасно. 19 декабря 1916 года Андре пишет крестному Жана Жоржу Дюран-Рюэлю: «Несколько дней тому назад самолет Жана упал, хотя сам он остался невредимым. Самолет полностью разрушен… [Жану] дали восемь дней отдыха, он проводит их рядом с отцом»[1568]. Наблюдатель, летевший вместе с Жаном, тоже остался цел, а все фотооборудование погибло[1569].

Ренуар и Жан Ренуар. Ок. 1915. Фотографию приписывают Пьеру Боннару. Альбуминовая печать. Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, особое собрание художественной библиотеки, собрание Жана Ренуара

Двадцатидвухлетний Жан, недавно потерявший мать, явно скучал по отцу и проводил у него все свои увольнения. Кроме того, как говорилось выше, Жан влюбился в натурщицу отца Деде – естественно, что он при любой возможности приезжал домой. Например, в июле 1917 года он пишет крестному: «Возможно, нас переведут куда-нибудь поближе к Эссуа, тогда я смогу время от времени получать разрешение навестить отца»[1570]. Получив от Гино медальон с портретом отца, Жан благодарит его: «Гипсовое изображение папы я повесил на стену. Мне нравится время от времени бросать на него взгляд, когда я отдыхаю на кровати, куря сигареты»[1571]. Во время одного из увольнений Жана (до 1916 года) в гости к Ренуару приехал художник Пьер Боннар; возможно, именно он сделал несколько фотографий Ренуара с Жаном, одетым в военную форму[1572]. Впоследствии Боннар использовал одну из этих фотографий как основу для гравюры с портретом художника[1573]. Но как бы Жан ни скучал по отцу, самому Ренуару еще сильнее требовалось общество сына. Андре пишет в декабре 1916-го Дюран-Рюэлю: «Отъезд Жана так его расстроил, что на него было жалко смотреть»[1574]. В другом месте Ренуар и сам выражает свои чувства – он пишет: «У Жана семидневный отпуск, но он скоро закончится, и от этого мне еще печальнее»[1575]. Несколько позже, в письме к их общему агенту, Андре сообщает: «Ренуар плохо себя чувствует. Очень переживает за будущее Жана, видит его во сне»[1576]. Посреди этого кошмара – одному сыну то и дело оперируют руку, другой постоянно летает на опасные задания – у Ренуара оставалось совсем мало радостей: только живопись и общество Коко и Деде.

К весне 1917 года французские войска получили подкрепление – 6 апреля 1917 года в войну вступили США. Жан, не терявший своего извечного оптимизма, получил новый самолет «Сопвич» и в мае писал Гино: «Посылаю тебе свою фотографию в новом самолете, который мне очень нравится. Мне совершенно случайно досталась хорошая модель – крепкая, с быстрым набором высоты»[1577]. В конце августа 1917 года он пишет Ренуару: «Дорогой папа, у меня случилась неприятность. Из нашей эскадрильи забирают все „Сопвичи“, вместо этого всем дают „Кодроны Г-6“. С моей точки зрения, это опасная машина. Меня это немного пугает, поэтому я буду просить о переводе в истребительный отряд ВВС – там до сих пор самые лучшие самолеты[1578]. Я уверен, что как истребитель смогу приносить пользу; например, я попрошу одноместный самолет, чтобы можно было фотографировать. Поскольку я привык выполнять такие задания на двухместном, я быстро приспособлюсь к одиночным вылетам… Единственное, что меня расстраивает, – это необходимость уйти из своей эскадрильи, где у меня добрые друзья и замечательный командир. Тем не менее я намерен подать заявление на переподготовку на истребителе. Если ты можешь как-то поспособствовать, сделай это, пожалуйста. Решение зависит от военно-воздушной администрации Генерального штаба»[1579]. Вне всякого сомнения, Ренуар одобрил решение сына, однако на сей раз не спешил задействовать свои личные связи. В письме без даты говорится: «Дорогой Жан… я всегда считал, возможно ошибочно, что в определенных случаях надлежит положиться на удачу, – это зачастую срабатывает лучше, чем любые преднамеренные действия, которые по большей части оказываются недостаточными… Полагаю, что следует пустить дело на самотек. С любовью, твой папа Ренуар»[1580].

Летчик Жан Ренуар и неизвестный наблюдатель на двухмоторном самолете. Ок. 1916–917. Фотограф неизвестен. Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, особое собрание художественной библиотеки, собрание Жана Ренуара

Возможно, именно вследствие этой просьбы перевести его на более опасную должность истребителя, Жана вновь повысили в чине[1581]. В сентябре 1917 года его крестный пишет: «Вчера с большой радостью узнал, что Жана произвели в лейтенанты»[1582]. В конце 1917 года Жан рассказывает о своих делах: «Дорогой крестный… у меня унылый период летного бездействия. Дождь, ветер, непогода. Лишь изредка удается подняться в воздух, еще реже – полетать над бошами. Отец пишет, что из-за меня страшно радуется плохой погоде, но я не разделяю его чувств»[1583]. В конце января 1918 года Жана опять начала беспокоить раненая нога – Жозеф Дюран-Рюэль объясняет Ренуару: «С такими ранами, мешающими выполнять боевые задания, Жан всегда будет в арьергарде; можете успокоиться и не портить себе здоровье тревогами о нем»[1584]. Однако в марте 1918 года Ренуар все еще переживал за сына: «Дорогой Жанно… Я тщетно ищу способы чем-то тебе помочь, но ничего не могу найти… От тебя уже несколько дней не было ни весточки. Я знаю, что иногда приходит сразу несколько писем с разными датами. С нашей общей любовью, папа Ренуар»[1585]. Хотя Жана и отстранили от полетов, нога у него болела все сильнее, и 11 июня 1918 года его направили на полугодовое лечение в больницу Пьете в Париже – жил он при этом дома[1586].

Пять месяцев спустя, 11 ноября 1918 года, союзники одержали победу в войне, и Жан так и не успел вернуться в действующую армию. 21 декабря его имя было исключено из списков – это означало увольнение по состоянию здоровья[1587]. Официальное уведомление из военного министерства Жан получил только два месяца спустя: «19 февраля 1919 года, военное министерство, председатель совета… уведомляет месье Ренуара (Жана, Жоржа), лейтенанта запаса 28 драгунского полка, что по решению министерства от 14 февраля 1919 года… он уволен с военной службы»[1588]. Тем не менее всего несколько дней спустя, 23 февраля 1919 года, Жана призвали «для выполнения временного задания в комитете по цензуре» в Ницце[1589]. Не веря собственным ушам, крестный его пишет Ренуару: «Я узнал, что Жану предписано вернуться в полк; я думал, что он уволен вчистую»[1590]. В своей новой должности Жан занимался цензурой газетных публикаций и провел за этим около восьми месяцев, после чего, 3 ноября 1919 года, ему разрешили перевестись в запас[1591]. За пять лет службы в армии он был награжден Военным крестом[1592]. Когда-то Жан мечтал о военной карьере, однако опыт Первой мировой убедил его в том, что «этот вид деятельности лишен смысла»[1593].

В ноябре 1918 года Жан вернулся домой, предполагая заняться новым семейным предприятием – изготовлением фарфора. Поданная в 1913 году Волларом мысль дать Ренуару в помощники скульптора прекрасно сочеталась с двумя самыми важными для Ренуара вещами – стремлением рисовать и общаться. К 1916 году, второму году войны, когда Жан понял, что карьера кавалериста ему недоступна, и разочаровался в военной службе, Ренуар задумался о том, что можно сделать на пользу и себе, и двум своим младшим сыновьям. Он вспомнил свое ученичество в фарфоровой мастерской и решил создать семейное керамическое производство. В том же году Коко и Деде начали под его руководством изготавливать керамическую посуду – блюда и вазы. Ренуар использовал ту же схему работы, что и с Гино, который претворял его картины и наброски в скульптурную форму, только теперь его сын и Деде изготавливали предметы по его замыслу[1594]. В середине апреля 1917 года в Коллет установили муфельную печь. Коко пишет Гино: «Печь готова. Мы занимаемся покраской мастерской. Наружную цементную кладку еще не закончили»[1595]. Через семь месяцев Пьер пишет: «Дорогой Гино… день за днем Жан все сильнее увлекается керамикой»[1596]. Керамическим производством занимались не только Жан, Коко и Деде, иногда им помогала и Малек Андре. Жан рассчитывал подняться до профессионального уровня и начал продавать свои работы через Дюран-Рюэля. В июле 1919 года он пишет Полю Дюран-Рюэлю: «Гончарные работы у меня получаются все лучше, я, наверное, скоро пришлю тебе несколько вещиц, в которых цвет, несмотря на отсутствие мотива, начинает выглядеть интересно»[1597]. Коллекционер из Филадельфии Альберт Барнс не только был большим поклонником живописи Ренуара, но и стал приобретать керамику Жана. В июне 1922 года Барнс купил 42 предмета из глазурованного фаянса – они и по сей день находятся в Фонде Барнса[1598].

В 1917-м, за год до возвращения Жана в Коллет, шестнадцатилетний Коко определился с тем, что керамика станет делом его жизни. Как мы помним, Ренуар начал свою трудовую деятельность в возрасте 13 лет – тогда он копировал на тарелки картины Буше[1599]. Любовь к ремеслу он пронес через всю свою жизнь и не только написал в 1911 году прочувствованный трактат о Ченнино Ченнини, но и сам вернулся к росписи по керамике. В статье 1914 года Аполлинер пишет: «Ренуар – величайший из ныне живущих художников, целый легион торговцев и коллекционеров с нетерпением дожидается даже проходных его работ… любит для развлечения расписывать горшочки, сохраняя всю свежесть своего таланта для своих картин»[1600]. В статье 1948 года Коко пишет: «Я выбрал себе профессию, которая позволяла оставаться рядом с отцом: керамику» – тем самым младший сын выполнил пожелания отца, а заодно облегчил ему существование в последние два года жизни. Ренуар общался с сыном как «мастер, который говорит с подмастерьем». Коко так рассказывает о своей «учебе»: «В середине дня отец всегда отрывался от живописи и работал со мной. Он заставлял меня рисовать контур вазы и заполнять его декоративными мотивами… Он был доволен и рассказывал о том, как в молодости работал художником по фарфору, о первых профессиональных трудностях»[1601].

В воспитании Коко отсутствовал один элемент: стабильность – и это отличало его от братьев. Пьер учился в пансионе, у Жана была няня Габриэль, Коко же не только постоянно мотался между Парижем, Эссуа, Канем и Ниццей, но при нем никогда не было постоянного взрослого спутника. Его растили сменявшиеся горничные, натурщицы и домашние учителя. Подростковые его годы прошли еще более беспорядочно, отчасти из-за начавшейся войны. В тринадцатилетнем возрасте ему пришлось за девять месяцев пережить сразу три несчастья: ранение Пьера в руку, Жана – в ногу, а также внезапную смерть матери. Неудивительно, что Коко тянулся к отцу и стал его подмастерьем. Кроме того, Коко помогал отцу и в другом – Жорж Дюран-Рюэль пишет Ренуару: «Если у Вас не будет времени мне написать, не попросите ли Клода поделиться новостями о Вашей поездке?»[1602]

Малек Андре и Андре Хешлинг (известная как Деде) в гончарной мастерской в Коллет. 1920. Желатино-серебряная печать. Пон-Сент-Эспри, художественный музей Сакре-дю-Гар

Пожилой немощный Ренуар был слишком озабочен своим здоровьем и благополучием Жана, находившегося на опасной военной службе, что почти не оставляло сил на Коко. Ренуар тешил себя иллюзиями, что у мальчика все хорошо. В январе 1916 года он пишет Андре: «У Коко все хорошо. Он совершенно счастлив. Только тем и занимается, что носится по окрестностям»[1603]. На фотографии этого времени Коко запечатлен босым, с ружьем в руке – он стоит рядом с отцом[1604]. Через пять месяцев Ренуар напишет Воллару из Эссуа: «Коко счастлив. Ловит форель»[1605].

Ренуар не осознавал, что у Коко далеко не все в порядке, но за мальчика переживали его крестная и крестный. Крестная Мелина Менье (урожденная Ренар) вместе с мужем Клеманом следила за домом Ренуаров в Эссуа во время их отсутствия (об этом говорилось в пятой главе). Мелина не решалась поговорить с Ренуаром про своего крестника, хотя ее и тревожил сделанный им выбор профессии. В апреле 1917 года ее муж пишет Гино – он считал, что это единственный человек, который достаточно близок к Ренуару, чтобы помочь: «Из Вашего письма я понял, что Клод будет сам решать, что ему делать в жизни. На самом деле, у него еще есть время, и я полагаю, что Вы могли бы дать ему хороший совет. От отсутствующих братьев и обездвиженного отца советов ждать не приходится. [Коко] недавно написал крестной, рассказал подробнее о своей работе: что ему строят печь, чтобы обжигать в ней расписные тарелки. Попытайтесь уговорить его получить профессию, которой можно зарабатывать»[1606].

Наброски маслом для глазурованного фаянса – тарелки и кувшин. Ок. 1916. 31×17,8 см. Частное собрание

Что касается крестного Коко, Андре, его больше беспокоило поведение юноши. В декабре 1916 года, приехав к Ренуару в Кань погостить, Андре высказал свои тревоги в письме к Жоржу Дюран-Рюэлю: «Не знаю, хватит ли у нас (со мной жена) мужества остаться надолго. Юный Коко ведет себя совершенно безобразно, а мы выглядим его сообщниками, потому что не решаемся предупредить Ренуара об опасностях такого воспитания. С другой стороны, жестоко было бы волновать несчастного, когда его дни сочтены»[1607]. Через несколько дней Андре снова пишет Жоржу Дюран-Рюэлю: «Лично меня крайне тревожит то, что происходит вокруг этого бедняги Ренуара. Мы не знаем, оставаться нам или нет. Тут очень неспокойно. Не уверен, что долго тут выдержу»[1608]. Но, понимая, что Коко слишком зарвался, Андре, как и Мелина, не нашел в себе сил поговорить начистоту с Ренуаром. С одной стороны, он боялся, что художник в любой момент может умереть, а с другой – всегда тушевался в присутствии своего знаменитого друга. Да, Андре беспокоило запущенное воспитание Коко, однако своим обязанностям крестника Коко он предпочел дружескую верность Ренуару и так и не обсудил с ним проблему.

Андре и Малек считали себя не вправе огорчать Ренуара еще и потому, что в тяжелые военные годы он взял их к себе в дом. Ренуар, который считался национальным достоянием как «величайший из ныне живущих живописцев»[1609], меньше других страдал от скудости военных лет и предоставил супругам Андре кров и еду. В ноябре 1916 года Андре объяснял Дюран-Рюэлю: «Мы едем в Кань к Ренуару, который любезно предложил нам свое гостеприимство. Помимо того что нам очень приятно его общество, он выручил меня в трудный момент. В Лодане нет ни дров, ни угля, да и света почти нет! Можете себе представить, каким угнетенным я ощущаю себя в этих условиях»[1610]. Ренуар в свою очередь чувствовал себя гораздо лучше в компании друзей – в том же письме, где речь идет о проблемах с Коко, Андре пишет Жоржу Дюран-Рюэлю: «Я провел с Ренуаром около двух недель. Когда я приехал, он болел гриппом, лежал в постели в очень мрачном настроении. Однако он быстро поправился и через 2 или 3 дня после моего приезда уже спустился вниз и приступил к работе. Пишет он совершенно великолепно»[1611]. Ренуар, в свою очередь, сообщает Жоржу в январе 1917-го: «Здесь Андре с женой, у меня приятная компания»[1612]. (Как раз в это время Ренуар посоветовал Андре принять должность музейного хранителя в Баньоль-сюр-Сезе[1613].) Проведя у Ренуара три месяца, супруги Андре уехали из Коллет в начале марта[1614]. Через три месяца Андре снова приехал в Кань и провел с Ренуаром еще четыре дня[1615].

Будучи благодарным клиентом Дюран-Рюэлей, Андре опасался, что Ренуар с большей, чем раньше, легкостью поддастся на посулы других агентов, – в июне 1917 года он пишет Жоржу Дюран-Рюэлю: «Бедняга Ренуар настолько слаб, что, как я вам уже говорил, не способен противостоять даже малейшему нажиму со стороны тех, кто его окружает, иными словами, тех, кто будет у него брать, а потом брать снова, день за днем. Этой зимой я несколько раз наблюдал это своими глазами»[1616]. Вряд ли бы Ренуару понравился намек на то, что духом он слаб так же, как и телом, однако он, скорее всего, так и не узнал о тревогах Андре, который неизменно относился к старшему товарищу с любовью и уважением.

Андре демонстрировал свою преданность Ренуару, проводя с ним время, а также регулярно создавая его живописные и графические портреты[1617]. Кроме того, молодой художник начал работать над книгой о Ренуаре, куда вошла большая статья, а также репродукции 35 работ, которые Ренуар хранил у себя в мастерской. Андре пишет Дюран-Рюэлю: «Я закончил короткое предисловие о Ренуаре, про которое Вам говорил. Прочитал Ренуару, он, кажется, очень тронут»[1618]. В мае 1919 года книга Андре была опубликована в издательстве Кресса в серии «Современные тетради». Просмотрев ее, довольный Ренуар написал: «Дорогой друг, прочитав Ваше предисловие, увидел в нем только одно: оно проникнуто не только дружбой, но и любовью. Никто больше не стал бы обо мне так писать. Вы видите меня в розово-золотом свете, но уж таков Ваш взгляд. Не мне жаловаться на то, что невеста слишком красива. Ренуар»[1619].

Ренуару повезло, что у него были молодые крепкие друзья, вроде Андре, поскольку те его приятели-импрессионисты, кто еще был жив, успели состариться. Дега скончался 30 сентября 1917 года в возрасте 73 лет. В последние годы он полностью ослеп и работать не мог. Ренуар выразил свои чувства по этому поводу в письме к их общему агенту Дюран-Рюэлю: «Получил письмо и телеграмму с сообщением о смерти Дега. Это облегчение и для него, и для тех, кто был с ним рядом. Любая смерть лучше такой жизни»[1620]. Смерть Дега особенно опечалила Кассатт – они были близкими друзьями. Она и сама страдала от катаракты – не могла нормально работать, о чем писала Дюран-Рюэлю в феврале 1918 года. Раньше они с Ренуаром не были особенно близкими друзьями, а теперь, поселившись неподалеку друг от друга на юге Франции, регулярно общались. В том же письме к Дюран-Рюэлю Кассатт пишет, что хотела бы навестить Ренуара, но ей не на чем к нему доехать[1621]. Через полгода, в августе, семидесятисемилетний Ренуар и семидесятичетырехлетняя Кассатт наконец-то смогли повидаться. В письме к Луизине Хейвемейер Кассатт жалуется на то, какой подавленной она себя чувствует из-за подступающей слепоты. После удаления первой катаракты она ослепла на один глаз и теперь очень боялась второй «операции, которая может закончиться так же безуспешно, как и первая». В том же письме Кассатт расстроенно пишет: «Ренуар говорит, что лучшая смерть – это смерть солдата. Почему не отправить всех нас, старых и ни на что не годных, на фронт? Смерть – избавление»[1622]. Кассатт мучилась из-за того, что не могла больше работать. Ренуару в этом смысле повезло – он продолжал заниматься творчеством, а также совместной работой с Гино над скульптурами и с сыновьями – над керамикой.

Ренуар и Коко. Коллет. Ок. 1915. Фотограф неизвестен. УКЛА, особое собрание художественной библиотеки, собрание Жана Ренуара

У Моне в 1912 году тоже обнаружили катаракту, однако операцию откладывали целых 11 лет, и все это время он продолжал работать. В конце концов в 1923-м ему, к счастью, провели две успешные операции. Еще в марте 1916 года Ренуар сочинил бодрое письмо к Моне, которому было тогда 76 лет: «Рад слышать, что ты пишешь большие панно [„Водяные лилии“]; это очередные шедевры для будущего. Как вернусь в Париж – думаю, что в мае, – сразу черкну тебе записку. Будет очень здорово съесть с тобою по отбивной. При одной мысли об этом у меня слюнки текут от предвкушения»[1623]. Будучи близким другом Ренуара, Моне понимал, что отбивные – это чистая фантазия, поскольку Ренуар питался протертой пищей с добавлением воды, через соломинку.

В последние годы жизни Ренуар продолжал поддерживать тесные отношения с тремя ведущими торговцами картинами – Дюран-Рюэлем, Бернхаймами и Волларом. Полю Дюран-Рюэлю было уже за восемьдесят, и Парижским отделением фирмы теперь руководил его сын Жорж, а старший брат Жоржа Жозеф стал главой Нью-Йоркского отделения. Во время войны Ренуар, при посредстве Дюран-Рюэля, передавал свои работы в дар государству – это был его вклад в борьбу с врагом; об этом упомянуто в письме 1917 года от Жоржа к Ренуару: «Только что посмотрел две присланные Вами картины, одну для Синдиката журналистов, другую для слепых воинов-инвалидов; обе прекрасны. Учитывая все остальные картины, которые Вы уже передали на благотворительность, можно сказать, что Вы внесли в победу более весомый вклад, чем любой другой художник, а сами прикидываетесь мертвым, если судить по Вашему недавнему письму»[1624]. Дюран-Рюэль был главным агентом Ренуара с 1872 года, поэтому основной счет художника находился в этой фирме; например, ежегодную ренту за парижскую квартиру (1150 франков) платили из этих средств[1625]. Дюран-Рюэли охотно покупали все работы Ренуара, которые им предлагались. Так, в мае 1917 года Жорж пишет Ренуару: «Никогда не пишу Вам с просьбой предоставить мне картины, поскольку полагаю, что Вы и так знаете: мы всегда готовы взять все, что Вы нам предложите. Если у Вас есть новые работы или старые вещи в мастерской, которые Вы хотели бы продать, мы их с удовольствием возьмем»[1626]. До, во время и после войны Дюран-Рюэли продолжали выставлять работы Ренуара в своих парижской и нью-йоркской галереях, а также в галереях своих партнеров по всей Европе[1627].

Другими друзьями, которые продавали и выставляли картины Ренуара, были Бернхаймы[1628]. Александр Бернхайм скончался в 1915 году, но отцовское дело продолжили двое его сыновей, Жосс и Гастон Бернхайм-Жён[1629]. Именно Бернхаймы устроили в 1913 году самую представительную выставку Ренуара (на ней было представлено 42 его шедевра), а также продолжали выставлять его произведения в своей роскошной парижской галерее[1630].

Третий крупный агент Ренуара, Воллар, продолжал часто навещать его в Париже и гостить у него в Эссуа и Коллет[1631]. Он оставался задушевным другом Ренуара, поскольку из трех агентов только он знал о существовании дочери художника. Безусловно, Ренуар всегда был признателен Воллару за помощь на протяжении многих лет, и даже выбрал именно его для участия в документальном фильме, в котором были показаны его работы[1632]. Расторопный Воллар пользовался своей близкой дружбой с художником, чтобы приобретать картины, которые в противном случае достались бы другим агентам, а те никак не могли понять, почему Ренуар так благоволит Воллару. В июне 1917 года Андре пишет Жоржу Дюран-Рюэлю: «Работы достаются Воллару потому, что он провел здесь восемь дней и все это время строил козни, чтобы заполучить то, что ему нужно»[1633]. Два дня спустя Андре развивает ту же тему: «Он пронырлив, как обезьяна»[1634]. По ходу одного из визитов Воллара в 1917 году Ренуар продал ему портрет отца, написанный в 1869 году, и три наброска за общую сумму в 12 тысяч франков[1635]. Помимо непосредственных покупок, Воллар также заказывал Ренуару картины, гравюры и скульптуры – об этом уже говорилось. Например, в 1917 году Воллар позировал для третьего своего портрета кисти Ренуара[1636]. На этом портрете он изображен в костюме тореадора, который недавно приобрел в Барселоне. Ранее он также заказал Ренуару портрет своей сожительницы мадам де Галеа[1637]. Кроме того, в 1915 году Ренуар принял участие в изготовлении сложной рамы для этого портрета[1638]. Однако самыми важными заказными работами для Воллара были скульптуры, которые Ренуар создавал совместно с Гино. Это была уникальная ниша Воллара – больше никто из агентов не занимался скульптурой Ренуара.

При этом у Ренуара были и другие совместные проекты. В 1915 году городские власти Лиона заказали ему картон для шпалеры. Ренуар создал картину маслом и несколько рисунков и гравюр на тему «Река Сона, бросающаяся в объятия реки Роны»[1639]. Картина Ренуара перекликается с одной из его любимых работ из Лувра, «Прибытием Марии Медичи в Марсель» (1621–1625). В восхищенном жесте, с которым изображенный на картине мужчина обращается к женщине, Ренуар возродил дух многих своих более ранних работ, на которых показано, как мужчины восхищаются женщинами, – например, «Лизы и Сислея», «Танца в Буживале», «Танца в деревне» и «Танца в городе» (все 1883 года). Что бы Ренуар ни изображал – своих современников на ранних полотнах или бессмертных персонажей на поздних, – он неизменно воспевал полноту жизни. Кассатт пересказывает свой разговор с Ренуаром в августе 1918 года: «Ренуар говорит, что Природа противостоит Целомудрию»[1640]. Поскольку лионская шпалера являлась совместной работой, Ренуар попросил своего друга Андре сделать большой картон на основе его картины, рисунков и гравюр. К сожалению, шпалера так и не была выткана[1641].

Гино не только помогал Ренуару по скульптурной части, но и составлял ему компанию. Так, в феврале 1917 года, когда Андре с женой собирались уезжать из Коллет, Андре написал: «Дорогой месье Гино, месье Ренуар попросил меня сообщить Вам, что с нетерпением ждет Вашего приезда. Мы на этой неделе собираемся уезжать, и было бы крайне любезно с Вашей стороны приехать как можно скорее, чтобы не оставлять его в одиночестве»[1642]. Кроме того, Гино сдружился со всеми троими сыновьями Ренуара, – возможно, этим и объясняется то, что супруги Менье обратились именно к нему с просьбой убедить Коко бросить керамику и заняться чем-то другим. Гино вылепил бюсты, а также медальоны всех трех братьев. В начале 1916 года Жан прочувствованно благодарит его: «Дорогой друг… не могу не сказать, как это прекрасно, что Вы слепили мой бюст. Я часто думаю о нем, и мне очень приятно, что это такая замечательная работа»[1643]. Летом 1917 года Жан пишет Гино: «Поскольку наша эскадрилья все еще расквартирована на том же месте, я очень жалею, что не взял с собой прекрасный медальон со своим портретом, который Вы так любезно изготовили. Обязательно заберу его в следующий отпуск… Благодарю от всего сердца за Вашу неизменную доброту»[1644].

Эти портреты членов семьи Ренуара Гино изготавливал самостоятельно, однако двумя годами ранее он вылепил по заказу Воллара и при участии Ренуара серию из семи медальонов с портретами разных деятелей искусств[1645]. Четыре из них основывались на ранних работах Ренуара: пастельном портрете Сезанна (1880)[1646], портрете маслом Вагнера (1882)[1647], пастельном портрете Моне (1906)[1648] и пастельном портрете Родена (1914)[1649]. Для трех других были использованы сторонние источники: изображение Делакруа было взято с его автопортрета, а изображения Энгра и Коро – с фотографий. Каждый медальон имеет 80 сантиметров в диаметре, портрет окружен гирляндой из листьев и плодов, на нем указано имя изображенного, а также имя Ренуара. Имя Гино никогда не упоминалось на их с Ренуаром совместных работах. Серия медальонов была завершена в 1917 году, и Воллар заказал бронзовые отливки[1650].

Как мы помним из шестой главы, в 1914–1917 годах Гино и Ренуар уже работали совместно над серией статуй, основанных на картине «Суд Париса» 1913 года: малый, средний и большой варианты «Венеры торжествующей», малый и большой постаменты с фризами для «Суда» и две скульптурных головы Париса – с бородой и без. С темой любви также связаны их «Часы» (1914–1917), известные под названием «Триумф любви». Помимо этого, Гино и Ренуар создали две другие статуи – «Маленький кузнец» (1916, известен также как «Пламя» или «Молодой пастух»)[1651] и «Маленькую прачку» (1916, известна также как «Вода», «Маленькая склоненная прачка» или «Малая купальщица»)[1652]. После одобрения каждой скульптуры Ренуаром Гино отвозил ее к Воллару для отливки в бронзе. В 1917 году Воллар попросил Гино сделать более крупный вариант «Маленькой прачки» – ее назвали «Большая прачка» (1917, также известна как «Вода», «Большая склоненная прачка» или «Большая купальщица»)[1653]. Эту статую Ренуару на одобрение не представили. Возможно, об обмане он узнал от друзей, Андре и Жоржа Бессона, в конце декабря 1917 года. Ренуар заявил им, что не желает видеть свое имя ни на одной работе, выполненной без его надзора; это нарушение договора со стороны Воллара очень его расстроило[1654]. В ответ он распорядился, чтобы Воллар прекратил сотрудничество с Гино, которое длилось уже четыре года. Такие решительные действия в ответ на нечистоплотный поступок Воллара никак не увязываются с нарисованным Андре образом художника, легко поддающегося на махинации агентов. Однако и в этом случае Ренуар, по давней привычке, ушел от открытого противостояния. Примерно через неделю после того, как до него дошли новости о подлоге, а именно 7 января 1918 года, он отправил Воллару продуманно составленное письмо: «Если бы ты написал мне раньше, я посоветовал бы тебе предложить услуги Гино [скульптору] Бартоломе в качестве помощника или ассистента. Сам понимаешь почему. Прежде всего, Гино – чрезвычайно одаренный и очень серьезный скульптор… Гино – прекраснейший человек, и я ни в коем случае не хотел бы его обидеть. Он всегда старался быть со мной любезным. Вот почему я даю тебе этот совет: такое решение поможет мне, никого не обидев»[1655]. Ренуар очевидно недоволен действиями своего агента, однако не собирается рвать давнюю дружбу с Волларом, от которого еще и зависит. Вместо этого Ренуар принял решение выйти из трехстороннего сотрудничества по изготовлению скульптур, однако без того, чтобы вступать в прямой конфликт с Волларом или Гино. В том же письме он представляет Воллару свое оправдание: «А кроме того, поскольку я совсем устал, очень, очень устал, я хотел бы пока немного передохнуть. При моем слабом здоровье жизнь моя слишком сложна для человека моих лет. Я дошел до точки, когда не могу заниматься ни живописью, ни скульптурой, ни керамикой, хотя и хочу всем этим заниматься»[1656].

