Можно привести целый список мыслителей, начиная с Будды, Сократа и Лао Цзы, в трудах и опытах которых проблема истока и сущности сознания не просто явлена, но является главной темой. О научном мышлении следует говорить начиная с Декарта, ибо до него предметом раздумий являлось не сознание, а дух и душа. Это знание являлось эзотерическим и выходило на духовные практики.

Во времена Декарта монополию на предметную область духовного крепко держала в своих руках церковь. Любая попытка иной – не богословской – постановки вопроса рассматривалась в качестве сурово наказуемой ереси.

Декарт избежал обвинения, обозначив мышление в качестве «другой» субстанции, что формально не означало покушения на предмет теологии. Предмет был не изменен, но подменен. Душа, предмет богословия, отошла на второй план, на первый план вышло мышление, и благодаря этому стала возможна светская наука.

Благодаря Декарту была создана видимость, будто наука, занимаясь мышлением, души не касается. Формально это выглядело не более чем обособление предмета науки от предмета теологии. Богословы проглядели, когда у них очень хитро отобрали монополию, внешне даже не покушаясь на нее. Не последнюю роль в успехе уловки Декарта сыграло то обстоятельство, что полемическая часть его сочинений была направлена против набиравшего силу эмпиризма (Локк и др.), с которым церковь тоже боролась. Хитер был Декарт: боролся с церковью, на словах попирая ее врагов.

Впрочем, он в самом деле видел узколобость английского эмпиризма, который потом перейдет в английский позитивизм, потом произведет на свет американский бихевиоризм и прочие довольно скучные явления, которые можно в лучшем случае считать мелкой наукой по фактологии и большой глупостью по идеологии.

Знание Декарта основывалось на первичном принципе очевидности, основанном на непосредственной достоверности. То, что очевидно (ideae clarae), первенствует над приобретенным посредством опыта, который всегда вторичен. Эмпиризм же доказывал первичность опыта.

Что первично, что дано нам, как познающим субъектам, до опыта? Мысль, что Я есть. Рефлексия мышления о себе самом является, согласно Декарту, самым убедительным доказательством существования (cogito ergo sum). Это и есть первая субстанция по Декарту. «…Я – субстанция, вся сущность которой состоит в мышлении…» – пишет он. (Декарт, 1989. С. 269.) Вторая субстанция – это внешний мир, бытие во всей его целостности. Декарт много думал, чем, в самом главном пункте, различаются Мысль и Бытие, и пришел к выводу, что это отсутствие или наличие протяженности. Мысль не имеет протяженности, она бесконечна и неизмерима. Главным признаком второй субстанции является наличие измеряемых объектов. Отсюда позднейшие искажения идей Декарта французскими материалистами, которые вторую субстанцию Декарта назвали «материей», подразумевая вещный мир, который можно потрогать и взвесить. Но Декарт имел в виду не это. Он читал Платона, Плотина и отнюдь не был уверен в материальной вещности второй субстанции. А вот протяженность есть, она очевидна, потому что все вещи занимают места, поэтому он так и назвал вторую субстанцию: «протяженность».

Массы, возможно, нет, а протяженность есть, потому что материя имеет место быть, тогда как мысль есть, не имея места быть. Вот такой парадокс, друг гения Декарта.

«…В истине положения Я мыслю, следовательно, я существую меня убеждает единственно ясное представление, что для мышления надо существовать, – пишет Декарт. – Я заключил, что можно взять за общее правило следующее: все представляемое нами вполне ясно и отчетливо, – истинно». (Декарт, 1989. С. 269.)

Сознание не исчерпывается мышлением, как считал Декарт. Не все феномены сознания можно отождествлять с мышлением, основным признаком которого, согласно Декарту, является логос. Существуют гипнотические состояния сознания, когда мышление расщепляется. Существует т. н. «парадоксальный сон», когда объективно регистрируются ЭЭГ-паттерны бодрствования, столь же ярко выраженные ритмы и те же самые ритмы, что и во время интенсивного мышления, но о мышлении в глубоком сне говорить не приходится, а парадоксальный сон является самой глубокой фазой сна. Существует шизофреническое сознание, где тоже отсутствует Я как константа. Отсутствует Я у детей до определенного возраста, а также у многих первобытных людей. Теряется Я также в состояниях транса и экстаза, вызываемого разными причинами, включая наркотическое опьянение. «Экстаз» означает буквально «выход из себя», а «транс» – это сокращение от «трансценденция», т. е. выход в «другое» сознание. То, что Декарт провозгласил в качестве первичной очевидности, – это качество взрослого, логически мыслящего, нормального человека в состоянии бодрствования, четко осознающего свое Я.

Выходит, что начало, предложенное Декартом, – это на самом деле не начало, несмотря на его доопытную очевидность. Это достижение долгого пути развития сознания, но именно поэтому с него и следует начинать реконструкцию пути, пройденного человечеством к самому себе, к своему Я, к обретению логического мышления. Об этом пишет сам Декарт:

«Подобно тому как плоды собирают не с корней и не со ствола дерева, а только с концов его ветвей, так и особая полезность философии зависит от тех ее частей, которые могут быть изучены только под конец». (Декарт, 1989. С. 309.) В его времена вся наука называлась философией.

Далее позволю себе автоцитату из книги о происхождении человека.

«Самое очевидное различие между религией и наукой в методах познания заключается в следующем: религия всегда начинает с начала, наука начинает с конца. «В начале было Слово», – говорит религия, и далее следует цепь непроверяемых утверждений. В них можно верить, но проверить нельзя. Наука начинает с конца, т. е. с очевидного, с актуального и идет в глубь времен, разматывая клубок».

Данное различие было впервые сформулировано мной 8 лет назад (Тен, 2011. С. 36), но до сих пор не потеряло актуальности ввиду продолжающихся попыток представить наукой теорию, начавшую с того, что обезьяна была назначена предком человека, тогда как начинать поиск наших предков следует с анализа человеческого организма. С самого себя, как конца эволюции, сущего на настоящий момент. Привязывать человеческий организм к ландшафту зарождения, а потом восстанавливать ход эволюции. Это и есть начало антропологии как науки: с конца. Ход эволюции восстанавливается, начиная с его результата. Это общий путь всех подлинных наук.

К «соотношению неопределенностей» физики пришли, начав с соотношения определенностей: с того, что Архимед опустил скрупулезно измеренный кусок металла в чашку с водой и столь же дотошно измерил количество вытесненной жидкости. Так появился первый физический закон – закон Архимеда. Физика началась с космической золы, с того, что уже давным-давно прогорело и является результатом эволюции звезд. Химия тоже началась с исследования космической золы (металлов) алхимиками и дошла до органических молекул, которых нет в золе звезд. Геология началась с принципа актуализма, сформулированного Ч. Лайэллем («настоящее есть ключ к прошедшему»). Эволюционная биология началась с восстановления предковых видов современных животных, исходя из морфологии последних.

Эволюционная антропология как наука появилась в 2005 г. в виде инверсионной теории антропогенеза (В. Тен, 2005, 2011, 2013). Она, как и положено науке, начала с конца: с современного человека, с его анатомо-физиологических особенностей.

А с чего должна начинаться эволюционная психология? Разумеется, тоже с конца, а не с начала, и таким концом является выявленная Декартом очевидность Я. Теория психогенеза должна начинаться с этого конечного результата развития психики, которого у наших животных предков не было, точно так же как теорию морфогенеза человека мы начинаем с очевидного: с тела современного человека.

Лейбниц, опираясь на Декарта, ввел понятие о мышлении как об интеграле, а не простой арифметической сумме, которая характеризует протяженность. Лейбниц исходил при этом из противоположности протяженности и мышления: если к протяженности применимо суммирование, то к мышлению – нет.

Лейбница часто причисляют к критикам Декарта, тогда как он на самом деле развивал картезианство. Впрочем, элемент критики тоже имел место быть: Лейбниц, в отличие от Декарта, признавал немыслимое (то, что Фрейд потом включил в понятие о подкорковых явлениях) в сфере психического, т. е. в его теории уже наметился отход от субстанциальности мышления, переход к более широкому понятию «сознание».

Впоследствии, еще нерефлективно, вместо декартова «мышления» в трудах ученых и философов стало фигурировать «сознание», по крайней мере по смыслу. Вместо «протяженности», как уже отмечено, с подачи французских материалистов стала фигурировать «материя».

«Декартова пропасть» между сознанием и материей является началом разделения наук на гуманитарные и естественные с их собственной вторичной «пропастью». В эту пропасть, штурмуемую с обеих сторон, ссыпалось великое множество теорий. С одной стороны, естественники-материалисты пытались очень просто объяснить сознание своими методами, вплоть до движения частиц. С другой стороны, идеалисты пытались не менее просто объяснить материю, исходя из Я. (Чего стоят одни «Картезианские размышления» Э. Гуссерля, которые смело можно называть «Антикартезианскими размышлениями», учитывая старания, приложенные основателем феноменологии к тому, чтобы затушевать «пропасть Декарта».)

С подачи Декарта предметом новой, нецерковной науки о психике, вместо таких понятий как дух и душа, стало сознание, а основным методом исследования его – интроспекция. Это «внутри-себя-копание» или «внутрь-себя-смотрение»; исследование «в-себе-бытия» сознания самим сознанием. Этот, с позволения сказать, «метод», впоследствии получивший название «субъективного метода» (ибо о какой объективности можно здесь говорить?), надолго стал единственным методом нарождающейся психологии.

С началом эпохи Просвещения началось повальное увлечение образованных людей анатомией. Появилось понятие «анатомический театр», кощунственное в своей основе. Художники писали картины на тему «расчлененки» (пример: шедевр Рембрандта «Урок анатомии доктора Тюльпа»). Воровство свежих трупов с кладбищ приняло характер одновременно общественного бедствия и бизнеса. Светские люди приглашали друг друга на сеансы расчленения, как на чашку чая или кофе, и кромсали трупы, попивая чаи и кофе с «конфетками». Домашний анатомический театр считался таким же элементом престижа, как раззолоченный экипаж или немыслимой высоты прическа. Шатобриан, живший в Париже на улице, ведущей к кладбищу, не мог спать по ночам. Всю ночь напролет под его окнами гремели по булыжной мостовой повозки с выкогтенными из земли трупами. Днем на кладбище везли умерших, подсчитывая затраты на похороны, ночью обратно везли свежие трупы, подсчитывая прибыли от реализации в анатомические театры. Европа уже тогда начала потихоньку сходить с ума на почве бездушного умствования и бизнеса, потерявшего совесть. Трудно представить себе подобное поведение православных людей или мусульман как массовое явление.

Успехи анатомии позволили конкретизировать предмет еще не рожденной науки психологии, вследствие чего психофизическая проблема была заменена психофизиологической.

«Декартова пропасть» как проблема «сознание/бытие» осталась философии. Предметом новой науки становилась дихотомия «сознание/тело человека», или, точнее, «сознание/сома». Последнее позволяет учитывать функцию, т. е. не только анатомический, но и физиологический аспект. Это особенно важно, ибо внимание исследователей сфокусировалось на физиологическом обеспечении актов сознания. Начало развиваться учение о рефлексах (впервые это слово употребил Декарт), стали появляться программы построения психологии как опытной науки. При этом интроспекция долго еще оставалась единственным методом. Ученые делали те или иные выводы, испытывая и изучая самих себя, опираясь на акты собственного сознания.

Страной, где подобные исследования получили максимальное распространение, стала Германия, а апологетом интроспекции стал профессор В. Вундт, создавший огромную школу, которая рассыпалась еще при его жизни, потому что наука на базе интроспекции невозможна. У каждого исследователя и каждого испытуемого – свое Я, которое вмешивается в процесс интроспекции, так что получается картина личных мнений, а не объективных фактов. Тогда впервые на повестку дня встала проблема объективного метода в изучении феноменов сознания.

Постановка проблемы объективного метода является началом науки психологии. Несмотря на то что автором понятия о рефлексе является Декарт, говорить в его время о психологии как отдельной науке не приходилось. Сердцевиной науки является ее методология, ибо – если подходить строго – все науки изучают один предмет: Универсум. Различия касаются только метода.