Несмотря на все эти оправдания, уже через восемь месяцев Ренуар вернулся к изготовлению скульптур совместно с независимым скульптором Луи Морелем, тридцати одного года, из Эссуа. 3 сентября 1918 года Ренуар пишет Морелю из Каня: «Если Вам случайно доведется ехать в этом направлении, я готов предложить Вам свое гостеприимство и оплатить дорожные издержки. Кроме того, я организую все, чтобы Вы могли работать»[1657]. Морель вылепил несколько терракотовых горельефов по рисункам и живописным эскизам Ренуара: два варианта «Танца с тамбурином» (1918) (I и II) и один – «Флейтиста», 1918 (известен также как «Дудочник»)[1658]. Раньше бронзовыми отливками статуй занимался Воллар, но для горельефов Мореля Ренуар выбрал парижскую фирму «Рену и Коль»[1659]. К ноябрю 1919 года работа Мореля перестала устраивать Ренуара, и он нанял другого скульптора, Марселя Жимона (ему было всего 23 года): они обсуждали план «Храма любви», основанного на классическом образце из Версаля, в который можно было бы поставить «Венеру торжествующую» в саду в Коллет[1660]. Кроме того, Жимон хотел изваять бюст Ренуара – художник позировал ему трижды, причем последний сеанс состоялся всего за два дня до смерти Ренуара. Впоследствии мадам Жимон передала копию этого бронзового бюста в Музей Ренуара в Коллет[1661].

Воллара, похоже, не обидели ни увольнение Гино, ни самостоятельные скульптурные затеи Ренуара. Вместо этого он постарался сделать свое общение с художником еще более тесным. В дневнике торговца картинами и коллекционера Рене Жимпеля (1881–1945) за август 1918 года приведены слова Жоржа Бернхайма: «Воллар держит ему плевательницу, приносит горшок и помогает… мочиться!»[1662] Это стремление поддерживать близость с художником объясняется тем, что Воллар был не только торговцем и издателем, но еще и мечтал написать книгу о Ренуаре, как написал в 1914 году о Сезанне[1663]. Через месяц после этой записи о близости Воллара к Ренуару Жимпель описывает в дневнике коварные попытки Воллара вытянуть из Ренуара побольше сведений для своей будущей публикации: «Воллар сидел за столом с чернильницей и бумагой и делал вид, что пишет письма. В задачу художника Эмиля Бернара (1868–1941) входило разговорить Ренуара, а Воллар записывал каждое его слово»[1664]. Годом ранее, в июле 1917-го, Воллар написал четырехстраничную статью «Как я познакомился с Ренуаром»[1665]. Теперь, в 1918 году, располагая более обширными сведениями, он выпустил двухтомный альбом «Картины, пастели и рисунки Пьер-Огюста Ренуара», который открывается коротким вымышленным диалогом между Ренуаром и Волларом, а далее в нем помещены фотогравюры (репродукции, выполненные фотомеханическим способом с использованием гравировки травлением, – в результате получаются отпечатки очень высокого качества) 667 работ Ренуара[1666]. Воллар, как и Андре, перед публикацией показал Ренуару гранки книги. 3 марта 1918 года Ренуар поблагодарил его: «Я получил репродукции, которые Вы подготовили для книги обо мне, и счастлив сообщить, что считаю их идеальными. Я очень доволен»[1667]. Год спустя Воллар написал и опубликовал еще одну книгу про Ренуара, «Жизнь и творчество Пьер-Огюста Ренуара», с 51 фотогравюрой и 175 рисунками[1668]. Однако на сей раз один фрагмент текста вызвал у Ренуара возражения, и он попытался запретить публикацию. Как обычно, он не стал жаловаться Воллару напрямую, а вместо этого отправил Дюран-Рюэлю телеграмму с просьбой решить проблему. 14 мая 1919 года Жорж ответил: «Получил на днях Вашу телеграмму с просьбой предотвратить публикацию книги, немедленно передал эту телеграмму Воллару. В тот же день меня посетил месье Бессон, он сказал, что изымет эту страницу и перепишет текст так, чтобы убрать соответствующий фрагмент»[1669]. Книга Воллара 1919 года была опубликована через двенадцать дней после смерти Ренуара, неприятную ему страницу удалили[1670].

Ренуар не только поддерживал молодых скульпторов, например Мореля и Жимона, но и продолжал проявлять великодушие в отношении своих бывших учеников. Например, за два месяца до смерти художника Жак-Эмиль Бланш спросил его мнение по поводу своей масштабной композиции «Мемориал» – это была его дань памяти павшим во время Великой войны. Бланш рассчитывал, что панно повесят в церкви его родной нормандской деревни Офранвиль. Посмотрев работу, Ренуар отправил Бланшу хвалебный отзыв: «Работа представляется мне интересной, хотя и несколько слишком строгой… Мне кажется, что Вы придерживались правил всех больших декоративных проектов прошлого, а для меня это самая принципиальная вещь»[1671].

За два года до смерти Ренуара два еще не достигших известности художника, Анри Матисс и Пабло Пикассо (им было 48 и 36 лет соответственно), попросили своего агента Поля Розенберга представить их пожилому коллеге. У обоих на тот момент имелись работы Ренуара: у Матисса – четыре картины и альбом гравюр[1672], у Пикассо – семь картин (см. об этом далее). Розенберг смог устроить встречу Матисса с Ренуаром, однако встреча с Пикассо так и не состоялась из-за смерти Ренуара.

Матисс познакомился с Ренуаром 31 декабря 1917 года, ему тогда было 48 лет (это, кстати, был день его рождения), а Ренуару – 76. Матисс жил в это время в своем зимнем доме в Ницце, неподалеку от Коллет[1673]. Старый художник, видимо, вспомнил, насколько полезным ему оказалось наставничество Мане, и пригласил молодого коллегу приезжать еще – что тот и проделал несколько раз по ходу двух следующих лет[1674]. На момент их первой встречи Ренуар работал над новым вариантом «Больших купальщиц», и Матисс пишет жене: «Только что приехал от Ренуара, где видел замечательные картины»[1675]. После этого визита Матисс написал сад Ренуара и в нем – статую «Венеры торжествующей»[1676]. После еще одного визита[1677] Матисс делится с женой: «Снова видел папашу Ренуара вчера утром. Он ко мне очень добр. Сказал мне: „То, что Вы мне показали, доставило мне большое удовольствие – говорю искренне“… Я ответил: „Месье, Вы даже не представляете, какое удовольствие Вы доставили мне“. Он ответил: „Знаете, может, человек, с которым Вы разговариваете, и не совершил ничего великого, но он все делал по собственному разумению. Я много лет работал с Мане и Сезанном и при этом всегда оставался собой“. Я сказал ему, как важна для меня его похвала, ведь я часто сомневаюсь в себе, но при этом знаю, что писать иначе не могу, – и точка. Он ответил: „Да, именно это мне в Вас и нравится“»[1678]. Как Ренуар стал преемником Моне в его новаторском использовании цвета, тона и композиции, так и Матисс стал преемником Ренуара в использовании света, ярких цветов, в своих чувственных и полных радости фигурах.

Желание Ренуара и Пикассо познакомиться было взаимным, однако их встреча так и не состоялась. 29 июля 1919 года Розенберг написал Пикассо, находившемуся в Лондоне: «Видел Ренуара, он будет в Париже 3 августа, говорил с ним про Вас. Все описывать слишком сложно, но он хотел бы с Вами познакомиться; некоторые ваши вещи его очень впечатлили, другие – еще сильнее шокировали»[1679]. Хотя повидаться им так и не удалось, Пикассо испытал на себе сильное влияние старшего коллеги. Пикассо приобрел у Розенберга семь работ Ренуара, все – позднего периода. Одна из обнаженных фигур Ренуара, «Сидящая купальщица на фоне пейзажа» (известна также как «Эвридика», около 1895–1900)[1680], вдохновила Пикассо на картину «Сидящая обнаженная, вытирающая ноги» (1921)[1681]. Пикассо в Ренуаре привлекали «постоянные отсылки к классическому прошлому» и «золотой век, воплощенный в телесной чувственности»[1682]. Вскоре после смерти старого коллеги Пикассо сделал углем копию с фотографии Ренуара 1912 года, уже с изуродованными руками[1683], а также три рисунка – точных копии «Лизы и Сислея» 1868 года. Через три года после смерти Ренуара Пикассо написал свой вариант «Танца в Буживале» – «Деревенский танец», где женщина в красной шляпке пляшет с мужчиной с непокрытой головой, в синем костюме с белым воротничком[1684]. Следующие пять лет, до 1924-го, Пикассо придерживался наиболее для него классического стиля, в том числе создал много обнаженных фигур, явно навеянных поздними купальщицами Ренуара[1685]. Картины, написанные Ренуаром в последний год жизни, такие как «Большие купальщицы», «Девушка с мандолиной» или «Концерт», сохраняют его чувственный оптимизм. Мазок его стал свободнее – тем самым он компенсировал утрату мелкой моторики.

Завершающий шедевр Ренуара, его последний вариант «Больших купальщиц», – радостное полотно, вдохновленное Перемирием 11 ноября 1918 года, принесшим мир в Европу. «Большие купальщицы» 1919 года – масштабное полотно (всего на несколько сантиметров меньше «Больших купальщиц» 1887 года), явно рассчитанное на музейный зал[1686]. Ренуар создал очередную итоговую работу, какие создавал в конце каждого своего стилистического периода: «Трактир матушки Антони (Марлотт)», 1866, «Бал в Мулен де ла Галетт», 1876, «Завтрак гребцов», 1881, «Танец в Буживале», «Танец в городе» и «Танец в деревне», «Большие купальщицы», «Семья художника», 1896, и вариант «Купальщиц», 1903[1687]. Через полгода после смерти Ренуара его натурщица Деде написала Воллару: «Он мне всегда говорил: „…когда я брошу работать, все сразу кончится“. Мне радостно думать, что до самого последнего момента он находил утешение в творчестве. Он столько раз был близок к смерти, что даже не осознал, что умирает»[1688]. Утверждение Деде, что Ренуар не ведал о близости смерти, подтверждается тем, что он до самого конца умел смирять боль, уходя в творчество. Как Ренуар и предсказывал, он скончался вскоре после того, как завершил работу над «Большими купальщицами». После его смерти, в 1923 году, его сыновья в согласии с его волей передали полотно в государственный музей в Люксембургском саду; сейчас оно экспонируется в музее д’Орсе.

Ренуар скончался в возрасте 78 лет 3 декабря 1919 года в Коллет, с ним рядом были Жан и Коко. Пьер находился в Париже, но немедленно приехал в Кань. После смерти отца Жан отправил Андре телеграмму: «Отец скончался, закупорка легких. Жан Ренуар»[1689]. Через шесть дней Пьер пишет Дюран-Рюэлю: «Отец умер за два дня, причина – закупорка легких. Его воля к жизни была так сильна, что он, возможно, и справился бы, однако сердце совсем устало и износилось, оно не выдержало. Он умер во сне, не страдая, как всегда и хотел»[1690]. Поскольку Пьера не было с отцом в момент смерти, он сообщил Полю Дюран-Рюэлю, что попросил Жана написать Жоржу Дюран-Рюэлю более подробное письмо про последние часы жизни Ренуара[1691].

Отец только что перенес бронхопневмонию, которая тянулась две недели. К концу прошлого месяца ему вроде бы стало лучше, он опять начал работать, но 1 декабря состояние его внезапно ухудшилось. Врачи диагностировали закупорку легких, но не столь серьезную, как в прошлом году. Мы и не подозревали, что все так закончится. В последние два дня он не выходил из своей комнаты, однако не все время лежал в постели.

Время от времени он повторял: «Мне конец», однако без уверенности; то же самое он говорил, и даже чаще, три года назад. Постоянный уход его немного раздражал, и он беспрестанно над собой подшучивал.

Во вторник в 7 часов он лег в постель, перед этим спокойно выкурив сигарету. Хотел нарисовать вазу, но мы не смогли найти карандаш.

В 8 вечера у него внезапно начался легкий бред.

Нам был мучителен этот переход от относительной уверенности к серьезнейшим опасениям. Бред усиливался. Пришел врач. До полуночи отец вел себя беспокойно, но при этом совсем не страдал. Вне всякого сомнения, он не догадывался, что умирает.

В полночь он успокоился и в 2 часа тихо отошел. Вызвать священника мы не успели. Жан Ренуар, 20 декабря[1692].

Подробности смерти Ренуара были обнародованы через шесть дней в письме Феликса Фенеона, художественного критика и советника Бернхаймов, находившегося в тот момент в Кане, в «Бюллетени художественной жизни»[1693].

Свидетельство о смерти Ренуара выписано в день его смерти: «3 декабря 1919, в 2 часа утра, Пьер-Огюст Ренуар, родившийся в Лиможе 25 февраля 1841 г., художник, командор ордена Почетного легиона, сын покойного Леонара Ренуара и покойной Маргариты Мерле, его жены, вдовец Алины-Викторины Шариго, скончался в своем доме в Кане»[1694].

Перед смертью Алины Ренуар не сделал никаких распоряжений на случай ее кончины, не сделал и на случай своей. После его ухода его дети получили разрешение временно поместить его останки туда же, где уже четыре года находилось тело Алины, – в склеп на кладбище Шато в Ницце (о чем говорится в шестой главе). Похороны Ренуара прошли через три дня после его ухода в часовне Ложи в Ницце, отпевание провел некий аббат Бом[1695].

В том же письме к Жоржу Дюран-Рюэлю, написанном через шесть дней после смерти отца, Пьер сообщает: «Впоследствии мы перевезем тело в Эссуа»[1696]. Примечательно, что Пьер не упоминает о том, что тело его матери также надо будет перевезти из Ниццы на ее участок на кладбище в Эссуа. На тот момент участка для самого Ренуара еще не приобрели, но Пьер с братьями, видимо, приняли решение захоронить родителей на соседних участках. Поскольку брат Ренуара Виктор переехал в Эссуа и умер там в 1907 году, он уже был похоронен на местном кладбище[1697]. Через восемь месяцев после кончины Ренуара, 12 августа 1920 года, Пьер приобрел для отца участок на кладбище, соседний с тем, который был приобретен для матери, однако отдельный. Участок художника больше Алининого и находится перед ним, однако надгробные памятники на них одинаковой высоты[1698]. В договоре о продаже сказано: «Поместить навечно личное захоронение месье Пьер-Огюста Ренуара… и членов его семьи»[1699]. Но только 7 июня 1922 года, через два с половиной года после смерти художника, останки его и Алины были перевезены из Ниццы в Эссуа[1700]. Надгробия супругов увенчали бронзовые бюсты работы Гино[1701].

Смерть Ренуара стала тяжелым ударом для двух еще не ушедших престарелых импрессионистов – Моне и Кассатт. Моне было 79 лет, из них свыше пятидесяти он оставался близким другом Ренуара; он писал своему другу и биографу Жеффруа: «Смерть Ренуара для меня тяжкий удар. С ним исчезла часть моей жизни, борения и оптимизм моей юности. Очень тяжело»[1702]. Примерно в середине декабря 1919 года Моне написал Фенеону: «Можете догадаться, насколько для меня болезнен уход Ренуара: он унес с собой частицу моей жизни. Последние три дня я все время вспоминаю нашу юность, полную борьбы и надежд… Тяжко оставаться единственным, но это точно не надолго, я с каждым днем старею, хотя мне и говорят обратное»[1703]. Месяцем позже он пишет Жозефу Дюран-Рюэлю: «Бедняга, он умер. Тяжелая утрата, большая печаль и для меня, и для вас»[1704]. Кассатт, которой было 75 лет, написала Луизине Хейвемейер: «Во вторник умер Ренуар. Его отличало исключительное жизнелюбие, а его картины, и плохие и хорошие, будут продаваться очень дорого. Ты знаешь, каковы его последние работы [Кассатт они не нравились]. Но ранние останутся»[1705].

Мастерская Ренуара в Кане. Ок. 1918. Фотография Жоржа Бессона. Архив Матисса, Исси-ле-Мулино. Дар Жаклин Брет-Андре

Наследство Ренуара оценивалось приблизительно в пять миллионов франков; оно было поделено поровну между тремя его сыновьями: Пьером (34 года), Жаном (25 лет) и Коко (18 лет). Пьер взял на себя управление семейным имуществом и в том же письме к Дюран-Рюэлю, написанном через шесть дней после смерти отца, сообщает: «Мы оставим все, как есть, как минимум до совершеннолетия Клода [21 год], оба моих брата приняли мудрое решение поселиться в Коллет»[1706]. Пьер также занялся счетами Ренуара – он пишет Дюран-Рюэлю: «Если у Вас все еще имеется папин счет, с дебетом или кредитом, хочу попросить Вас ничего пока не предпринимать. Я все решу с Вами напрямую»[1707]. Шесть агентов Ренуара – Жозеф, Жорж и Поль Дюран-Рюэли, Воллар, Жосс и Гастон Бернхайм-Жён – провели инвентаризацию в двух домах, в Эссуа и Кане, в съемной парижской квартире и во всех мастерских художника[1708]. На момент смерти Ренуара в Кане и Париже находилось 644 картины, еще 76 – в Эссуа. Через 12 лет после смерти Ренуара, в 1931 году, Андре и Марк Элдеры опубликовали совместно с Бернхаймом иллюстрированный каталог этих 720 работ[1709]. Когда в августе 1922 года Коко исполнился 21 год, он унаследовал дом, мастерскую и землю в Коллет, а Пьер унаследовал дом, мастерскую и землю в Эссуа. Жан, начинавший карьеру в кино и нуждавшийся в деньгах, получил в качестве компенсации большее количество картин.

Когда через три дня после смерти Ренуара было оглашено его завещание, сыновья его, видимо, очень удивились, услышав: «Такова моя последняя воля: я, нижеподписавшийся Пьер-Огюст Ренуар, художник, желаю так распорядиться своим имуществом: я завещаю пособие в 450 франков мадам Жанне, вдове месье Робине, жене пекаря из Мадре (Майен), которая будет получать его на протяжении всей своей жизни с момента моей смерти. Пособие будет официально зарегистрировано и подлежит налогообложению в три процента в пользу Французского государства, во французских государственных облигациях, с выплатой 450 франков на ее имя и в ее личное пользование. Никаких вычетов и налогов этот дар не предполагает. Я отменяю все свои предыдущие распоряжения. Составлено и подписано моей рукой в Париже 14 октября 1908 года [подпись] Ренуар»[1710].

Прочитав завещание, Пьер, Жан и Коко наверняка задались вопросом, кто такая эта мадам Жанна, вдова Робине, пекаря из Мадре, и стали расспрашивать Габриэль, Воллара или Жоржетту; скорее всего, трое сыновей Ренуара все-таки узнали, что Жанна – их сводная сестра. Жанна же, напротив, знала про свое пособие еще с 1908 года, когда Ренуар его учредил. Через две недели после его смерти Пьер отправил сводной сестре первое письмо: «Мадам… я получил копию завещания отца, которую он оставил в руках у мэтра Дюо, парижского нотариуса. По этому завещанию отец оставил Вам пожизненное пособие в 450 франков в год, подлежащее выплате со дня его смерти. Как только мы разрешим сложности, связанные с тем, что мой младший брат не достиг совершеннолетия, – это, по всей видимости, произойдет очень скоро, – пособие будет Вам выплачено. Не позднее конца января я встречусь по этому поводу с месье Дюо. Искренне Ваш, Пьер Ренуар»[1711]. В тот же день, 17 декабря 1919 года, Жанне в Мадре пришло письмо от Дюо касательно ее наследства: «Мадам… к этому письму прилагается выдержка из завещания месье Ренуара, по которому он оставляет Вам пожизненное ежегодное пособие в размере 450 франков. Считаю своим долгом сообщить, что наследники месье Ренуара не возражают против того, чтобы начать выплаты прямо сейчас, не дожидаясь официального вступления завещания в силу»[1712]. Поскольку финансовыми вопросами занимался Пьер, через восемь месяцев он написал Жанне еще одно письмо: «Мадам, если работа позволит, я приеду повидаться с Вами в сентябре, однако обещать не могу. Искренне Ваш. Пьер Ренуар»[1713]. Поскольку в результате девальвации франка пособие стало совсем мизерным, вскоре после смерти Ренуара Жанна связалась со сводными братьями и попросила его повысить, что и было сделано. В результате она стала получать более ощутимое вспомоществование из наследия Ренуара[1714].

Кладбище Эссуа, могилы Ренуара и Алины. Фотограф неизвестен

Эссуа. Кладбище, где находятся могила Ренуара – в ней же захоронены Пьер, Жан и Дидо, и могила Алины – там также покоятся Коко (Клод Ренуар), Клод Ренуар-младший и мать Алины Эмили.

Пьер унаследовал от отца непреклонную твердость характера и умение справляться с физическими трудностями. С 1915 по 1951 год он, со своей усохшей, парализованной рукой, сыграл в 49 спектаклях и 63 фильмах[1715]. В 1934 году, когда рассматривалась возможность присуждения ему ордена Почетного легиона (который он в результате получил), Пьер так подытожил свою учебу и головокружительную карьеру: «Музыкальная консерватория, две вторых награды в 1908 году; первая награда по классу трагедии в 1909-м. „Одеон“, десять лет в „Порт-Сен-Мартене“, театрах „Пари“, „Жимназ“, „Антуан“, „Арт“, „Мадлен“, „Матюрен“… Гастролировал во Франции, в Алжире, Тунисе, Испании, Португалии, Голландии, Бельгии, Швейцарии, Италии»[1716].

Личная его жизнь сложилась не столь гладко. Пьер с Верой развелись в 1925 году. Четыре месяца спустя он женился на Мари-Луизе Ириб, брак распался в 1930-м. Через семь лет женой его стала Элиза Рюи[1717]. Пьер скончался в 1952 году, его похоронили в отцовской могиле в Эссуа, прикрепив к памятнику медальон с его портретом работы Гино. Сыну Пьера и Веры Клоду Ренуару-младшему, единственному внуку Ренуара, родившемуся при его жизни, было на момент смерти деда шесть лет. Впоследствии он стал кинооператором, работал с Жаном Ренуаром и другими режиссерами (Александром Астрюком, Роже Вадимом и Анри-Жоржем Клузо)[1718]. Клод Ренуар-младший умер в 1993 году и, согласно его воле, погребен в могиле Алины.

Менее чем через два месяца после смерти Ренуара, 24 января 1920 года, состоялась свадьба Жана и натурщицы Ренуара Деде, а 31 октября 1921 года родился их сын Ален, названный в честь своей бабушки Алины[1719]. Жан продолжал заниматься гончарным делом до 1922–1923 годов[1720]. В 1924-м он, с подачи Деде, которая мечтала стать кинозвездой, снял свой первый фильм, «Катерина, или Безрадостная жизнь», где главную роль сыграла Деде, выступавшая под псевдонимом Катрин Хесслинг. Несмотря на постоянно дававшую о себе знать рану, Жан стал кинорежиссером с мировым именем, за следующие 42 года сняв 41 фильм; он также выступал в роли актера, продюсера, переводчика, сценариста; в работе над фильмами он задействовал своего брата Коко и племянника Клода. Фильмы и пьесы Жана отличаются тем же чувственным жизнелюбием, что и картины его отца[1721]. И для Жана, и для Ренуара «материализм, машины и массовое производство являются душителями индивидуального, они искажают природу и творчество»[1722]. К сожалению, в отношениях Жана и Деде обнаружились неразрешимые проблемы – те же, что возникали и у Ренуара с Алиной. Они разъехались еще до Второй мировой войны, а впоследствии развелись. В декабре 1941 года Жан уехал в США с бразильской «скрипт-герл» Дидо Фрейре, на которой в 1944-м женился. Жан умер в 1979 году. По его желанию родные переправили его прах из Беверли-Хиллз в Эссуа – он был погребен рядом с отцом. Дидо умерла в 1990-м, и ее прах тоже был по ее завещанию отправлен в Эссуа и захоронен рядом с прахом Жана. На надгробном камне под портретом Пьера помещен портрет Жана, тоже на медальоне работы Гино.

Габриэль и ее возлюбленный Конрад Слейд остались жить в Кане рядом с Ренуарами. 9 декабря 1920 года у них родился сын Жан Слейд, названный в честь Жана Ренуара (впоследствии он стал Джоном, на американский манер). Габриэль и Конрад поженились 18 мая 1921 года, свидетелем при заключении брака был Жан Ренуар. В 1941-м Слейды перебрались в США и вскоре вслед за Жаном отправились в Голливуд. В 1955-м Габриэль – ей исполнилось 77 лет, и она уже овдовела – построила в Беверли-Хиллз собственный дом неподалеку от Жана и Дидо, где и жила вместе с сыном. Габриэль помогала Жану в работе над его книгой «Мой отец Ренуар», вышедшей в 1958 году. Год спустя она скончалась в возрасте восьмидесяти лет, ее похоронили на кладбище Маунт-Хоуп в Маттапане, штат Массачусетс, рядом с мужем и другими членами семьи Слейд.

Коко унаследовал отцовскую тягу к ремеслу и, в соответствии с пожеланиями Ренуара, продолжил заниматься гончарным делом. У него, как и у матери, развился диабет. 12 декабря 1921 года, через два года после смерти Ренуара, двадцатилетний Коко женился на Полетте Дюпре; три года спустя у них родился сын Поль. Впоследствии Коко не только работал вместе с Жаном в кино, но и был владельцем кинотеатра, театра и казино. Он умер в 1969-м и, как желал, был похоронен в могиле Алины, вместе с бабушкой по матери.

Дочь Ренуара Жанна перебралась из Мадре обратно в Сен-Маргерит-де-Карруж, где ее тепло встретила приемная семья. Там Жанна и прожила до своей смерти в 1934 году; она похоронена вместе с мужем на кладбище Мадре.

Через год после смерти Ренуара состоялись три масштабные выставки его работ. Дюран-Рюэль продемонстрировал в Париже 63 картины, 13 пастелей и несколько рисунков, еще 41 картину – в Нью-Йорке. На осеннем Салоне была представлена 31 работа Ренуара за период с 1915 по 1919 год. С 1921 по 1929 год работы Ренуара были показаны на 57 выставках, 12 из них были персональными. Каждые десять лет с 1930-х по конец 1960-х, за вычетом военных лет, его работы присутствовали как минимум на 20 выставках, причем не менее половины этих выставок были посвящены ему лично[1723]. В 1973 году в Художественном институте Чикаго состоялась крупная ретроспектива его работ, а в 1985-м в Бостоне, Лондоне и Париже организовали международную выставку Ренуара. Выставка «Портреты Ренуара» состоялась в Оттаве в 1997-м. В 2003–2004 годах в Уильямстауне (штат Массачусетс), Далласе и Париже представили выставку «Ренуар и Алжир». Выставка «Пейзажи Ренуара, 1865–1883» прошла в Лондоне, Оттаве и Филадельфии в 2007–2008 годах. В 2009–2010 годах в Париже, Лос-Анджелесе и Филадельфии была организована выставка «Ренуар в XX веке», а в 2012-м в Нью-Йорке – выставка «Ренуар, импрессионизм и ростовой портрет».

Цены на произведения Ренуара продолжали расти в геометрической прогрессии. Вскоре после его смерти картина «Новый мост» (1872), за которую в 1875 году художник получил 300 франков, была перепродана за 93 тысячи. В 1923-м Дюран-Рюэль продал «Завтрак гребцов» (1881) Дункану Филипсу за 185 тысяч долларов. В 1982 году та же картина при отправке на выставку была застрахована на 10 миллионов долларов[1724]. В 1925-м 161 картина из коллекции Мориса Ганья была распродана с аукциона за более чем 10 миллионов франков. В 1872 году за «Мост искусств» (1867) заплатили 200 франков, в 1932-м – 133 тысячи франков, а в 1968-м – 1 миллион 550 тысяч долларов. За девяносто с небольшим лет цена поднялась в двенадцать тысяч раз[1725]. Работы Ренуара и по сей день числятся среди самых дорогих артефактов в мире. В 2006 году в списке картин, которые были проданы на аукционах за самую высокую цену, значился «Бал в Мулен де ла Галетт, Монмартр» (уменьшенный вариант картины из коллекции музея д’Орсе), проданный 17 мая 1990 года на аукционе «Сотбис» в Нью-Йорке за 78 миллионов 100 тысяч долларов[1726]. На тот момент более высоко были оценены только «Портрет доктора Гаше» Ван Гога (продан на аукционе «Кристис» в Нью-Йорке 15 мая 1990 года за 82 миллиона 500 тысяч долларов), а позднее – «Портрет Адель Блох-Бауэр» Климта, проданный частным образом 18 июня 2006 года за 135 миллионов долларов.

Сегодня работы Ренуара находятся в музеях по всему миру. Помимо несравненной коллекции Фонда Барнса в Филадельфии (181 работа Ренуара) и Художественного института Кларка в Уильямстауне (32 работы Ренуара), произведения художника представлены во многих крупнейших музеях, а также на их сайтах[1727].

Ренуара с полным правом можно назвать последним великим художником, изображавшим чувственность человеческого тела в его идеальном виде. Его предшественниками были создатели помпейских фресок, Рафаэль, Тициан, Рубенс и Энгр. Его творчество повлияло на Боннара, Дени, Майоля, Матисса, Пикассо и других художников XX века, чьи работы проникнуты типичными для импрессионистов свободой и жизнерадостностью, спаянными с поиском уравновешенной композиции и монументальной формы в духе классического искусства[1728].

В завершение можно сказать, что Ренуар был выдающимся человеком, который прожил героическую жизнь, способную вдохновить и других. Его оптимистическое, проникнутое радостью искусство продолжает дарить свет людям по всему миру, а история его жизни заставляет испытывать благодарность к этому плодовитому художнику, оставившему нам в наследство тысячи прекрасных произведений.

Копия «Портрета Елены Фоурмен с сыном» Питера Пауля Рубенса. Около 1863. 73 × 59 см. Частное собрание, Зуг, Марокко

Портрет Моне. 1872. 60,3 × 48,2 см. Национальная галерея искусств, Вашингтон. Собрание мистера и миссис Пол Меллон, Аппервиль, штат Виргиния

Фредерик Базиль за мольбертом. 1867. 106,4 × 74,3 см. Музей д’Орсе, Париж

Фредерик Базиль. Портрет Ренуара. 1867. 106,4 × 74,3 см. Музей д’Орсе, Париж

Трактир матушки Антони, Марлотт. 1866. 193 × 129,5 см. Национальный музей, Стокгольм

Нимфа у источника. 1869–1870. 66,7 × 123 см. Национальная галерея, Лондон

Лиза и Сислей. 1868. 105 × 75 см. Музей Вальрафа-Рихарца, Кельн

Лиза в белой шали. 1872. 56 × 47 см. Художественный музей, Даллас

Бал в Мулен де ла Галетт. 1876. 131 × 175 см. Музей д’Орсе, Париж. Завещано Гюставом Кайботтом

Поль Сезанн. Купальщики. Около 1876. 79 × 97,2 см. Фонд Барнса, Филадельфия

Мастерская художника на рю Сен-Жорж. 1876–1877. 45 × 36,8 см. Музей Нортона Саймона, Пасадена, Калифорния

Виктор Шоке. Ок. 1876. 45,7 × 35,6 см. Собрание Оскара Рейнхарта, Винтертур

Поль Сезанн. Виктор Шоке. Ок. 1876. 35,2 × 27,3 см. Музей изящных искусств Виргинии, Ричмонд. Собрание мистера и миссис Пол Меллон, Аппервиль, штат Виргиния

Автопортрет. 1875–1879. 39,3 × 31,8 см. Институт искусств Стерлинга и Франсины Кларк, Уильямстаун, штат Массачусетс

Мадам Жорж Шарпантье. Ок. 1877. 45 × 38 см. Музей д’Орсе, Париж

Автопортрет (с наброском женской головы). Ок. 1879. 19 × 14 см. Музей д’Орсе, Париж

Портрет мадам Шарпантье с детьми. 1878. 153,7 × 190,2 см. Метрополитен-музей, Нью-Йорк. Собрание Вольфа

Белокурая купальщица. 1881. 81,6 × 66 см. Художественный институт Стерлинга и Франсины Кларк, Уильямстаун, штат Массачусетс

Завтрак гребцов. 1881. 129,5 × 172,7 см. Собрание Филлипса, Вашингтон

Портрет Люси Берар в белом переднике. 1884. 35 × 26,7 см. Собрание Переса Саймона, Мехико

Танец в Буживале. 1883. 179,7 × 96 см. Музей изящных искусств, Бостон

Танец в деревне (Танец в Шату). 1883. 180,3 × 90 см. Музей д’Орсе, Париж

Танец в городе. 1883. 180,3 × 90,1. Музей д’Орсе, Париж

Кормящая мать (Алина с сыном Пьером, третий вариант). 1886. 73,7 × 54 см. Частное собрание

Прачки (Алина с четырехлетним Пьером). Ок. 1889. 56,5 × 47 см. Художественный музей Балтимора. Собрание доктора Кларибель Коун и мисс Этты Коун из Балтимора, штат Мэриленд

Купальщица, убирающая волосы. 1885. 92 × 73 см. Институт искусств Стерлинга и Франсины Кларк, Уильямстаун, штат Массачусетс

Большие купальщицы. Эксперимент в области декоративной живописи. 1887. 117,8 × 170,8 см. Художественный музей, Филадельфия. Завещано Кэрроллом Тайсоном-младшим

Жюли Мане с кошкой. 1887. 63,5 × 53,3 см. Музей д’Орсе, Париж

Дочери Катюля Мендеса. 1888. 162,2 × 130 см. Метрополитен-музей, Нью-Йорк. Собрание мистера и миссис Уолтер Анненберг

Стефан Малларме. 1892. 50 × 40 см. Музей д’Орсе, Париж

Семья художника. 1896.172,7 × 137,1 см. Фонд Барнса, Филадельфия

Автопортрет. 1899. 38 × 31 см. Институт искусств Стерлинга и Франсины Кларк, Уильямстаун, штат Массачусетс

Поль Дюран-Рюэль. 1910. 65 × 54 см. Собрание Дюран-Рюэля

Месье и мадам Гастон Бернхайм де Вилльер. 1910. 81 × 65. Музей д’Орсе, Париж

Габриэль и Жан. 1895. 65 × 54 см. Музей Оранжери в Тюильри, Париж. Завещано Вальтер-Гийомом

Прогулка. Ок. 1906. 164,5 × 129,4 см. Фонд Барнса, Филадельфия

Амбруаз Воллар. 1908. 80,6 × 64,8 см. Галерея Института Курто, Лондон. Собрание Курто

Бюст Коко. 1908. Бронза. Высота 28 см. Национальная галерея искусств, Вашингтон. Дар Сэма Льюисона

Жан рисует. 1901. 45 × 54,6 см. Музей штата Виргиния, Ричмонд. Дар мистера и миссис Пол Меллон

Жан Ренуар в охотничьем костюме. 1910. 172,7 × 88,9 см. Окружной художественный музей, Лос-Анджелес. Дар Жана Ренуара и Дидо Ренуар

Мадам Алина Ренуар. 1910. 81,3 × 65 см. Художественный музей Уодсворт Атенеум, Хартфорт, штат Коннектикут. Собрание Эллы Гэллап Самнер и Мэри Катлин Самнер

Река Сона, бросающаяся в объятия реки Роны. 1915. 102,2 × 84 см. Музей Мацуока, Токио

Большие купальщицы. 1919. 110 × 160 см. Музей д’Орсе, Париж

Суд Париса. 1913. 72 × 92 см. Музей искусств, Хиросима

Девушка с мандолиной. 1919. 56 × 56 см. Частное собрание, Нью-Йорк

Концерт. 1919. 75,6 × 92,7 см. Художественная галерея Онтарио, Торонто. Дар из наследия Рубена Уэллса Леонарда

Согласно бернхаймовскому пятитомному аннотированному каталогу работ Ренуара (Dauberville, 2007–2014), он создал 4019 картин, 148 пастелей, 382 рисунка и 105 акварелей – всего 4654 произведения, которые воспроизведены или перечислены в этом издании.

Главные творения Ренуара служат украшением экспозиций музеев по всему миру, постоянно доступны посетителям в их залах и репродуцированы на веб-сайтах.

Крупнейшее собрание произведений Ренуара находится в Фонде Барнса в Филадельфии, штат Пенсильвания, где на постоянной экспозиции представлена 181 картина. Вторая по масштабу коллекция находится в Художественном институте Кларка в Уильямстауне, штат Массачусетс, – 32 картины, все на постоянной экспозиции. В большинстве крупнейших музеев мира работы Ренуара также включены в основную экспозицию. В перечисленных ниже музеях имеется по несколько работ Ренуара, в списке для каждого из них упомянута только самая известная:

Adhémar, Hélène with the collaboration of Cache, Sylvie. L’Exposition de 1874 chez Nadar (rétrospective documentaire). Exhibition catalog. Paris: Réunion des Musées Nationaux, 1974.

André, Albert. Renoir. Paris: Georges Crès, Editions Cahiers d’Aujourd’hui, 1919. Reissued 1923.

André, Albert. Renoir: Carnet de dessins – Renoir en Italie et en Algérie (1881–1882) / pref. and intro. Georges Besson. 2 vols. Paris: Daniel Jacomet, 1955.

André, Albert; Elder Marc. L’Atelier de Renoir. 2 vols. Paris: Bernheim-Jeune, 1931; San Francisco: Alan Wofsy Fine Arts, 1989 (переиздание, в одном томе).

Apollinaire, Guillaume. Chroniques d’art (1902–1918) / ed. L.-P. Breunig. Paris: Gallimard, 1960.

Apollinaire on Art: Essays and Reviews, 1902–1918 / ed. LeRoy P. Breunig, trans. Susan Suleiman. New York: Da Capo Press, 1972.

Aral, Guillaume. Renoir-Guino, duo-duel // Renoir et les familiers des Collettes. Cagnes-sur-Mer: Musée Renoir and Chateau-musée Grimaldi, 2008. P. 97–110.

Assouline, Pierre. Discovering Impressionism: The Life of Paul Durand-Ruel. New York: Vendome Press, 2004.

Bailey, Colin B. Renoir, Impressionism, and Full-Length Painting. Exhibition catalog. New York: Frick Collection, 2012.

Bailey, Colin B. Renoir’s Portraits: Impressions of an Age. Exhibition catalog. Ottawa: National Gallery of Canada; New Haven and London: Yale University Press, 1997.

Bailey, Colin B. Manet and Renoir: An Unexamined Dialogue // Manet: Portraying Life. Exhibition catalog. Toledo, OH: Toledo Museum of Art, 2012; London: Royal Academy of Arts, 2013.

Bailey, Colin B. Renoir’s Portrait of his Sister-in-Law // Burlington Magazine. 137 (October 1995). P. 684–687.

Bailey, Colin B. et al. Renoir Landscapes, 1865–1883. Exhibition catalog. London: National Gallery, 2007.

Barnes, Albert P.; Mazia, Violette de. The Art of Renoir. Merion, PA: Barnes Foundation Press, 1935.

Bataille, Marie-Louise; Wildenstein, Georges. Berthe Morisot: catalogue des peintures, pastels et aquarelles. Paris: Les Beaux-Arts, 1961.

Baudot, Jeanne. Renoir, ses amis, ses modèles. Paris: Editions Littéraires de France, 1949.

Belloni, Gianguido. Pompeian Painting. Milan: Officine Grafiche Ricordi, 1962.

Bénédite, Léonce. Madame Charpentier and her Children by Auguste Renoir // Burlington Magazine. December 1907. Переиздано в: Renoir: A Retrospective / ed. Nicholas Wadley. New York: Hugh Lauter Levin Assoc,1987. P. 237–240.

Benjamin, Roger. Renoir and Algeria. Exhibition catalog. Williamstown, Mass: Sterling and Francine Clark Art Institute; New Haven and London: Yale University Press, 2003.

Benjamin, Roger. Why Did Matisse Love Late Renoir? // Renoir in the 20th Century. Exhibition catalog. Paris: Galeries Nationales; Los Angeles County Museum of Art; Philadelphia Museum of Art; Ostfildern: Hatje Cantz, 2009. P. 136–145.

Berard, Maurice. Renoir à Wargemont. Paris: Larose, 1938.

Berard, Maurice. Un Diplomate ami de Renoir // Revue d’histoire diplomatique. July – September 1956. P. 239–246.

Berhaut, Marie. Caillebotte: sa vie et son oeuvre: catalogue raisonné des peintures et pastels. Paris: Fondation Wildenstein and Bibliotheque des Arts, 1994.

Bertin, Célia. Jean Renoir. Paris: Librairie Académique Perrin, 1986; Paris: Editions du Rocher, 1994 (repr.).

Besson, Georges. Renoir. Paris: Crés, 1929.

Besson, Georges. Arrivée de Matisse à Nice // Le Point, revue artistique. 21 (July 1939). P. 41–42.

Blanche, Jacques-Emile. La Pêche aux souvenirs. Paris: Flammarion, 1949.

Blanche, Jacques-Emile. Portraits of a Lifetime, The Late Victorian Era: The Edwardian Pageant 1870–1914 / trans. and ed. by Walter Clement. London: J. M. Dent & Sons, 1937.

Boime, Albert. The Academy and French Painting in the Nineteenth Century. New York and London: Phaidon, 1971.

Bomford, David; Kirby, Jo; Leighton, John; Ashok, Roy. Art in the Making: Impressionism. Exhibition catalog. London: National Gallery; New Haven and London: Yale University Press, 1990.

Braudy, Leon. Renoir at Home: Interview, 1970 // Jean Renoir Interviews. Jackson: University Press of Mississippi, 2005. P. 186–193.

Brettell, Richard R. Impressionism: Painting Quickly in France 1860–1890. Exhibition catalog. Williamstown, Mass: Clark Art Institute; New Haven and London: Yale University Press, 2000.

Burnham, Helen. Changing Silhouettes // Impressionism, Fashion, and Modernity / ed. Gloria Groom. Exhibition catalog. Art Institute of Chicago; New York: Metropolitan Museum of Art; Paris: Musee d’Orsay, 2012. P. 253–269.

Butler, Augustin de. Lumière sur les impressionnistes. Paris: L’Echoppe, 2007.

Butler, Augustin de. Le Rire de Renoir. Paris: L’Echoppe, 2009.

Butler, Augustin de. Ce Renoir que l’on ne saurait voir. Lecture at Musée d’Orsay, Paris, 20 May. 16 pp. booklet.

Butler, Augustin de. Matisse aux Collettes // Cagnes-sur-Mer: Musée Renoir and Chateau-musée Grimaldi, 2008. P. 111–116.

Butler, Augustin de. Renoir aux Collettes: l’atelier du jardin // Revue de l’art. 161 (2008). P. 41–48.

Butler, Augustin de. A Youth in the Louvre // Renoir: Between Bohemia and Bourgeoisie. The Early Years. Basel: Kunstmuseum; Ostfildern; Hatje Cantz, 2012. P. 79–92.

Butler, Augustin de; Dax, Lionel. Impressions La Roche-Guyon. Paris: L’Amandier, 2011.

Butler, Ruth. Hidden in the Shadow of the Master: The Model-Wives of Cézanne, Monet, and Rodin. New Haven and London: Yale University Press, 2008.

Cabanne, Pierre, et al. Renoir. Paris: Hachette, 1970.

Cameron, Rondo. France and the Economic Development of Europe, 1800–1914: Conquests of Peace and Seeds of War. Princeton: Princeton University Press, 1961.

Cassatt, Mary. Cassatt and Her Circle: Selected Letters. Ed. by Nancy Mowll Mathews. New York: Abbeville, 1984.

Catalogue des tableaux composant la collection Maurice Gangnat: 160 tableaux par Renoir / pref. Robert de Flers and Eliе Faure. Paris: Hotel Drouot, 24–25 June 1925.

Cézanne, Paul. Paul Cézanne: Correspondance / ed. John Rewald. Paris: Bernard Grasset, 1937; 1978.

Cézanne, Paul. The Letters of Paul Cezanne / ed. Alex Danchev. London: Thames & Hudson, 2013.

Cézanne to Picasso: Ambroise Vollard, Patron of the Avant-Garde / ed. Rebecca Rabinow. Exhibition catalog. New York: Metropolitan Museum of Art; New Haven and London: Yale University Press, 2006.

Cézanne Watercolors. Exhibition catalog. New York: Knoedler; Chanticleer Press, 1963.

Clergue, Denis-Jean. La Maison de Renoir: Musée Renoir du Souvenir. Cagnes-sur-Mer: R. Zimmermann, 1976.

Conforti, Michael, et al. The Clark Brothers Collect: Impressionist and Early Modern Paintings. New Haven; London: Yale University Press, 2006.

Cooper, Douglas. Renoir, Lise and the Le Coeur Family: A Study of Renoir’s Early Development // Burlington Magazine. 101 (May, September-October 1959). P. 163–171, 322–328.

Danchev, Alex. Cézanne: A Life. New York: Pantheon Books, 2012.

Dans l’intimité des frères Caillebotte, peintre et photographe. Catalogue d’exposition. Paris: Musee Jacquemart-André, 2011.

Dauberville, Guy-Patrice; Dauberville, Michel. Renoir: catalogue raisonné des tableaux, pastels, dessins et aquarelles. 5 vols. Paris: Editions Bernheim-Jeune, 2007–2014.

Dauberville, Henry. La Bataille de I’impressionnisme. Paris: Editions Bernheim-Jeune, 1967; 1973.

Dauberville, Jean. En Encadrant le siècle. Paris: Editions Bernheim-Jeune, 1967.

Daulte, François. Auguste Renoir. Paris: Diffusion Princesse, 1974.

Daulte, François. Auguste Renoir: catalogue raisonné de l’oeuvre peint. Vol. 1: Figures, 1860–1890. Lausanne: Durand-Ruel, 1971.

Daulte, François. Frédéric Bazille. Catalogue. Paris: Bibliothè que des Arts, 1992.

Delteil, Loys. Le Peintre-graveur illustré. Vol. 17: Pissarro / Sisley / Renoir. Paris: Loys Deltiel, 1923.

Denis, Maurice. Journal. 3 vols. Paris: La Colombe, 1957–1959.

Denis, Maurice [pseud. Pierre L. Maud]. Le Salon du Champs-de-Mars (et) l’Exposition de Renoir // La Revue Blanche. 25 June 1892. Переиздано в: Denis, Maurice. Théories, 1890–1910. Paris: L. Rouart and J. Watelin, 1920. P. 19.

Denis, Maurice. Théories, 1890–1910. Paris: L. Rouart and J. Watelin, 1920.

Didot-Bottin. Annuaire-Almanach du commerce, de l’industrie, de la magistrature et de l’administration: ou almanac des 500,000 addresses de Paris. Paris: Firmin Didot Frères, 1859.

Distel, Anne. Impressionism: The First Collectors. New York: Abrams, 1990.

Distel, Anne. Renoir / trans. John Goodman. New York: Abbeville, 2010; Paris: Citadelles et Mazenod, 2009.

Distel, Anne. Vollard and the Impressionists: The Case of Renoir // Cézanne to Picasso. New York: Metropolitan Museum of Art, 2006. P. 142–149.

Distel, Anne, et al. Gustave Caillebotte: Urban Impressionist. New York: Abbeville, 1995.

Drucker, Michel. Renoir. Paris: Pierre Tisné, 1944.

Dumas, Anne. Ambroise Vollard, Patron of the Avant-Garde // Cézanne to Picasso. New York: Metropolitan Museum of Art, 2006. P. 2–27.

Durand-Ruel Snollaerts, Claire. Paul Durand-Ruel: Discovering the Impressionists. Paris: Gallimard, 2015.

Duret, Théodore. Les Peintres impressionnistes. Paris, 1878. Переиздано в: Duret, Theodore. Histoire des peintres impressionnistes. Paris: Floury, 1922.

Durieux, Tilla. Séances de pose chez Renoir en 1914. Paris: L’fichoppe, 2009.

Dussaule, Georges. Renoir à Cagnes et aux Collettes. Cagnes-sur-Mer: Editions Ville, 1995.

Edmond Renoir, Pierre Auguste Renoir / ed. Marc Le Coeur. Paris: L’Echoppe, 2009.

Exposition Picasso collectionneur, Picasso und seine Sammlung / red. Helene Seckel. Exhibition catalog. Paris: Musée Picasso; Munich: Kunsthalle der Hypo-Kulturstiftung, 1998.

Fénéon, Félix. Les Impressionnistes en Paris: Publications de la Vogue, 1886. Переиздано в: Fénéon, Félix. Au-dela de I’impressionnisme. Paris: Hermann, 1966.

French Painters and Paintings from the Fourteenth Century to Post-Impressionism: A Library of Art Criticism / ed. Gerd Muehsam. New York: Ungar, 1970.

Frère, Henri. Conversations de Maillol. Geneva: Pierre Cailler, 1956.

Fuchs, Rachel Ginnis. Abandoned Children: Foundlings and Child Welfare in Nineteenth-Century France. Albany: State University of New York Press, 1984.

Gachet, Paul. Deux amis des impressionnistes: Le Docteur Gachet et Murer. Paris: Editions des Musées Nationaux, 1956.

Gachet, Paul. Lettres impressionnistes au Dr. Gachet et au Murer. Paris: Bernard Grasset, 1957.

Geffroy, Gustave. Claude Monet: sa vie, son oeuvre. 2 vols. Paris: Crès, 1924.

Geffroy, Gustave. La Vie artistique. Paris: Dentu, 1894.

Gélineau, Jean-Claude. Jeanne Tréhot, la fille cachée de Pierre Auguste Renoir. Essoyes: Editions du Cadratin, 2007.

Gélineau, Jean-Claude. La Boulangère, modèle de Renoir // Association des Amis du Musée Renoir. 6 (Cagnes-sur-Mer, January 2006). P. 13–21.

Gélineau, Jean-Claude. Jeanne, fille d’Auguste Renoir // Renoir: О Pintor da Vida. São Paulo: Museu de Arte de São Paulo, 2002. P. 223–227.

Gélineau, Jean-Claude. L’Orne au XIXe siècle: culture et société // Revue de la Société historique et archéologique de l’Orne. 3 (September 2003). N.p.

Gélineau, Jean-Claude. A la recherche de Georgette Pigeot. Association des Amis du Musée Renoir. 8 (Cagnes-sur-Mer, 2008). P. 21–26.

Gélineau, Jean-Claude. La Vie de Jeanne Tréhot, fille d’Auguste Renoir. Association des Amis du Musée Renoir. 4 (Cagnes-sur-Mer, July 2003). P. 10–21.

Gentner, Florence. Album d’une vie: Pierre-Auguste Renoir. Paris: Chene, Hachette-Livre, 2009.

Gimpel, René. Journal d’un collectionneur, marchand de tableaux. Paris: Calmann-Lévy, 1963. Diary of an Art Dealer / trans. John Rosenberg. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1966.

Girard, Alain. Renoir et Albert André, une amitié, 1894–1919. Catalogue d’exposition. Bagnols-sur-Cèze: Musée Albert-André de Bagnols-sur-Cèze, 2004.

Girard, Alain. Renoir et Albert André, une amitié // Renoir et les familiers des Collettes. Cagnes-sur-Mer: Musée Renoir and Chateau-musée Grimaldi, 2008. P. 9–43.

Gurley, Elizabeth Ryan. Renoir a beaucoup puisé chez Manet // Connaissance des arts. May 1973. P. 132–139.

Haesaerts, Paul. Renoir Sculptor. New York: Reynal & Hitchcock, 1947.

Hauptman, William. Delaroche’s and Gleyre’s Teaching Ateliers and their Group Portraits // Studies in the History of Art. 18 (1985). P. 79–119.

Héran, Emmanuelle. Vollard, Publisher of Maillol’s Bronzes: A Controversial Relationship // Cézanne to Picasso. New York: Metropolitan Museum of Art, 2006. P. 72–181.

Herbert, Robert L. Introduction // Renoir, Jean. Renoir, My Father. Boston; Toronto: Little, Brown, 1958. P. ix-xiii.

Herbert, Robert L. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. New Haven; London: Yale University Press, 2000.

Hommage à Berthe Morisot et à Pierre-Auguste Renoir / ed. Serge Gauthier. Catalogue d’exposition. Limoges: Musee Municipal, 1952.

House, John. Renoir’s Baigneuses of 1887 and the Politics of Escapism // Burlington Magazine. 134, no. 1074 (September 1992). P. 578–585.

House, John; Distel, Anne, et al. Renoir. Exhibition catalog. London: Hayward Gallery; Paris: Grand Palais; Boston: Museum of Fine Arts, 1985.

Howard, Michael. The Franco-Prussian War: The German Invasion of France 1870–1871. London: Rupert Hart-Davis Ltd, 1961; New York: Macmillan, 1962.

Hugon, Henri. Les Aïeux de Renoir et sa maison natale // La Vie Limousine. 25 January 1935. P. 453–455.

Huth, Hans. Impressionism Comes to America // Gazette des Beaux-Arts. 29 (April 1946). P. 225–252.

Impressionism, Fashion, and Modernity / ed. Gloria Groom. Exhibition catalog. Art Institute of Chicago; New York: Metropolitan Museum of Art; Paris: Musée d’Orsay, 2012.

Impressionism in Perspective / ed. Barbara Ehrlich White. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1978.

Isaacson, Joel, et al. The Crisis of Impressionism, 1878–1882. Exhibition catalog. Ann Arbor: University of Michigan Museum of Art, 1980.

Jean Renoir Interviews / ed. Bert Cardullo. Jackson: University Press of Mississippi, 2005.

Jensen, Robert. Vollard and Cézanne: An Anatomy of a Relationship // Cézanne to Picasso. New York: Metropolitan Museum of Art, 2006. P. 28–47.

Johnson, Una E. Ambroise Vollard, éditeur: Prints, Books, Bronzes. Exhibition catalog. New York: Museum of Modern Art, 1977.

Kropmanns, Peter. Renoir’s Friendships with Fellow Artists – Bazille, Monet, Sisley // Renoir: Between Bohemia and Bourgeoisie. The Early Years. Basel: Kunstmuseum; Ostfildern; Hatje Cantz, 2012. P. 237–254.

Le Coeur, Charles (1830–1906), architecte et premier amateur de Renoir. Catalogue d’exposition. Paris: Musée d’Orsay; Paris: Réunion des Musées Nationaux, 1997.

Le Coeur, Marc. Renoir au temps de la bohème: I’histoire que I’artiste voulait oublier. Paris: L’Echoppe, 2009.

Le Coeur, Marc. L’Art décoratif et contemporain (Avril 1877): un portrait de Renoir entre les lignes // La Revue du Musée d’Orsay. 30 (Autumn 2010). P. 6–17.

Le Coeur, Marc. A Drawing of Renoir in 1866 // Burlington Magazine. 140, no. 1142 (May 1998). P. 319–322.

Le Coeur, Marc. Le Peintre, son premier modèle et ses premiers amateurs: l’histoire dont Renoir ne voulait pas parler // Renoir: О Pintor da Vida. São Paulo: Museu de Arte de São Paulo, 2002. P. 196–223.

Le Coeur, Marc. Renoir’s Silences // Renoir: Between Bohemia and Bourgeoisie. The Early Years. Basel: Kunstmuseum; Ostfildern; Hatje Cantz, 2012. P. 223–234.

Le Coeur, Marc. Le Salon annuel de la Société des amis des arts de Pau, quartier d’hiver des impressionnistes de 1876 à 1879 // Histoire de I’art. 35/36 (October 1996). P. 57–70.

Le Coeur, Marc. Lise Tréhot: portrait d’apres nature. Association des amis du musée Renoir. 4 (Cagnes-sur-Mer, July 2003). P. 5–9.

L’Impressionnisme et quelques précurseurs. Catalogue de l’exposition. Paris: Galerie d’Art Braun & Cie, 1932.

Lettres inédites: les impressionnistes et Chocquet / ed. Jules Joëts // L’Amour de I’art. 16 (April 1935). P. 120–125.

Lucy, Martha; House, John. Renoir in the Barnes Foundation. New Haven and London: Yale University Press, 2012. М., F. Le mois artistique’ [about Paul Paulin] // L’Art et les artistes. January 1910. P. 175–176.

Madeline, Laurence. Picasso 1917 to 1924: A «Renoirian» Crisis // Renoir in the 20th Century. Exhibition catalog. Paris: Galeries Nationales; Los Angeles County Museum of Art; Philadelphia Museum of Art; Ostfildern: Hatje Cantz, 2009. P. 122–135.

Maison de Renoir aux La Collettes. Сatalogue d’exposition. Cagnes-sur-Mer: Association des Amis du Musee Renoir. N.d. [c. 2001].

Manet by Himself: Correspondence and Conversation / ed. Juliet Wilson-Bareau. Boston: Bulfinch Press-Little Brown, 1991. Французское издание: Manet par lui-même: correspondance et conversations. Paris: Editions Atlas, 1991.

Manet, Julie. Growing Up with the Impressionists: The Diary of Julie Manet / trans., ed. and intro. Rosalind de Boland Roberts and Jane Roberts. London: Sotheby’s Publications, 1987.

Manet, Julie. Journal (1893–1899): sa jeunesse parmi les peintres impressionnistes et les hommes de lettres / préf. Jean Griot. Paris: Klincksieck, 1979.

Marandel, J. Patrice; Daulte, François. Frédéric Bazille and Early Impressionism. Exhibition catalog. Art Institute of Chicago, 1978.

Meier-Graefe, Julius. Auguste Renoir. Munich: R. Piper, 1911. Французское издание: Auguste Renoir / trans. A. S. Maillet. Paris: Floury, 1912. С дополнительными репродукциями: Leipzig: Klinkhardt und Biermann, 1929.

Melanson, Elizabeth. The Influence of Jewish Patrons on Renoir’s Stylistic Transformation in the Mid. 1880s // Nineteenth-Century Art Worldwide. 12, no. 2 (2013), www.19thc-artworldwide.org.

Mellerio, André. Les Artistes l’atelier-Renoir // L’Art dans les deux mondes. 31 January 1891. N.p.

Mérigeau, Pascal. Jean Renoir. Paris: Flammarion, 2012.

Mermillon, Marius. Albert André. Paris: G. Cres & Cie, 1927.

Mirbeau, Octave. Correspondance avec Claude Monet / ed. Pierre Michel and Jean-François Nivet. Paris: Editions du Lerot, 1990.

Moffett, Charles S. The New Painting: Impressionism, 1874–1886. Exhibition catalog. San Francisco: Fine Arts Museums of San Francisco, 1986; Washington, DC: National Gallery of Art, 1986.

Moncade, P.-L. de. Le Peintre Renoir et le Salon d’Automne // La Liberte de penser: la revue démocratique. 10 (15 October 1904). Переиздано в: Renoir, Pierre-Auguste. Ecrits, entretiens et lettres sur l’art / ed. Augustin de Butler. Paris: Editions de l’Amateur, Collection Regard sur l’Art, 2002. P. 9–11.

Monet, Claude. Archives Claude Monet: Correspondance d’Artiste. Paris: Artcurial, 13 December 2006.

Monneret, Sophie. L’Impressionnisme et son époque. 4 vols. Paris: Denoël, 1978–1981.

Moreau-Nélaton, Etienne. Manet, raconté par lui-même. 2 vols. Paris: Henri Laurens, 1926.

Morisot, Berthe. Berthe Morisot: The Correspondence with her Family and Friends: Manet, Puvis de Chavannes, Degas, Monet, Renoir and Mallarmé / trans. Betty W. Hubbard, ed. Denis Rouart, intro. and notes by Kathleen Adler and Tamar Garb. Mt Kisco, NY: Moyer Bell, 1987.

Morisot, Berthe. Correspondance de Berthe Morisot / ed. Denis Rouart. Paris: Quatre Chemins-Editart, 1950.

Niculescu, Remus. Georges de Bellio, l’ami des impressionnistes // Revue roumaine d’histoire de I’art. 1, no. 2 (1964). P. 209–278.

Nochlin, Linda. Degas and the Dreyfus Affair: A Portrait of the Artist as an Anti-Semite // The Dreyfus Affair: Art, Truth and Justice. Berkeley: University of California Press, 1987. P. 96–116.

Nogueira, Rui; Truchaud, François. Interview with Jean Renoir (1968) // Jean Renoir Interviews. Jackson: University Press of Mississippi, 2005. P. 169–185.

Nord, Philip. The New Painting and the Dreyfus Affair // Historical Reflections / Réflexions historiques. 24, no. 1 (1998). P. 115–136.

Nos artistes: le peintre P.-A. Renoir chez lui. Interview // L’éclair. 9 August 1892.

Pach, Walter. Queer Thing, Painting: Forty Years in the World of Art. New York and London: Harper & Brothers, 1938.

Pach, Walter. Renoir. New York: Abrams, 1950.

Pach, Walter. Pierre-Auguste Renoir // Scribner’s Magazine. 51 (January-June 1912). P. 606–615.

Parker, Robert McDonald. Topographical Chronology, 1860–1883 // Bailey, Colin B. et al. Renoir Landscapes, 1865–1883. London: National Gallery, 2007.

Patry, Sylvie. Pierre-Auguste Renoir: Madame Georges Charpentier and Her Children // Impressionism, Fashion, and Modernity. Art Institute of Chicago; New York: Metropolitan Museum of Art; Paris: Musee d’Orsay, 2012. P. 244–251.

Patry, Sylvie. Renoir and Decorative Art: «A Pleasure without Compare» // Renoir in the 20th Century. Paris: Galeries Nationales; Los Angeles County Museum of Art; Philadelphia Museum of Art; Ostfildern: Hatje Cantz, 2009. P. 44–59.

Patry, Sylvie. Renoir’s Early Career: From Artisan to Painter // Renoir: Between Bohemia and Bourgeoisie. The Early Years. Basel: Kunstmuseum; Ostfildern; Hatje Cantz, 2012. P. 53–76.

Paul Durand-Ruel: Memoirs of the First Impressionist Art Dealer (1831–1922) / ed. Paul-Louis and Flavie Durand-Ruel. Paris: Flammarion, 2014.

Perruchot, Henri. La Vie de Renoir. Paris: Hachette, 1964.

Pharisien, Bernard. Les Célébrités d’Essoyes, ce village qui a conquis Renoir. Bar-sur-Aube: Editions Némont, 1998.

Pharisien, Bernard. Gabrielle d’Essoyes. Bar-sur-Aube: Editions Némont, 2014.

Pharisien, Bernard. Quand Renoir vint paysanner en Champagne. Bar-sur-Aube: Editions Némont, 2009.