В современной теории науки принято считать, что началом ее является формирование собственного категориального аппарата. На мой взгляд, это заблуждение. Категориальный аппарат – критерий скорее количественный, чем качественный. Например, в современной физике он настолько отличен от времен Ньютона, что два физика, оперирующие категориями разных времен, не поймут друг друга. Зато категориальный аппарат квантовой физики, неприменимый к физике твердого тела, адекватно характеризует явления сознания (Эдди, Н. Бехтерева, Пенроуз, Картрайт, Шимони, Каку и др.), – поговорим об этом ниже. При этом мы знаем: замены и нововведения совершаются постепенно. Еще показательней ситуация в философии. Каждый сколько-нибудь значимый философ создает собственный категориальный аппарат. Философ, оперирующий категориями Гегеля, отрицает категориальный аппарат Канта, а кантианец не воспринимает категориальный аппарат Гуссерля.

Школа Вундта дала весьма значимый отрицательный результат. В 70-х годах XIX в. психология стала претендовать на звание самостоятельной науки, вооруженной объективным методом, благодаря системному учению о рефлексах, которое начал разрабатывать И. Сеченов.

Для того чтобы узнать, что представляет собой то или иное явление, надо узнать, как оно возникло. И. Сеченов первым поставил вопрос о сознании в таком разрезе. Он поставил задачу создания новой психологии как науки, основанной на объективном методе, «родной сестры физиологии».

«Все акты сознательной и бессознательной жизни по способу происхождения суть рефлексы», – считал он. Сеченов выдвинул интересную идею об акте сознания как о «незавершенном рефлексе», то есть не доведенном до физического действия ответе организма на внешний стимул.

Сравнивая реакции детей, животных и взрослых разумных людей на раздражения, например боль, Сеченов пришел к выводу о наличии в мозге механизма задерживания рефлексов, которые так и назвал «задерживателями». «Итак, рядом с тем, как человек, путем часто повторяющихся ассоциированных рефлексов, выучивается группировать свои движения, он приобретает (и тем же путем рефлексов) и способность задерживать их, – пишет он. – Теперь я и покажу читателю первый и главнейший из результатов, к которому приводит человека искусство задерживать конечный член рефлекса. Этот результат резюмируется умением мыслить, думать, рассуждать. Что такое в самом деле акт размышления? Это есть ряд связанных между собою представлений, понятий, существующий в данное время в сознании и не выражающийся никакими вытекающими из этих психических актов внешними действиями. Психический же акт, как читатель уже знает, не может явиться в сознании без внешнего чувственного возбуждения. Стало быть, и мысль подчиняется этому закону. А потому в мысли есть начало рефлекса, продолжение его, и только нет, по-видимому, конца – движения. Мысль есть первые две трети психического рефлекса» (Сеченов, 1866. Гл. 2, п. 12).

Конец XIX в. стал временем борьбы между сторонниками интроспекционизма и сторонниками объективного метода, под которым тогда понималась только рефлексология, потому что ни МРТ, ни ПЭТ, ни даже ЭЭГ не существовало. В бурной полемике становилась на ноги экспериментальная психология, объявившая интроспекционизм лженаукой. Были сделаны интересные открытия о восприятии, о рефлекторной дуге, но все это ни на йоту не приблизило к решению вопроса: что есть сознание и как оно возникло.

Кстати, в то же время «декартова пропасть» была переосмыслена в качестве Основного вопроса философии, который я назвал бы просто Основным вопросом. Ибо речь, в самом деле, идет об основном вопросе познания, основном вопросе бытия, основном вопросе загробной жизни, если она существует, основном вопросе всего. Должно быть понятно, почему это основной вопрос познания и жизни. Мы строим свою жизнь, например отношение к религии, в зависимости от того, как решаем этот вопрос для себя. Когда мы предчувствуем завершение жизненного пути, он актуализируется еще резче: есть ли у нас шанс сохранить свое Я вне разложившейся материи или нет? Все об этом задумываются, включая убежденных материалистов-атеистов.

Именно В. Ленин в работе «Материализм и эмпириокритицизм» (1909) сформулировал Основной вопрос как «вопрос об отношении сознания к бытию». Таким образом, он переформулировал Основной вопрос, который впервые был озвучен Энгельсом в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» еще по-декартовски, как «отношение мышления к бытию» (1886). Ленин, как часто бывает, просто подвел итог, четко сформулировал то, что уже давно ходило по книгам: не мышление, а сознание.

Вопрос об отношении сознания к бытию – это не только философский вопрос. Это основной вопрос современной физики, не нашедшей в основании материи ничего, что можно измерить. Это Основной вопрос антропологии, потому что человек – это его Я. Все прочие проблемы антропогенеза имеют смысл как приближение к решению вопроса: как появилось сознание? Это, разумеется, Основной вопрос психологии, которая в самом общем виде является наукой о сознании и просто обязана решать вопрос, как оно возникло и что это такое в отношении к бытию.

Сознание, считал Сеченов и его последователи, вполне поддается изучению объективными лабораторными методами. Именно «фактор объективности» способствовал настоящему буму исследований на этом направлении, благодаря которому в предреволюционные годы в Петербурге сформировалось несколько уникальных школ по изучению высшей нервной деятельности: А. И. Введенского (тормозные реакции и парабиоз); А. А. Ухтомского – автора великолепной теории доминанты; физиологическая школа И. П. Павлова; нейрофизиологическая школа В. М. Бехтерева. В Англии появилась школа Ч. Шеррингтона, который подробно исследовал рефлекторную дугу, ввел понятие о синаптической связи в передаче, а также сформулировал общее понятие о торможении.

Научная биография В. Бехтерева четко делится на два периода. В молодости он придавал значение методам интроспекции, даже работал совместно с Вундтом в Германии в конце XIX в. У многих молодых психологов был тогда идефикс: преодолеть субъективизм методов психологии, сделать эту науку наукой. Каким образом? Разумеется, путем соединения с наукой о рефлексах. Это оказалось невозможно, потому что сознание субъективно по определению. После возвращения из Германии, заняв кафедру в Казанском университете, В. Бехтерев уже не имел иллюзий. В книге «Объективная психология», которую он опубликовал после переезда в Петербург, прямо говорится: «…В объективной психологии… не должно быть места вопросам о процессах сознания» (Бехтерев, 1991. С. 3). Буквально это означало, что изучение рефлексов животных и человека в принципе не может дать ответ на вопрос о происхождении сознания и объяснить его тайну. Этот вывод он сделал первым в мире.

С другой стороны Атлантики против изучения сознания объективными методами рефлексологии выступил Вильям Джемс. У него была своя логика. Сознание – это непрерывный процесс, в котором нет никаких «остановок», – вот коренная идея Джемса. Он ввел в обиход понятие «поток сознания», ставшее культовым для целого поколения гениев, определивших культурное содержание эпохи (М. Пруст, Д. Джойс, В. Кандинский и др.). Отрицание дискретности сознания лежит в основе всего модернистского искусства первой половины XX в.

Над сознанием экспериментировать бесполезно, ибо оно имеет только «транзитивные» (переходные) состояния. Субстантивов (этапно завершенных, своедостаточных статичных состояний) в сознании нет, считал Джемс. Экспериментировать над ним – все равно что резать ножницами текучую воду.

Джемс объявил всю экспериментальную психологию, имеющую предметом сознание, лженаукой. Вспомним, что еще недавно экспериментальная психология, именуя себя «объективной наукой», объявила лженаукой субъективную психологию интроспекционизма.

Джемс является теоретическим предтечей бихевиоризма, т. е. «поведенческого подхода» к решению проблемы происхождения сознания (от behavior). Другим теоретическим предтечей, как признают сами бихевиористы, была рефлексология Сеченова.

Необходимое пояснение: термин «рефлексология» имеет два значения. Во-первых, это наука на грани биологии, антропологии и психологии. Во-вторых, это идеология, на которой зиждется бихевиоризм и все другие степуляционные теории происхождения сознания, которые утверждают, будто сознание возникло благодаря пошаговому усложнению рефлексов. И. П. Павлов и В. М. Бехтерев, внесшие максимальный вклад в разработку системного учения о рефлексах, являлись рефлексологами в первом, научном смысле и не являлись рефлексологами в идеологическим смысле. Наоборот, оба не только открещивались от этой идеологии, но и критиковали ее при каждом удобном случае. Павлов штрафовал сотрудников за выражения типа «собака подумала». Бехтерев первым в мире поставил когнитивный запрет на попытки вывести сознание из рефлексов. Бихевиористы, наоборот, являлись и являются рефлексологами во втором смысле.

Практические начала бихевиоризма сформулировал Д. Уотсон, он же ввел этот термин. Его лекция «Психология с точки зрения бихевиориста», прочитанная в 1913 г., считается манифестом бихевиоризма как чисто естественной науки, по сути дела зоологии, предъявившей полные и исключительные права на человека.

Идефикс бихевиористов следующий: человеческая психика сформировалась благодаря постепенному усложнению поведения животных. Люди – это, в сущности, обезьяны. Различия в мышлении имеют не качественный, а количественный характер. Надо изучать поведение, есть только поведение; поведение – это все, а сознание – это лжепроблема.

Если первоначальная психология являлась философской наукой, которую потом делали физиологи-рефлексологи, то теперь наступила очередь зоологов. Произведенная подмена сознания поведением получила громкое название «бихевиористский бунт против сознания».

После этого «мозгового штурма» психология в США поменяла свой предмет (я бы сказал: изменила ему). Перейдя от изучения сознания к исследованию поведения, она «пошла по рукам» чужих специалистов – зоологов, которые почему-то называли себя психологами.

Сам Джемс, выговорившись очень эмоционально, бросил заниматься психологией и целиком переключился на философскую проблематику. Это произошло не только потому, что психология ему надоела. Он, гуманитарий чистой воды, не мог конкурировать с зоологами в исследовании поведения животных, а без этого уже никак нельзя было обойтись, ибо психология стала сравнительной наукой «из мира животных», не имеющей предмета в себе самой. Своими идеями Джемс изгнал из психологии самого себя.

Зоологи, ставшие психологами, тут же начали проповедовать антропоморфизм, начиная чуть ли не с амебы. Усмотрев в каком-нибудь виде сложные адаптации, определяемые рефлексами, выработанными по ходу эволюции, они тут же объявляли это проявлениями разума. С легкой руки бихевиористов, мышления «стало слишком много», оно «нашлось» даже там, где его нет и не может быть. Вообразив себя Богом, американская наука наделила разумом всех бессловесных тварей. Что касается истока мышления, то за сто лет бихевиористы ничего открыть не смогли, поскольку игнорировали «декартову пропасть», а именно проблему «Я и Мир». Они искали исток мышления, не задумываясь над вопросом, как зародилось самосознание. Может ли быть что-то, более бесперспективное?

Таким образом, в первой половине XX в. эволюционная психология переключилась на животных, потому что их поведение представало как отдельные акты, определяемые мотивами адаптации. Мотивы легко поддавались фиксации и интерпретации. Физиологический механизм был понятен благодаря формуле «стимул – реакция». Казалось, что остается только все это изучить и спроецировать на человека.

Первым бихевиористические эксперименты с животными организовал в США Э. Торндайк. Он создавал различным животным проблемы и наблюдал, как они ищут выходы из создавшейся ситуации. Его вывод был однозначен: действия животных – это пробы и ошибки до тех пор, пока методом «тыка» животное не найдет выход. Присутствует запоминание, в следующий раз животное находит выход уже быстрее. Но это все – инстинкт и рефлекс, не являющиеся разумным поведением. И. П. Павлов, который в своих экспериментах дошел до формирования у животных рефлексов седьмой степени сложности, как известно, пришел к тому же выводу. Набивать мозг животного все более и более сложными рефлексами и думать, будто от этого у него появится разум, – это все равно что набивать его желудок рационом летчика в надежде, что оно начнет летать. Рефлексологию как идеологию, а также бихевиоризм, ученый-рефлексолог Павлов считал глупостью и абсурдом.

Опубликовав книгу «Интеллект животных», которую высоко оценил Павлов, Торндайк бросил животных, не видя в их изучении перспективы выхода на человеческий интеллект, и занялся людьми. Здесь значимых для нашего предмета успехов он не достиг, ибо бихевиористический подход к людям в принципе не может дать значимого результата.

Большим шумом сопровождались эксперименты В. Кёлера с человекообразными обезьянами на о. Тенерифе. Кёлер, будучи родом из Российской империи, по загадочной причине оказался на Канарах в 1913 г. Согласно туманным сведениям, он был интернирован на островах как русский подданный, оказавшийся на территории Германии в предвоенный год. Согласно другим сведениям, он работал на немецкую разведку. По счастливому случаю, на Тенерифе находилась биостанция по изучению антропоидов Прусской Академии наук. Любознательный Кёлер добился доступа к обезьянам и начал экспериментировать.

Одновременно эксперименты с обезьянами проводил в Америке Р. Йеркс.