Pharisien, Bernard. Pierre Renoir. Bar-sur-Aube: Editions Némont, 2003.

Pharisien, Bernard. Renoir de vigne en vin à Essoyes. Bar-sur-Aube: Editions Némont, 2012.

Pharisien, Bernard; Chartrand, Pierre. Victor Charigot, son grand-père. Bar-sur-Aube: Editions Némont, 2007.

Pintus, Isabelle. Sur les traces de Renoir dans les archives // Renoir et les familiers des Collettes. Cagnes-sur-Mer: Musée Renoir and Chateau-musée Grimaldi, 2008. P. 129–134.

Pissarro, Camille. Correspondance de Camille Pissarro / ed. Janine Bailly-Herzberg. Vol. 1: Paris: Presses Universitaires de France, 1980; Vols 2–5: Paris: Valhermeil, 1986–1991.

Pissarro, Camille. Camille Pissarro: Letters to His Son Lucien / ed. Lucien Pissarro, John Rewald. Santa Barbara and Salt Lake City: Peregrine Smith, 1981.

Poulain, Gaston. Bazille et ses amis. Paris: Renaissance du Livre, 1932.

Price, Aimée Brown. Pierre Puvis de Chavannes. 2 vols. New Haven and London: Yale University Press, 2010.

Pullins, David. Renoir and the Arts of Eighteenth-Century France: Points of Origin // Renoir: Between Bohemia and Bourgeoisie. The Early Years. Basel: Kunstmuseum; Ostfildern; Hatje Cantz, 2012. P. 257–272.

Rabinow, Rebecca; Warman, Jayne. Selected Chronology // Cézanne to Picasso. New York: Metropolitan Museum of Art, 2006. P. 275–299.

Rathbone, Eliza, et al. Impressionists on the Seine: A Celebration of Renoir’s «Luncheon of the Boating Party». Exhibition catalog. Washington, DC: Phillips Collection; Berkeley, CA: Counterpoint, 1996.

Redon, Odilon. Lettres d’Odilon Redon, 1878–1916 / pref. M. A. Leblond. Paris and Brussels: G. van Oest, 1923.

Régnier, Henri de. Renoir, peintre du nu. Paris: Bernheim-Jeune, 1923.

Renoir. Catalogue de l’exposition. Paris: Galerie d’Art Braun & Cie, 1932.

Renoir / ed. Octave Mirbeau. Catalogue de l’exposition. Paris: Bernheim-Jeune.

Renoir: A Retrospective / ed. Nicholas Wadley. New York: Hugh Lauter Levin, 1987.

Renoir, Claude. Seize aquarelles et sanguines de Renoir accompagnées de «Souvenirs sur mon père». Paris: Quatre Chemins – Editart, 1948.

Renoir, Claude. Renoir, sa toile à l’ombre d’un parasol. Переиздано в: Renoir: Exposition du cinquantenaire (1919–1969). Catalogue d’exposition. Les Collettes, Cagnes-sur-Mer, 1969. N.p.

Renoir, Edmond. Cinquième Exposition de «La Vie Moderne» // La vie moderne. 11 (19 June 1879). Переиздано в: Venturi, Lionello. Les Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. New York: Burt Franklin, 1968. P. 334–338.

Renoir, Jean. Ecrits 1926–1971. Paris: Pierre Belfond, 1974.

Renoir, Jean. Lettres d’Amérique. Paris: Presses de la Renaissance, 1984.

Renoir, Jean. My Life and My Films / trans. Norman Denny. New York: Atheneum, 1974. Французское издание: Ma vie et mes films. Paris: Flammarion, 1974.

Renoir, Jean. Jean Renoir Letters / trans. Craig Carlson, Natasha Arnoldi and Michael Wells, ed. David Thompson and Lorraine LoBianco. London and Boston, Mass.: Faber & Faber, 1995. Французское издание: Renoir, Jean. Correspondance 1913–1978 / ed. David Thompson. Paris: Plon, 1998.

Renoir, Jean. Renoir, My Father. Boston and Toronto: Little, Brown, 1958.

Renoir, Jean. Renoir, My Father // Look. 26 (6 November 1962). P. 50–68.

Renoir, Jean. Renoir, My Father / trans. Randolph and Dorothy Weaver, intro. Robert L. Herbert. New York Review of Books, 2001.

Renoir, Jean. Renoir, mon pere. Paris: Hachette, 1962; Paris: Gallimard, 1981.

Renoir, Jean. Renoir on Renoir: Interviews, Essays, and Remarks. Cambridge University Press, 1989.

Renoir, Jean. Pour tout vous dire. Interview by Jean Serge. Ina / Radio France, 1958.

Renoir, Paul; Renoir, Marie-Paule. Pierre Auguste Renoir: photographies de sa vie privée, avec des textes de Paul Renoir, à l’occasion du 150ème anniversaire de la naissance de Renoir. Dortmund: Galerie Utermann; Hasselt, Belgium: Galerij Philippe Fryns, 1991.

Renoir, Paul. Si Renoir m’était conté. Hasselt, Belgium: Galerij Philippe Fryns, 1991.

Renoir, Paul; Guino, Michel; Roy M. G. Pierre Auguste Renoir / Richard Guino, sculptures et dessins. Nice: Imprimix, 1974.

Renoir, Paul; Pirra, Stefano. 125 dessins inédits de Pierre Auguste Renoir. Turin: Edizioni d’Arte Pinacoteca, 1971.

Renoir, Pierre-Auguste [подписано «Un Peintre»]. Lettre au directeur de «L’Impressionniste» // L’Impressionniste: journal d’art. 14 April 1877. Переиздано в: Venturi, Lionello. Les Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. New York: Burt Franklin, 1968. P. 321–322.

Renoir, Pierre-Auguste. L’Art decoratif et contemporain // L’Impressionniste: journal d’art. 28 April 1877. Переиздано в: Venturi, Lionello. Les Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. New York: Burt Franklin, 1968. P. 326–329.

Renoir, Pierre-Auguste. La Societe des Irregularistes. May 1884. Переиздано в: Venturi, Lionello. Les Archives de I’impressionnisme. Vol. 1. New York: Burt Franklin, 1968. P. 127–129.

Renoir, Pierre-Auguste. Lettre d’Auguste Renoir à Henri Mottez // Cennini, Cennino. Le Livre de I’art ou traité de la peinture Paris: Bibliothèque de l’Occident, 1910. P. v-xii.

Renoir, Pierre-Auguste. Correspondance de Renoir et Durand-Ruel / ed. Caroline Durand-Ruel Godfroy. Vol. 1: 1881–1906; vol. 2: 1907–1919. Lausanne: Bibliothèque des Arts, 1995.

Renoir, Pierre-Auguste. Ecrits, entretiens et lettres sur l’art / ed. Augustin de Butler. Paris: Editions de l’Amateur, Collection Regard sur l’Art, 2002.

Renoir, Pierre-Auguste. Ecrits et propos sur l’art / ed. Augustin de Butler. Paris: Hermann Editeurs, 2009.

Renoir, Pierre-Auguste. Lettres de Renoir à Paul Berard (1879–1891) / ed. Maurice Berard // La Revue de Paris. December 1968. P. 3–7.

Renoir, Pierre-Auguste. Lettres de Renoir à quelques amis / ed. Augustin de Butler // Renoir et les familiers des Collettes. Cagnes-sur-Mer: Musée Renoir and Chateau-musée Grimaldi, 2008. P. 45–69.

Renoir at the Theatre: Looking at La Loge / ed. Van Claerbeigen, Ernst Vegelin, Barnaby Wright. Exhibition catalog. London: Courtauld Gallery; London: Paul Holberton, 2008.

Renoir aux Collettes. Catalogue d’exposition. Cagnes-sur-Mer: Musée Renoir, 1961.

Renoir: Between Bohemia and Bourgeoisie. The Early Years. Exhibition catalog. Basel: Kunstmuseum; Ostfildern; Hatje Cantz, 2012.

Renoir et la famille Charpentier: lettres inédites / ed. Michel Florisoone // L’Amour de I’art. 19 (February 1938). P. 31–40.

Renoir et les familiers des Collettes. Exhibition catalog. Cagnes-sur-Mer: Musée Renoir and Chateau-musée Grimaldi, 2008.

Renoir in the 20th Century; Renoir au XXe siecle. Exhibition catalog. Paris: Galeries Nationales; Los Angeles County Museum of Art; Philadelphia Museum of Art; Ostfildern: Hatje Cantz, 2009.

Renoir: О Pintor da Vida / ed. Anne Distel. Exhibition catalog. São Paulo: Museu de Arte de São Paulo, 2002.

Renoir Personal Artifacts and Archives Collection. Potomac, MD: Hantman’s Auctioneers and Appraisers, 14 May 2005.

Renoir/Renoir / ed. Serge Lemoine, Serge Toubiana. Exhibition catalog. Paris: Cinémathèque Française and Editions de la Martiniere, 2005.

Rewald, John. Les Aquarelles de Cézanne: catalogue raisonné. Paris: Arts et Metiers Graphiques, 1984.

Rewald, John. Cézanne: A Biography. New York: Abrams, 1986.

Rewald, John. The History of Impressionism. 4th ed. New York: Museum of Modern Art, 1973.

Rewald, John. The Paintings of Paul Cézanne: A Catalogue Raisonné. New York: Abrams, 1996.

Rewald, John. Post-Impressionism: From Van Gogh to Gauguin. New York: Museum of Modern Art, 1962.

Rewald, John. Renoir Drawings. New York and London: Thomas Yoseloff, 1958.

Rewald, John. Auguste Renoir and his Brother // Gazette des Beaux-Arts. 6, no. 27 (March 1945). P. 171–188.

Riopelle, Christopher. Renoir: The Great Bathers // Philadelphia Museum of Art Bulletin. 86, no. 367/368 (Fall 1990). P. 2–3, 5–40.

Rivière, Georges. Renoir et ses amis. Paris: Floury, 1921.

Rivière, Georges. L’Exposition des impressionnistes // L’Impressionniste: journal d’art. 1 (6 April 1877). P. 2–6. Переиздано в: Venturi, Lionello. Les Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. New York: Burt Franklin, 1968. P. 308–314.

Roberts, Jane. Jacques-Emile Blanche. Montreuil: Editions Gourcuff Gradenigo, 2012.

Robida. Michel. Le Salon Charpentier et les impressionnistes. Paris: Bibliothèque des Arts, 1958.

Roesch-Lalance, Marie-Claude. Bourron-Marlotte: si les maisons racontaient. Bourron-Marlotte: Amis de Bourron-Marlotte, 1986.

Roger-Marx, Claude. Renoir. Paris: Floury, 1937.

Schapiro, Meyer. Paul Cézanne. 2nd ed. New York: Abrams, 1962.

Schapiro, Meyer. Impressionism: Reflections and Perceptions. New York: Braziller, 1997.

Schapiro, Meyer. The Nature of Abstract Art // Marxist Quarterly. 1, no. 1 (January-March 1937). P. 2–23. Переиздано в: Schapiro, Meyer. Modern Art: 19th and 20th Centuries, Selected Papers. New York: George Braziller, 1978. P. 185–211.

Schneider, Marcel. Lettres de Renoir sur l’Italie // L’Age d’or – études. 1 (1945). P. 95–99.

Schnerb, Jacques-Félix. Visites à Renoir et à Rodin: carnets inédits de Jacques-Félix Schnerb (1907–1909) // Gazette des Beaux-Arts. 101, no. 1368–73 (April 1983). P. 175–176.

Schulman, Michel. Frédéric Bazille, 1841–1870: catalogue raisonné. Paris: Editions de l’Amateur, 1995.

Shift, Richard. Cézanne and the End of Impressionism: A Study of the Theory, Technique, and Critical Evaluation of Modem Art. Chicago University Press, 1984.

Shikes, Ralph E.; Flarper, Paula. Pissarro: His Life and Work. New York: Florizon Press, 1980.

Shimada, Hanako. L’Amitié entre Renoir et Umehara // Association des amis du Musée Renoir. 8 (Cagnes-sur-Mer, 2008). P. 6–15.

Silke, James R. Jean Renoir on Love, Hollywood, Authors, and Critics // Jean Renoir Interviews. Jackson: University Press of Mississippi, 2005. P. 121–136.

Sowerwine, Charles. France since 1870: Culture, Politics and Society. New York: Palgrave, 2001.

Spurling, Hilary. Matisse the Master: A Life of Henri Matisse – The Conquest of Colour, 1909–1954. New York: Knopf, 2005.

Spurling, Hilary. The Unknown Matisse: A Life of Henri Matisse: The Early Years, 1869–1908. New York: Knopf, 1999.

Steinberg, Leo. The Sexuality of Christ in Renaissance Art and in Modem Oblivion. Chicago and London: University of Chicago Press, 1996.

Stella, Joseph G. The Graphic Work of Renoir: catalogue raisonné. London: Graham Johnson / Lund Humphries, 1975.

Tabarant, Adolphe. Pissarro. Paris: Rieder, 1924; New York: Dodd, Mead and Co., 1925.

Tabarant, Adolphe. Suzanne Valadon et ses souvenirs de modele // Le Bulletin de la vie artistique (December 1921): 626–629.

Thiébault-Sisson, François. Claude Monet: Interview // Le Temps. 27 November 1900. Переиздано в: Rewald. The History of Impressionism. 4th ed. New York: Museum of Modern Art, 1973. P. 197.

Todd, Pamela. The Impressionists at Home. London: Thames & Hudson, 2005.

Venturi, Lionello. Les Archives de I’impressionnisme: lettres de Renoir, Monet, Pissarro, Sisley et autres. Mémoires de Paul Durand-Ruel. Documents. 2 vols. Paris and New York: Durand-Ruel, 1939. Переиздание: New York: Burt Franklin, 1968.

Venturi, Lionello. Cézanne, son art, son oeuvre. 2 vols. Paris: Paul Rosenberg, 1936. Переиздание: San Francisco: Alan Wofsy Fine Arts, 1989.

Vollard, Ambroise. Pierre-Auguste Renoir: Paintings, Pastels and Drawings. Paris: Vollard, 1918; Переиздание: San Francisco: Alan Wofsy Fine Arts, 1989.

Vollard, Ambroise. Tableaux, pastels et dessins de Pierre-Auguste Renoir. 2 vols. Paris: Vollard, 1918.

Vollard, Ambroise. La Vie et l’oeuvre de Pierre-Auguste Renoir. Paris: Vollard, 1919; Paris: Cres & Cie., 1920; 1954.

Waal, Edmund de. The Hare with Amber Eyes: A Hidden Inheritance. London: Chatto and Windus; New York: Farrar, Straus and Giroux, 2010.

Wawro, Geoffrey. The Franco-Prussian War: The German Conquest of France in 1870–1871. Cambridge University Press, 2003.

White, Barbara Ehrlich. Impressionists Side by Side: Their Friendships, Rivalries, and Artistic Exchanges. New York: Alfred Knopf, 1996. Немецкое издание: Die Grossen Impressionisten-Befreundete Rivalen. Munich: Kindler Verlag, 1996.

White, Barbara Ehrlich. Renoir: His Life, Art, and Letters. New York: Abrams, 1984; New York: Abradale, 1988; New York: Abrams, 2010; Renoir. Paris: Flammarion, 1985.

White, Barbara Ehrlich. An Analysis of Renoir’s Development from 1877 to 1887. Ph. D. dissertation. Columbia University, 1965.

White, Barbara Ehrlich. The Bathers of 1887 and Renoir’s Anti-Impressionism // Art Bulletin. 55 (March 1973). P. 106–126.

White, Barbara Ehrlich. Renoir // Portraits. 2, no. 7 (Autumn 1992). P. 1–8.

White, Barbara Ehrlich. Renoir et Jean, 1894–1919 // Lemoine, Serge; Toubiana, Serge. Renoir / Renoir. Paris: Editions de la Martinière. P. 51–59.

White, Barbara Ehrlich. Renoir’s Girl Outdoors: A Stylistic and Developmental Analysis // North Carolina Museum of Art Bulletin. September 1970. P. 12–28.

White, Barbara Ehrlich. Renoir’s Sensuous Women // Woman as Sex Object: Studies in Erotic Art, 1730–1970 / ed. Thomas Hess, Linda Nochlin. New York: Newsweek, 1972. P. 166–181.

White, Barbara Ehrlich. Renoir’s Trip to Italy // Art Bulletin. 51 (December 1969). P. 333–351.

White, Harrison P.; White Cynthia A. Canvases and Careers: Institutional Change in the French Painting World. New York: John Wiley, 1965.

Wildenstein, Daniel. Claude Monet: biographie et catalogue raisonné. 5 vols. Lausanne: Bibliothèque des Arts; Paris: Fondation Wildenstein, 1974–1991.

Wildenstein, Daniel. Monet: or the Triumph of Impressionism. 4 vols. Cologne: Taschen; Paris: Fondation Wildenstein, 1999.

Wyzewa, Téodor de. Pierre-Auguste Renoir. L’Art dans les deux mondes. 6 December 1890. Дополненное издание: Wyzewa, Téodor de. Peintres de jadis et d’aujourd’hui. Paris: Perrin & Cie., 1903.

Yeatman, Evelyne. Albert André. Paris: Jouvé, 1990.

Zola, Emile. Ecrits sur I’art / ed. Jean Pierre Leduc-Adine. Paris: Gallimard, 1991.

Zola, Emile. Emile Zola: Salons. Ed. E. W. J. Hemmings and Robert J. Niess. Geneva: Librairie Droz; Paris: Librairie Minard, 1959.

«Лиза и Сислей»: akg-images

«Танец в Буживале»: Bridgeman Images Museum of Fine Arts, Boston, Massachusetts / Picture Fund

Сезанн «Купальщики»: Barnes Foundation, Philadelphia, Pennsylvania / Bridgeman Images;

«Семья художника»: Barnes Foundation, Philadelphia, Pennsylvania / Bridgeman Images;

«Прогулка»: Barnes Foundation, Philadelphia, Pennsylvania / Bridgeman Images;

«Лиза в белой шали»: Dallas Museum of Art the Wendy and Emery Reves Collection, 1985. R. 58. Image courtesy Dallas Museum of Art;

«Поль Дюран-Рюэль»: Archives Durand-Ruel Photo Durand-Ruel & Cie;

«Мадам Алина Ренуар»: Hartford, Wadsworth Atheneum Museum of Art The Ella Gallup Sumner and Mary Catlin Sumner Collection Fund (1953251). Photo Allen Phillips / Wadsworth Atheneum;

«Жан Ренуар в костюме охотника»: Los Angeles County Museum of Art (www.lacma.org) Gift through the Generosity of the Late Mr. Jean Renoir and Madame Dido Renoir, M.79.40;

«Дочери Катюля Мендеса»: New York, Metropolitan Museum of Art The Walter H. and Leonore Annenberg Collection, Gift of Walter H. and Leonore Annenberg, 1998, Bequest of Walter H. An-nenberg, 2002;

«Тилла Дюрье»: Bequest of Stephen P. Clark, 1960;

«Мадам Шарпантье с детьми»: Catharine Lorillard Wolfe Collection, Wolfe Fund, 1970;

«Большие купальщицы», 1887: The Mr. and Mrs. Carroll S. Tyson, Jr., Collection (1963–116–13);

«Бал в Мулен де ла Галетт»: Photo Musee d’Orsay, Dist. RMN-Grand Palais / Patrice Schmidt;

«Автопортрет (с наброском женской головы)»: Photo RMN-Grand Palais (musée d’Orsay) / Jean-Gilles Berizzi;

«Жюли Мане с кошкой»: Photo RMN-Grand Palais (musée d’Orsay) / Hervé Lewandowski;

«Месье и мадам Гастон Бернхайм де Вилльер»: Photo RMN-Grand Palais (musée d’Orsay) / Hervé Lewandowski;

«Большие купальщицы», 1919: Photo RMN-Grand Palais (musée d’Orsay) / Hervé Lewandowski;

Сезанн «Виктор Шоке»: Richmond, Virginia Museum of Fine Arts Collection of Mr. and Mrs. Paul Mellon (Photo Katherine Wetzel);

«Жан рисует»: Richmond, Virginia Museum of Fine Arts Collection of Mr. and Mrs. Paul Mellon;

«Концерт»: Toronto, Art Gallery of Ontario Gift of Reuben Wells Leonard Estate, 1954 (53/27);

«Портрет Моне»: Washington, D.P., National Gallery of Art Collection of Mr. and Mrs. Paul Mellon (1985.64.35);

«Бюст Коко»: The National Gallery of Art, Washington; gift of Margaret Seligman Lewisohn in memory of her husband (1954.8.2);

«Автопортрет», 1875–1879: Williamstown, Massachusetts, Sterling and Francine Clark Art Institute photos Michael Agee (1955584);

«Белокурая купальщица»: Williamstown, Massachusetts, Sterling and Francine Clark Art Institute photos Michael Agee (1955.609);

«Купальщица, убирающая волосы»: Williamstown, Massachusetts, Sterling and Francine Clark Art Institute photos Michael Agee (1955.589);

«Автопортрет», 1899: Williamstown, Massachusetts, Sterling and Francine Clark Art Institute photos Michael Agee (1955.611).

Drazen Tomic;

Bridgeman Images Museum of Fine Arts, Boston, Massachusetts / Picture Fund;

Musee Marmottan Monet, Paris;

RMN Musée d’Orsay, conserve au musée du Louvre, Paris. Photo RMN-Grand Palais (musee d’Orsay) / image RMN-GP;

Philadelphia Museum of Art Purchased with the W. P. Wilstach Fund (W1957–1–1);

Scala, Florence Christie’s Images, London;

Comite Caillebotte, Paris;

Private Collection / Archives Charmet;

Photo Musee d’Orsay, Dist. RMN-Grand Palais / Patrice Schmidt;

The Art Institute of Chicago, Illinois / Mr. and Mrs. Lewis Larned Coburn Endowment; through prior bequest of Annie Swan Coburn to the Mr. and Mrs. Lewis Larned Coburn Memorial Fund; through prior acquisition of the R. A. Waller Fund;

Tallandier;

Alamy Jeremy Hoare.

Прежде всего я в неоплатном долгу перед профессором Мейером Шапиро, преподававшим искусствоведение в Колумбийском университете, моим наставником, педагогом и вдохновителем, который в 1961 году предложил мне сделать творчество Ренуара темой докторской диссертации. Поскольку антологии писем художника на тот момент не существовало, он подал мне идею создать архив из копий опубликованных писем Ренуара, к нему и о нем – в этом архиве сейчас более трех тысяч документов.

В поисках писем мне оказывали содействие родные Ренуара: его сын Клод («Коко») и сын Клода Поль (который позволил отксерокопировать семейное собрание писем), сын Жана Ален, младшая дочь Клода Софи (она неизменно проявляла великодушие и желание помочь), приемная семья Жанны Трео-Робине, Эдмон Ренуар-младший, Жюли Мане-Руар, сын Габриэль, а также многочисленные наследники друзей Ренуара – художников и покровителей.

Копии многих первоисточников мне предоставили наследники агентов Ренуара: Шарль Дюран-Рюэль, Флави Дюран-Рюэль, Поль-Луи Дюран-Рюэль, Клэр Дюран-Рюэль-Сноллерт и Каролина Дюран-Рюэль-Годфруа. Большую помощь оказали и наследники Бернхаймов, Ги-Патрис Добервиль и Мишель Добервиль.

Я признательна многим организациям, предоставившим мне письма и фотографии, в особенности отделу документации музея д’Орсе и всевозможным архивам в США, во Франции, в Бразилии и Голландии. Кроме того, я выражаю свою признательность Жоржу Алфандери, Жаклин Анри, Огюстену де Батлеру, Колину Бейли, Матье и Соланж Белланжер, Рожеру Бенжамену, Морису Берару, Жаклин Бессон, Эмили Бини, Ричарду Бреттелу, Норме Бруди, Элизе Бурдонне, Бернару Вассору, Карлу Вику, Филиппу Ганья, Изабель Гаэтан, Роберту Герберту, Мишелю и Корине Гино, Спенсеру Глиддену, Жану Грио, Глории Грум, Жильберу Грюэ, Анне Дистель, Жан-Клоду Желино, Анаид Искиан, Марку ле Кёру, Ги Кожевалю, Марте Люси, Патрис Марандель, Поле Моначелли, Софи Моннере, Дельфине Монталан, Монике Нонн, Линде Нохлин, Марысе Олевере, Роберту Паркеру, Сильви Патри, Филиппу Пиге, Иоахиму Писсарро, Кате, Лионелю и Сандрине Писсарро, Колет Пьерьер, Кристиану Ренодо-д’Арк, Кэти Рими, Джозефу Ришелу, Джейн Робертс, Агате Руар-Валери, Дени Руару, Иву Руару, Элизе Рэтбоун, Алине Сезанн, Маржори Сезанн-Жюсте, Филиппу Сезанну, Пьеру Симону, Джону Слейду, Сюзан Стейн, Дженнифер Томпсон, Иву Третону, Сержу Тубиана, Жану-Мари и Клэр-Жуа Тулгуа, Алисии Факсон, Бернану Фаризьену, Карлосу ван Хасселту, Джону Хаусу, г-ну и г-же Кристофер Хоттингер, г-ну и г-же Жак Шардо, Мануэлю и Роберту Шмидтам, Клаудии Эйнеке и Рене Эрбиньер.

В университете Тафтса, где я преподавала с 1965 года, у меня были прекрасные помощники из числа студентов, отлично владевшие французским языком, – они помогали мне в работе над архивом писем Ренуара и над моими собственными статьями. Это Зоя Болеста, Бетани Писмейкер-Арранд Бонюдей, Эрин Бруйнел, Анна Вандерспек, Карен Герлах, Джули Рейчел Леви, Флоренс Мерл-Стросс, Далия Палчик, Дэвид Смит, Руби Солтер, Сара Элизабет Фергюсон, Дженнифер Фидлон-Буга и Маргарет Джейн Уирьяман. Леа Кават (которая получила начальное и среднее образование в Париже) три года выправляла мои переводы. Помогали мне и сотрудники Тафтса – Розали Брюно, Джоанна Гранд, Катлин Ди Перна, Кристина Кавальер, Эйми Каллахан, Эми Уэст и Энн-Мари Ферраро.

Большое содействие мне оказали двое выдающихся профессоров, Теодор Рефф из Колумбийского университета и Габриэль Уайзберг из университета Миннесоты.

За пределами научного мира моими помощниками были Лоуренс Адамо, Мел Бергер, Стюарт Вахтер, Элизабет Грейси, Стивен Гринуолд, Джон Гудсон, Пол Джеллингер, Джим Доури (прекрасный компьютерный консультант), Анна Миллер, Джереми Раскин, Дидье и Мартина Халими, Джеральд Харрис и Алан Хедж.

Хочу поблагодарить замечательных сотрудников издательства «Thames & Hudson» в Лондоне – Роджера Торпа, Эмбер Хусейн, Кейт Бервиль, а также своего прекрасного редактора Кэтрин Ридлер, а еще – сотрудников «Thames & Hudson» в Нью-Йорке, Кристофера Суита, Гарри Бертона и Сару Тегебай.

Я благодарна своему литературному агенту Клаудии Кросс и агенту по международным правам Мелиссе Сарвер-Уайт из «Folio Literary Management».

Эта книга писалась двенадцать лет, и я многим обязана любви и поддержке своих ближайших родственников – мужа и лучшего друга Леона Уайта, сыновей Дэвида и Джоэла Уайтов, жены Джоэла Хайди Бончер и их детей, моих внучек Эллы Рей Уайт и Нины Ариэль Уайт.

Renoir, Jean. Renoir, My Father, 2001.

Ibid. N.p. [P. v].

* Даты и места, приведенные в квадратных скобках, восстановлены на основании содержания письма или выведены на основании сходства письма с другими. В большинстве примечаний использованы сокращения, полные библиографические данные по соответствующим источникам приведены в библиографии. Если источник упоминается только один раз, данные по нему приведены полностью, при этом в библиографию он не включен. Что касается имен: во времена Ренуара художников принято было называть по фамилии, – например, друзья, а впоследствии жена и сыновья называли Пьер-Огюста Ренуара Ренуаром. Так же обращались к Моне, Сезанну и пр. Художниц тоже называли по фамилии, но с обращением, например мадемуазель Моризо или мадемуазель Кассатт. Обычных женщин, не художниц (например, жену Ренуара), называли по имени – Алина или Габриэль.

Ibid. N.p. [P. xii – xiii].

См.: Глава 1; Gélineau. Jeanne, fille d’Auguste Renoir. P. 223–227; другие его публикации см. в Библиографии.

Соответственно: White. An Analysis of Renoir’s Development from 1877 to 1887; Impressionism in Perspective; Renoir: His Life, Art, and Letters; Impressionists Side by Side; Renoir et Jean, 1894–1919; Renoir’s Trip to Italy; The Bathers of 1887 and Renoir’s Anti-Impressionism и др.

Dauberville; Dauberville. Renoir: catalogue raisonné des tableaux, pastels, dessins et aquarelles; далее Dauberville.

Например, мою книгу «Ренуар: его жизнь, искусство и письма» приобрели 1254 библиотеки в 18 странах Северной Америки, Европы, Ближнего Востока, Австралии и Дальнего Востока.

Apollinaire. Dans petits pots… // Paris-Journal, 23 July 1914 // Apollinaire on Art. P. 425.

Многие из этих писем были опубликованы в 1984 г. в: Cassatt. Cassatt and Her Circle: Selected Letters.

Например, Музей писем и рукописей в Париже.

Писсарро – сыну Люсьену, Эраньи, 23 февраля 1887 // Pissarro. Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 2. P. 131.

Не опубликовано; Ренуар – Ганья, Кань, 24 марта 1907, частное собрание.

Мадам Бланш – доктору Бланшу, Дьепп, ок. 20 июля 1881 // Blanche. La Pêche aux souvenirs. P. 444–445.

Ренуар – Жанне Трео, Бурбон-ле-Бэн, без даты [август 1908] // Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée de Pierre Auguste Renoir. P. 49–50, 52–53.

См.: White. Renoir et Jean, 1894–1919.

Ренуар – Андре, Кань, 2 января 1910 // White. Renoir. P. 245.

Не опубликовано; Ренуар – художнику [Конже?], без места, 1 февраля 1896 // Los Angeles, Getty Research Institute.

Гитри, Саша. Документальная съемка Ренуара за работой, 1915: www.youtube.com/watch?v=qHOeN7HXj3k, accessed 1 December 2016.

Не опубликовано; Андре – Дюран-Рюэлю, Кань, 24 декабря 1917 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Тео ван Рейссельберге – жене, Ницца, 21 августа 1918 // Paris, Librairie Les Argonautes, letter no. 134.

Не опубликовано; Ривьер – Ренуару, Париж, 21 декабря 1913, частное собрание.

Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. 20.

Renoir. L’Art decoratif et contemporain.

Renoir. La Societe des Irregularistes; см. также: Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. 19.

Renoir. Lettre d’Auguste Renoir à Henry Mottez; см. также: Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. 47.

Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. 49.

См., например: Renoir, Jean. Renoir My Father. Рassim.