Публикации В. Кёлера об опытах с шимпанзе и гориллами вызвали в двадцатых годах XX в. сенсацию в мире науки и в обществе. Они вроде бы доказывали, что обезьяны имеют мышление. Кёлер ставил перед обезьянами задачи, решение которых давало возможность получить еду. Обезьяна могла делать множество попыток, и у нее ничего не получалось. Она начинала нервничать, и тогда вообще все валилось из рук. Некоторые шимпанзе бросали в конце концов бесполезное занятие и переключались на что-то другое. После этого некоторые обезьяны возвращались к предмету испытания – и, случалось, сразу достигали успеха. Вывод Кёлера: обезьяна на досуге думала, как решить задачу, и придумала. У нее случился инсайт, т. е. озарение, как это бывает у человека!

И. П. Павлов оценил выводы, сделанные В. Кёлером, чрезвычайно низко. «Этот Кёлер, по-моему, ничего не увидел в том, что действительно показали ему обезьяны, – сердито сказал он на одной из своих «сред». – Я это должен сказать, не утрируя: действительно ничего не увидел». И далее: «…Стремление сделать психологическое отличие обезьяны от собаки по ассоциативному процессу есть скрытое желание психологов уйти от ясного решения вопроса, сделать его таинственным, особенным. В этом вредном, я бы сказал, паскудном стремлении уйти от истины психологи типа Йеркс или Кёлер пользуются такими пустыми представлениями, как, например, обезьяна отошла, «подумала на свободе» по-человечески и «решила это дело». Конечно, это дребедень, ребяческий выход, недостойный выход. Мы очень хорошо знаем, что сплошь и рядом собака какую-то задачу решает и не может решить, а стоит ей дать отдых, тогда она решает. Что она в это время, подумала, что ли? Нет, просто в связи с утомлением появлялось на сцену торможение, а торможение смазывает, затрудняет и уничтожает. Это самая обыкновенная вещь».

Подобную реакцию у серьезного ученого может вызвать только скоропалительное, дилетантское вмешательство в дело, которому он посвятил многие годы. «Это ассоциативный процесс и затем процесс анализа при помощи анализаторов, при вмешательстве тормозного процесса, чтобы отдифференцировать то, что не соответствует условиям, – считал Павлов. – Ничего большего на всем протяжении опыта мы не видали. Следовательно, нельзя сказать, что у обезьян имеется какая-то «интеллигентность», видите ли, приближающая обезьян к человеку, а у собак ее нет, а собаки представляют только ассоциативный процесс. Я против некоторых психологов опять имею сердце» (Павлов, 2001. С. 366, 368, 370). Всю академическую критику, выразительную по-русски, к сожалению, невозможно воспроизвести.

Л. Выготский, основываясь на опытах Кёлера, пришёл к следующим умозаключениям, категоричность которых не может не удивлять, учитывая полное отсутствие собственного опыта работы с животными:

«1. Мышление и речь имеют различные генетические корни.

2. Развитие мышления и речи идет по различным линиям и независимо друг от друга.

3. Отношение между мышлением и речью не является сколько-нибудь постоянной величиной на всем протяжении филогенетического развития.

4. Антропоиды обнаруживают человекоподобный интеллект в одних отношениях и человекоподобную речь – совершенно в других.

5. Антропоиды не обнаруживают характерного для человека отношения – тесной связи между мышлением и речью. Одно и то же не является сколько-нибудь связанным у шимпанзе.

6. В онтогенезе мышления и речи мы можем с несомненностью констатировать доречевую фазу в развитии интеллекта и доинтеллектуальную в развитии речи» (Выготский, 1982. Т. 2, С. 102).

В. Кёлер получил выговор от Павлова за одно допущение, будто «обезьяна подумала и решила». Наличие речи у шимпанзе Кёлер не признавал. Выготскому эта недоработка не понравилась: «Кёлер пишет о шимпанзе, которых он наблюдал в течение многих лет на антропоидной станции на о. Тенерифе: «Их фонетические проявления без всякого исключения выражают только их стремления и субъективные состояния; следовательно, это – эмоциональные выражения, но никогда не знак чего-то «объективного» (там же. С. 92).

«Фонетические проявления, выражающие эмоции», – не более. Собственно говоря, как у курицы или собаки. Выготскому показалось, что «маловато будет», и он хвалит более смелого Йеркса. «Его исследования интеллекта оранга привели его в общем к результатам, очень сходным с данными Кёлера, – пишет Выготский. – В толковании этих результатов он, однако, пошел гораздо дальше Кёлера. Он принимает, что у оранга можно констатировать «высшую идеацию», правда, не превосходящую мышления трехлетнего ребенка» (там же. С. 94).

Однако, пойдя в своих выводах относительно «высшей идеации» у обезьян дальше Кёлера, который писал только об инсайте, Йеркс видит «отсутствие человекоподобного языка у шимпанзе».

«Трехлетний интеллект», запущенный Йерксом, до сих пор заменяет «Отче наш» для всех антропологов-обезьянщиков. Более ста лет не могут эти бедолаги дорасти до 4-летнего интеллекта, но продолжают талдычить с рефлекторным упорством: «У обезьян! Есть! Трехлетний! Интеллект!» – считая свой собственный условный рефлекс доказательством происхождения человека от обезьяны.

Л. Выготский совершает невероятный интеллектуальный кульбит: он делает присутствие из отсутствия. У обезьян есть мышление, но речь отсутствует. Следовательно, мышление и речь имеют разные генетические корни и развиваются независимо в филогенезе. «…Мышление и речь имеют генетически совершенно различные корни. Этот факт можно считать прочно установленным целым рядом исследований в области психологии животных» (там же. С. 89). Вывод категоричен настолько, насколько нелеп и скоропалителен.

Если речи у обезьян нет, как Лев Семенович до её корней докопался?! Чем и за что он это отсутствие так ловко ухватил, что выволок на свет божий евонный корень?

Кем установлен данный факт, возникает следующий вопрос. Кроме Кёлера и Йеркса Выготский ни на кого не ссылается, а они отрицали наличие человекоподобной речи у обезьян. Умопомрачительное мышление. А Выготского уже ничто не сдерживает, как шизофреника с навязчивой идеей.

«Мы находим у шимпанзе, как показывают новые исследования, – пишет он от себя, – относительно высоко развитую «речь», в некоторых отношениях (раньше всего в фонетическом) и до некоторой степени человекоподобную. И самым замечательным является то, что речь шимпанзе и его интеллект функционируют независимо друг от друга» (там же. С. 92). Замечательно было бы узнать: кто такие эти «Мы»?

«Я» у «Моцарта советской психологии» волшебно превратилось в «Мы». «Чем дальше, тем страньше», – сказала бы Алиса, попав в страну чудес Выготского. Кёлер и Йеркс пишут об отсутствии человекоподобной речи у обезьян, а Мы, Лев Выготский, ее находим, не поговорив в жизни ни с одной обезьяной, но ссылаясь на Кёлера и Йеркса: бред какой-то.

В вопросе о филогенезе сознания Выготский – типичный бихевиорист и идейный рефлексолог, хотя рефлексологией как наукой никогда не занимался. Выготский находит у обезьян человекоподобную речь, потому что у них есть мышление, а раз есть мышление, значит, не может не быть речи. Потом он разделяет мышление и речь, утверждая, что они имеют совершенно различные генетические корни. Невероятный логический кульбит.

Если мышление и речь имеют совершенно разные генетические корни, как можно утверждать наличие речи, основываясь на том, что у обезьян есть мышление? Это не наука, это плохо управляемая шизофрения.

Необходимо пояснить столь разительное несходство оценок экспериментов Кёлера и Йеркса: «паскудная дребедень» по Павлову и доказательство «высшей идеации» и «человекоподобной речи» у обезьян по Выготскому.

Петербург в то время являлся признанной столицей мировой психологической науки. Здесь творили два принцепса психологии: Павлов и Бехтерев, каждый при собственном институте. В университете работали Введенский и Ухтомский. На Западе, как это стало ясно спустя век, были только две равновеликие фигуры: Ч. Шеррингтон в Англии и Э. Кречмер в Германии, но оба в начале 20-х годов еще не имели такого научного веса, как Павлов и Бехтерев. Великий Фрейд с учениками, среди которых были Юнг и Адлер, проходили еще по разряду широко известных маргиналов (например, В. Набоков, живший тогда в Париже, называл Фрейда не иначе как «венский шарлатан»).

Достаточно почитать труды психологов 10–30-х годов (например, Кречмера и Шеррингтона), чтобы сделать вывод о научном весе Павлова и Бехтерева в те годы на Западе. Их считали главными творцами научной рефлексологии, каковыми они и являются в действительности. Сейчас их упоминают гораздо реже, но это тоже не что иное, как гнилая идеология. Сейчас на Западе даже Менделеева не упоминают как автора Периодической системы элементов.

Благодаря мировому авторитету Павлов и Бехтерев могли выносить приговоры даже членам Политбюро. Страной тогда правил триумвират в составе Зиновьева, Каменева, Сталина. Первым считался Зиновьев. Каменев, который председательствовал на заседаниях тройки, был его верным вассалом. Зиновьев первенствовал благодаря тесной дружбе с Лениным, которой не мог похвастаться Сталин. Именно Зиновьев делил с Вождем одно соломенное ложе в шалаше в Разливе.

Он решил укрепить свой авторитет званием академика. Академия базировалась тогда в Петербурге-Ленинграде. Холуи триумвира в высоких чинах доставили его заявление о вступлении и труды в виде брошюр известного всей стране содержания. Отказа, разумеется, никто не ожидал. Павлов на глазах у комчиновников полистал труды, швырнул их на пол и спросил: «Что еще написал этот недоучка?» Академию наук перевели в Москву, присоединили к Комакадемии и попринимали всех недоучек.

Бехтерев был приглашен для врачебного осмотра Сталина, у которого неожиданно начала сохнуть рука. Московские врачи, не найдя соматических причин, посоветовали пригласить его как лучшего в мире специалиста по неврологии. Неизвестно, какой диагноз поставил Владимир Михайлович Иосифу Виссарионовичу, только он неожиданно умер сразу после возвращения в Ленинград, хотя был совершенно здоров и собирался ехать с докладом на конференцию за границу.

В Петербурге в 20-е годы выносились приговоры, к которым прислушивался весь мир. Американские бихевиористы со всей их нахрапистостью и изобретательностью по сравнению с русскими и европейскими школами выглядели как явление ювенильное.

Подобное зародилось и в Москве. Группа молодых энтузиастов, не утомленных серьезными учениями, задалась целью создать новую, марксистскую психологию. Признанным главой новой школы являлся Л. Выготский. «Старую психологию» они считали балластом, который заслуживает только одного: быть сброшенным с корабля современности.

Отношение к петербургским корифеям в мире прекрасно иллюстрируют мемуары советского посла в Англии А. М. Майского.

«В июле 1935 г. Лондон посетил знаменитый ученый Иван Петрович Павлов. На втором Международном неврологическом конгрессе он прочитал доклад о типах высшей нервной деятельности в связи с неврозами и психозами, который вызвал тогда большие отклики в научных кругах различных стран. Приезд Павлова стал настоящей сенсацией не только для конгресса, но и для печати и общественности. Корреспонденты встретили Ивана Петровича уже в Дувре и по дороге в Лондон в поезде подвергли великого ученого самому подробному журналистскому «допросу». На вокзале Виктория в Лондоне Павлова опять ожидали пресса, фотографы, представители советской колонии, друзья и знакомые. Он был несколько утомлен с дороги, с какой-то очаровательной беспомощностью отбивался от наседавших на него журналистов, и мне в конце концов пришлось прийти ему на помощь, поспешно усадив его в ожидавший нас посольский автомобиль. Когда мы были уже вне вокзала, Иван Петрович весело рассмеялся и воскликнул:

– Ну, вот теперь я спасен! Можно немножко вздохнуть и отдышаться.

На следующий день после приезда Иван Петрович дал интервью лондонской прессе. В большом зале посольства собрались английские журналисты». (Майский, 1980. С. 194.)

Есть ли в современной России хоть один ученый, чей визит в Лондон вызвал бы сенсацию, чтоб туземцы вот так забегали? Последним великим ученым России, к которому приставали иностранные журналисты, правда, не столь массово, была Наталья Петровна Бехтерева.

Гомельский гений был выше лондонского истеблишмента. Павлов был ему неинтересен, не менее знаменитый Бехтерев тоже. Выготский не удосужился ни разу встретиться ни с одним, ни с другим. Игнорируя всю предшествующую науку, он с чистого листа создавал «единственно научную марксистскую психологию». Бихевиористические «открытия» Кёлера и Йеркса были ему как нельзя кстати, потому что подтверждали теорию Энгельса, согласно которой труд сделал из обезьяны человека. Обезьяна подумала, потрудилась (подтащила ящик под висевший банан) и достала еду.

Разумеется, его безумный вывод о разобщенности мышления и речи в филогенезе в XX в. никем не был поддержан: шизофренией в такой степени не страдал в мире никто среди ученых. Других бихевиористов можно обвинять в чем угодно, более всего в плоском недомыслии, но не в безумии. Разумеется, мышление и речь развиваются в филогенезе не параллельно и независимо, а сочетанно настолько, что представляют собой, по сути дела, один феномен «мышление-речь». По развитию зон речи на эндокранах гоминин судят о наличии мышления. Однако в последнее время о Выготском вспомнили в связи с проблемой происхождения языка. Не сумев вывести язык из мышления обезьян, западные ученые начали развивать теории возникновения языка в отрыве от мышления (Пинкер, Дикон и др.), а наши поплелись за ними. Но это тема другой книги.

Ниже я объясню, зачем Выготскому понадобилось выдвигать эту бредовую идею. Это бред с развитием, как у завзятого шизофреника, оторванный от действительности, как положено перерастающий в систему теоретических симулякров.

После павловского приговора Кёлер и Йеркс, не сговариваясь, бросили обезьяньи эксперименты. Боком-боком – и в бамбук. Стушевались. Это сам по себе разоблачительный факт. Если б они, в самом деле, открыли в обезьянах то, что написали, разве они оставили бы столь важное дело? Скорее всего, они просто не могли ничего показать другим, опытным психологам, а после критики Павлова такое требование возникло бы непременно. Мол, написать-то вы написали, бумага терпит, но покажите своих разумных обезьян, докажите, что Павлов зря обругал вас паскудниками. Йеркс вообще ушел из науки, вернее, перешел на ниву организаторской работы. Кёлер от примитивного бихевиоризма перешел к гештальт-психологии, которая ближе к философии и даже к богоискательству, чем к зоопсихологии. Он обосновывал идею изоморфизма физических процессов и процессов сознания, которую в современности подхватили квантовые физики, обнаружившие изоморфизм загадочных явлений микромира, типа квантовой нелокальности и суперпозиций, в сознании человека. Какие уж тут обезьяны…

Существуют большие сомнения в научной честности Йеркса. Он считается соавтором т. н. «закона Йеркса – Додсона», выданного в 1908 г. Это закон об оптимуме мотивации. Если мотивация слишком высока, то вступает в силу торможение, отрицательно сказывающееся на эффективности действия. Если хочешь чего-то добиться, не стремись к этому со «звериным рвением», иначе сам себе все испортишь. Пример из жизни: некоторые юноши оказываются бессильными, добившись от девушки согласия, потому что слишком сильно желают. Опытные женщины знают данное явление «по жизни» и умеют вывести начинающего юношу из затруднительной ситуации. А вот если конфуз случается в контакте с неопытной девушкой, это может стать психической травмой, способной сломать всю жизнь молодого человека или направить на неверный путь. Из таких неудачников по недоразумению часто получаются маньяки.

Но это явление – торможение при слишком сильной мотивации – открыл и обосновал Введенский еще в 1901 г., назвав его парабиозом!

Павлов подтвердил его на животных. Именно на этом зиждется его критика Кёлера: обезьяна слишком хотела, проявляла звериное рвение, это вызвало торможение, наступил парабиоз. Потом, успокоившись, обезьяна возвращается к решению задачи уже без излишнего рвения – и у нее все получается.

Это открытие – целиком и полностью заслуга русских ученых, а не Йеркса и Додсона.

После массированного штурма, к концу XX в. на Западе в целом наступило разочарование в бихевиоризме. «Лжепроблема сознания» возвращена в когнитивную науку. Происхождение Я признано проблемой, от которой не уйти. Зато у нас, как всегда с опозданием, появилась целая плеяда бихевиористов (Вишняцкий, А. Марков, Дробышевский, Дольник, Бурлак, Барулин и др.).

Психология не смогла уйти от человека и проблемы сознания. Она перетекла в другие сферы познания: литературу и искусство, которые – видимо, в качестве замещения – в начале XX в. определялись психологическими установками, обостренным вниманием к внутреннему миру с его вопиющими противоречиями и расщепленными Я. Подлинной психологией XX в. является творчество М. Пруста, А. Камю, Д. Джойса, А. Платонова и других художников слова, а не антропоморфические фантазии зоологов, вообразивших себя психологами.

В. Бехтерев, как сказано выше, тоже сделал вывод о невозможности изучения сознания объективными методами на том уровне, на котором была наука в начале XX в. Поэтому он предложил развивать отдельно объективную психологию и психологию сознания, пока не появится возможность для синтеза. Но он не был столь недалек, как бихевиористы, чтобы объявить сознание лжепроблемой и на этом успокоиться, как Лиса, не сумевшая достать виноград. Ход его мыслей был гениально прост и мог бы привести к великим открытиям, если б не преждевременная смерть великого ученого и человека.

Владимир Михайлович рассуждал так: сознание субъективно, но почему надо ограничивать психологию только кругом вопросов, связанных с действующим сознанием? Существует неконтролируемая сознанием психика, которая может быть изучаема объективными методами. Отсюда интерес В. Бехтерева ко всему, что было связано с бессознательными проявлениями психики, включая те, которые сейчас называют «паранормальными» явлениями, а также к явлениям неконтролируемой психики больных людей. В последние годы жизни он стал не столько психологом, сколько психиатром, занимаясь реальным лечением в своем Психоневрологическом институте, в том числе применяя гипноз. В связи с этим Бехтерева начали обвинять в «спиритуализме». С другой стороны, его же обвиняли в «рефлексологии», т. е. в биологизме. Эти противоречивые нападки с противоположных сторон говорят о том, что он стоял на верном пути. Ниже мы поговорим о его открытиях в этой сфере.

Кстати сказать, у В. Бехтерева был предшественник. Это не кто иной, как автор теории естественного отбора Альфред Уоллес. В отличие от второго автора, Дарвина, этот гениальный человек сразу отверг возможность объяснить происхождение сознания из поведения животных и обратился к изучению паранормальных явлений. Его интересовали медиумизм, столоверчение и прочие необычные проявления психических способностей человека. Он скорее ожидал открытий здесь, чем в изучении животных с целью найти исток сознания. Разумеется, это тоже ложный путь, но важно не это, а уверенность, что на исток сознания можно выйти через неконтролируемые состояния.

В отличие от Уоллеса, Бехтерев использовал более научную базу, не связанную с медиумизмом и столоверчением: гипноз, сон, сомнамбулизм, различные расстройства психики, когда человек не контролирует себя.

Данная книга, по сути дела, представляет собой попытку реализации той «дорожной карты», которую век назад предложил В. М. Бехтерев. Сейчас, как представляется, у нас есть такая возможность благодаря ПЭТ и МРТ. Конечные выводы, как убедится читатель, будут сделаны на этой бесспорной научной базе.

В. Бехтерев был не одинок, приступив к научному изучению явлений неконтролируемой психики человека с целью объективного решения проблемы происхождения сознания. В Германии в одно время с Бехтеревым над этой темой работал Э. Кречмер.

Неконтролируемая психика – это психика, в которой отсутствует Я, а Мир не осознается как внешний. Декартовой пропасти нет, все смешано, как в тумане.

Решая проблему происхождения тела человека, т. е. проблему морфогенеза, я опирался, как на краеугольные камни, на эксклюзивные особенности нашей анатомии и физиологии. Теперь, после крайне сжатого очерка истории проблемы психогенеза по начало XX в. включительно, я должен представить краеугольные камни для строительства научной теории психогенеза Homo sapiens. Это психологические эксклюзивы, открытые в 20-х годах XX в. на том пути, который наметил В. М. Бехтерев.

Написав одну из самых гениальных книг в истории, Л. Леви-Брюль остался не удовлетворенным ею до конца дней, о чем свидетельствуют его предсмертные записки. Так всегда бывает с гениями, пытавшимися выразить невыразимое. Это при том, что логичность, сила языка, доказательность может являться примером не только для всех ученых, но для всех пишущих людей. Настолько, что книгу Леви-Брюля трудно цитировать: хочется воспроизвести буквально каждый абзац.

Речь идет о книге La Mentalité primitive, впервые вышедшей в 1922 г. Ее название на русский язык традиционно переводят как «Первобытное мышление». Наиболее адекватный перевод будет «Примитивная психика». Во введении Леви-Брюль объясняет, что под примитивной психикой он подразумевает психику первобытных людей, уточняя, что объектом его исследования являются те, кого французы называют «примитивные люди», а немцы «естественные народы» (Naturvölker). Примитивные не означает глупые, это означает – буквально по значению – «простые, первичные люди». Будучи в высшей степени воспитанным человеком, Леви-Брюль даже не хочет упоминать термин, который обычно использовали англосаксы, включая Дарвина, Тэйлора, Моргана и других столпов англо-американской науки: «дикари». Напомню, что русские тоже не использовали это оскорбительное обозначение, они пользовались географическим термином «туземцы».

Перевод «Первобытное мышление» не соответствует содержанию. Впервые эта знаковая ошибка была допущена в первом переводе 1930 г. и воспроизводится до сих пор во всех изданиях. Правда, в последнем издании 2002 г. книга названа «Первобытный менталитет», что ближе к оригиналу, но не совсем верно по сути (Леви-Брюль, 2002). Используя данный термин, на мой взгляд, следовало бы перевести «Первобытная ментальность». Понятие «менталитет» имеет в русском языке более узкое значение, как-то «менталитет папуасов», «менталитет индейцев прерий», «менталитет эскимосов», «менталитет тинейджеров», «менталитет холостяков» и т. д.

Ошибка существенная, ведь мышление – это только один из феноменов человеческой психики. К сожалению, это не единственная ошибка русскоязычных изданий, благодаря которым из великой книги оказался выхолощен смысл в угоду примитивному мышлению антропологов. Вот здесь термин «примитивный» справедливо употребим.

Если антропологов кон. XIX – нач. XX в. еще можно понять, то над современными, продолжающими утверждать, будто сознание человека сформировалось «мало-помалу», «шаг за шагом» из рефлексов обезьян на базе «взрывного роста мозга», можно уже только смеяться.

Какое «мало-помалу» может быть в связи со «взрывным ростом мозга»? Противоречие не смущает?

Кто за полтора века доказал, что на базе усложнения рефлексов может возникнуть сознание? Сотни энтузиастов замучили тысячи животных. Где хоть одно доказательство? Громкие имена себе сделали, но не нашли ни одного доказательства и ни одного примера. Наоборот, великие нейрофизиологи, включая И. П. Павлова, В. М. Бехтерева, Э. Кречмера, Н. П. Бехтереву, опровергли саму такую возможность.

Наконец, кто доказал факт «взрывного роста мозга» в ходе сапиентации, учитывая, как скакал уровень цефализации от одного вида гоминин к другому, в результате чего современный человек оказался далеко не самым мозговитым? «Взрывное» падение массы мозга на переходе от палеоантропов к Homo sapiens sapiens налицо (примерно на четверть!), а вот взрывного роста не наблюдается.

«По мере того как исследователи обнаруживали или, вернее, изучали народности низшего типа в самых отдаленных, а иногда совершенно противоположных точках земного шара, – пишет Леви-Брюль, – вскрывались поразительные аналогии между некоторыми из народностей, доходившие порой до полного сходства в мельчайших деталях: у разных народностей обнаруживались одни и те же институты, одни и те же магические или религиозные церемонии, одни и те же верования и обряды в отношении рождения и смерти, одни и те же мифы и т. д. Сравнительный метод, так сказать, напрашивался сам собой. Тэйлор в «Первобытной культуре» постоянно и весьма удачно применяет его. То же следует сказать о Фрэзере и его «Золотой ветви» и о других представителях школы (Гартленд и Лэнг)». Однако «применение сравнительного метода не привело их к положительной науке», пишет Леви-Брюль. (Леви-Брюль, 1999а, С. 12.) Почему? Кто читал Тэйлора и Фрэзера, не может не поражаться изобилию фактов. Неужели не хватило способности объяснить?