См.: Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. xi-xii; вопрос обсуждается в книге повсеместно. Между первой моей книгой о Ренуаре (1984) и этой (2017) моя точка зрения поменялась, я более не считаю, что Ренуара можно называть антисемитом.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 106.

Women’s Suffrage, http://teacher.scholastic.com/activities/suffrage/history.htm, accessed 1 December 2016.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 14 September 1898. P. 145.

См.: White. Impressionists Side by Side. Morisot and Renoir. P. 212–257.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Эстак], без даты [26 февраля 1882] // Venturi. Les Archives de l’impressionnisme. Vol. 1. P. 122.

White. Impressionists Side by Side. P. 217.

Ренуар – [Филиппу Бюрти], Кань, апрель 1888 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 202.

См.: Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. xii-xiii.

Групповой портрет «Сорок три художника в мастерской Глейра» // Bailey. Renoir’s Portraits. P. 88–89. Pl. 1. Ренуар, в профиль, стоит справа, в четвертом ряду сверху, третьим слева.

Kropmanns. Renoir’s Friendships // Renoir: Between Bohemia and Bourgeoisie. P. 242.

Renoir. Ecrits et propos sur l’art. P. 271.

Эдмон Мэтр. Цит. по: Бланш – отцу, доктору Бланшу, Дьепп, август 1882 // Blanche. Pêche aux souvenirs. P. 441.

Hugon. Les Aïeux de Renoir et sa maison natale. P. 454.

Разные варианты написания фамилии – Renouard, Reynouard и Renoir – обнаруживаются в договорах на аренду жилья, школьных документах и письмах друзей до того момента, когда, достигнув пятидесятилетнего возраста, художник прославился. См.: Мадам Бланш – доктору Бланшу, Дьепп, 18 сентября 1879 // Blanche. La Pêche aux souvenirs. P. 440–441 (там фамилия написана как «Renouard»).

Портрет отца Ренуара см.: Dauberville. Vol. 1. Pl. 531. Пьер Ренуар продал этот портрет Воллару в 1917 г. за 12 тысяч франков. Портрет Леонара см.: Hugon. Les Aieux de Renoir. P. 454.

Портрет матери Ренуара см.: Dauberville. Vol. 1. Pl. 324.

Портрет Пьера-Анри см.: Ibid. Pl. 533. Ренуар писал Мари-Элизу в 1866 г. (Ibid. Pl. 426). Лиза, как и мать, стала портнихой. В 1864 году она вышла замуж за Шарля Лерэ, художника, разрабатывавшего рисунки для вышивальной канвы, а брат его был живописцем и в 1844–1879 гг. выставлялся на Салоне; см.: Patry. Renoir’s Early Career: From Artisan to Painter. P. 55–56. Ни одного портрета Виктора не известно. Он, как и отец, стал портным и женился на Эжени Малле, портнихе. Как и многие французские портные, некоторое время работал в Санкт-Петербурге.

Свидетельство о рождении см.: Hugon. Les Aïeux de Renoir. P. 454.

Анна Ренье, мать его отца, осталась в Лиможе с другими детьми и скончалась 23 апреля 1857 г.

Patry. Renoir’s Early Career. P. 55. В 1841 г. население Парижа составляло 935 261 человек.

О Тампль-де-л’Оратуар см.: McDonald Parker R. Topographical Chronology // Bailey. Renoir Landscapes, 1865–1883. P. 269. О рю Библиотек см.: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 104.

Renoir, Jean. Renoir. 1962. P. 147; 1981. P. 160.

Барон Жорж-Эжен Осман (1809–1891) получил от Наполеона III задание превратить Париж в современный город. Начатые им реформы продолжались с 1852 г. до конца века. Впоследствии, в своих статьях об искусстве, Ренуар отрицательно отзывался об этом новом Париже, который, по его мнению, создали машины, а не ремесленники. См.: Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. 1–4.

Архивная запись, цит. по: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 272. N. 7.

Средний дневной заработок парижского портного около 1850 г. составлял 3,6 франка, на 20 сантимов меньше, чем у парижского рабочего. См.: Patry. Renoir’s Early Career. P. 55.

«Свидетельства [Жана] Ренуара сохраняют свою ценность, в частности и его намек на то, что его тетя Бланш, о которой художник высказывался с такой симпатией, была еврейкой» (Bailey. Renoir’s Portraits. P. 106). См. также: Bailey. Renoir’s Portrait of his Sister-in-Law. P. 686.

Английское издание: Manthey, Stephanie. Chronology // Renoir: Between Bohemia and Bourgeoisie. P. 276. [Renoir, Pierre-Henri]. Collection complete de chiffres et monogrammes, 1863, designed and engraved by H. Renoir, pupil of S. Daniel, engraver, 58 rue Neuve St-Augustin // Paris, Bibliotheque Nationale de France, Departement des Estampes et de la Photographie; Patry. Renoir’s Early Career. P. 72. Fig. 14.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 272. N. 7, 12.

Patry. Renoir’s Early Career. P. 57.

Ibid. P. 56. Чтобы дать некоторое представление о сравнительной ценности франков и долларов во времена Ренуара: в 1850 г. 1 франк равнялся 3,23 доллара (в долларах на 2013 г.), в 1860-м – 2,54 доллара, в 1900-м – 3,03 доллара, в 1910-м – 3,44 доллара, в 1914-м – 2,82 доллара, а в 1920-м – 0,82 доллара.

Ibid. P. 57.

Лувр приобрел картины Ватто, Фрагонара и Буше в 1849, 1852 и 1855 гг. (Manthey. Chronology. P. 276).

Patry. Renoir’s Early Career. P. 58; про две вазочки см.: P. 72. Fig. 15.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 654. Один из рисунков 1858 г. находился в собрании племянника Ренуара Эдмона Ренуара-младшего.

Patry. Renoir’s Early Career. P. 58; об одном из подсвечников и рисунков см.: Ibid. Fig. 17–20.

Ibid. P. 61. См. также: Didot-Bottin. Annuaire-Almanach du commerce, 1859.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 91; Parker. Topographical Chronology. P. 269.

Manthey. Chronology. P. 276.

«Гектор и Парис», собрание Эдмона Ренуара-младшего. См.: Paris, Musee d’Orsay, Documentation; «Венера и Амур». Dauberville. Vol. 1. Pl. 584; «Гомер и пастухи», 54,6 × 21,5 см // Ibid. Pl. 655; «Вакханалия», 21,5 × 29,2 см // Paris, Musee d’Orsay, Documentation.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 226, 246.

Renoir, Edmond. Cinquieme Exposition de «La Vie Moderne». P. 335.

Le Coeur. Edmond Renoir, Pierre Auguste Renoir. P. 22. N. 5.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 324.

Parker. Topographical Chronology. P. 269.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 88. Поступив в Школу изящных искусств, Ренуар указал в качестве домашнего адреса дом 29 по пляс Дофин, в Первом округе, – дом своего друга Лапорта (Parker. Topographical Chronology). P. 269.

О реакции преподавателей мы знаем только со слов самого Ренуара; Moncade. Le Peintre Renoir et le Salon d’Automne. Воспроизведено в: Renoir. Ecrits, entretiens et lettres. P. 9–10.

Parker. Topographical Chronology. P. 269.

Ренуар, записано в дневнике Жак-Феликса Шнерба, 30 лет, 27 июня 1909 г. Цит. по: Renoir. Ecrits et propos sur I’art. P. 237.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Алжир], без даты [март 1882] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 11. (Редактор Каролина Дюран-Рюэль-Годфруа датирует это письмо мартом 1881-го, но, судя по содержанию, март 1882-го представляется более правдоподобным.)

Салон 1863 – работы отклонены; 1864 и 1865 – приняты. В 1866 г. одна работа принята, одна отклонена, но принятую Ренуар снял сам еще до начала выставки. 1867 – отклонено; 1868, 1869, 1870 – принято; 1872 – отклонено; 1873 – принято, в том же году – участие в Салоне отверженных. Кроме того, Ренуар выставлялся на Салонах 1878, 1879, 1881 и 1890 гг.

Moncade. Le Peintre Renoir. P. 9.

Gurley. Renoir a beaucoup puisé chez Manet. P. 132–139.

White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 32.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 283; Zola, Emile. L’Evenement illustré, 24 May 1868 // Venturi. Archives de l’Iimpressionnisme. Vol. 2. P. 276.

White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 26–28.

Мане – Вольфу, 19 марта [1877] // Wilson-Bareau. Manet par lui-même. P. 181.

Ренуар – Мане, Капри, 28 декабря 1881 // White. Renoir’s Trip to Italy. P. 348.

Не опубликовано; Мане – Ренуару, 30 декабря 1881, частное собрание.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 5.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 526, 451 соответственно.

Ibid. Pl. 525, 524 соответственно. На момент смерти Сислея портрет находился в его мастерской и был унаследован его дочерью. Уильям Сислей был торговцем предметами роскоши.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 267. Fig. 104; сравнение с картиной: P. 93.

Ренуар, цит. по: Manet, Julie. Journal. P. 134.

Ренуар – Базилю, Порт-Майо, июль 1865 // Renoir. Ecrits, entretiens et lettres. P. 112.

Базиль – родителям, без места, без даты // Poulain. Bazille et ses amis. P. 101.

Записка отца Базиля // Michel, François-Bernard. Bazille, 1841–1870: Reflexions sur la peinture. Paris, 1992. Цит. по: Kropmanns. Renoir’s Friendships. P. 249. N. 19.

Не опубликовано; Ренуар – Базилю, без места, без даты, частное собрание.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 283.

Базиль – родителям, без места [Париж], весна 1867 // Marandel and Daulte. Frederic Bazille and Early Impressionism. P. 175. N. 63.

Базиль – родителям, без места [Париж], без даты [февраль 1867] // Poulain. Bazille et ses amis. P. 114.

Ренуар, цит. по: Pach. Pierre-Auguste Renoir. P. 614.

Claude Monet parle de Renoir // Bulletin de la vie artistique. 1 January 1920. P. 87.

Girard. Renoir et Albert André, une amitie. P. 53.

О Моне и Ренуаре см.: White. Impressionists Side by Side. P. 56–105.

Моне – Писсарро, Аржантёй, 12 сентября 1873 // Wildenstein. Claude Monet: biographie et catalogue raisonné. Vol. 1. P. 429.

Моне – Базилю, Сен-Мишель, 9 августа 1869 // Ibid. P. 426.

Ренуар – Базилю, Лувесьен, без даты [сентябрь 1869] // Poulain. Bazille et ses amis. P. 155.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 113–116.

Моне – Базилю, без места [Сен-Мишель], 25 сентября 1869 // Wildenstein. Monet: biographie. Vol. 1. P. 427.

О том, как Моне и Ренуар работали вместе, а также о портретах Моне кисти Ренуара см.: White. Impressionists Side by Side. P. 60–105.

Le Coeur, Charles. P. 26.

Ibid. P. 196–197.

Жюль ле Кёр – матери, без места, 24 августа 1863 // Ibid. P. 217. N. 7.

Огюст Росселен (1841–1916); Ibid. P. 225.

Ibid. P. 206.

Мари ле Кёр-Фуке – Фернану Фуке, без места, 22 марта 1865 // Ibid. P. 31. N. 6.

Parker. Topographical Chronology. P. 270.

Мари ле Кёр – неизвестному лицу, без места, 29 марта 1866 // Cahiers d’aujourd’hui (January 1921), n.p.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 21, 22, 49, 284, 311.

Фернан Фуке – Фелиси ле Кёр, без места, 1 апреля 1866 // Charles Le Coeur. P. 26.

Жюль ле Кёр – матери, без места, без даты // Cooper. Renoir, Lise and the Le Coeur Family. P. 164.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 78.

Cooper. Renoir, Lise and the Le Coeur Family. P. 172. Pl. 20.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 560, 346, 532, 491, 492 561, 514 соответственно. Портрет жены Шарля и бюст Шарля см.: Daulte. Auguste Renoir: catalogue raisonné. Pl. 63, 100.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 675, 676.

Patry. Renoir’s Early Career. P. 75. Pl. 24.

Parker. Topographical Chronology. P. 273.

Ibid. P. 270.

Мари Фуке – неизвестному лицу, без места, 19 марта 1866 // Cahiers d’aujourd’hui (January 1921), n.p.

См. фотографию Жюля ле Кёра (1865) в: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 270. Fig. 107.

См. картину Ренуара «Жюль ле Кёр прогуливает собак в лесу Фонтенбло» (1866) в: Dauberville. Vol. 1. Pl. 78.

Поскольку 8 декабря 1864 года Жюль ле Кёр написал письмо Матье Трео, возможно, он познакомился с сестрами Трео в 1864 г.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 395, 673.

Ibid. Pl. 396, 413, 286. Примерно через два года их одиннадцатилетний брат Луи-Феликс Трео позировал для «Мальчика с кошкой» (1868–1869): Ibid. Pl. 559.

Ibid. Pl. 578, 283, 410, 293, 596, 576 соответственно. «Лиза с зонтиком» и «Летом. Цыганка» были приняты на Салон через год после их создания. Все остальные картины были поданы на Салон в год создания.

Ibid. Pl. 256.

Ренуар – Базилю, без места, без даты [сентябрь или октябрь 1869] // Poulain. Bazille et ses amis. P. 155.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 104.

Ibid. P. 17.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 257.

Ренуар – Базилю, без места, ок. октября 1869 // Poulain. Bazille et ses amis. P. 155.

Daulte. Frederic Bazille. Pl. 46, 44, 45, 50, 55 соответственно.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 593.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 92. Мари Лескуэзек была также флористкой.

Моне женился на Камилле в 1870 г.; Сислей на Мари – только в 1897-м. Другие их друзья-художники поступили схожим образом: Сезанн признал Поля Сезанна-младшего в 1872 г. и женился на Гортензии Фике в 1886-м; Писсарро признал Люсьена Писсарро в 1863-м и женился на Жюли Веллэ в 1870-м. А вот Берта Моризо, напротив, вышла замуж за Эжена Мане в 1874-м, а дочь Жюли родила только четыре года спустя.

Le Coeur. Le Peintre, son premier modèle et ses premiers amateurs. P. 204.

Ренуар – Базилю, Виль-д’Аврей, конец августа 1868 // Poulain. Bazille et ses amis. P. 153–154.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 103.

Gélineau. Jeanne, fille d’Auguste Renoir. P. 223–227.

Le Coeur. Renoir au temps de la boheme. P. 81–82.

Le Coeur. Le Peintre, son premier modèle. P. 204. Она также назвала вымышленное место жительства – Фонтенбло.

Le Coeur. Renoir au temps de la bohème. P. 83 – о признании Клеманс 4 декабря 1878. Франсуаза умерла в доме своей матери в 1894 г.

Le Coeur. Le Peintre, son premier modèle. P. 205.

Внуки Лизы Трео вспоминают, что звали тетушку Клеманс «тетей ле Кёр» // Ibid. P. 223. N. 147.

Le Coeur. Renoir au temps de la bohème. P. 82.

См. прекрасную работу: Fuchs. Abandoned Children.

Le Coeur. Renoir au temps de la bohème. P. 83.

Базиль – Мэтру, без места [Мерик], 2 августа 1870 // Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 18.

Le Coeur. Renoir au temps de la bohème. P. 82, 83 соответственно.

Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 19.

Ibid. P. 21.

Fuchs. Abandoned Children. P. 196.

Ренуар – Жанне Трео, Бурбон-ле-Бэн, без даты, август 1908 (воспроизведено в: Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 52–53).

Ален Ренуар в личном общении с автором; он также сказал, что и Жану Слейду, сыну натурщицы Ренуара Габриэль, ничего не было известно про Жанну.

Камиль Писсарро – сыну Люсьену, Эрайни, 23 февраля 1887 // Pissarro. Correspondance de Camille Pissarro.Vol. 2. P. 131.

Бакалейная лавка Бланше находилась на углу рю Раме и рю Кюстин, рядом с рю Коланкур и рю Жирардон, где, по совпадению, Ренуар будет жить двадцать лет спустя.

Мари-Дезире Готье, мадам Бланше, возможно, была в родстве с друзьями Огюстины и Франсуа, Альфонсом Готье и Луизой Готье, которые стали друзьями Жанны.

Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P 27. N. 9.

Fuchs. Abandoned Children. P. 241. Государство также оплачивало до того же возраста образование этих детей.

Не опубликовано; Жанна Трео-Робине – Амбруазу Воллару, Мадре, 1 мая 1917 // Paris, Bibliotheque des Musees Nationaux du Fonds Vollard, Ms. 421 on microfilm.

Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 23.

Ibid. P. 22, 23, 24. В Сен-Маргерит-де-Карруж образованием девочек занимались монахини.

Ibid., 13 июня 1885, 23 ноября 1885, 2 февраля 1893. Р. 24.

Ibid. P. 26.

Портрет его сестры (1866) см.: Dauberville. Vol. 1. Pl. 426; впоследствии приобретен Волларом.

См.: Ibid. Pl. 531. За два года до смерти художника Пьер Ренуар продал Воллару этот портрет своего деда за 12 тысяч франков (Bailey. Renoir’s Portraits. P. 271. Pl. 6).

Портрет Пьера-Анри см.: Dauberville. Vol. 1. Pl. 533. За два года до смерти художника Пьер продал Воллару и портрет своего дяди. См. также: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 106; портрет Бланш см.: P. 272. Fig. 115. За 13 лет до смерти Ренуара этот портрет мадам Пьер-Анри Ренуар приобрел Дюран-Рюэль. См.: Bailey. Renoir’s Portrait of his Sister-in-Law. P. 684–687.

Неопубликованный военный билет, 26 августа 1870, 1 октября – 21 декабря 1862, 5 января – 5 марта 1864, 10-й пехотный полк, Либурн, частное собрание.

Конверт со штемпелем от 28 октября 1870, цит. по: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 274. N. 1.

Мэтр и Ренуар – Базилю, [Париж], без даты [лето 1870] // Poulain. Bazille et ses amis. P. 184.

Мэтр – отцу, без места, февраль 1871 // Bailey. Renoir’s Portraits. P. 275. N. 20.

Отец Базиля, цит. по: Kropmanns. Renoir’s Friendships. P. 248–249. N. 19.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 270.

Monneret. L’Impressionnisme et son époque. Vol. 1. P. 163; Vol. 2. P. 20.

Ibid. Vol. 1. P. 119.

Ренуар – Шарлю ле Кёру, Вик-ан-Бигор, 1 марта 1871 // Cooper. Renoir, Lise and the Le Coeur Family. P. 327.

Французская армия насчитывала 909 951 человек (492 585 на действительной службе и 417 366 в резерве). См.: Wawro. The Franco-Prussian War; Howard. The Franco-Prussian War.

Потом, с 1873 по 1881 г., ежегодная арендная плата Ренуара в доме 35 по рю Сен-Жорж в Девятом округе составляла 900 франков; Bailey. Renoir’s Portraits. P. 48. N. 134. См. также: Парижский архив. Квартирные архивы.

Мэтр – отцу, Париж, июнь 1871 // Bailey. Renoir’s Portraits. P. 275. N. 17.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 534, 326, 452, 362 соответственно, последнее также в: Bailey. Renoir Portraits. P. 276. Fig. 123.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 275. N. 15.

Рафа держит тот же веер, который Ренуар скоро включит в натюрморт с гравюрой Мане «Кавалеры»; см.: Ibid. P. 276. Fig. 124.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Ницца, 23 марта 1912 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 2. P. 99.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 413.

Ibid. Pl. 396.

Le Coeur. Le Peintre, son premier modéle. P. 214.

Ibid. P. 222. N. 138, 141.

Ibid. P. 223. N. 154, 155.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 346, 514.

Мари ле Кёр, цит. по: Le Coeur. Le Peintre, son premier modéle. P. 215.

Эрнест Герен – двоюродной сестре Луизе ле Кёр, без места, 19 января 1875 // Le Coeur, Charles. P. 32. N. 21.

Ibid. Pl. 211.

Эдмон Ренуар, статья в La vie moderne, № 11, 19 июня 1879, воспроизведено в: Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. P. 336–337.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 262, 209, 211, 213, 214 соответственно.

Renoir, Jean. Renoir, My Father. P. 334. Габриэль, которая была соседкой Жана Ренуара в те годы, когда он писал книгу, утверждает, что она и другие натурщицы позировали для фигуры юного пастуха Париса в «Суде Париса» (1913); Dauberville. Vol. 5. Pl. 4278.

Rivière. Renoir et ses amis.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 299, 370, 206, 419 соответственно.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 284. N. 26. Анрио продала его Дюран-Рюэлю за 400 франков в декабре 1881.

Dauberville. Vol. 1, в том числе рис. 224, 381, 460, 461, 466, 644; медальоны см. на рис. 434, 463.

Ibid. Pl. 462.

Ibid. Pl. 462, 344, 435, 462, 468 соответственно.

Завещание Кайботта цит. по: Berhaut. Caillebotte. P. 281.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 603, 209, 295 соответственно; «Берега Сены в Шанпрозе» (рис. 138); «Железнодорожный мост в Шату» (рис. 192); «Площадь Сен-Жорж, Париж», «Закат солнца на Монмартре» (две последние у Добервиля не воспроизведены).

Berhaut. Caillebotte. P. 281.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 111, 26 соответственно.

White; White. Canvases and Careers. P. 124–161.

О работах Сезанна в коллекции Ренуара см.: Venturi. Cezanne, son art, son oeuvre. Vol. 1: масло – «Соломенные крыши в Овере» (1872–1873, рис. 135); «Пейзаж» (1879–1882, рис. 308); «Борения любви» (ок. 1875–1876, рис. 380); «Поворот дороги в Ла-Рош-Гийоне» (1885, рис. 441); акварель – «Обнаженные купальщицы» (1882–1894, рис. 902); о «Графине и миске» (1879–1882) см.: Cezanne Watercolors. Pl. V.

См.: Cameron. France and the Economic Development of Europe, 1800–1914.

Rewald. The History of Impressionism. P. 394.

Moncade. Le Peintre Renoir. P. 9.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 493; Leroy. Le Charivari, 25 April 1874 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 51.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 262.

Золя, цит. по: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 17. N. 159.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 209.

Wolff. Review // Le Figaro, 3 April. Воспроизведено в: White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 58.

Арман Гийомен – доктору Гаше, Париж, 24 февраля 1877 // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 72–73.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 233. Эту работу приобрел Эжен Мюре (см. о нем примеч. 206, 211 ниже).

В 1877 г. Ренуар написал профильный портрет Ривьера (Ibid. Pl. 546).

G. R. // L’Impressionniste. 1; воспроизведено в: Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. P. 307.

Ibid. P. 308–314.

L’Impressionniste. 2; воспроизведено в: Ibid. P. 315–321.

Ibid. P. 308, 309.

Rivière. L’Exposition des impressionnistes // L’Impressionniste, 21 April 1877 // Ibid. P. 322.

Renoir. L’Impressionniste: Journal d’Art]; Renoir. // Ibid. P. 321–322, 326–329. О личности «Художника» см.: Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. 93–99.

Rewald. History of Impressionism. P. 601.

Rivière. Статья «Выставка импрессионистов» («L’exposition des impressionnistes»), в газете L’Impressionniste; воспроизведено в: Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. P. 315–317.

White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 57.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 617; White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 102. Ок. 1880, масло по дереву, местонахождение неизвестно.

Ibid. P. 529.

Теодор Дюре (1838–1927) был наследником богатой коньячной фирмы Дюре. С 1635 по 1853 г. Япония находилась в длительной изоляции, после этого в страну начали проникать иностранцы.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 410.

Ibid. Pl. 283.

Ренуар – Дюре, без места, без даты [1875] // Renoir et la famille Charpentier. P. 39; Ренуар – Дюре, без места, 15 октября 1878 // New York, Morgan Library & Museum, Adolphe Tabarant Collection.

Настоящее имя Мюре – Гиацинт-Эжен Менье. О его коллекции см.: Daulte. Renoir: catalogue raisonné, она включала семь жанровых сцен (fig. 84, 188, 193, 197, 225, 236, 273), пять портретов (fig. 117, 246, 247, 248, 249), одну фигуру (fig. 165). Из-за финансовых проблем в 1890 г. Мюре распродал свою коллекцию, большинство работ перешло к стоматологу Жоржу Вьо.

Shikes; Flarper. Pissarro: His Life and Work. P. 136.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 576, 233, 274, 543, 273, 335, 207, 336, 96 соответственно.

Ibid. Pl. 547, 421, 422, 565.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 17; см. также: Р. 48. N. 156.

Об «Эжене Мюре» Писсарро (1878, Художественный музей Спрингфилда) см.: Rewald. History of Impressionism. P. 414; о «Мари Менье» (1877, пастель, частное собрание) см.: Ibid. P. 412.

Записки Эжена Мюре, ок. 1877–1878, цит. по: Tabarant. Pissarro. P. 35.

Одним из трех приобретений Шарпантье стал «Рыбак» (Dauberville. Vol. 1. Pl. 263).

Ibid. Pl. 239, 465, 486, 499; см. также: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 296. N. 1; Р. 299–300; Robida. Le Salon Charpentier et les impressionnistes. Pl. XIV, XV.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 379, 544.

Ibid. Pl. 636–638.

Robida. Le Salon Charpentier. Pl. X, XI.

См. письма Ренуара к супругам Шарпантье в: Renoir et la famille Charpentier. P. 32ff.

Ibid. P. 32; воспроизведено в: Centner. Album d’une vie: Pierre-Auguste Renoir. N.p. [1875–1877].

Доде заказал Ренуару пастельный портрет своего маленького сына в 1875 г. и портрет жены – в 1876-м (Dauberville. Vol. 1. Pl. 605, 431).

Среди иллюстраций Ренуара – «Жилище Бошей», «Папаша Брю утаптывает снег, чтобы согреться», «Лантье и Жервеза проводят очень приятный вечер в кабаре».

Dauberville. Vol. 1. Pl. 677, акварель и рисунок карандашом, ок. 1877.

Ibid. Pl. 213, 433, 581, 635.

[Renoir] // L’Impressionniste, 14 and 28 April 1877 // Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. P. 321–322, 326–329.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 229.

Ibid. Pl. 272, 461, 463; см. также: White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 78–79.

В 1875 г. Ренуар написал портрет дочери Леграна (Dauberville. Vol. 1. Pl. 495).

Ibid. Pl. 545.

Ренуар – Шарпантье, без места, без даты // Renoir. Renoir et la famille Charpentier. P. 32–34.

Ренуар – Шарпантье, без места, без даты // Ibid. P. 34.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 224; Vol. 2. Pl. 1001, 999, 1000 соответственно.

См.: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 1–51.

Duret. Les Peintres impressionnistes, May 1878; проиллюстрировано портретом Лизы с зонтиком; воспроизведено в.: Duret. Histoire des peintres impressionnistes. P. 27–28.

Писсарро – Кайботту, Понтуаз, без даты [март 1878] // Pissarro. Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 1. P. 110.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 406. Сезанн также представил свои работы на Салон 1878 г., но их отклонили, а Моне не представлял ничего. Сислей последовал на Салоне примеру Ренуара.

Ibid. Pl. 239.

По словам Дюре (цит. по: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 17, 48. N. 158). Тридцать лет спустя Метрополитен-музей приобрел ее за 84 тысячи франков (см. главу 5).

Ренуар – мадам Шарпантье, без места, 30 ноября 1878 // Renoir. Renoir et la famille Charpentier. P. 35.

Ренуар – мадам Шарпантье, без места, без даты // Ibid.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 493; Distel. Impressionism: The First Collectors. P. 157.

О семье Эфрусси см.: de Waal. The Hare with Amber Eyes. Cezanne.

Сезанн – Шоке, Эстак, 7 февраля 1879 // Paul Cezanne: Correspondance. P. 181.

Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. P. 262–263.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 239, 381; Robida. Le Salon Charpentier et les impressionnistes. Pl. XIV соответственно.

Интервью К.-Л. Монсада с Ренуаром: Le peintre Renoir et le Salon d’Automne, 15 October 1904; воспроизведено в: Renoir. Ecrits, entretiens et lettres. P. 9.

Ренуар – мадам Шарпантье, без места, без даты и 30 ноября [1878] // Renoir et la famille Charpentier. P. 32, 34, 35.

Ренуар – Шарпантье, без места, без даты [ок. июня 1878] // Ibid. P. 32.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 167, 298. N. 96.

Ренуар – Кайботту, без места [Париж], без даты [май 1879], взято из: Paris, Hotel Drouot sale catalogue, 5 June 1991, no. IX.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 297. N. 51–54.

Dax. Chronique // L’Artiste (March 1879). Цит. по: Ibid. N. 42.

Ренуар – мадам Шарпантье, без места [Париж], без даты [1879] // Renoir et la famille Charpentier. P. 34.

Писсарро – Мюре, Понтуаз, 27 мая 1879 // Correspondance de Pissarro. Vol. 1. Р. 133.

Возможно, речь идет о пастельном портрете мадемуазель Самари, 1877 (Dauberville. Vol. 1. Pl. 644).

Ренуар – мадам Шарпантье, без места, без даты [1879] // Renoir et la famille Charpentier. P. 34.

Ренуар «Акробаты из цирка Фернандо», 1878–1879 (Ангелина и Франциска Вартенберг), а также наброски 1879 г. (Dauberville. Vol. 1. Pl. 251, 636–638 соответственно). См. также: Le Coeur. Edmond Renoir, Pierre Auguste Renoir. P. 7.

Renoir, Edmond. Cinquième Exposition de «La vie moderne». P. 337–338.

Ibid. P. 336–338.

Ренуар – мадам Шарпантье, без места, ок. 1879–1880 // Renoir et la famille Charpentier. P. 35.

См.: Bailey. Renoir, Impressionism, and Full-Length Painting. P. 146–148. См. также: Dauberville. Vol. 2. Pl. 1542.

«Вагнер» (24 февраля 1883), «Танец в деревне» (3 ноября 1883), «Пара на улице» (для рассказа Лота «Идеал», 8 декабря 1883), «Эдмон за чтением» и «Пара на склоне холма» для его рассказа «Этикет» (15 декабря 1883), два варианта «Танцовщицы Розиты Маури» (22 декабря 1883), копия «Флейтиста» Мане (12 января 1884), «Танец в деревне» (26 января 1884). См.: Rewald. Renoir Drawings. Pl. 4, 5, 9–11, 17–20, 24, 27; см. также: Rewald. Auguste Renoir and his Brother. P. 171–188.

Wildenstein. Monet: or the Triumph of Impressionism. Vol. 1. P. 158–159; «Лавакур» был принят, а «Плывущий лед» отвергнут.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 215, 487, 605, 607 соответственно. Дюран-Рюэль приобрел «Сборщиков мидий в Берневале» за 2500 франков в ноябре 1880-го, а «Спящую девушку с кошкой» в январе 1881-го за 2500 франков (Bailey. Renoir’s Portraits. P. 18).

Сезанн – Золя, без места [Париж], 4 июля 1880 // Cezanne. Paul Cezanne: Correspondance. P. 194.

О копии Сезанна см.: White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 102.