«Как раз объяснение и помешало ей (английской антропологии. – В.Т.) идти дальше, – поясняет Леви-Брюль. – Объяснение было заранее готово. Она не искала объяснения в самих фактах, а навязывала его фактам». Английских антропологов запутала «их вера в тождество человеческого духа, совершенно одинакового с логической точки зрения всегда и повсюду. Эта тождественность принимается школой как постулат или, вернее говоря, как аксиома. Данное тождество считают лишним доказывать или даже просто формулировать: это само собой разумеющийся принцип, слишком очевидный, для того чтобы останавливаться на его рассмотрении» (там же, С. 13).

Леви-Брюль приводит пример правдоподобного с логической точки зрения объяснения из книги Фрэзера. Во многих странах распространен обычай класть в рот покойника монету или кусочек золота. Фрэзер объяснил это следующим образом. Вначале клали еду, потом заменили на монеты и золото, чтобы покойник мог купить себе еду. Очень понятное читателю-буржуа объяснение. А вот в Древнем Китае клали в рот золото или нефрит, потому что это твердые вещества. Люди верили, что твердость символически перейдет на дух и он будет жить вечно (там же. С. 17).

«Здесь на сцену появлялась общая гипотеза, дорогая английской антропологической школе, – анимизм», – пишет Леви-Брюль (там же. С. 13). В самом деле, типичный анимизм: явиться на тот свет с золотом и купить у духов вечную жизнь. Леви-Брюль увидел другое: не логичные даже для современного человека товарно-денежные отношения с духами, а перенос качеств материальных предметов на духовную сферу. Налицо такое соединение двух разных сфер бытия, которое подразумевает расщепление сознания. Данное явление Леви-Брюль назвал партиципацией (буквально: расчастление от «парт» – часть).

На русский язык «партиципация» во всех изданиях начиная с 1930 г. переводится как «сопричастие». Выражение Леви-Брюля «партиципированная ментальность» переводится как «сопричастное мышление» с двойной ошибкой. Во-первых, ментальность шире мышления. Во-вторых, это тавтология, ибо мышление всегда является сопричастным. Мышление – это всегда мышление о чем-то, беспредметного мышления не бывает. При этом логическое мышление является наиболее сопричастным, потому что это мышление не только о вещах и событиях, но также об их природе, их причинах и следствиях. Причинное мышление – это и есть логика. Т. е. все обстоит с точностью до наоборот: это логическое мышление является предметно сопричастным; беспредметное, несопричастное мышление – это шизофренический бред обо всем сразу и ни о чем. Перевод, близкий к идиотизму, полностью исказил учение Леви-Брюля для русского читателя.

Вот что пишет Леви-Брюль о пралогической ментальности, отличая ее от логического мышления по самым важным показателям, два из которых специально называет в предисловии к русскому изданию 1930 г. (Видимо, боялся – и справедливо, – что исказят.) Первобытный человек «без всяких затруднений допускает, что одно и то же существо может одновременно пребывать в двух или нескольких местах. Оно подчинено закону партиципации (сопричастности), оно в этих случаях обнаруживает полное безразличие к противоречиям, которых не терпит наш разум. Вот почему позволительно называть это мышление, при сравнении с нашим, пра-логическим» (Леви-Брюль, 1930. С. 8). Пояснение в скобках (сопричастности), разумеется, влепил редактор, он же всюду понятие «ментальность» произвольно заменил на «мышление»! В оригинале никакой «сопричастности» нет.

Буквально «партиципация» на русский не переводится в связи с отсутствием слова «расчастление», поэтому важно проанализировать, какие понятия Леви-Брюль использовал для объяснения смысла, вкладываемого им в понятие «партиципация». Произведенный мной анализ оригинального текста показал, что слово «партиципация» Леви-Брюль объясняет через понятия «партикуляризация» и «партаж» (partage), имеющие прямые аналоги в русском языке («обособление» и «деление»). Отсюда следует, что партиципация означает именно расчастление, расщепление (Леви-Брюль, 1922). С точки зрения логики это диссоциированное, шизофреническое мышление, которое религиозностью, даже первичной, в виде анимизма, не объяснить. Даже если считать религиозное мышление косным и недоразвитым, что, как минимум, спорно, то это все равно мышление людей, знакомых с логикой. Анимизм сохраняется во всех религиях, даже в единобожных, в качестве веры в Святого Духа.

Ошибка перевода, безусловно, сказалась на общем восприятии теории Леви-Брюля, которая стала выглядеть как беспредметное нагромождение фактов. Реальное противопоставление партиципированной ментальности и логического мышления, составляющее содержание книги, оказалось смазанным тавтологией.

На деле это не ошибка, а подтасовка, которую можно объяснить идеологическими причинами. Первое русскоязычное издание вышло под общим руководством Н. Марра в издательстве «Атеист» с эпиграфом «религия – дурман для народа». Вульгарный парафраз ленинского афоризма «религия – опиум народа» изобличает вульгарную цель издания. Она заключалась в том, чтобы показать, до какого безумия может довести человека дурман религии, тогда как Ленин имел в виду опиатное успокоение души.

Первобытное сознание Марр понимал как отсталое, закосневшее под влиянием религиозных представлений – и только. Здесь явно умышленная подтасовка, потому что вульгарному марксисту Марру надо было подчеркнуть именно религиозный характер первобытной психики, как главный объект атеистических нападок. Концепция анимизма, как первой формы религиозного мышления, его устраивала, поэтому текст Леви-Брюля был извращен до обратного смысла, равно как и афоризм Ленина.

Качественной разницы между пралогической ментальностью, которую даже трудно назвать мышлением, и логическим мышлением в русском переводе книги нет, переход выглядит как простой отказ от глупой, слепой веры, а ведь это догмат эволюционной степуляции, с которой Леви-Брюль боролся. В русских переводах он выглядит как типичный анимист, никакой разницы со взглядами Тэйлора. Именно поэтому мне и пришлось обратиться к оригиналу. В ходе чтения восприятие разрывал когнитивный диссонанс: на словах у Леви-Брюля идет критика анимизма, а содержательно через бесконечные «сопричастности» идут подтверждения анимизма. Но при этом примеры никак не вписываются в «сопричастности». Совет всем: читая Леви-Брюля по-русски, всюду выбрасывайте выражение «сопричастность». Это пошлая, глупая, подлая ложь, нанесшая огромный урон великой книге. Заменяйте словом «партиципация».

Приведу только один пример, где ясно видна абсурдность замены «партиципации» на «сопричастность».

«Для подобного мышления личности, составляющие тотемическую группу, сама группа, тотемическое животное, растение или предмет – все это одно и то же. «Одно и то же» следует разуметь здесь в смысле не закона тождества, а закона сопричастности» (Леви-Брюль, 1999а. С. 193). В словах «не закон тождества, а закон сопричастности» смысла нет, это просто тавтология, не совсем однозначная, но от этого еще более пошлая. Замените последнее предложение на «не закон тождества, а закон партиципации» – и все встанет на свои места. Партиципация противопоставляется тождеству, как оно фигурирует в логическом мышлении. «Одно и то же» в восприятии первобытных людей образуется благодаря расщепленности сознания, которое все лепит в «одно и то же», не видя объективной разницы между разными сущностями.

В одном из рассказов К. Маккалоу юноши, шутя, положили какашку из ночного горшка на кусок хлеба и подменили ею бутерброд шизофреника. Он съел, улыбаясь, потому что для него все, что имеет форму бутерброда, – одно и то же. Сравнение грубовато, признаю. Первобытные люди, конечно же, различали экскременты и мясо. Но покойника от живого не отличали, во всяком случае ментально. Не отличали попугая от человека, если попугай – тотем.

Сверхъестественные силы «видятся уму первобытного человека лишь в изолированном и, так сказать, разрозненном виде (какая же это сопричастность? – В.Т.). Они не образуют какие-то группы, в которых одни из этих сил подчинены другим, более высоким, а те в свою очередь зависимы от «высшего существа». Здесь нет никакой системы, никакой иерархии, которая позволила бы группировать или объединять эти представления (где сопричастность? – В.Т.). Подобно тому как первобытные люди не имеют понятия о таком порядке вещей в природе, который можно было бы объяснить, они не испытывают никакой потребности в том, чтобы представить себе какую-то систему сверхъестественных существ, объединить их в некоторое понятное целое (где сопричастность? – В.Т.). Мы сталкиваемся здесь с тем, что выражено в формуле эскимосского шамана: «Мы не имеем верований, мы боимся». Это означает: «Наши представления о невидимых силах не сравнимы с религиозными верованиями белых. Эмоциональная в существе своем природа наших представлений исключает всякое общее понятие об отношениях этих сил между собой, всякую догму об их сущности. Здесь нам не над чем размышлять. Мы умеем только бояться. При каждом знамении, возвещающем беду, нас обуревает страх… Мы думаем только об обрядах и церемониях, от которых ждем спасения в этих случаях. То же самое, т. е. разрозненность представлений о невидимых силах, Ландтман наблюдал на другом конце мира, на Новой Гвинее» (Леви-Брюль, 1999 в. С. 383; и тут никакой сопричастности. – В.Т.).

Разрозненность представлений об объективном мире, о мире духов, об их взаимоотношениях внутри себя и между собой – вот что лежит в основе партиципации, т. е. «расчастленности». Это ментальная расчлененка, а не сопричастность. Это отсутствие органического мышления, когда ни вещный мир, ни мир духов не мыслятся как целостности. Даже между собой они не разделены сущностно: вот мир духов, а вот вещный мир. Каждое явление воспринимается изолированно. Все выступает в расчлененном виде и именно поэтому может быть объединено по какому угодно основанию. Так ребенок, разобрав на куски куклу, приставляет ноги сверху, руки снизу, а голову между ног. Так шизофреник смешивает разные сущности, ментальные и физические, не видя логических связей и разбивок.

Если вы равнодушны к противоречиям, то абстрактного мышления еще нет. Понятий нет. Есть представления, которые ваш мозг бессистемно сваливает в кучу, как это делают шизофреники. Если все мухи и все котлеты вместе, это значит, что ваш мозг не приготовил пищу для ума. Он даже сырые продукты не подготовил для логического синтеза. Поваренок (восприятие) не почистил картошку, не отделил кишки с какашками, перо и мух от мяса, а повар (ум) уже варит. Мышление не зря называется «абстрактным мышлением»: оно начинает с отделения ментального мусора от ментального белка (абстрагирует), а потом уже делает синтез и вырабатывает понятия (готовое блюдо).

Мышление – это всегда мышление в понятиях. Когда мы говорим о мышлении первобытных людей, это всегда когнитивный допуск. Лучше говорить о сознании, о ментальности, о психике, хотя это не всегда удается. Искаженные подходы прошлых лет до сих пор заставляют нас путаться в понятиях.

В качестве руководящей идеи английские антропологи приняли ассоцианизм Спенсера. «Согласно учению ассоциационистов, законы ассоциации занимают в психологии такое же основное место, как закон всемирного тяготения в физике», – пишет Леви-Брюль. (Леви-Брюль, 1999а. С. 21, прим.) На самом деле, доказывает Леви-Брюль, ассоциация – это не единый принцип психологии, это один из принципов, причем не первичный. Первичным принципом является партиципация.

Ассоциации устанавливаются между фактами. Но «для первобытного сознания нет чисто физического факта в том смысле, какой мы придаем этому слову. Текучая вода, дующий ветер, падающий дождь, любое явление природы, звук, цвет никогда не воспринимаются так, как они воспринимаются нами, т. е. как более или менее сложные движения, находящиеся в определенном отношении с другими системами предшествующих и последующих движений. Перемещение материальных масс улавливается, конечно, их органами чувств, как и нашими, знакомые предметы распознаются по предшествующему опыту, короче говоря, весь психофизиологический процесс восприятия происходит у них так же, как и у нас. Однако продукт этого восприятия у первобытного человека немедленно обволакивается определенным сложным состоянием сознания, в котором господствуют коллективные представления. Первобытные люди смотрят теми же глазами, что и мы, но воспринимают они не тем же сознанием, что и мы» (там же. С. 35).

Это не ветер, это колдун, который спокойно сидит в своем чуме, но в то же время является ураганом. В сказке причиной урагана является колдовство. Идет ассоциативная связь: колдун – колдовство – ветер. Для первобытного сознания колдовство колдуна – не причина урагана, как в сказке. Колдун сам и есть этот ураган, хотя сидит в чуме и грызет кость. Он может находиться одновременно в нескольких разных местах и выглядеть везде по-иному: ураганом, пожаром, потопом, волком, глодающим путника, мирно сидящим стариком. Первобытное сознание не видит здесь противоречия. Физический факт не отделен от причины, его вызвавшей, он даже не осознается как физический факт.