На Салоне 1879 г. он выставил 4 портрета и получил 14 заказов, на Салоне 1880-го – 2 портрета и получил 16 заказов, на Салоне 1881-го – 2 портрета и 8 заказов, на Салоне 1882-го – подан 1 портрет, получено 9 заказов, и, наконец, на Салоне 1883 г. подан 1 портрет и получено 5 заказов. См.: Dauberville. Vol. 1, 2.

Distel. Impressionism: The First Collectors. P. 164.

См. текст на с. 82 и примеч. 10.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 504.

Ренуар – Кайботту, без места [Париж], без даты [июнь 1879], взято из: Hotel Drouot sale catalogue, 5 June 1991, no. IX.

В 1879 г. он написал 9 портретов и 2 жанровые сцены, в 1880-м – 1 портрет, в 1881-м – 1 портрет, в 1883-м – 1 портрет, в 1884-м – 2 портрета и 1 жанровую сцену.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 550, 240, 8, 10 соответственно.

Написано в Варжемоне для Дюран-Рюэля: «Персики и виноград», 1881, «Пейзаж в Варжемоне», 1879, «Морской вид» («Волна»), 1879, «Берег моря в Варжемоне», 1880 (Ibid. Pl. 46, 77, 152, 155 соответственно).

Мадам Бланш – доктору Бланшу, Дьепп, 18 сентября 1879 // Blanche, Jacques-Еmile. La Pêche aux souvenirs. P. 440–441.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 241, 244, 245.

О вариантах, отвергнутых Бланшем и отправленных Дюран-Рюэлю, см.: Ibid. Pl. 242, 243.

Roberts. Jacques-Emile Blanche. P. 29. Цитируется: Blanche, Jacques-Emile. Propos de peinture: de David a Degas. Paris: Emile-Paul Freres, 1919. P. 237, 83.

Настоящее имя Легран – Альма-Анриетта Лебеф (Bailey. Renoir’s Portraits. P. 13).

Гомеопатия – лечение, основанное на методе приема малых доз ядовитых веществ, чтобы вызвать у здорового человека ослабленные симптомы болезни. В конце XIX в. приобрело большую популярность, поскольку, в отличие от других тогдашних методов лечения, по крайней мере, не причиняло вреда.

Ренуар – доктору Гаше, рю Сен-Жорж, 35 [Париж], без даты [январь 1879] // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 81–82.

Ренуар – доктору Гаше, рю Сен-Жорж, 35 [Париж], без даты [январь 1879] // Ibid. P. 83.

Доктор де Беллио (граф Жорж де Беллио) был румынским врачом-гомеопатом, практиковавшим в Париже.

Ренуар – доктору Гаше, Париж, январь 1879 // Ibid. P. 84.

Ренуар – доктору Гаше, рю Сен-Жорж, 35 [Париж], без даты [январь 1879] // Ibid. P. 83–84. Впоследствии Ренуар подарил доктору Гаше портрет Марго в профиль (Dauberville. Vol. 1. Pl. 337).

Ренуар – доктору де Беллио, без места [Париж], без даты [25 февраля 1879] // Ibid. P. 85.

Перепись населения Эссуа: fr.wikipedia.org, accessed 12 December 2016.

О письмах 1867–1874 гг. про Алину и одном письме Алины см.: Pharisien. Les Celebrites d’Essoyes, ce village qui a conquis Renoir. P. 19–56.

См.: Ibid. P. 27. См. также: Pharisien and Chartrand. Victor Charigot, son grand-pere.

Решение суда от 27 мая 1862 // Pharisien. Celebrites d’Essoyes. P. 30.

Виктор Шариго – Эмили Шариго, Блайсфилд, 28 марта 1884 // Pharisien. Celebrites d’Essoyes. P. 34–37.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], без даты // Ibid. P. 45.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], 24 октября 1869 // Ibid. P. 47.

Ibid. P. 49, 52.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], без даты // Ibid. P. 54.

См.: Manet, Julie. Journal. P. 130.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], 24 октября 1869 // Pharisien. Celebrites d’Essoyes. P. 47.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], без даты // Ibid. P. 53.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], 1872 // Ibid. P. 55.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], без даты // Ibid. P. 52.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], 29 мая 1870 // Ibid. P. 53.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], без даты // Ibid. P. 54.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], 29 мая 1870 // Ibid. P. 53.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], июль 1868 // Ibid. P. 54.

Алина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], 10 июля 1871 // Ibid. P. 48.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], 4 августа 1872 // Ibid. P. 55.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], август 1872 // Ibid.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, без места [Эссуа], август 1874 // Ibid. P. 55–56.

Шарль Дюран-Рюэль в личной переписке с автором, 27 августа 1981.

Manet, Julie. Growing Up with the Impressionists. 19 September 1895. P. 67.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, ок. сентября 1878, частное собрание.

Письма Ренуара к Алине находятся в Собрании личных вещей и архиве Ренуара.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [август-сентябрь 1882], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Алжир [Мустафа], ок. 20 февраля 1881, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [ок. 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Дьепп, без даты [август-сентябрь 1882], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [ок. 1883], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [1880–1885], частное собрание.

Напр.: Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [1879–1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [ок. 1879], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [август 1881], частное собрание.

Знаменитый пример: работая над «Судом Париса», 1908 (Dauberville. Vol. 4, Pl. 3471), Ренуар сперва использовал в качестве модели для Париса мужчину-актера, а потом – свою натурщицу Алину.

Ibid. Vol. 1. Pl. 583, 224, 254 соответственно.

Ibid. Vol. 2. Pl. 999.

Матери с детьми: Ibid. Vol. 1. Pl. 215, 250, 254, 255; обнаженные: Pl. 590, 589, 582; Vol. 2. Pl. 1295, 1296, 1323; Vol. 3. Pl. 2493.

Ibid. Vol. 1. Pl. 217.

Портреты Альфонса Фурнэза и его дочери Альфонсины см.: Ibid. Pl. 515, 321, 469, 472 соответственно.

Ренуар – Жоржу де Беллио, Шату, без даты [ок. 1881], взято из: Paris, Librairie Flenri Saffroy, sale catalogue, N.d., no. 1314.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 307.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Дьепп], без даты [август-сентябрь 1882], частное собрание.

Об идентификации персонажей см.: The New York Times. Sunday, 9 April 2006. P. 33.

Ренуар – Берару, Шату, без даты [сентябрь 1879] // Lettres de Renoir a Paul Berard. P. 3.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [август 1880], частное собрание.

Ренуар – Берару, Шату, без даты [середина сентября 1880] // Lettres de Renoir a Paul Berard. P. 4–5.

Ренуар писал Андре Берара летом 1879 г. в школьной форме, с книгами в руках (Dauberville. Vol. 1. Pl. 567).

Ренуар – Дюре, без места, 13 февраля 1880 // Braun. L’Impressionnisme et quelques precurseurs. P. 10–11.

Писсарро – сыну Люсьену, без места, 22 января 1899 // Pissarro. Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 5. P. 10–11. Хотя Ренуар повторно сломал правую руку в сентябре 1897 г. (см. главу 4), Писсарро, по всей видимости, имеет в виду перелом 1880 г., и потому, что на тот момент они были близкими друзьями, и потому, что по качеству и количеству число работ Ренуара после перелома 1880 г. просто поражало.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 252, 487, 250, 485 соответственно; заказные портреты: Pl. 342, 424, 472, 476, 506–508, 551, 568, 569.

Размеры «Мадам Шарпантье с детьми» – 153,7 × 190,2 cм.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Алжир, без даты [ок. 15 марта 1881], частное собрание.

Ibid.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [август 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [август-сентябрь 1882], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Дьепп, без даты [август-сентябрь 1882], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [август 1881], частное собрание.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 368, 372.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [ок. 1883], частное собрание.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 506. Эфрусси заказал Ренуару рисунок с портрета Ирен, опубликованного в «Газет де боз-ар» (июль 1881); см.: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 11. Fig. 11.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 253; см.: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 181; de Waal. The Hare with Amber Eyes. P. 83; см. также здесь: глава 4.

Ренуар – Дюре, Алжир, 4 марта 1881 // Benjamin. Renoir and Algeria. P. 143.

Ренуар – Дюре, без места, [18 апреля] 1881 // Ecrits et propos sur I’art. P. 115.

Неопубликованные письма, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Алжир, без даты [апрель 1881], частное собрание.

Ренуар – мадам Берар, Алжир, без даты [ок. 28 февраля 1881] // Benjamin. Renoir and Algeria. P. 144.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [неподалеку от Алжира], без даты [ок. 15 марта 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [ок. марта 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [ок. марта 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [середина марта 1881], частное собрание.

Ренуар – Моризо, Порник, без даты [лето-осень 1892] // Morisot. Berthe Morisot: The Correspondence. P. 172.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [ок. 15 февраля 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Алжир, без даты [ок. 15 марта 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Алжир, 29 февраля 1881, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Мустафа], без даты [ок. 20 февраля 1881], частное собрание.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 101, 158, 201, 308 соответственно.

Ренуар – мадам Берар, Алжир, без даты [ок. 28 февраля 1881] // Benjamin. Renoir and Algeria. P. 144.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, [ок. 20 февраля 1881], см. примеч. 349.

Ренуар – Дюре, Алжир, 4 марта 1881 // Benjamin. Renoir and Algeria. P. 143.

Ренуар – мадам Шарпантье, без места [Алжир], без даты [4 марта 1881] // Ibid.

Ренуар – Шарлю Эфрусси, Алжир, 28 февраля 1881 // Ibid.

Ренуар – мадам Берар, Алжир, без даты [ок. 28 февраля 1881] // Ibid. P. 144.

Ренуар – Берару, Алжир, 1881 // Ibid. Два написанных в этот период пейзажа см.: Dauberville. Vol. 1. Pl. 157, 158.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [ок. 15 марта 1881], частное собрание.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 223. Среди других пейзажей – «Банановое поле, Алжир» и три картины под названием «Сад в Эссуа» (Pl. 201, 101, 200, 202 соответственно); «Овраг дикарки», 1882, см.: Benjamin. Renoir and Algeria. Pl. 85.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 158.

Ibid. Pl. 308, 345, 384.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Мустафа], без даты [ок. 20 февраля 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [ок. 15 марта 1881], частное собрание.

Le Coeur. Edmond Renoir, Pierre Auguste Renoir. P. 7.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [ок. 15 марта 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [середина апреля 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [ок. 15 марта 1881], частное собрание.

Ibid.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [март 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Виктор Шариго – Алине, Виннипег (Канада), 2 августа 1880, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [ок. 15 марта 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [апрель 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [15 апреля 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Алжир], без даты [апрель 1881], частное собрание.

Ренуар – Дюре, без места [Шату], без даты [пасхальный понедельник, 18 апреля 1881] // Renoir. Ecrits, entretiens et lettres. P. 115.

Ренуар – Дюре, Алжир, 4 марта 1881 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 105.

Писсарро – сыну Люсьену, Эраньи, 23 февраля 1887 // Pissarro. Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 2. P. 131.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Лувесьен], без даты [ок. 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [июль – сентябрь 1882], частное собрание.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 254, 478.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [июль 1881], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [лето 1881], частное собрание.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 282, 488, 558, 572, 574.

Мадам Бланш – доктору Бланшу, Дьепп, ок. 20 июля 1881 // Blanche. Pêche aux souvenirs. P. 443–444.

Жак-Эмиль Бланш – отцу, доктору Бланшу, Дьепп, 20 июля 1881 // Ibid. P. 444–445.

Бланш – отцу, 15 августа 1882 // Ibid. P. 441.

Жак-Эмиль Бланш приобрел эскизы маслом к «Пастуху, корове и овце» (1886) и к «Большим купальщицам» (1887) (Dauberville. Vol. 2. Pl. 1048, 1292).

Benjamin. Renoir and Algeria. P. 42.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 583.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 19 September 1895. P. 67.

Renoir. Renoir, My Father. P. 239.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 596, 603.

Ренуар – Шарлю Дедону, Неаполь, без даты [декабрь 1881] // White. Renoir’s Trip to Italy. P. 347–348.

Ренуар – Мане, Капри, 28 декабря 1881 // Ibid. P. 348.

André. Renoir: Carnet de dessins.

Ренуар – Берару, Венеция, 1 ноября 1881, взято из: Hotel Drouot sale catalogue, 16 February 1979, no. 69.

Ренуар – мадам Шарпантье, Венеция, без даты [осень 1881] // White. Renoir’s Trip to Italy. P. 346.

Ренуар – Дедону, без места, ноябрь 1881 // Ibid. P. 347.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Неаполь, 21 ноября 1881 // Ibid.

Ренуар – мадам Шарпантье, Эстак, без даты [конец января или начало февраля 1882] // Ibid. P. 350.

См.: Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. 69–71.

Ренуар – Берару, Капри, 26 декабря 1881, взято из: Hotel Drouot sale catalogue, 16 February 1979, no. 72.

Ренуар – Мане, Капри, 28 декабря 1881 // White. Renoir’s Trip to Italy. P. 348.

Monneret. L’Impressionnisme et son epoque. Vol. 2. P. 90.

Ренуар – Дедону, без места, без даты [декабрь 1883] // White. Renoir’s Trip to Italy. P. 350.

Не опубликовано, Мане – Ренуару, без места, 30 декабря 1881, частное собрание.

Ренуар – Дедону, Неаполь, без даты [декабрь 1881] // White. Renoir’s Trip to Italy. P. 348.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 439, 480, 438, 255 соответственно.

White. Renoir’s Trip to Italy. Pl. 24.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1253; Ренуар – мадам Шарпантье, без места, без даты // Renoir et la famille Charpentier. P. 38.

Ренуар – неназванному другу [Жоржу Шарпантье], без места [Палермо], 14 января 1882 // White. Renoir’s Trip to Italy. P. 350, 349 соответственно.

Козима Вагнер, цит. по: Distel. Renoir (2010). P. 209.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1464. 4 года спустя Шарпантье продали свой портрет Вагнера Роберу де Бонньеру. В 1893 г. Ренуар получил заказ на копию для Шерами и на время взял портрет у Бонньера (Ibid. Pl. 1257).

Dauberville. Vol. 1. Pl. 162, 161, 198, 163, 160, 170, 169, 165–167, 199 соответственно.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Неаполь, 21 ноября 1881 // Renoir. Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 15.

Ренуар – Берару, Неаполь, 26 ноября 1881, взято из: Hotel Drouot sale catalogue, 16 February 1979, no. 70.

Rivière. L’exposition des impressionnistes // L’Impressionniste: journal d’art 2 (14 April 1877); воспроизведено в: Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. P. 316.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Неаполь, ноябрь 1881 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 15.

Ренуар – мадам Шарпантье, Эстак, конец января или начало февраля 1882 // White. Renoir’s Trip to Italy. P. 350.

White. Renoir’s Trip to Italy. Pl. 25; Dauberville. Vol. 1. Pl. 44 соответственно.

Портрет см.: Dauberville. Vol. 1. Pl. 508.

Ibid. Vol. 2. Pl. 1295.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Эстак], 23 января 1882 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 20.

О пейзажах Ренуара и Сезанна см.: White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 123; Dauberville. Vol. 2. Pl. 774 (а также Pl. 775 – второй написанный там пейзаж).

Ренуар, цит. в письме Сезанна к Золя, без места [Экс], 10 марта 1883 // Cezanne. Paul Cezanne: Correspondance. P. 209.

Ренуар, цит. по: Pach. Pierre-Auguste Renoir // Scribner’s Magazine, May 1912, воспроизведено в: Wadley. Renoir: A Retrospective. P. 245.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Эстак], 14 февраля 1882 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 21.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Эстак, 19 февраля 1882 // Ibid. P. 23.

Писсарро – Моне, Париж, без даты [ок. 24 февраля 1882] // Pissarro. Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 1. P. 155.

Ренуар – Шоке, Эстак, 2 марта 1882, взято из: Hotel Drouot sale catalogue, 23 June 1969, no. 197.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Эстак, 26 февраля 1882 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 26–27.

Черновик, Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места, без даты [Эстак, 26 февраля 1882], включено в: Эдмон Ренуар – Дюран Рюэлю, без места, без даты [Эстак, 26 февраля 1882] // Ibid. P. 30.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Алжир, март 1882 [дата 1881 указана неправильно] // Ibid. P. 11.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Алжир, без даты [март 1882] // Ibid. P. 35.

Ренуар – Берару, без места [Эстак], без даты [конец февраля или начало марта 1882] // Benjamin. Renoir and Algeria. P. 144–145.

Ренуар – Берару, без места [Алжир], без даты [март 1882] // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 124.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Алжир, без даты [март 1882] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 31.

Ренуар – Берару, Алжир, 14 марта 1882 // Benjamin. Renoir and Algeria. P. 145.

Ренуар – Берару, Алжир, без даты [апрель 1882], взято из: Paris, Librairie de l’Abbaye, catalogue, n.d., no. 248.

Ренуар – Берару, без места, без даты [лето 1882] // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 125.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 912, 913; Benjamin. Renoir and Algeria. Fig. 71; Dauberville. Vol. 2. Pl. 773 соответственно.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Алжир, без даты [март 1882] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 31.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1056, 1057; Benjamin. Renoir and Algeria. Fig. 113; Dauberville. Vol. 2. Pl. 1055, 1259, 1017, 1018 соответственно.

Не опубликовано; Ренуар – Берару, без места [Алжир], без даты [март 1882], частное собрание.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 345; vol. 2. Pl. 1058; vol. 1. Pl. 384 соответственно.

Не опубликовано; Берар – Ренуару, Париж, 23 апреля 1882, частное собрание.

Ренуар – мадам Шарпантье, Эстак, без даты [конец января или начало февраля 1882] // White. Renoir’s Trip to Italy. P. 350. Пастельный портрет мадемуазель Шарпантье см.: Robida. Le Salon Charpentier. Pl. XV.

Ренуар – Берару, Эстак, без даты [начало марта 1882] // Bailey. Renoir’s Portraits. P. 344.

Ренуар – Берару, без места, 22 июня 1882 // Ibid. P. 190, 311. N. 7.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 967, 1003, 1059, 1254.

Ibid. Pl. 1044, связанный рисунок – Pl. 1091; еще один недавно переатрибутированный портрет из собрания мадам Клаписсон (возможно, ее же) см.: Pl. 1146.

Ibid. Pl. 912.

Не опубликовано; Ренуар – Берару, Париж, октябрь 1882 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, [Дьепп], без даты [август-сентябрь 1882], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Дьепп, без даты [август-сентябрь] 1882, частное собрание.

Алина – Ренуару, без места [Париж], без даты [лето 1882] // Renoir, Jean. Renoir, My Father. P. 313–314.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Алжир, без даты [март 1882] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 35.

Ренуар – Дюре, без места, без даты // Renoir et la famille Charpentier. P. 39.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 16 June 1898. P. 138.

В качестве наброска к «Танцу в городе» Ренуар написал голову Валадон, которую потом изобразил в другом ракурсе (Dauberville. Vol. 2. Pl. 1159). См.: Tabarant. Suzanne Valadon et ses souvenirs de modele. Р. 626–629; мемуары написаны в 1921 г., почти сорок лет спустя, когда Валадон было 56 лет, – полностью полагаться на ее память нельзя.

Bailey. Renoir, Impressionism, and Full-Length Painting. P. 168.

Предисловие Дюре к каталогу Дюран-Рюэля, апрель 1883; цит. по: Ibid. P. 183.

Ibid. P. 197, цитируется: Meier-Graefe. Auguste Renoir // French, 1912. P. 110.

Писсарро – Люсьену Писсарро, Осни, 10 апреля 1883 // Pissarro. Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 1. P. 192.

Bailey. Renoir, Impressionism, and Full-Length Painting. P. 212.

В 1883-м бостонский Павильон (или Холл) механики находился на пересечении Хантингтон-авеню и Уэст-Ньютон-стрит, в начале 1960-х его снесли.

Медаль Ренуара из Бостона по-прежнему хранится в семье.

Bailey. Renoir, Impressionism, and Full-Length Painting. P. 194.

Ibid. P. 201. Fig. 6; Rewald. Renoir Drawings. P. 17. Fig. 5 (гравюра 1883). О двух гравюрах на мягком грунте на тот же сюжет, ок. 1890, см.: Delteil. Le Peintre-graveur illustré, Renoir section. Pl. 1, 2.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1065; тогда же он выполнил набросок портрета месье Леона Клаписсона (масло на картоне). Pl. 1251.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Неаполь, 21 ноября 1881 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 15.

Анна-Мари Ажен, которую называли Шарлоттой Бертье, жила с Кайботтом с 1883 г. и до его смерти в 1894-м. Они так и не поженились.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1064.

Завещание Кайботта, цит. по: Berhaut. Caillebotte. P. 251–252.

См.: Distel. Renoir. P. 150.

Двоюродные братья Альфред Нуньес и Камиль Писсарро родились в Сан-Тома на Антильских островах.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1207 (Алина-Эстер Нуньес, 1875–1965); Pl. 126 (Робер Нуньес, 1873–1957). Брат Альфреда Лионель был юристом, который в мае 1884 г. помог Ренуару составить текст его «Грамматики искусств». См.: Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 1. P. 299–300. N. 2.

Nochlin. Degas and the Dreyfus Affair. P. 96–116.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Ипор, август 1883, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Ипор], август 1883 [другое письмо], частное собрание.

Об адресе см. неопубликованное письмо, Ренуар – Алине, без места [Ипор], август 1883 [не то же, что и предыдущее], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Берару, Ипор, 21 августа 1883, частное собрание.

Алина – Ренуару, Париж, без даты [ок. 1883] // Renoir, Jean. Renoir, My Father. Р. 314.

Ibid.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Ипор, без даты [август 1883], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Дьепп, без даты [1882–1883], частное собрание.

В 1883 г. Ренуар с Эдмоном поссорились и перестали общаться. См.: Le Coeur. Edmond Renoir, Pierre Auguste Renoir. P. 7.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Ипор, август 1883, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Дьепп, без даты [ок. 1882–1883], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, Дьепп, без даты [ок. 1882–1883], [другое письмо], частное собрание.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Гернси, сентябрь 1883 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 40.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1063.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Монте-Карло], без даты [декабрь 1883], частное собрание.

Ibid.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Монте-Карло], без даты [декабрь 1883], частное собрание.

Совместная выставка 1882 г. стала последней, где Кайботт, Моне, Ренуар, Писсарро, Дега и Сислей выставлялись вместе.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Генуя], без даты [декабрь 1883] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 41.

См.: White. Impressionists Side by Side. P. 62–65, 66–71, 80–81, 98–99, 100 (они с Кайботтом вместе писали «Дыню и блюдо с финиками» в 1882-м), 270, 246–247 соответственно.

Моне – Дюран-Рюэлю, Живерни, без даты [12 января 1884] // Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 1. P. 268.

Моне – Дюран-Рюэлю, Бордигера, январь 1884 // Ibid. P. 271.

Wolff, Albert. Quelques Expositions // Le Figaro, 2 March 1882. P. 1.

Моне – Алисе Ошеде, без места [Кап-д’Антиб], без даты [21 января 1888] // Wildenstein. Claude Monet: biographie. Vol. 3. P. 225.

La Societe des Irregularistes. N.d. // Venturi. Archives de I’Impressionnisme. Vol. 1. P. 129.

Ibid. P. 128–129.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места, без даты [май 1884] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 42. См. также: Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. 108–153.

Моне – Писсарро, Живерни, 11 ноября [1884] // Wildenstein. Claude Monet: biographie. Vol. 2. P. 256.

Моне – Писсарро, Живерни, конец ноября 1884 // Ibid.

См.: Ренуар – Бюрти, без места, без даты [ок. 1886] // Paris, Archives du Louvre.

Не опубликовано; Ренуар – Малларме, Париж, ок. 1892 // Paris, Bibliotheque Doucet.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1264, 1263, 1200, 1148, 1147 соответственно.

Например: Сезанн «Автопортрет» (1879–1882); «Луи Гийом» (1879–1882); «Мадам Сезанн» (1883–1887) // Schapiro. Paul Cezanne. Pl. 53, 57, 59 соответственно.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1292.

См., например: «Девушки у моря» Пюви (2879) // Distel. Renoir. P. 252.

Ренуар – Берару, Париж, ок. 1884, взято из: Hotel Drouot sale catalogue, June 1980, no. 96; Dauberville. Vol. 2. Pl. 1231.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 965. Ренуар продолжал работать над этим большим полотном в своей новой парижской мастерской по адресу: рю Лаваль, 37.

Ibid. Pl. 1261, 1079 соответственно.

Моне – Алисе Ошеде, Бордигера, 12 марта 1884 // Wildenstein. Claude Monet: biographie. Vol. 2. P. 244.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места, без даты [15 мая 1884] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 42. См. также: Моне – Дюран-Рюэлю, Живерни, 12 мая 1884 // Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 1. P. 278.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1066, 999, 1001 соответственно.

Неопубликованное свидетельство о рождении из Восемнадцатого округа в Париже от 23 марта 1885 // Ville de Paris, 18ème arrondissement, Mairie Annexe.

(Леонар) – Виктор Ренуар некоторое время проработал портным в России, но в 1885 г. вернулся нищим в Париж.

Ренуар – Мюре, без места, без даты [август или сентябрь 1887] // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 95.

Писсарро – сыну Люсьену, Эраньи, 23 февраля 1887 // Pissarro. Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 2. P. 131.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 969, 970, 971, 1477, 1478, 1574–1577 соответственно.

См. средневековый пример – младенца Иисуса на руках у матери, держащего себя за пятку: New York, Morgan Library & Museum, Ms. M.855, y, Sacramentary for Seitenstetten Abbey, Austria, 1260–1264. Благодарю Колума Уриана, сотрудника Каталога христианского искусства Принстонского университета.

См.: Steinberg. The Sexuality of Christ in Renaissance Art and in Modern Oblivion.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1021, 972, 1394, 1614, 1581 соответственно.

Ibid. Pl. 943, 944, 947, 948, 953–955.

Ibid. Pl. 1265–1267, 1270, 1276–1283, 1285, 1403, 1404, 1549; Stella. The Graphic Work of Renoir. Pl. 27.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1268, 1269, 1271–1274, 1399.

Не опубликовано; Ренуар – Кайботту, без места, 28 мая 1886, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Мюре, Булонь, без даты [июнь 1887], частное собрание.

Доктор Ипполит-Мари-Жан-Мишель Латти; Dauberville. Vol. 2. Pl. 709.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Везине], без даты [август 1887], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – доктору де Беллио, 25 июня 1887 // Paris, Musee Marmottan, Archives.

Ренуар – Мюре, без места, без даты [ок. 30 июня 1887] // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 95.

Ренуар – Мюре, без места, 14 июля 1887 // Ibid. P. 104.

Ренуар – Мюре, без места, лето 1887 // Ibid. P. 96.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, 17 июня 1887, частное собрание.

Ренуар – Берару, без места [Париж], 23 декабря 1889, взято из: Hôtel Drouot sale catalogue, 15 December 1989, no. 146.

Ренуар – Берару, без места, 29 декабря 1900, взято из: Hôtel Drouot sale catalogue, 11 June 1980, no. 101.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1230, 1263, 1264; четвертый портрет см.: Daulte. Auguste Renoir: catalogue raisonné. Pl. 472. Гужон был недавно выбран сенатором от Эна, региона неподалеку от Швейцарии. Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Дьепп], без даты [ноябрь 1885], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Дьепп], без даты [ноябрь 1885], частное собрание.

Писсарро – сыну Люсьену, без даты [21 января 1886] // Pissarro. Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 2. P. 18.

Писсарро – сыну Люсьену, Эраньи, 1 июня 1887 // Ibid. P. 178.

Ренуар написал в 1880 г. 13 портретов, в 1881-м – 7, в 1882-м – 9, в 1883-м – 5; для сравнения, в 1884-м он написал 3, в 1885-м – 4, в 1886-м – ни одного, в 1887-м – 1, в 1888-м – 2, в 1889-м и 1890-м – по одному.

Ренуар – Берару, без места [Париж], 18 октября [1886] // Renoir. Ecrits, entretiens et lettres. P. 135. Его новая мастерская находилась по адресу: бульвар Рошшуар, 35, в Восемнадцатом округе.

Ренуар – Берте Моризо и Эжену Мане, Эссуа, [1 декабря] 1888 // Morisot. Berthe Morisot: The Correspondence. P. 144. Фотографию дома в Эссуа, где Ренуар, Алина и Пьер жили осенью 1888 г., см.: Pharisien. Renoir de vigne en vin a Essoyes. P. 15. «Прачек» см.: Daulte. Renoir: catalogue raisonne. Pl. 572.

Bailey. Renoir, Impressionism, and Full-Length Painting. P. 149.

См. два письма Ренуара – Мюре, Эссуа, декабрь 1887 // Gachet. Lettres impressionniste. P. 98.

Неопубликованный договор о найме, Везине, 15 июня 1887 г., частное собрание: «Между нижеподписавшимися: месье Уильямом, владельцем, проживающим по адресу: рю Альфонс Пайисон в Везине, с одной стороны, и месье Пьером Ренуаром, проживающим в Париже, бульвар Рошшуар, 35, с другой стороны… об аренде… серого дома в Везине с прилегающим садом по адресу: рю Стасьон, 33… с 16 июня 1887 г. по 1 апреля 1888 г. за „семьсот пятьдесят франков“, из каковых половина выплачивается по подписании данного договора, а остаток 1 октября сего года… арендатор не получает права на субаренду… При наступлении морозов арендатор обязан прекратить доступ воды в дом и осушить трубы, в противном случае он несет ответственность за возможный ущерб».

Ренуар – Берару, Эссуа, 4 октября 1885 // Bailey. Renoir, Impressionism, and Full-Length Painting. P. 149. Недавно возникло предположение, что Ренуар в первый раз поехал в Эссуа осенью 1888; см.: Distel. Renoir. P. 234 – о том, когда имел место его первый визит, в 1885-м или 1888-м.

Ренуар – Мюре, Женвильер, сентябрь 1886 // Gachet. Lettres impressionniste. P. 99.

Ренуар – Эжену Мане, Эссуа, [29 декабря 1888] // Morisot. Correspondence. P. 145.

Cezanne. Paul Cezanne: Correspondance. P. 218–220.

Сезанн – Золя, 11 июля 1885 // Ibid. P. 220.

Сезанн – Золя, Ла-Рош-Гийон, 6 июля // Ibid. Данчев (Danchev. The Letters of Paul Cezanne. P. 234) датирует это письмо 15 июня.

White. Renoir: His Life, Art, and Letters. Pl. 157 (Cezanne); Dauberville. Vol. 2. Pl. 901.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 803.

Venturi. Cezanne. Vol. 1. P. 441. Из работ Сезанна в коллекции Ренуара находились еще 3 картины и 2 акварели: «Соломенные крыши в Овере», 1872–1873 // Ibid. P. 97. Pl. 135; «Пейзаж», 1879–1882. P. 132. Pl. 308; «Вакханалия» («Борения любви»), ок. 1875–1876. P. 148. Pl. 380; «Обнаженные купальщицы», 1882–1894, акварель. P. 251. Pl. 902; репродукции см.: Ibid. Vol. 2. Pl. 35, 83, 104, 281; «Графин с миской», 1879–1882, см.: Cezanne Watercolors. P. 25, no. 7. Pl. V.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Ла-Рош-Гийон], без даты [15 июня – 11 июля 1885] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 45.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Сен-Бриак, 24 августа 1886 // Ibid. P. 53.