Сказка и самое темное суеверие – это гораздо более высокие ступени сознания, ибо в них причины и факты разделяются. Первобытное сознание разделяет факты по шизофреническому принципу расщепления, а причины вовсе не анализирует. Это «полисинтетическое сознание» (там же. С. 36), подчиненное принципу партиципации. Во многих отрывках книги Леви-Брюля термин «партиципация» можно прямо заменять термином «шизофрения».

Ассоциативное сознание в форме суеверия устанавливает связь между изображением и человеком. На этой сопричастности основано колдовство приворота или нанесения вреда. Первобытное сознание не устанавливает связи, оно считает, что изображение объекта и есть сам объект. (Там же, С. 37.) Суеверные люди в деревнях еще в XIX в. запрещали себя рисовать, боясь, что через портреты им может быть нанесен вред. Это ассоциация. Первобытные люди бегали от рисовальщиков, потому что были уверены: их увезут в виде изображений, а здесь они умрут. Или увезут и заставят делать то, что, по их убеждениям, делать нельзя. Это партиципация, она же шизофрения.

То же самое относилось к имени. Отсюда тайные, «настоящие» имена, которые нельзя было даже произносить.

Суеверный человек, которому приснился сон, что его укусила змея, произнесет утром заговор от змей, пойдет к ведунье или в церковь помолиться и тем предотвратить возможную беду. Не так поступает носитель партиципированного мышления.

«У чероки существует обычай, согласно которому человек, видевший во сне, что он был укушен змеей, должен быть подвергнут тому же лечению, которое применяется при действительном укусе змеи» (там же. С. 46).

Не заклинание от змей, согласно принципу ассоциации, чтобы предотвратить возможный укус. Лечение, потому что в представлении первобытных людей человек уже укушен, согласно принципу партиципации.

Одному воину чероки приснилось, что он попал в плен. Проснувшись, он заставил соплеменников связать себя и поставить в огонь, как обычно поступают с пленниками (там же. С. 47). Полгода он лечился от ожогов, но считал, что в плену уже побывал и этот ужас уже в прошлом. Объективная реальность и сновидение у первобытных людей никак не разделены. Понятия «вещий сон», как для суеверных ассоциативников, для них не существует. Сон и реальность – это буквально одно и то же.

«Суеверный, а часто также и религиозный человек нашего общества верит в две системы, в два мира реальностей: один – видимый, осязаемый, подчиненный неизбежным законам движения, другой – невидимый, неосязаемый, «духовный». Последний образует как бы мистическую сферу, которая окружает мир физический, – пишет Леви-Брюль. – Для первобытного мышления не существует двух таких миров, соприкасающихся друг с другом, отличных, но вместе с тем связанных, более или менее проникающих друг в друга. Для первобытного мышления существует только один мир. Всякая действительность мистична, как и всякое действие, следовательно, мистично и всякое восприятие» (там же. С. 55).

Леви-Брюль дает четкое разграничение ассоциации и партиципации. Ассоциация – это сопричастность реального и потустороннего при их осознаваемом разделении. Партиципация – это «все в одном», где о сопричастности нет и речи, потому что для сопричастия необходимо различение миров. Партиципированное сознание шизофренически смешивает все факты, считая их все одинаково реальными. Сон, галлюцинация под наркотическим опьянением, психические аффекты – это такие же физические факты, как то, что реально видят глаза, и как ураган.

Кстати сказать, Леви-Брюль некорректно использует здесь определение «мистический». Мистика – это материализация идеального, а для этого надо различать вещный мир и мир идей, чего в партиципированном сознании нет. Впрочем, в самом начале своего труда Леви-Брюль говорит, что для характеристики первобытного сознания необходимо разрабатывать новую терминологию. При этом он оговаривается насчет использования определения «мистический», что оно не отражает сути, но замены он не нашел. И уже в другой книге, «Сверхъестественное и природа в первобытной психике», пишет:

«Мы не обладаем выражениями, которые точно соответствовали бы понятиям туземцев, обозначающим одновременно материальные представления о нематериальных свойствах и нематериальные представления о материальных предметах» (Леви-Брюль, 1999 в. С. 534).

Типичный пример расщепления: один таитянец, увидев, что европеец по ночам мерзнет, подарил ему плащ. Европеец случайно узнал, что раньше плащ носил покрытый язвами прокаженный, и возмутился. «Тебе я подарил плащ, – успокоил его туземный друг, – а болезнь оставил себе» (там же. С. 430, 431).

В установлении ассоциаций большую роль играет последовательность во времени. Для первобытных людей «данный элемент не всегда обязателен и никогда не достаточен», – пишет Леви-Брюль и приводит множество примеров. «Например, ялуо не ассоциируют дневного света с сиянием солнца», несмотря на повторяющееся явление дня вслед за восходом солнца. (Леви-Брюль, 1999а. С. 61.) Этот пример демонстрирует еще одну особенность первобытного сознания, которое Леви-Брюль назвал «непроницаемость для опыта».

«…Казалось бы, что тяжелой раны от удара копьем вполне достаточно, чтобы объяснить смерть раненого. Тем не менее, если раненый умирает, абипоны в своем безумии доходят до того, чтобы верить, будто не оружие убило раненого, а злодейское искусство какого-нибудь колдуна… они убеждены, что колдун умрет в свою очередь в наказание за убийство их родственника, если только сейчас же после смерти покойника вырвать у него язык и сердце, зажарить их на огне и отдать на съедение собакам. Хотя уже много сердец и языков было съедено собаками и никто ни разу не видел, чтобы непосредственно после этого умер какой-нибудь колдун, абипоны тем не менее свято сохраняют привязанность к обычаю своих предков и продолжают вырывать язык и сердце у детей и взрослых обоего пола, как только они испускают дух» (там же. С. 61).

Непроницаемость для опыта – это тоже один из диагностических симптомов шизофрении и психической ненормальности в широком смысле слова.

«На Никобарских островах туземцы во всех селениях совершали церемонию, называемую «танангла» (помощь, или защита). Церемония призвана предотвратить болезнь, появляющуюся с северо-западным муссоном. Бедные никобарцы! Они делают это из года в год, и все без всякого результата» (там же. С. 52). Типичная стереотипия, характерная для шизофреников.

«Туземцы часто утверждают совершенно определенно, что крокодил сам по себе безобиден, – передает Леви-Брюль рассказ одного миссионера об африканцах. – Они так убеждены в этом, что в некоторых местах без колебания входят в реку для наблюдения за сетями. Если кого-нибудь из них пожирает крокодил, то они устраивают совещание для обнаружения колдуна, убивают предполагаемого виновника и продолжают поступать по-прежнему. В Лукунге, одной из станций американской баптистской миссии, однажды ночью из реки вылез огромный крокодил, собравшийся напасть на свиной хлев. Свинья почуяла запах пресмыкающегося и подняла такой шум, что миссионер Ингхем встал и выстрелом из ружья убил крокодила. Утром он вскрыл крокодила и обнаружил в его желудке два браслета. Туземцы сейчас же признали, что эти украшения принадлежали двум женщинам, которые в разное время исчезли, отправившись за водой к реке. Я прибыл на эту станцию через несколько дней, и один из рабочих, бывших со мной, уроженец Конго, упорно утверждал, что крокодил не ел женщин. Он настаивал на том, что крокодилы никогда этого не делают. «Ну, а браслеты? Разве это не очевидное доказательство, что в данном случае именно крокодил сожрал женщин?» – «Нет, крокодил лишь схватил их и передал колдуну, орудием которого он был, что касается браслетов, то ему, вероятно, пришло в голову взять их в качестве вознаграждения» (там же. С. 297, 298).

В рассказе миссионера все: непроницаемость для опыта (крокодилы тысячелетиями регулярно едят людей, а люди не верят, что крокодилы ими питаются); отрицание причинно-следственной связи (браслеты в желудке крокодила – не доказательство, что он съел женщин).

«Синтезы в первобытном мышлении являются в первую очередь (т. е. до анализа. – В.Т.) и оказываются почти всегда, как мы видели при рассмотрении первобытного восприятия, неразложенными и неразложимыми. По той же причине мышление первобытных людей в очень многих случаях обнаруживает одновременно и непроницаемость в отношении опыта, и нечувствительность к противоречию», – пишет Леви-Брюль. (Там же. С. 89.)

Синтезы являются до анализа. Это очень важное отличие партиципированного мышления от ассоциативного и от логического, в которых анализ всегда предшествует синтезу. Целью анализа является избегание противоречий при синтезе. Если синтез делается до анализа, то противоречий избежать невозможно. Партиципированное сознание не избегает противоречий, оно к ним равнодушно.

Глаз – это часть физического тела человека. Но «дурной глаз может покинуть тело человека или, по крайней мере, растянуться на достаточно большое расстояние» (Леви-Брюль, 1999 в. С. 497).

Первобытные люди не видят противоречия в том, чтобы пользовать лекарствами не того человека, который болен.

«У бороро отец не только постится, но если ребенок болен, то и лекарства глотает отец, как это мы узнали от аптекаря бразильской военной колонии, которого этот факт очень поразил» (Леви-Брюль, 1999а. С. 203).

Первобытное сознание «часто с полным безразличием относится к явным объективным свойствам вещей и интересуется, напротив, таинственными и скрытыми свойствами существ» (там же. С. 161). Поэтому «…Согласно гуичолам олень есть гикули, гикули есть пшеница, пшеница есть олень, олень есть перо» (там же. С. 104; гикули – вид кактуса. – В.Т.).

Партиципированное мышление мирится с наиболее вопиющими противоречиями. Мы уже знаем, что для этого мышления не существует ничего точно соответствующего тому, что мы называем душой, личностью, для него душа одновременно едина и множественна, в одно и то же время она присутствует и здесь и там и т. д.» (там же. С. 239).

«Мы классифицируем, он индивидуализирует». «Нет ни рода, ни вида: каждый дуб, каждая сосна, каждая трава имеют свое особое имя». «Число еще не отделилось от того, что исчисляется». «Не числительные in abstracto, как те, которыми пользуемся мы. Это всегда имена числительные определенных разрядов существ и предметов». «Мистическая обособленность каждого из чисел приводит к тому, что они не складываются, не вычитаются, не умножаются и не делятся» (там же. С. 132, 133, 136, 147, 156, 162).

«Он индивидуализирует» не означает, что у носителя партиципированного мышления есть представление об индивидуальности. Он индивидуализирует сущности в том смысле, что расщепляет природу на элементы, а не на роды и классы предметов. Для нас существует вначале дерево вообще, потом каждое конкретное дерево. Для него нет дерева вообще, есть каждое конкретное дерево. А вот что касается собственной индивидуальности, она не выделена совсем. Я, как такового, нет. Все, что имеет отношение к человеку, «обволакивается туманом коллективных представлений», – пишет Леви-Брюль.

У первобытных людей нет самосознания, как у детей до 4-летнего возраста. Обычно в 4 года маленький человек осознает, что «вот он Я», и становится «пожирающим сознанием», которое осознало, что есть Я и весь остальной мир, и Я ребенка жадно познает, ментально пожирает явления одно за другим с помощью «ста тысяч почему». Ребенок, осознавший свое Я, начинает абстрагировать, ассоциировать, символизировать, т. е. мыслить в правильном значении этого слова, хотя еще неумело. В то же время с ребенком начинаются проблемы: он становится эгоцентриком. У первобытного человека осознания собственного Я нет. Ментально он пребывает в облаке коллективных представлений.

Первобытное мышление «не абстрагирует, не ассоциирует, не символизирует так, как это делает наше мышление» (там же. С. 358, 359). А мы пытаемся его понять с помощью этих инструментов! Это все равно что пытаться резать воду ножом. Например, попробуйте понять следующее.

Первобытный человек мог поменять три предмета на семь не по эквиваленту, а потому что 3 и 7 – это одна и та же сущность, а 5 на 7 менять нельзя, потому что это разные сущности. Он отдаст 7 шкур за 3 монеты, но за 5 не отдаст ни за что.

«И действительно, так оно часто и происходило. Таким образом, три – то же самое, что семь или девять… Равнозначность, нестерпимая для логического мышления, кажется совершенно естественной пралогическому» (там же. С. 174). Белые колонисты, знакомые с подобными особенностями мышления первобытных людей, часто их обманывали, как малых детей или сумасшедших.