Ренуар – Моне, без места [Сен-Бриак], без даты [ок. 1 августа – 30 сентября 1886] // Geffroy. Claude Monet. Vol. 2. P. 23, 24.

Моне – Алисе Ошеде, без места [Кап-д’Антиб], без даты [21 января 1888] // Wildenstein. Monet: biographie. Vol. 3. P. 225.

Не опубликовано; Ренуар – Кайботту, без места, без даты [ок. 1885], частное собрание.

Ренуар – Моне, Экс-ан-Прованс, [середина января 1888], взято из: Paris, Artcurial sale catalogue. N.d. December 2006, no. 242.

Ренуар – Моне, Мартиг, без даты [1 февраля 1888], взято из: Ibid. Lot 243.

Не опубликовано; Сезанн – Золя, без места, март 1889 // Paris, Bibliotheque National, 24516, Ff.492–605.f582.

Ренуар «Гора Сент-Виктуар», 1889 (Dauberville. Vol. 2. Pl. 922), вместе с: Сезанн «Гора Сент-Виктуар», ок. 1889 (Lucy; House. Renoir in the Barnes Foundation. P. 124), и Ренуар «Гора Сент-Виктуар», ок. 1889 (Dauberville. Vol. 1. Pl. 921), вместе с: Сезанн «Гора Сент-Виктуар», ок 1888–1890 (Rewald. Cezanne. P. 177). Ренуар «Голубятня в Бельвю», 1889–1890 (Dauberville. Vol. 2. Pl. 920), вместе с: Сезанн «Голубятня в Бельвю», 1888–1890 (Lucy; House. Renoir in the Barnes Foundation. P. 123). Ренуар также написал «Голубятню в Бельвю» (в поместье Монбриан), 1889, холст, масло, 54 × 65 cм, местонахождение неизвестно (Dauberville. Vol. 2. Pl. 918), а также «Этюд голюбятни в Бельвю» (в поместье Монбриан), холст, масло, 46 × 55 см, местонахождение неизвестно.

См.: Shiff. Cezanne and the End of Impressionism.

Не опубликовано; Ренуар – Мюре, Пти-Женвильер, без даты [почтовый штемпель – сентябрь 1888] // Paris, Bibliotheque Doucet.

Berhaut. Caillebotte. P. 217. Pl. 391.

Ibid. P. 226. Pl. 418, «Мадам Ренуар в саду Пти-Женвильер». О визите см.: Ренуар – Мюре, Пти-Женвильер, сентябрь 1891 // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 106–107.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1064.

См.: Price. Puvis de Chavannes. Vol. 2. P. 206, cat. no. 230 (1877–86). P. 302–303, cat. nos 324, 325 (c. 1887). P. 448–449, cat. no. A 135 (n.d.).

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1393 (ошибочно воспроизведено повторно как Pl. 1067).

Ibid. Pl. 1209.

Ibid. Pl. 1394, 972 соответственно, обе подписаны «Ренуар».

Ibid. Pl. 1398, подписано «Ренуар. 87».

Ibid. Pl. 969–971, 1292, 1574–1577, 1290, 1291, 1510–1525, 1563–1570, 1599A – C соответственно.

Morisot. Correspondence. P. 145.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1574–1577, 1602.

Ренуар – Берару, Ла-Рош-Гийон, [17 августа 1886], взято из: Hôtel Drouot sale catalogue, 16 February 1979, no. 74.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 970, 1148.

Не опубликовано; Ренуар – Берару, без места, без даты [ок. 1886], частное собрание.

Ренуар – Мюре, Женвильер, 1 сентября 1886 // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 99.

Не опубликовано; Ренуар – Моне, Париж, октябрь 1886 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Писсарро – сыну Люсьену, Париж, 14 апреля 1887 // Correspondance de Pissarro. Vol. 2. P. 151.

Моне – жене, Кервилауэн, 1886 // Wildenstein. Monet: biographie. Vol. 2. P. 281.

См.: White. The Bathers of 1887 and Renoir’s Anti-Impressionism.

Ренуар – Берару, Париж, 18 октября 1886 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 166.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 970.

Mirbeau. Impressions d’art // Le Gaulois (16 June 1886) // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 165.

Ренуар – Мирбо, без места, 16 июня 1886 // Ibid.

Писсарро – сыну Люсьену, Париж, без даты [27 июля 1886] // Correspondance de Pissarro. Vol. 2. P. 63.

Price. Puvis de Chavannes. Vol. 2. P. 178–179.

О подготовительных рисунках см.: White. Bathers of 1887 and Renoir’s Anti-Impressionism.

Morisot. Correspondence. P. 145.

Distel. Renoir. P. 252; см. главу 2, примеч. 296.

White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 173.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 967, 1003, 1059, 1254.

Писсарро – сыну Люсьену, Париж, 1 октября 1888 // Correspondance de Pissarro. Vol. 2. P. 254.

Писсарро – сыну Люсьену, Париж, [14 мая 1887] // Ibid. P. 164, 163–164 соответственно.

Писсарро – сыну Люсьену, Париж, [20 сентября 1887] // Ibid. P. 200.

Писсарро – сыну Люсьену, Париж, [15 мая 1887] // Ibid. P. 166–167.

Писсарро – сыну Люсьену, Париж, [16 мая 1887] // Ibid. P. 169.

Писсарро – сыну Люсьену, Париж, 1 октября 1888 // Ibid. P. 254.

Wyzewa. Pierre-Auguste Renoir (1890); также цит. в: Wadley. Renoir: A Retrospective. P. 181.

Geffroy, Gustave. Auguste Renoir // La Vie artistique, 1894, цит. по: Wadley. Renoir: A Retrospective. P. 189.

Винсент Ван Гог – брату Тео, Арль, 4 и 5 мая 1888, цит. по: Ibid. P. 168. Ван Гог купил две маленькие работы Ренуара. См.: Rabinow. Cezanne to Picasso. P. 277.

White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 174. Ж.-Э. Бланш также приобрел «Корзину с персиками и виноградом» (Dauberville. Vol. 1. Pl. 47).

Моне – Дюран-Рюэлю, Живерни, 13 мая 1887 // Venturi. Archives de l’impressionnisme. Vol. l. P. 325–326.

White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 175; рисунки: Р. 176; см. также: Dauberville. Vol. 2. Pl. 1481, 1232; White. Impressionists Side by Side. P. 236–238.

Черновик, Ренуар – Дюран-Рюэлю, Эстак, без даты [ок. 26 февраля 1882] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 30.

См.: White. Impressionists Side by Side. P. 212–257, Renoir and Morisot.

Manet, Julie. Growing Up with the Impressionists. 14 September. Р. 145.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, без даты [17–20 июня 1887], частное собрание.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Кань, 25 декабря 1908 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 2. P. 35.

Моризо – Малларме, Мези, 14 июля 1891 // Morisot. Correspondence. P. 182.

Моризо – Малларме, Мези, осень 1891 // Morisot. Correspondence. P. 185.

Ренуар – Берару, Париж, 24 сентября 1887, взято из: Hôtel Drouot sale catalogue, 11 June 1980, no. 94.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Мартиг, без даты [11–12 марта 1888] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. Р. 61.

Ренуар – Мюре, без места, без даты [март 1883] // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 92.

Жюльетта Адам (1836–1936) – писательница-феминистка (не путать с Мадлен Адам, чей портрет Ренуар написал в 1887 г.). Ренуар – неизвестному получателю [Филиппу Бюрти], Кань, 8 апреля 1888 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 202; машинопись в: Paris, Archives Durand-Ruel. Франсуа Долт – автору, Лозанна, 9 декабря 1981: «Наконец, что касается письма от 8 апреля 1888, процитированного в моем каталоге, его нет в архивах Дюран-Рюэля, и я привел его полностью, за исключением обращения. На момент публикации моего каталога письмо оставалось неопубликованным и защищенным копирайтом на мою книгу. Письмо адресовано Ренуаром его другу Филиппу Бюрти».

Manet. Growing Up with the Impressionists. 31 January 1899. P. 159.

Baudelaire, Charles. Mon coeur mis à nu. Ed. by Claude Pichois // Textes Litteraires Français. Geneva: Droz, 2001. P. 16. (Написано в начале 1860-х, впервые опубликовано в 1897-м, через много лет после смерти Бодлера.)

Ревматоидный полиартрит вызывает хронические воспалительные процессы в самых разных тканях и органах, но прежде всего – в подвижных суставах. Это болезненно и может привести к почти полной утрате подвижности.

Не опубликовано; Ренуар – неизвестному корреспонденту, без места, без даты [ок. 9 августа 1888], частное собрание.

Ренуар – Шарпантье, Эссуа, 29 декабря 1888 // Renoir et la famille Charpentier. P. 38.

Ренуар – Эжену Мане, Эссуа, начало января 1889 // Morisot. Correspondence. P. 163.

Ренуар – Эжену Мане, без места [Эссуа], без даты [январь 1889] // Ibid. У Дега тогда были проблемы со зрением.

Не опубликовано; Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Эссуа], без даты [декабрь 1888] // Paris, Bibliotheque Nationale.

Ренуар – Мюре, без места [Эссуа], январь 1889 // Renoir, Jean. Renoir (1962). P. 263.

Ренуар – Берару, без места, 9 октября 1889 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 126.

В июле 1892 г. его все еще мучила зубная боль: Ренуар – Полю Галлимару, без места, июль 1892, взято из: New York, Parke-Bernet, 1961, sale number 2058, no. 457.

Напр.: Dauberville. Vol. 2. Pl. 1293, 1294.

Mellerio. Les Artistes à l’atelier-Renoir. N.p.

Nos artistes: le peintre P. A. Renoir chez lui.

Ренуар – Роже-Марксу, без места, 10 июля [1888] // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 185.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Тамари, 5 марта 1891 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 71.

Ренуар – Берару, Тамари, 5 марта 1891 // Renoir. Ecrits, entretiens et lettres. P. 141.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Лаванду], 23 апреля 1891 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 80.

Писсарро – сыну Люсьену, Эраньи, 14 июля 1891 // Correspondance de Pissarro. Vol. 3. P. 105.

Ренуар писал дочерей Мендеса Югетту (1871–1964), Клодину (1876–1937) и Эйлионну (1879–1955).

Ренуар – Катюлю Мендесу, Париж, без даты [ок. января 1888], взято из: Hôtel Drouot sale catalogue, 13 December no. 160.

Салон 1890, № 2024, как «Портрет барышень М…» (Dauberville. Vol. 2. Pl. 966).

Ibid. Pl. 1150, 1152 (выставлена в 1890 в Брюсселе), 1154, 1165, 1256 соответственно.

Дюран-Рюэль, интервью от 28 ноября 1910, воспроизведено в: Geffroy. Claude Monet. Vol. 1. P. 61.

Rewald. History of Impressionism. P. 544. N. 5.

Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. P. 216.

Дюран-Рюэль – Фантен-Латуру, Париж, 21 августа 1886 // Ibid. P. 252.

См.: Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 270. N. 24; также проходила под эгидой Американской ассоциации искусств.

Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 2. P. 218.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Париж], май 1887 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 56.

Ibid. P. 274. N. 44.

Ренуар – Моне, без места, 11 августа 1889 // Geffroy. Claude Monet. Vol. 1. P. 245.

Ренуар – Моне, без места, 10 января 1890 // Ibid.

Дюре – Кайботту, Париж, без даты [ок. 1889] // Berhaut. Caillebotte. P. 247.

Моне – Писсарро, без места, 22 июля 1891 // Correspondance de Pissarro. Vol. 3. P. 112. N. 1.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 993, 990–992, 994 (остальные).

В декабре 1889 г. Галлимар приобрел у Дюран-Рюэля свою первую картину Ренуара, «Белокурых купальщиц», вариант 1882 г. (Ibid. Pl. 1295.)

Свидетельства о поездке в Мадрид взяты из интервью «Эклер» от 9 августа 1892 (Bailey. Renoir’s Portraits. P. 323. N. 15). См.: Ренуар – Жанне Бодо, Грасс, апрель 1900 // Baudot. Renoir, ses amis, ses modeles. P. 94.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1154 (подписанная и датированная картина), 1165 (неподписанный недатированный набросок).

Ренуар – Галлимару, без места, без даты [весна 1893], взято из: Marburg, Stargardt, 3–4 December 1963, sale catalogue, no. 565.

Не опубликовано; Ренуар – Галлимару, Болье, 27 апреля 1893 // Paris, Institut Néerlandais.

См.: Baudot. Renoir, ses amis, ses modeles. P. 8–11.

Неопубликованное свидетельство о браке // Extraits des minutes des actes de mariage, Ville de Paris, 9th arrondissement, 14 April 1890, no. 154/339, частное собрание.

Livret de famille, частное собрание.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1178.

Ренуар – Мюре, без места [Париж], 30 октября 1890 // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 101.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 3 September 1893. P. 37.

Ренуар – доктору Гаше, без места, 17 сентября 1890 // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 87.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 14 September 1898. Р. 145.

Ibid. 31 December 1896. P. 104.

Ibid. 11 September 1898. P. 142.

Ренуар – Моризо, без места, без даты [ок. 1892] // Hommage à Berthe Morisot et à Pierre-Auguste Renoir. P. 27.

См.: Renoir’s letters to Morisot after her husband’s death // Morisot. Correspondence. P. 191–212.

Ibid. P. 144.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1603; Delteil. Le Peintre-graveur illustré. Vol. 17. Pl. 3, эстамп.

Ренуар – Малларме, без места, без даты [ок. 1890] // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 178. Хотя Дюран-Рюэль запланировал несколько выставок гравюр художников, работы Ренуара в них включены не были.

Mallarme, Stephane. Pages. Brussels: Edmond Deman, 1891; с посвящением Малларме, взято из: Hôtel Drouot book sale catalogue, June 1986, no. 39.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1256.

Викторина Шариго – Эмили Шариго, [Эссуа], без даты // Pharisien. Celebrites d’Essoyes. P. 54.

«Отель де лион д’ор» и «Шале де рошер» в Порнике, «Отель де вуаяжер» в Понт-Авене.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 867, 927, 959 (Порник, 1892); Pl. 859–865 (Нуармутье); Pl. 780, 866, 924, 926, 1656 (Понт-Авен).

Ренуар – Моризо, Порник, без даты [5 сентября 1892] // Morisot. Correspondence. P. 195.

Ренуар – Берару, Порник, 5 сентября 1892, взято из: Hôtel Drouot sales catalogue, 22 June 1979, no. 108.

Ренуар – Мюре, Понт-Авен, без даты [1892] // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 108.

О браке Лизы и ее последующих детях см. главу 1.

Не опубликовано; Ренуар – «мадемуазель Жанне Ренуар», Париж, 11 февраля 1892, частное собрание. Конверт воспроизведен в: Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 30.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео, февраль 1892, частное собрание.

Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 23–24.

Жанна прожила с родными до самой смерти в 1934 г., в возрасте 63 лет. Во время войны она писала в письме Воллару: «Они всегда были очень добры ко мне» (не опубликовано; Жанна Трео-Робине – Воллару, Мадре, 1 мая 1917 // Paris, Bibliotheque des Musees Nationaux du Fonds Vollard, Ms. 421 on microfilm).

Неопубликованное свидетельство о крещении, 23 мая 1875, выдано мэром Сен-Маргерит-де-Карруж. Опубликовано в: Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 22.

Ibid. P. 23–24.

Ibid. P. 24.

Ibid.

Fuchs. Abandoned Children. P. 237, 238. Забрать обратно брошенных детей могли только семейные пары.

Не опубликовано; Ренуар – «мадемуазель Жанне Ренуар», 14 февраля 1892, частное собрание.

Конверт и неопубликованное письмо, Ренуар – Луи Робине, 19 июня 1893, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео, без места, 19 июня 1893, частное собрание.

Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 16, 22, 24.

Ibid. P. 35.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео, без места, 30 июня 1893, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео, без места, 3 июля 1893, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео, без места, 5 июля 1893, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео, без места, 7 июля 1893.

Неопубликованное свидетельство о браке, 9 июля 1893, Сен-Маргерит-де-Карруж, частное собрание.

Неопубликованный брачный договор, 7 июля 1893, Сент-Маргерит-де-Карруж, частное собрание.

Свидетельство о венчании, воспроизведено в: Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 33.

Ibid. P. 36. Гелино считает, что Ренуар приехал напрямую из Сент-Маргерит на неделю.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео-Робине, Париж, 13 июля [1893], частное собрание.

Extrait des minutes des actes de naissance du 18e arrondissement de Paris, Annee 1894 // Paris, Prefecture du Departement de la Seine, 18e arrondissement.

Ренуар – Мари Менье, 15 или 16 сентября 1894 // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 109.

Ренуар – Моне, без места [Париж], 16 сентября 1894, взято из: Artcurial sale catalogue, 13 December 2006, no. 256.

Ренуар – Моризо, 17 сентября 1894 // Morisot. Correspondence. Р. 184.

Моризо – Ренуару, без места, без даты // Ibid. P. 208.

Certificat de Bapteme pour mariage, Jean Georges Renoir, 1 juillet 1894 // Paris, Archives de la Paroisse de Saint-Pierre de Montmartre.

Ренуар – Жоржу Дюран-Рюэлю, Париж, без даты [1 июля 1895] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 97.

Geffroy. Auguste Renoir // La Vie artistique, 1894 // Wadley. Renoir: A Retrospective. P. 187–191.

Не опубликовано; Ренуар – Жеффруа, Париж, 23 июня 1896 // Los Angeles, Getty Research Institute, CJPV87-A516.

Natanson, Thadee. Renoir // La Revue blanche. May 1896 // Wadley. Renoir: A Retrospective. P. 215–216.

Jourdain, Frantz // La Patrie. 23 June, цит. по: Baudot. Renoir, ses amis, ses modèles. P. 40.

Renoir in the 20th Century. P. 382, cat. no. 130. См.: Renoir, Jean. Renoir, My Father (1958). P. 278 B, где ко второй фотографии дана неверная подпись: «Мадам Ренуар с Клодом, 1901» [Жан Ренуар не понял, что на фотографии не его брат Клод, а он сам].

В 1895 г. сводный брат Габриэль женился на Мари-Викторине Мэр, двоюродной сестре Алины, – тем самым Ренуары и Ренары породнились (Dauberville. Vol. 3. Pl. 2034). Жюли Мане описывает Габриэль как кормилицу (бонну) Жана, однако кормить Жана Габриэль не могла, поскольку не рожала (Manet. Growing Up with the Impressionists. 10 August 1895. P. 62).

Dauberville. Vol. 3. Pl. 2038, 2056–2058, 2060.

Большой набросок маслом к картине «Семья художника», 160 × 130 см, частное собрание (Ibid. Pl. 2034), свидетельствует о том, что Ренуар планировал изобразить Габриэль сидящей с Жаном на руках, Алину – стоящей рядом, а девочку на коленях слева, без Пьера.

Ibid. Pl. 2032. См.: Lucy; House. Renoir in the Barnes Foundation. P. 147–148.

Bailey. Renoir’s Portraits. P. 40, 43.

Lucy; House. Renoir in the Barnes Foundation. P. 147; Distel. Renoir. P. 294.

Herbert. Renoir’s Writings on the Decorative Arts. P. 20, 62.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 5 December 1897. P. 119.

Ренуар – Берару, без места, 7 декабря 1893, взято из: Paris, Librairie de l’Abbaye, sale catalogue 246, no. 232.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 31 January 1899. P. 159.

Berhaut. Caillebotte. P. 281. Подробнее о его завещании см. главу 1, и главу 2.

Ренуар – Моне, без места, 15 марта [1894], взято из: Artcurial sale catalogue, 13 December 2006, no. 252.

Berhaut. Caillebotte. P. 281. November 1889.

Berhaut. Caillebotte. P. 281. О коллекции Кайботта см. главу 1.

О «Гребцах» см.: Berhaut. Caillebotte. Pl. 75. Ренуар – Моне, без места, 15 марта [1894], взято из: Artcurial sale catalogue, 13 December 2006, no. 252. «Гребцы» выставлялись на второй выставке импрессионистов в 1876 г. и участвовали в групповой продаже в 1886-м. Дюран-Рюэль представлял их в Нью-Йорке в 1886-м. После смерти Кайботта картина осталась у Дюран-Рюэля.

Ibid. P. 57.

Жером и «Артист», цит. по: White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 200.

Manet. Journal, 17 March 1894. P. 30. Карандашный портрет Поль см.: Dauberville. Vol. 2. Pl. 1452.

Ренуар – Моризо, [Париж], [январь 1894] // Morisot. Correspondence. P. 205.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1421 (этюд пастелью), 997 (картина). Впоследствии Ренуар использовал этот профильный портрет Моризо для гравюры (Delteil. Le Peintre-graveur illustré. Vol. 17. Pl. 4).

Morisot. Correspondence. P. 205.

Ренуар – Моризо, Париж, 31 марта 1894 // Ibid.

Manet. Growing Up with the Impressionists. August 1961. P. 81. Тогда ее (в то время мадам Руар) приехали навестить Жан Ренуар и его жена Дидо.

Ренуар – мадам Алисе Моне, 3 марта 1895, взято из: Artcurial sale catalogue, December 2006, no. 257.

Ренуар – Писсарро, без места, 3 марта 1895, взято из: Paris, Charavay, bulletin cat. no. 786, letter no. 41187.

Ренуар – Моне, без места [Париж], 16 марта 1895, взято из: Artcurial sale catalogue, December 2006, no. 258.

Ibid. Впоследствии Женевьева вышла замуж за некоего Эдмона Боннио.

Manet. Growing Up with the Impressionists, n.d. P. 71.

Не опубликовано; Ренуар – Жюли Мане, без места, без даты [ок. февраля 1896], частное собрание.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 1895–1900.

Не опубликовано; Алина – Поль Гобийар, 29 октября 1897, частное собрание. Примерно в 1896 г. Малларме предложил, чтобы Шарлотта Лекок стала экономкой-компаньонкой Жюли, Жанни и Поль; она прожила в семье у Жюли до самой смерти.

2–4 июля 1898; 10–13 сентября 1898; сентябрь 1898; 1 октябрь 1898; декабрь 1898.

Manet. Growing Up with the Impressionists. P. 61–71 (1895); 111–114 (1897); 138–139, 141–150, 155 (1898); 180–184 (1899).

Ibid. 8 August 1895. P. 62.

Ibid. 29 November 1895. P. 76.

Dauberville. Vol. 3. Pl. 2027, 2030, 2042–2044, 2046–2050, 2052, 2533.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 4 October 1895. P. 69.

Manet. Journal. 4 August 1899. P. 247.

Ibid. 12 August 1899. P. 250.

Dauberville. Vol. 3. Pl. 2353.

Manet. Journal. 9 August 1899. P. 249.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 28 October 1897. P. 116.

Жанни Гобийар – Жанне Бодо, без места, без даты [сентябрь 1898] // Baudot. Renoir, ses amis, ses modèles. P. 84.

Ренуар – Берару, без места, июль 1895, взято из: New York, Swann Auction House, May 1951, sale no. 290, no. 117.

Ренуар – Жеффруа, Париж, 10 июля 1896, взято из: Paris, Charavay, 6 April, no. 257.

Manet. Journal. 10, 19 January 1899. P. 212, 213.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 4, 9 August 1899. Р. 182, 183.

По мнению современных ревматологов. Благодарю доктора Джеральда Харриса.

Régnier. Renoir peintre du nu. Цит. по: Muehsam. French Painters. P. 516.

Ренуар – Полю Дюран-Рюэлю, без места [Ницца], без даты [февраль 1899] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 102.

Ренуар – Берару, Кань, 28 марта, взято из: Hôtel Drouot sale catalogue, 11 June 1980, no. 97.

Manet. Journal. 27 October 1895. Р. 70.

Как отмечено в: Ibid. 5, 26 February 1898. P. 127–128.

См.: Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 107–113.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Грасс, 10 января 1900, частное собрание.

См.: Ренуар – Дюран-Рюэлю, Грасс, март 1900 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol 1. P. 129; не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Грасс, 31 марта [1900], частное собрание; не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, 31 марта 1900, частное собрание.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 9 August 1899. P. 183.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Грасс, 31 марта 1900, частное собрание.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, [Экс-ле-Бэн], 29 августа 1899 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 115.

Manet. Journal. 29 November. Р. 73.

Не опубликовано; Алина – Жанне Бодо, без места, без даты [ок. августа 1897], частное собрание.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 22 September. Р. 112.

Ibid. 4 August 1899. P. 182.

Natanson. Renoir // Wadley. Renoir: A Retrospective. P. 215.

Manet. Growing Up with the Impressionists. 5, 26 February 1898. P. 127–128.

Manet. Journal. 10 January 1899. P. 212.

См. главу 2, примеч. 186.

Ренуар – Моне, без места, 23 августа 1900 // Baudot. Renoir, ses amis, ses modèles. P. 50.

Моне – Жеффруа, Живерни, 23 августа 1900 // Wildenstein. Monet: biographie. Vol. 4. P. 348.

Не опубликовано; (по-английски) Теодор Батлер – Филиппу Алю, Живерни, 7 октября 1900 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Моне – другу [месье Деконши?], Живерни, 16 июня 1901 // White. Impressionists Side by Side. P. 105.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Лувесьен], 20 августа 1900 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 138.

Ренуар – в Музей ордена Почетного легиона, Париж, август 1900 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 217.

Manet. Growing up with the Impressionists. 3 December 1897. P. 119.

Ibid. 1 February 1897. P. 108.

Ibid. 28 September 1897. P. 112.

White. Impressionism in Perspective. P. 3–6.

Manet. Growing up with the Impressionists. 28 July 1899. P. 181–182.

Nochlin. Degas and the Dreyfus Affair. P. 96–116.

Manet. Growing up with the Impressionists. 15 January 1898. P. 124.

Одним из способов оценить соотношение между дрейфусарами и антидрейфусарами является анализ газетной подписки. Общее число антидрейфусаров (подписчиков La Libre Parole, L’Anti Sémite, La Croix, Le Pèlerin, L’antijuif, Le Petit Journal) составляло 2 млн 170 тыс. человек, тогда как число дрейфусаров (подписчиков L’Aurore и Le Siècle) составляло 200 тыс. См.: www.e-ir.info/2012/06/06/the-significance-of-the-dreyfus-affairs-on-politics-in-france-from-1894-to-1906/, accessed December 2016.

Monneret. L’Impressionnisme. Vol. 3. P. 115.

Nochlin. Degas and the Dreyfus Affair. P. 96.

Ibid. P. 107, 97, 106, 115. N. 49, 52 соответственно.

Manet. Journal. 20 September. Р. 255.

Не опубликовано; Ренуар – Берару, без места, без даты [1899], частное собрание. См. письмо на ту же тему: Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Кань], 2 марта 1899 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel, vol. 1. P. 108.

Bailey. Renoir’s Portrait of his Sister-in-Law. P. 686.

См.: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 6; Melanson. The Influence of Jewish Patrons on Renoir’s Stylistic Transformation in the Mid-1880s.

Dauberville. Vol. 2. Pl. 1207, 1260.

Renoir. La Societe des Irregularistes. N.d. // Venturi. Archives de I’impressionnisme. Vol. 1. P. 129.

См.: Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 268. N. 7.

Manet. Growing up with the Impressionists. 11 October 1897. P. 113. Феликс Фенеон был анархистом и критиком, создавшим в 1884 г. «La Revue indépendante»; работал на Бернхайм-Жён.

Signac. Diary 11 February // Correspondance de Pissarro. Vol. 4. P. 455. N. 1.

Shikes; Flarper. Pissarro: His Life and Work. P. 307.

Dauberville. Vol. 3. Pl. 2559.

См.: Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 5. P. 385, 390–391.

Dauberville. Vol. 1. P. 21–70; пять писем Ренуара Бернхайму написаны Габриэль (P. 72–80), три письма – Пьером Ренуаром (P. 81–84).

См.: Ibid. P. 13, 298; в 1940 г. Бернхаймы продали его бразильскому коллекционеру, а тот в 1952 г. – Художественному музею Сан-Пауло. См. также главу 2, примеч. 118.

Ги-Патрис Добервиль, «Бернхайм-Жён и К°», Париж – автору, 5 октября 2012.

Напр.: Ренуар – м. Бернхайму, без места, 1898 // Dauberville. Vol. 1. P. 23.

Ibid. P. 100.

Не опубликовано; Ренуар – Галлимару, Грасс, 28 января 1900, частное собрание.

См.: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 217.

Ренуар – Жеффруа, Париж, 10 июля 1896, взято из: Charavay, 6 April 1981, no. 257.

Отмечено в: Manet. Journal. October 1896. P. 113.

Ibid. 20 October 1898. P. 198; Growing up with the Impressionists. P. 148.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Амстердам, без даты [октябрь 1898] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 101.

Girard. Renoir et Albert André. P. 11.

Rabinow. Cézanne to Picasso: Ambroise Vollard, Patron of the Avant-Garde, ‘Renoir’. P. 298.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 582.

Rabinow. Cézanne to Picasso. P. 144, 275, 398.

Писсарро – сыну Люсьену, Париж, 21 ноября 1895 // Pissarro. Correspondance de Camille Pissarro. Vol. 4. P. 119.

Писсарро – сыну Люсьену, Париж, 20 января 1896 // Ibid. Vol. 4. P. 153.

Rabinow. Cézanne to Picasso. Р. 276. 22 октября 1895-го Воллар приобрел у Ренуара 2 картины, 5 пастелей и 5 листов с рисунками за 600 франков; через пять дней он купил еще 8 картин за 800 франков.

Ibid. P. 275–276, 111. Кроме того, Ренуар обменял одну свою работу – женскую голову – на маленький натюрморт Сезанна (Cezanne. Cézanne Watercolors. Сat. no. 7. P. 25).

Dauberville. Vol. 1. Pl. 264.

Stella. Graphic Work of Renoir. Pl. 6–8; Delteil. Peintre-graveur illustré. Vol. 17. Pl. 6–8; см. соответствующий набросок маслом, ок. 1895–1897, в: Dauberville. Vol. 3. Pl. 2059. Geffroy. La vie artistique. N.p.

Stella. Graphic Work of Renoir. Pl. 29, 30; Delteil. Peintre-graveur illustré. Vol. 17. Pl. 29, 30.

Vollard, Ambroise. L’Album des Peintres-graveurs, 1896; L’Album d’estampes originates de la Galerie Vollard, 1898.

См. главу 2, примеч. 105–107.

Жорж Дюран-Рюэль – Ренуару, Париж, сентябрь 1897 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 2. P. 100.

Не опубликовано; Алина – Воллару, Эссуа, 7 сентября 1897 // Paris, Bibliotheque des Musees Nationaux du Fonds Vollard, Ms. 421 on microfilm.

Rabinow. Cézanne to Picasso. P. 146.

Ibid. P. 149. N. 15.

Ibid. P. 277.