«Туземцы Мельбурна потеряли одного из своих, погибшего, казалось бы, совершенно естественной смертью. Некоторые из друзей погибшего прибегли к обычному приему розыска виновника смерти, заключающемуся в рытье рва… В соответствии с полученными указаниями они направились в Джойс-Крик и здесь в полдень напали на группу охотившихся туземцев и убили красивого юношу. Друзья юноши, бывшие очевидцами его смерти и прекрасно знавшие всех, кто на них напал, тем не менее обратились к тому же приему розыска виновника, к рытью рва… В результате они получили указание, что виновник находится в направлении племени гульбура, и поэтому сильный отряд, в который входило 18 человек, вооруженных копьями, направился туда, и через неделю после трагедии в Джойс-Крике они совершили убийство в указанном месте» (там же. С. 220).

Рытье рва означает следующее: рыли в месте, где лежал покойник, до тех пор, пока не выползет какой-нибудь червяк. В какую сторону поползет червяк, там живет настоящий убийца.

В данном примере видны и непроницаемость для опыта, и равнодушие к противоречиям, и к тому же он выводит на дорелигиозные представления. Леви-Брюль считает, что религии даже в форме анимизма у носителей партиципированного мышления нет.

«Я сказал бы, что в коллективных представлениях первобытного мышления предметы, существа, явления могут непостижимым для нас образом быть одновременно и самими собой, и чем-то иным», – пишет Леви-Брюль. Например, бороро считают, что они – красные ара. «Это вовсе не значит, что только после смерти бороро превращаются в ара или что ара являются превращенными в бороро и поэтому достойны соответствующего обращения. Нет, дело обстоит совершенно иначе. Это не имя, которое они себе дают, это также не провозглашение своего родства с ара, нет. Бороро настаивают, что между ними и ара присутствует тождество по существу» (там же. С. 62, 63).

Анимизм – это культ. Бороро «не делают ара предметом культа» (там же. С. 354). Это означало бы обожествление самих себя, а они от этого далеки, ибо в их психике нет места для Я. Если нет понятия Я, невозможно обожествлять себя. Бороро считают себя красными попугаями на бытовом уровне. Но ведь быт и религия – это совершенно разные сферы.

«Люди превращаются в животных каждый раз, когда они надевают шкуру этих животных (тигра, волка, медведя и т. д.)… Их не занимает вопрос, перестает ли человек быть человеком, превращаясь в тигра, или тигром, делаясь снова человеком» (там же. С. 82). Это восприятие на бытовом уровне, а не религия.

Анимизм представляет собой антропоморфизацию природы, справедливо считает Леви-Брюль. Это усмотрение в природе различных воль, душ, духов, как это видится в самом человеке. Это уже натурфилософия, которой у носителей партиципированного мышления нет. «Факты не только не позволяют нам приписывать первобытным людям предварительное самоуглубление в собственную деятельность и обобщение, основанное на результатах этого самосознания, факты запрещают нам приписывать первобытному человеку ту совершенно логическую и последовательную (по крайней мере первоначально) философию природы, какой должен был быть анимизм» (там же. С. 83).

Анимизму нет места в партиципированном сознании, потому что для этого необходимо самосознание. Невозможно мыслить внешний Дух, если не мыслишь свое внутреннее Я.

«Если спросить знаменитого нганга (колдун у африканцев. – В.Т.), при помощи какого духа или какой души он действует, он безмолвно посмотрит на вас, исполненный ужаса. Никогда он и не думал о подобной вещи, слишком уж опасной. Одним словом, бафиоты не знают самых элементарных духов» (там же. С. 84).

Анимизму нет места в партиципированном сознании, потому что оно вообще не различает психического и физического, тогда как анимизм базируется на данном различении.

Обращаясь к колдовскому средству, партиципанты не думают, что в нем есть некий дух, они обращаются к самому средству (Леви-Брюль, 1999 в. С. 440, 441).

«Откуда берется болезнь? От птиц… Птицы устроили собрание в теле; последнее выражение означает, что животные, причиняющие болезни, могут собраться в большом количестве; в иных случаях говорят, что животные устроили колонию или «общий дом» в теле» (Леви-Брюль, 1999а. С. 214). Просто, ясно, буднично: птицы (не духи птиц: они сами, как таковые) устроились в человеке, как в курятнике, и гадят и галдят, а человек болеет.

Басуто не говорят, что у них болит голова. Они говорят, что кто-то отъедает голову или выгрызает ее изнутри (Леви-Брюль, 1999 в. С. 486).

«Существуют у них сказки о происхождении каждого из возделываемых ими растений, но нигде не фигурирует высший творец или создатель мира… Здесь как будто сказывается характерная особенность манеры мышления этих туземцев, обнаруживающаяся также и в других областях: представление о целокупности вещей и явлений у них отсутствует. Природа, по их представлению, конгломерат отдельных единиц, одна от другой независимых» (там же. С. 384). И это то, что толкователи Леви-Брюля называют сопричастностью? Это шизофреническое представление о мире, а не анимистическая религия, основанная на сопричастности.

В 1931 г. Леви-Брюль выпустил книгу Le surnaturel et la nature dans la mentalité primitive («Сверхъестественное и природа в первобытной психике»; русский перевод 1937 г.), в которой развил свои идеи, т. к. у него накопился новый материал. На русский язык название этой книги тоже перевели неверно: «Сверхъестественное в первобытном мышлении».

Леви-Брюль в этой книге показывает, какой бардак в сознании первобытных людей в восприятии реальности и ирреального, какая перепутаница того, что происходит, и того, что им видится. Главную идею из названия убрали.

Очень интересным является свидетельство Ауа Кнуда Расмуссена, который исследовал эскимосов, будучи наполовину эскимосом, зная язык и обычаи.

«Мы не верим, мы боимся, – говорили ему эскимосы. – Мы не знаем, как что происходит, мы не можем сказать, почему это происходит, но мы соблюдаем правила, чтобы уберечь себя от несчастья. И мы пребываем в таком неведении, несмотря на шаманов наших, что все необычное вызывает у нас страх. Мы боимся всего, что видим вокруг себя. Мы боимся всех невидимых вещей, которые нас окружают. Мы боимся всего, о чем говорится в преданиях и мифах наших предков» (там же. С. 378, 379).

То же самое «мы не верим, мы боимся» – в тропической Африке:

«Мы, ашанти, не смеем почитать только одного бога, или одну богиню, или одного другого духа. Нам приходится защищаться… Ты идешь по лесу, видишь дикого зверя, стреляешь в него и обнаруживаешь, что убил человека… Ты возьмешь нож, чтобы отрезать, как тебе кажется, ветку, а на самом деле ты будешь резать собственную руку» (там же. С. 385).

Любая случайность «мгновенно погружает первобытного человека в аффективное состояние, испытанное им уже много раз, – пишет Леви-Брюль. – У него нет нужды в интеллектуальном акте, для того чтобы распознавать это состояние. Здесь начинает действовать аффективная категория сверхъестественного» (там же. С. 388).

Этот аффект не есть вера, это страх.

Суеверные люди в Средние века верили, что человек может, сохраняя свою внутреннюю сущность, оборачиваться животным, т. е. становиться оборотнем. Это и есть анимизм. Вы можете представить себе мышление, более низкоуровневое? Кажется, что ниже махрового суеверия падать некуда, что это и есть самое примитивное на свете мышление.

Ошибаетесь. На самом деле – это высокая ступень когнитивности. Это уже логика. Для того чтобы представить себе оборотня, меняющего обличия, надо понимать разницу между сущностью и явлением, а это уже категориальное мышление.

Для первобытных людей все по-иному. «Колдун спокойно спит на циновке, в то время как в облике леопарда, крокодила или другого животного набрасывается на свою жертву». Просто он всей своей сущностью одновременно находится в двух местах, а не меняет обличия. Более того, на Новой Гвинее бытует мнение, что раньше живые и покойники не были разделены, жили вместе и каждый был одновременно покойником и живым (там же. С. 390).

С этим связана фамильярность в обращении с идолами предков: у людей с ними не религиозные отношения, а контакт на бытовом уровне.

«Фамильярность, которая часто заметна в обращении с предками, отчасти объясняется постоянными сношениями, которые существуют у живых с мертвыми. Предки еще представляют собою часть общественной группы, благополучие и даже жизнь которой зависят от их доброй воли. Но сами предки постоянно получают пищу и подарки от живых. В этом смысле живые выступают сотрапезниками обитающих в «мире ином». Однако «иной мир» для банту не отличается от здешнего мира» (Леви-Брюль, 1999а. С. 326).

«Если к страху иногда и присоединялось какое-нибудь другое чувство, то это был эгоизм» (Леви-Брюль, 1999 в. С. 381). Отсюда странное для наблюдателей фамильярное обращение с идолами предков: сегодня кормят жиром и мажут губы кровью, завтра наказывают плетьми за то, что идолы не положили в силки дикую свинью.

«Серьезно заболел ребенок. На помощь призвали гадателя. Последний сообщил, что болезнь вызвана гневом предков. «Почему же, – восклицает отец, – они не предупредили меня во сне, что они в чем-нибудь нуждаются, вместо того чтобы дать об этом знать путем убийства этого ребенка? Что помешало им сообщить мне во сне, на что они жалуются, вместо того чтобы, не говоря ни слова, явиться губить дитя? Эти покойники – идиоты» (там же. С. 472, 473).

Для верующих людей мир духов и покойников отличается от повседневного. В пралогическом сознании такого различения нет.

В партиципированном сознании нет места для веры. Есть место страху, но не Божьему, а аффекту ужаса, в случае нарушения выполняемых из века в век стереотипий.

«Предки оказались в состоянии жить и передать жизнь потомкам. Последние вместе с жизнью получили от них целую коллекцию заповедей и запретов, – пишет Леви-Брюль. – Если их точно соблюсти, то удастся, подобно предкам, не пасть в борьбе и обеспечить сохранение племени… До тех пор, пока сознание человеческое одержимо и заполнено этим страхом, оно в состоянии сделать лишь незначительные успехи в познании природы. Ибо человек не видит никакого другого исхода, как цепляться за традиционные правила» (там же. С. 379, 380).

Шизофреник берет пустой стакан и начинает вибрировать ложечкой, как будто болтает чай. И так каждое утро. Отберите ложечку, – он придет в ужас, потому что это Нарушение. Он день проживет в ужасе от ожидания неминуемой беды. Он привязан ментально к своей стереотипии. Называйте это как угодно, но только не верой, не оскорбляйте верующих людей.

Леви-Брюль прав в полемике с английской анимистической школой. Изначально в сознании первобытных людей анимизм не заложен. Это великое достижение, обретенное уже на излете первобытности, благодаря логическому разделению физического и сверхъестественного миров и выделению Я, т. е. появлению самосознания.

Первично сознание возникает как ментальная расчлененка, сопровождаемая соединением всего со всем по принципу свалки. Это и есть партиципация.

Беркли в одной из работ приводит достоверный случай. Человек, который родился и вырос слепым, неожиданно прозрел. Он не различал величин окружающих предметов. Когда его попросили сказать, что больше – палец или церковь, он сравнил свой палец и стоящую на отдалении церковь и ответил: палец. Внезапно прозревший человек не может самостоятельно спуститься по лестнице, т. к. не различает уровней ступенек. А раньше, полагаясь на выработанный рефлекс, спускался. Полагаясь на зрение, а не на рефлексы слепого, он падает и травмируется. Получается, что обретенное зрение для слепого человека поначалу антиадаптивно.

Сознание пришло в мир не мало-помалу, а внезапно и было, с одной стороны, подобно прозрению, с другой – перед человеком предстал пугающе огромный мир, в котором человек не знал ничего о предметах, явлениях, снах, сводящих с ума. В нем все оказалось смешано в бесформенную кучу, из которой надо было выбирать и классифицировать, чтобы жить. Классификация, само собой разумеется, пошла по принципу партиципации: расчастления и сбивания по случайным основаниям. Переход от жизни согласно рефлексам к сложной ментальности, определяемой сознанием, стал тяжелым испытанием для человека и не случайно его обуял Страх. Появление сознания у предков человека было антиадаптивным событием, поставившим их на грань выживания, поэтому его невозможно объяснить адаптивным усложнением рефлексов. И, тем не менее, это сделала природа, а не сверхъестественные силы. Каким образом, – мы ответим на данный вопрос в этой книге.

Первый Страх, который люди осознали, была смерть. (Это, кстати, по Тэйлору.) Они еще самих себя не осознали, а Страх смерти уже перед ними встал. Естественно, возник вопрос, отчего человек прекращает дышать, потом холодеет, потом разлагается с вонью. Казалось бы, ответ лежал на поверхности. Например, удар копья или загрыз дикий зверь.