Manet. Growing up with the Impressionists. 17 November, December 1897. P. 118, 121.

Manet. Journal. September 1897. P. 130.

Manet. Growing up with the Impressionists. August 1961. P. 81.

Manet. Journal. 17 August 1895. P. 60.

Ibid. P. 60–61.

Ibid. 23 December 1897. P. 146.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, без места, март 1900, частное собрание.

Baudot. Renoir, ses amis, ses modèles. P. 84.

Ренуар – Берару, Кань, без даты [1899], взято из: Hôtel Drouot sale catalogue, 11 June 1980, no. 98.

Manet. Growing up with the Impressionists. 5 February 1898. P. 127.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Маганьоск, Грасс, 16 декабря 1900 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 141.

Не опубликовано; Андре – Дюран-Рюэлю, без места, 17 декабря 1900 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Ренуар – неизвестному другу, Париж, ок. 1898, взято из: Charavay, January 1997, no. 45185.

Ренуар – Берару, без места [Лувесьен], июль 1895, взято из: New York, Swann Auction Flouse, 17 May 1951, no. 117.

Manet. Growing up with the Impressionists. August 1961. Р. 81.

Ibid. 4 July 1898. P. 139.

Ibid. 29 November 1895. P. 76.

См.: Pharisien. Renoir de vigne en vin. P. 29.

Ренуар – Жюли Мане, Лувесьен, сентябрь 1898 // Braun. Renoir. P. 10.

Manet. Growing up with the Impressionists. 18 October 1896. P. 104.

Жорж Дюран-Рюэль – Ренуару, Париж, сентябрь 1897 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 100.

Manet. Growing up with the Impressionists. 18 October 1896. P. 104.

Ibid. 16 October 1897. P. 114.

Ibid. 16 June 1898. P. 138. «Жан с обручем»: Dauberville. Vol. 3. Pl. 2377.

Manet. Journal. 16 December 1896. Р. 119.

Ibid. 2 July 1898. P. 168; Growing up with the Impressionists. P. 138.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Берневаль, без даты [июль 1898]; Грасс, 31 марта 1900, частное собрание.

Ренуар – Моне, без места [Париж], 16 марта 1895, взято из: Artcurial, 13 December 2006, no. 258.

Manet. Growing up with the Impressionists. 3 December 1895. P. 78.

Не опубликовано; Ренуар – Конже, без места, 1 февраля 1896 // Los Angeles, Getty Research Institute, CJPV87-A603.

Ренуар – Мюре, Париж, 4 февраля 1897 // Gachet. Lettres impressionnistes. P. 110.

Ренуар – Жанне Бодо, Грасс, без даты [ок. февраля 1900 // Baudot. Renoir, ses amis, ses modèles. P. 87.

Dauberville. Vol. 3. Pl. 2041.

Ibid. Pl. 2374, 2363, 2479, 2548 соответственно.

Pharisien. Pierre Renoir. P. 28.

Manet. Growing up with the Impressionists. 10 August 1895. P. 62.

Ibid. Аddendum of August 1961. P. 81.

Ibid. 24 September 1895. P. 68.

Ibid. 27 October 1895. P. 70.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Кань], без даты [апрель 1899] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 113.

Неопубликованная записка, Алина – Берару, без места, 1898 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Грасс, 7 февраля 1900, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Грасс, 31 марта 1900, частное собрание.

Pharisien and Chartrand. Victor Charigot. P. 102.

Жан – Пьеру Ренуару, 8 мая 1946; цит. по: Ibid. P. 73.

Ibid. P. 104, 129.

Ренуар – Жюли Мане, Грасс, 17 января 1900 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 217.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Авиньон], 24 мая 1900 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 135.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Грасс, 30 мая 1900, взято из: Berlin, Stargardt, November 1962, catalogue no. 559, no. 563.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео-Робине, без места, без даты [ок. 9 февраля 1899], частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео-Робине, без места, без даты [начало февраля 1899], частное собрание.

Там же.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео-Робине, без места [Париж], 9 февраля 1899, частное собрание.

Не опубликовано; Воллар – Жанне Трео-Робине, 9 февраля 1899, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео-Робине, см. примеч. 190.

Там же.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Трео-Робине, без места [Лувесьен], 15 августа 1900, частное собрание.

Это подтверждается в письме Ренуара Жанне 1908 г., где он пишет о том, что нужно отремонтировать печь и сдать ее в аренду; Ренуар – Жанне Трео-Робине, Бурбон-ле-Бэн, без даты [август 1908] // Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 50.

Не опубликовано; Ренуар – Луи Робине, Грасс, 1 февраля 1901, частное собрание.

Ренуар – неизвестному другу, Париж, 4 сентября 1901 // Dauberville. Vol. 1. P. 29–30.

Выдержка из свидетельства о рождении, выписанного в департаменте Об, округ Труа, кантон Эссуа, коммуна Эссуа, 4 августа 1901 г. в 18:00: «Родился в нашей коммуне Клод Ренуар, мужского пола, родители – Пьер-Огюст Ренуар, художник-живописец, и Алина-Викторина Ренуар, без профессии».

Не опубликовано; Ренуар – мадам Бодо, Эссуа, 4 августа 1901, частное собрание.

Ренуар – Теодору Визеве, без места, 7 августа 1901, взято в переводе из: Boston, Mass., Rendell sale catalogue 129, c. 1977, no. 370.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Эссуа, 8 августа 1901, частное собрание.

Полное имя отца Алины было Клод-Виктор Шариго, а его старшего брата, у которого Алина жила после того, как мать ее уехала из Эссуа, звали Клод (Pharisien. Celebrites d’Essoyes. P. 19–20).

См. примеч. 5.

Свидетельство о крещении, 21 августа 1902, частное собрание.

Обычно Ренуары ехали из Парижа поездом, а Менье встречали их на железнодорожной станции.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3443.

Рене Жоливе родилась в Шатийон-сюр-Сене 20 декабря 1885 г., дважды была замужем и умерла в 1973-м. См.: Bailey. Renoir’s Portraits. P. 236, 330. N. 14, 15.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3125.

Коко одет так же и на фотографии 1902 г. (Bailey. Renoir’s Portraits. P. 331. Fig. 290).

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3124.

О двух картинах на одной стене см.: Bailey. Renoir, Impressionism, and Full-Length Painting. P. 168. Fig. 2.

О военном билете Ренуара см. главу, 1 примеч. 140. То, что у Алины голубые глаза и рыжие волосы, видно по ее портрету 1885 г. (Dauberville. Vol. 2. Pl. 1066 – черно-белая репродукция). Неопубликованный военный билет Жана Ренуара, 1913–1940, Париж, Историческая служба наземных войск, досье 41/9912, копия из частного собрания; впоследствии Жан, как и Алина, отличался полнотой.

Ренуар – Шерами, Кань, 25 февраля 1902, взято из: Paris, Charavay, leaflet, September 1975, no. 36688.

О Сен-Круа см. главу 4.

Ренуар – Жанне Бодо, без места [Эссуа], август 1903 // Baudot. Renoir, ses amis, ses modèles. P. 100.

Ренуар находился в Бурбон-ле-Бэне с 12 августа по 15 сентября 1904 г.; см.: Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 228–234.

Ренуар – Маргарите Корнийак, без места [Эссуа], без даты [21 августа 1901] // Lettres de Renoir à quelques amis. P. 46.

Жосс Бернхайм-Жён (род. 1870) женился на Матильде Адлер (род. 1882), а Гастон (род. 1870) – на Сюзанне (род. 1883).

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, (Канны) Ле-Канне, 25 марта 1903, частное собрание.

Ренуар – Дюран-Рюэлю (Канны), Ле-Канне, 3 февраля 1902 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 165.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, (Канны) Ле-Канне, 26 марта 1902, частное собрание.

Не опубликовано; Андре – Дюран-Рюэлю, без места, 2 марта [1902] // Paris, Archives Durand-Ruel.

Ренуар – Алине, Париж, 22 февраля 1904 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 222.

Ренуар – Маргарите Корнийак, без места [Кань], без даты [9 апреля 1903] // Lettres de Renoir à quelques amis. Р. 48.

Ренуар – Визеве, Париж, 1 мая 1902, взято в переводе из: Rendell, sale catalogue 107. N.d., no. 231.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Кань, 4 декабря 1903, частное собрание.

Ренуар – Ривьеру, Кань, 29 февраля 1908, взято из: Berlin, Stargardt, March 1988, sale catalogue 641, no. 708.

Не опубликовано; Ренуар – Ганья, Париж, 2 сентября 1908, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар и Габриэль – Ганья, Весслинг, лето 1910, частное собрание.

Ренуар – Ривьеру, Бурбон-ле-Бэн, 25 августа 1906 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 234.

Напр.: художник Жак-Феликс Шнерб (Schnerb, Jacques-Felix. Visites à Renoir et à Rodin. P. 175) называет ее «одной из служанок Ренуара» (дневниковая запись от февраля 1907).

Manet, Julie. Growing up with the Impressionists. 10 August 1895. P. 62.

Ренуар и Габриэль – Ганья, Весслинг, лето 1910 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 245.

Габриэль – Маргарите Корнийак, Кань, 14 ноября 1905 // Lettres de Renoir à quelques amis. P. 54.

Ренуар – м. Бернхайму, Кань, 23 января 1906 // Dauberville. Vol. 1. P. 33.

Ренуар – Маргарите Корнийак, без места [Кань], 15 апреля 1904 // Lettres de Renoir à quelques amis. P. 52.

Ренуар – Андре, Кань, 2 января 1909 // Ibid. P. 55.

Schnerb. Visites à Renoir et à Roden. P. 175, речь идет о «Лежащей обнаженной», 1903, представленной на осеннем Салоне 1905 г., и «Сидящей женщине в восточном костюме», ок. 1905–1907 (Dauberville. Vol. 4. Pl. 3502, 3480 соответственно).

Не опубликовано; Ренуар и Габриэль – Ривьеру, без места [Кань], без даты [ок. 11 января] // Paris, Institut Neerlandais, Fondation Custodia (Collection F. Lugt).

Ренуар – Алине, Париж, 22 февраля 1904 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 222.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Кань, февраль 1909 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 2. P. 41.

Dauberville. Vol. 1. P. 100; Drucker. Renoir. P. 221.

Moncade P.-L. de. Le Peintre Renoir et le Salon d’Automne; цит. по: Renoir. Ecrits, entretiens et lettres. P. 9, 10.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 224, 254.

White. Impressionism in Perspective. P. 24.

Ренуар, цит. по: Schnerb. Diary. 27 June 1909; воспроизведено в: Visites à Renoir et à Rodin. P. 176.

Париж, распродажа Лагарда-Самари в отеле «Друо», 25–27 марта 1903, где была представлена «Женщина с веером» Ренуара; приобретена Полем Розенбергом за 10 тысяч франков (Dauberville. Vol. 1. Pl. 344).

Ренуар – Жанне Бодо, Кань, 25 апреля 1903 // Baudot. Renoir, ses amis, ses modèles. P. 100–101.

Приобретена при распродаже наследия Шарпантье после смерти месье Шарпантье в 1905-м и мадам Шарпантье в 1904-м (Benedite. Madame Charpentier and her Children by Auguste Renoir. P. 237, 240).

Жорж Дюран-Рюэль – Ренуару, Париж, 13 марта 1901 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 148–149.

Не опубликовано; Дюран-Рюэль – Ренуару, Париж, март 1903 // Paris, Archives Durand-Ruel.

См.: Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Кань], без даты [после 26 декабря 1903] // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 209; см. также: Distel. Renoir. P. 329.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Ле-Канне, 10 февраля 1903, частное собрание.

Ренуар – Андре, Кань, 24 декабря 1903 // Lettres de Renoir à quelques amis. P. 51.

Дюран-Рюэль – Ренуару, Париж, 23 декабря 1903 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 201–202.

Не опубликовано; Ренуар – Андре, Ле-Канне, 2 марта 1903 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Кань], январь 1904; Кань, 10 февраля 1904 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 211, 218.

См.: Distel. Renoir. P. 329.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Ле-Канне, 9 марта 1902 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 169–170.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Эссуа], сентябрь 1904 // Ibid. P. 239.

Moncade. Le Peintre Renoir et le Salon d’Automne. P. 11.

House; Distel. Renoir. P. 316–317: в 1902 г. Дюран-Рюэль выставил 47 работ; в 1903-м – 23; в 1904-м – 69; в 1905-м – 70; в 1906-м – 22; в 1907-м – 86; в 1908-м – 165 (в Париже и Нью-Йорке); в 1909-м – 32.

Судя по всему, первую работу Ренуара Бернхаймы продали в 1897 г.; см.: Distel. Vollard and the Impressionists. P. 146.

Ренуар – Бернхайму, Кань, 6 декабря 1909 // Dauberville. Vol. 1. P. 38.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, [Кань], апрель 1901 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 155–156. Собрание аббата Гогена было продано за 127 400 франков в мае 1901.

Дюран-Рюэль – Ренуару, Париж, 4 мая 1901 // Ibid. P. 157.

Ренуар – Бернхайму, после 1898 г. см.: Dauberville. Vol. 1. P. 21–86.

Не опубликовано; Дюран-Рюэль – Ренуару, Париж, март 1903 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Не опубликовано; Дюран-Рюэль – Ренуару, Париж, 22 декабря 1908 // Ibid.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Кань, 25 декабря 1908 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 2. P. 35.

См.: Жорж Дюран-Рюэль – Ренуару, Париж, 10 января 1911 // Ibid. P. 71.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Бурбон-ле-Бэн], 4 сентября 1904 // Ibid. Vol. 1. P. 232.

Редон – мадемуазель Поль Гобийар, Канны, 26 февраля 1901 // Redon. Lettres d’Odilon Redon. P. 46.

Ренуар – Берару, Эссуа, 22 сентября 1903, взято из: Paris, Librairie de l’Abbaye. N.d., sale catalogue 246, no. 231.

Не опубликовано; Жоржетта Дюпюи – Жанне Трео-Робине, 4 мая 1909, частное собрание.

Не опубликовано; Андре – Дюран-Рюэлю, без места [Кань], без даты [май 1908] // Paris, Archives Durand-Ruel.

Ренуар – Андре, Кань, 16 февраля 1905 // Lettres de Renoir à quelques amis. P. 53.

Ренуар – Фердинану Деконши (см. о нем примеч. 113), без места, 14 июля 1904, взято из: Berlin, Stargardt, 24–25 November 1964, sale catalogue no. 570, no. 903.

Ренуар – Андре, Бурбон-ле-Бэн, 16 августа 1904 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 223.

Не опубликовано; Ренуар – Андре, Бурбон-ле-Бэн, 17 августа 1904 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Бурбон-ле-Бэн, 30 августа 1904, частное собрание.

Ренуар – Воллару, Экс-ле-Бэн, 5 мая 1901 // Drucker. Renoir. P. 141.

Ренуар – Жюли Мане-Руар, Эссуа, 23 сентября 1904 // Roger-Marx. Renoir. P. 83.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, без места [Эссуа], сентябрь 1904 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 237.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3473–3476, 3523.

Ibid. Vol. 1. Pl. 583; Vol. 2. Pl. 1292 соответственно.

Ренуар – Поль Гобийар, Кань, 4 января 1907 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 235.

Не опубликовано; Жорж Ривьер – Ренуару, без места [Париж], 28 февраля 1908, частное собрание.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 603.

Визева, дневниковая запись от 29 января 1903 // Wadley. Renoir: A Retrospective. P. 234.

Портреты мадам Фриц (Бетти) Турнейссен см.: Dauberville. Vol. 4. Pl. 3139. Картины Рубенса в Пинакотеке: «Автопортрет с Изабеллой Брант», «Елена Фоурмен в свадебном платье», «Мадонна в венке из цветов», «Похищение дочерей Левкиппа», «Смерть Сенеки», «Пьяный Силен», «Битва амазонок», «Большой Страшный суд», «Погребение Христа», «Падение проклятых», «Избиение младенцев», «Пейзаж со стадом коров»; наброски маслом к «Охоте на львов», «Прибытию Марии Медичи в Марсель» и «Совету богов» из цикла «Медичи».

Pach. Pierre-Auguste Renoir; цит. по: Wadley. Renoir: A Retrospective. P. 245.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3471.

Эскизы Ренуара к «Суду Париса» см.: Dauberville. Vol. 4. Pl. 3566, 3567, 3582.

Ibid. Pl. 3519; Анакреон – 582–485 до н. э.

Набросок речного бога маслом, 55 × 1,5 cм, см.: Paris. Documentation Orsay.

Не опубликовано; Ренуар – Ривьеру, без места, без даты. [ок. 1908], частное собрание.

Ренуар – другу, Кань, 12 ноября 1908, взято из: Paris, Charavay, November 1959, sale catalogue 702, no. 27.443.

Ренуар – Маргарите Корнийак, Кань, 9 апреля 1903 // Lettres de Renoir à quelques amis. P. 48.

На самом деле Большую Луизу звали Мари-Луиза Пети, урожденная Гуайар (1866–1926), она работала у Ренуаров кухаркой до самой своей смерти. Клеман Мюнье присматривал за домом в Эссуа. Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места, июль 1908, частное собрание.

У Ренуара упомянута некая «мадемуазель Жоржетта Маливерни, у мадам Шарле, рю Мари Стюарт, 21» (записная книжка, без места, без пагинации [с. 16], частное собрание). К 1908 г. Жоржетта (род. 1872) жила с Раулем Дюпюи (род. 1873), художником-декоратором из Гренобля, и называла себя Жоржеттой Дюпюи или мадам Рауль Дюпюи, хотя поженились они только в декабре 1915 г. См.: Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée. P. 56–57.

Pharisien. Quand Renoir vint paysanner. P. 47–48, 57. В электронном письме автору от 25 февраля 2017 г. Бернар Фаризьен, уроженец и летописец Эссуа, пишет, что, согласно его последним исследованиям, переделки начались в 1898 г. и завершились несколько лет спустя.

См.: Paris, Hôtel Drouot, Gangnat collection, 24–25 June 1925.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3438.

Не опубликовано; Ренуар – Ганья, Кань, 1 января 1907, частное собрание.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3251, 3252.

Не опубликовано; Ренуар – Ганья, Кань, 2 марта 1907, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Ганья, Кань, 24 марта 1907, частное собрание.

Мадемуазель Савурнен, родители которой владели элегантным отелем «Савурнен» в Кане, вышла в 1894 г. замуж за Фердинана Деконши, художника и друга Ренуара; в 1912–1919 гг. он был мэром Каня.

Renoir, Claude. Une visite // Renoir aux Collettes. 2 (1961). N.p. О покупке см.: Pintus, Isabelle. Sur les traces de Renoir dans les archives. P. 130.

См.: Pharisien. Quand Renoir vint paysanner. P. 65.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Кань, 15 ноября 1908 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 2. P. 34.

Не опубликовано; Ривьер – Ренуару, Монтрей, 9 ноября 1909, частное собрание.

Парижское метро («Метрополитен») открылось 19 июля 1900 г.; станция «Пигаль» рядом с квартирой и мастерской Ренуара заработала в 1902-м.

Шнерб, дневниковая запись от 27 июня 1909, цит. по: Schnerb. Visites à Renoir et à Rodin. P. 176.

Жанна Бодо пишет о блюдах Алины в: Baudot, Jeanne. Renoir, ses amis, ses modèles. P. 68–69.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Кань, 25 марта 1907 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 2. P. 10.

Ренуар – Жюли Мане-Руар, Кань, 20 марта 1908 // Renoir. Ecrits, entretiens et letters. P. 151.

Ренуар – Виктору Моттезу, без места, 10 июля 1909, взято из: Paris, Librairie L’Echiquier. N.d., sale catalogue, no. 13; Renoir. Ecrits, entretiens et lettres. P. 151.

Не опубликовано; Габриэль – Воллару, без места, без даты [ок. 13 июня 1911] // Paris, Bibliotheque des Musees Nationaux du Fonds Vollard, Ms. 421 on microfilm; Ренуар и Габриэль – Ганья, Весслинг, лето 1910 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 245.

Denis. Journal. March 1906. Vol. 2. P. 35.

Ренуар – Поль Гобийар, Кань, 1908 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 241. N. 83.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3315.

Не опубликовано; Ренуар – Ганья, Кань, 12 и 19 февраля 1908, частное собрание.

Ренуар – Жюли Мане-Руар, Кань, 20 марта 1908 // Braun. Renoir. P. 12.

Не опубликовано; Ренуар – Ривьеру, Кань, март 1908, частное собрание.

Не опубликовано; Алина – Дюран-Рюэлю, Кань, 23 октября 1909 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Не опубликовано; Ренуар – Ривьеру, 3 августа 1909 // University of Texas, Austin, archives.

Не опубликовано; Ренуар – мадам Ганья, без места, 9 ноября 1909, частное собрание.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3389; примерно тогда состоялась помолвка Эдмона Ренуара и Элен Ривьер.

Rabinow. Cézanne to Picasso. P. 279.

Ibid. P. 284.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 114; о «Сидящей молодой женщине на улице», «Сидящей молодой женщине в комнате» и «Женщине с ребенком» см.: Rabinow. Cézanne to Picasso. P. 283, 301, no. 167 (Paris, Bibliothèque des Musées Nationaux du Fonds Vollard, Ms. 421 [5, 2], fol. 170).

Rabinow. Cézanne to Picasso. P. 283.

Ibid. P. 280, 301. N. 105 (Fonds Vollard, Ms. 421 [4, 10]. P. 1–2).

Ibid. P. 281: 16 февраля 1906 он приобрел на аукционе в отеле «Друо» две головки пастелью.

Не опубликовано; Ренуар – Андре, Бурбон-ле-Бэн, 17 августа 1904 // Paris, Institut Neerlandais, Fondation Custodia (Collection F. Lugt).

Rewald. Cézanne: A Biography. P. 245–254.

Сезанн – Гаске, Экс-ан-Прованс, 8 июля 1902 // Cézanne. Paul Cézanne: Correspondance. P. 289.

Delteil. Peintre-graveur illustré. Vol. 17. Pl. 34; Stella. Graphic Work of Renoir. Pl. 34.

Haesaerts. Renoir Sculptor. Pl. XXVI.

Distel. Renoir. P. 391. N. 28, цит.: Rewald. The Paintings of Paul Cézanne: № 485, «Домики в Овер-сюр-Уазе», ок. 1872–1873; № 539, «Дом среди деревьев», 1881; «Поворот дороги в Ла-Рош-Гийон», 1885; «Борения любви», 1880; Rewald. Les Aquarelles de Cézanne: № 107, «Кувшин и миски»; № 132, «Купальщики».

Ренуар – Моне, Кань, 6 декабря 1909 // Baudot. Renoir, ses amis, ses modèles. P. 110–111.

Не опубликовано; Алиса Моне – Жермене Салеру, Живерни, 22 октября 1905, частное собрание.

Не опубликовано; Алиса Моне – Жермене Салеру, Живерни, 25 октября 1906, частное собрание.

Не опубликовано; Алиса Моне – Жермене Салеру, без места [Париж], 26 октября 1906, частное собрание. Про утраченный рисунок Моне см.: White. Impressionists Side by Side. P. 104.

Haesaerts. Renoir Sculptor. Pl. 25.

Stella. Graphic Work of Renoir. Pl. 37, 337–348 соответственно; Delteil. Peintre-graveur illustré. Vol. 17. Pl. 37–48.

White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 228.

Rabinow. Cézanne to Picasso. P. 280.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3388.

Ренуар – Воллару, Кань, 5 мая 1908 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 241.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3392; Heran. Vollard, Publisher of Maillol’s Bronzes. P. 172–181. Майоль закончил статую в 1900 г.

Frere. Conversations de Maillol. P. 237–238.

Ibid.

Ренуар – Воллару, Эссуа, 12 сентября 1906 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. Р. 235.

Frere. Conversations de Maillol. P. 237–238.

Heran. Vollard, Publisher of Maillol’s Bronzes. P. 176.

Frere. Conversations de Maillol. P. 238–239.

Haesaerts. Renoir Sculptor. Pl. III, 21,5 cm; Pl. IV, 26 cm.

Dauberville. Vol. 1. Pl. 479.

Не опубликовано; Андре – Дюран-Рюэлю, без места, 2 апреля 1903 // Paris, Archives Durand-Ruel.

См.: Yeatman. Albert Andre. P. 26, 83 («Вид Коллет» Андре, 1908).

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Канны, Ле-Канне, вилла «Прентан», 3 февраля 1902 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 165.

Не опубликовано; Андре – Дюран-Рюэлю, без места, 2 марта 1902 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Yeatman. Albert André. P. 24 («Ренуар, сидящий в саду», 1901).

Для этого Андре сделал как минимум семь набросков тушью, где Ренуар показан в разных ракурсах; см.: Girard. Renoir et Albert André, une amitié. P. 25; один из двух подготовительных набросков маслом теперь принадлежит Музею Альбера Андре в Баньоль-сюр-Сезе. Кроме того, было выполнено еще несколько вариантов, разных размеров и степени завершенности (P. 27–28, 38–40).

Dauberville. Vol. 3. Pl. 2390.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Кань, 19 мая 1903 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 1. P. 187.

Dauberville. Vol. 4. Pl. 3357, 3028 соответственно.

White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 227.

Ренуар – Маргарите Корнийак, без места [Кань], без даты [14 ноября 1905] // Lettres de Renoir à quelques amis. P. 54.

Schnerb. Visites à Renoir et à Roden. P. 176.

Не опубликовано; Ривьер – Ренуару, Монтрей, 2 октября 1909, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Ривьеру, на обороте Габриэль – Ривьеру, без места, ок. 11 января 1908 // Paris, Institut Neerlandais, Fondation Custodia (Collection F. Lugt).

Dauberville. Vol. 3. Pl. 2387–2389.

Renoir, Jean. Renoir (1962). P. 365, 368–369.

Ренуар – Маргарите Корнийак, Кань, 9 апреля 1903 // Lettres de Renoir à quelques amis. P. 48.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Кань, 4 декабря 1903, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Андре, Кань, 8 декабря 1903 // Paris, Institut Neerlandais, Fondation Custodia (Collection F. Lugt).

Не опубликовано; Ален Менье – Ренуару, без места [Париж], без даты [январь 1905], частное собрание.

Не опубликовано; Ривьер – Ренуару, Париж, 1908, частное собрание.

Renoir, Jean. Pour tout vous dire, 1958 interview.

Renoir, Jean. Renoir, My Father.

Renoir, Jean. Pour tout vous dire.

Напр.: Ренуар – Жюли Мане, без места, январь 1896 (Пьеро); Ренуар – Алине, без места, 22 февраля 1904 (Клокло); оба не опубликованы, частное собрание; Ренуар – Жанне Бодо, Кань, 25 апреля 1903 (Кло) // Baudot. Renoir, ses amis, ses modèles. P. 101.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Кань, 23 ноября 1903, частное собрание.

Напр.: Не опубликовано, Жан Ренуар – Ренуару, Систерон, 16 июня 1919, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Жану Ренуару, Кань, 10 марта 1918, частное собрание.

Напр.: Не опубликовано, Ренуар – Пьеру Ренуару, Кань, 14 мая 1908, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Жанне Бодо, Кань, 9 мая 1905, частное собрание.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Париж], 12 июля 1908, частное собрание.

Ренуар – неизвестному другу, Кань, 12 ноября 1908, взято из: Paris, Charavay, November 1959, sale catalogue 702, no. 27.443.

Renoir, Pierre. Interview with Jany Casanova // Paris-Soir, 9 March 1938; цит. по: Pharisien. Pierre Renoir. P. 34.

Renoir, Pierre. Interview. En causant avec Monsieur Renoir // Le Matin, February 1937; цит. по: Ibid.

Ренуар – Галлимару, Париж, 28 декабря 1902, взято из: Berlin, Stargardt, 3–4 December 1963, sale catalogue 565, no. 761.

Не опубликовано; Ренуар – Галлимару, Париж, ок. 1903 // Paris, Archives Durand-Ruel.

Не опубликовано; Ренуар – Андре, без места, без даты [1909–1910] // Ibid.

В 1946 г. Консерватория разделилась на Высшую национальную консерваторию драматического искусства и Высшую парижскую национальную консерваторию музыки и танца.

Ренуар – Бернхайму, Кань, 10 мая 1906 // Dauberville. Vol. 1. P. 34, repro. p. 35.

Ренуар – Дюран-Рюэлю, Кань, 11 января 1908 // Correspondance de Renoir et Durand-Ruel. Vol. 2. P. 18.

Ренуар – Алине, без места, 22 февраля 1904 // White. Renoir: His Life, Art, and Letters. P. 222.

Ренуар – Андре, Кань, 8 декабря 1903 // Ibid. P. 229.

Pharisien. Pierre Renoir. P. 36. N. 15.

Не опубликовано; Пьер Ренуар – Воллару, Париж, без даты [ок. 1905–1910] // Paris, Bibliothèque des Musées Nationaux du Fonds Vollard, letter 346.

Не опубликовано; Пьер Ренуар – Воллару, Париж, без даты [ок. 1905–1910] // Ibid.

Пьер Ренуар, неопубликованный военный билет, 31 мая 1906, частное собрание.

Там же. Париж, 13 июня 1906.

О военном билете Ренуара см. главу 1, примеч. 140.

Ренуар – Мизии [мадам Натансон, впоследствии мадам Эдвардс], Париж, 3 июля 1906, взято из: Paris, Librairie de l’Abbaye, c. summer 1975, sale catalogue 215, no. 123.

Не опубликовано; Ренуар – Алине, без места [Париж], июль 1908, частное собрание.

Pharisien. Pierre Renoir. P. 30–31, 483–484.

Pioch. Review // Comoedia. N.d. [1909], цит. по: Ibid. P. 31–32.

Pharisien. Pierre Renoir. P. 53.

Не опубликовано; Ренуар – Пьеру Ренуару, без места, без даты [ок. 10 января 1909], частное собрание.

Поль Полен, дантист и скульптор, изваял несколько бюстов своих современников-художников, в том числе Дега, Моне и Писсарро, представив их в лестном виде. В 1904 г. появились отливки бюста Ренуара в подкрашенном гипсе и бронзе. См.: F. М. Le mois artistique. P. 175–176.

Не опубликовано; Ренуар – Пьеру Ренуару, без места, без даты [ок. 1909], частное собрание.

Schnerb. Visites à Renoir et à Rodin. P. 176.

Неопубликованная расписка, Эбер – Жанне Трео-Робине, Мадре, 2 августа 1908, частное собрание.

Не опубликовано; Воллар – Жанне Трео-Робине, Кабурж, 11 апреля 1908, частное собрание.

Неопубликованная расписка, Эбер – Жанне Трео-Робине.

Не опубликовано; Ренуар – Воллару, Кань, 5 мая 1908, частное собрание.

Не опубликовано; Воллар – Жанне Трео-Робине, Париж, 29 июля 1908, частное собрание.

Ренуар – Жанне Трео-Робине, Бурбон-ле-Бэн, без даты [август 1908] // Gélineau. Jeanne Tréhot, la fille cachée P. 49–50, 52–53 (факсимиле письма).

Ibid. P. 53.