Представьте себе, люди даже эту разницу поначалу не поняли, как прозревший слепорожденный «не понимает» разницу в ступенях.

«Они, разумеется, замечают различие, но оно лишено всякого интереса в их глазах, ибо ни болезнь, с одной стороны, ни дикий зверь или удар копья, с другой, не являются для них подлинными причинами смерти, они служат лишь средствами для той таинственной силы, которой была угодна смерть человека и которая для своих целей с тем же успехом могла бы выбрать другое средство. Таким образом, всякая смерть, даже от болезни, случайна, или, точнее, никакая смерть не случайна: ведь, на взгляд первобытного мышления, никогда не бывает несчастного случая в собственном смысле слова» (Леви-Брюль, 1999а. С. 290).

В то же время смерти, как понимаем ее мы, нет.

«Человек низших обществ живет со своими покойниками в таких же отношениях, как и с окружающими его живыми… Для первобытного мышления иной мир и наш мир составляют единую реальность, одновременно и представляемую, и ощущаемую, и переживаемую…» (там же. С. 238).

«Туземец, – говорят Спенсер и Гиллен, – абсолютно не способен осознавать смерть как результат какой-нибудь естественной причины». «Для сознания мугандов не существует смерти, вытекающей из естественных причин» (там же. С. 217).

Смерть может быть естественной только вследствие нарушения табу.

«Ребенок объяснил, что совершил неподобающий поступок и тайком съел самку опоссума до получения разрешения на это, а старики обнаружили его поступок, и теперь он никогда не достигнет зрелого возраста. И действительно, он слег под тяжестью своего убеждения и больше не встал: в течение каких-нибудь трех недель он угас. Вот типичный образец естественной смерти, как ее разумеет пра-логическое мышление, если только вообще здесь применимо подобное выражение» (там же. С. 218).

В Центральной Австралии аборигены «ждут, пока не начинает разлагаться тело… считается, что по направлению жидкости можно определить направление, откуда явился убийца» (там же. С. 222). Причем убийца разыскивается, даже если человек умер своей смертью.

«Общераспространенный некогда у индейцев обычай допускал как будто, что разрешается напасть на соседей и убить их в случае, если сыч или сова ночью станет кричать близ хижины этих несчастных людей. Точно так же в одном кратком рассказе, записанном у индейцев кламатов, собака воет к смерти близ хижины сейчас же после заката солнца: появляется индеец, который нападает, ранит и убивает хозяина собаки» (там же. С. 224).

«…Для пра-логического мышления все – чудо, т. е., вернее, ничто не является им» (там же. С. 363). Самым невероятным событиям они дают простые объяснения, не обращаясь к Чуду. Самым простым событиям, например рождение и смерть, они дают фантастические объяснения. И там, и там на ум цивилизованного человека приходит сравнение с помешательством, но это и есть первичное сознание.

Если собака слишком удачлива на охоте, это знамение несчастья на Целебесе. «Собака предчувствует смерть своего хозяина и поэтому изо всех сил старается наловить возможно больше дичи, дабы оказалось достаточное количество продовольствия для посетителей, которые явятся отдать долг покойнику» (Леви-Брюль, 1999 в. С. 400). Такую собаку могут убить, равно как неудачливую.

Если туземец заметит на своем поле слишком добрые колосья, он придет в ужас и постарается их вырвать тайком. Если слишком добрые колосья заметят другие, в селении надолго поселится страх, а хозяина поля могут убить.

«Австралиец, как указывают Спенсер и Гиллен, только почувствовав себя больным, теряет присутствие духа и готовится умереть. Это происходит не потому, что он не способен переносить страдание или бороться за свою жизнь. Дело в том, что болезнь рассматривается им как признак своей околдованности» (там же. С. 412).

Леви-Брюль передает рассказ эскимоса: «Моя мать велела изжарить моржовый бок, и вот, когда она принялась есть жаркое, кость, которую она держала в руке, издала звук. Мать так испугалась, что сейчас же перестала есть и бросила кость на землю. Я вспоминаю, как лицо ее стало совершенно белым. Она воскликнула: «Что-то случилось с моим сыном!» И это было верно. Несколько позже она узнала, что сын ее умер» (там же. С. 415).

Прочитав последнее, я понял, откуда вышел мой любимый роман и творческий метод Гарсиа Маркеса «мистический реализм». В «Веке одиночества» Урсула, открыв кипящую кастрюлю, увидела там копошащихся червей, – и поняла, что ее сыну грозит гибель. Аурелиано Буэндиа как раз повели на расстрел.

Постоянное аффектированное восприятие, непрерывное прислушивание и приглядывание ко всему, ожидание беды с неожиданной стороны, жизнь на стреме даже во сне делали первобытных людей сверхчувствительными. Леви-Брюль приводит множество почти фантастических фактов, когда ментальное совпадало с физическим, как в случае с моржовой костью. Не случайно предсказателями являются, как правило, истерички и шизофреники.

Возникает вопрос: как они вообще могли жить в постоянном страхе? Леви-Брюль отвечает на данный вопрос длинно и подробно, я дам свою краткую интерпретацию с опорой на знание, которым наверняка обладает современный читатель.

После пережитой клинической смерти люди всегда меняются. Почти всегда меняются люди, живущие последние месяцы и дни. Часто меняются люди, побывавшие в смертельной опасности. Как правило, это перемены к лучшему. Сварливые становятся покладистыми, жестокие – добрыми, жадные – щедрыми. Люди сегодня живут так, как будто завтра уже не будет. Они стараются сегодня видеть только лучшее, быть веселыми и приветливыми, потому что не уверены, что для них наступит завтра.

Первобытные люди постоянно пребывали в пограничной психологической ситуации. Они каждый день проживали как последний. Отсюда их обычная приветливость, веселость, беззаботность, которая часто удивляла европейцев.

«Туземец чувствует такую душевную легкость, какую только можно себе представить. У него нет ни малейшей тревоги, ни малейших забот относительно того, что может принести ему завтрашний день, он живет исключительно настоящим… Однако и у этих племен, как и у других дикарей, где-то в подсознательной области таится струя беспокойства, которая временно, может быть, конечно, забыта и не проявляет себя, но тем не менее всегда налицо: это боязнь колдовства или того, что какой-нибудь знахарь из чужой группы может указать на тебя как на повинного в убийстве человека при помощи колдовства. Никто никогда не бывает в подлинной безопасности. Ничего не подозревающий человек может внезапно оказаться жертвой чьего-нибудь колдовства или обвинения в колдовстве. Разлитое во всей социальной атмосфере подозрение в колдовстве может в любой момент сосредоточиться на ком угодно» (там же. С. 491).

Полисинтетическая психика первобытных людей сваливает аффекты в ту же кучу, что и колдовство и катастрофические явления природы типа извержений вулканов и смерчей. Поэтому «они никогда не переругиваются, по крайней мере если не пьяны. Они всегда скрывают свое недружелюбие, как бы сильно оно ни было. Они неизменно разговаривают в вежливых и любезных выражениях, с самым учтивым и непринужденным видом, даже когда их сердце пожираемо завистью. Мы наблюдаем здесь лицемерие в обязательном порядке», – пишет Леви-Брюль (там же. С. 424, 425). Здесь мы видим – ни много ни мало – исток символического поведения в недрах шизофренической партиципации.

Необходимо оговориться, что символ в партиципированном сознании – это совсем не то, что в современном научном понимании, а именно знак, полностью оторванный от обозначаемого. «Символ есть в буквальном смысле слова то, что он символизирует», – пишет Леви-Брюль (там же. С. 534). Нарисованный бык – это настоящий бык. Идол предка – это настоящий предок. Гнев – это не психическое, а физическое явление, родственное урагану. Сокрытие гнева означает не его маскировку, а его отсутствие, равное прекращению порывов ветра.

Европейцев часто возмущало беспринципное соглашательство «дикарей», после чего они делали обратное тому, с чем согласились. Поэтому их часто воспринимали как обманщиков, тогда как первобытные люди воспринимали факт, что европеец с ними спорит, как гнев, а гнев как природную катастрофу или проявление колдовства какого-нибудь колдуна, находящегося неизвестно где. Они внешне мило, а в душевной глубине с опаской и страхом улыбались, согласно кивали, уходили и делали все по-своему.

С другой стороны, встречались и патологически угрюмые, невероятно жестокие, лишенные жалости ко всем, и прежде всего к самим себе, туземцы. Одно из таких племен – яномамо – описал Я. Линдблад, противопоставляя их добрым, приветливым акурио. И это тоже психологически объяснимо. Среди жестоких убийц преобладают люди, натерпевшиеся страха в детстве.

«Идея о качественных различиях в мышлении имела огромное научное значение. Ж. Пиаже заимствовал ее у Леви-Брюля и, по сути, построил на ней современную детскую психологию», – пишет психолог П. Арискин в послесловии к последнему русскоязычному изданию двух книг Л. Леви-Брюля (там же. С. 579). Данное замечание настолько верно, насколько неверен перевод книг Леви-Брюля.

«Мы многим обязаны классическим исследованиям Леви-Брюля», – не отрицал сам Пиаже (Пиаже, 2008. С. 5).

Именно исследования Леви-Брюля о специфике первобытного мышления подтолкнули молодого швейцарского психолога, жившего в 20-е годы в Париже, к исследованию интеллекта детей. Логика понятна: до Леви-Брюля ученые исходили из принципа подобия психики всех людей в филогенезе, т. е. в историческом развитии, а это оказалось не так. В психологии личности ученые исходили из принципа подобия психики на всех этапах жизни. Ж. Пиаже заподозрил, что и здесь ученые ошибаются. Практические основания для этого были всегда: дети часто веселят и удивляют взрослых, соединяя несоединимое и фонтанируя «юмором в коротких штанишках», который на самом деле никакой не юмор, мы просто не понимаем детей. Дети не юморят, подобно шутам на сцене, они в самом деле «не так думают».

«Широко известен научный парадокс, согласно которому авторитет ученого лучше всего определяется тем, насколько он затормозил развитие науки в своей области. Так вот, вся современная мировая психология детского мышления буквально блокирована идеями выдающегося швейцарского психолога Жана Пиаже… Множество последующих исследований касаются лишь уточнения эмпирических фактов, но практически не существует работ, критикующих его теории. Даже современным психологам не удается вырваться за пределы разработанной им системы», – говорится в удивительно точной аннотации к последнему русскоязычному изданию великой книги Пиаже (Пиаже. 2008, С. 2).

Книга Пиаже «Речь и мышление ребенка» впервые вышла в Париже в 1923 г. В течение буквально нескольких лет она была переведена на все ведущие языки. На русском она вышла стараниями Л. Выготского в 1932 г. Возникает вопрос: почему же она до сих пор «блокирует мировую психологию детского мышления»?

Ответ: в детском мышлении Пиаже нашел все шокирующие особенности первобытного мышления, открытые Леви-Брюлем, а это никак не вписывается в степуляционную схему постепенного, «шаг за шагом», прогрессивного развития психики без инверсии, без качественной ломки на переходе от рефлективной психики к человеческому сознанию в той форме, какая обнаруживается у детей. А также от детской, пралогической психики к логическому мышлению.

Без учета инверсии теория развития психики в онтогенезе является беспредметной в самом прямом смысле этого слова. У Пиаже есть система в понимании детской психики, а у психологов, не приемлющих ее, систем нет. Ни одной. Но даже и не это главная проблема. Психологам, психолингвистам и др. в буквальном смысле совершенно нечего сказать о детской психике. Нечем заполнить зияющий провал под названием «психика младенцев и детей дошкольного возраста». Это только кажется, что они ее научно «характеризуют», используя непроизносимую терминологию. На самом деле, это словесные манипуляции Мудрейших из Наимудрейших типа «сон не есть не сон, не сон не есть пронесон, пронесон не есть сон», как в киносказке про лампу Аладдина.

Например (да, необходимо оговориться, что детскую психику изучают главным образом по языку, т. к. техсредства для прямого изучения мозга в данном случае неприменимы), вот как характеризует детскую речь «основатель советской психолингвистики» профессор А. А. Леонтьев. В ранний период речь «лишена четырех важнейших особенностей, присущих речевым звукам: а) коррелированности; б) локализованности (в смысле артикуляции); в) константности; г) релевантности…» (Леонтьев А. А., 1999. С. 176).

Психологи дружно пишут, что в детском мышлении нет абстрактных понятий, нет связи суждений, нет умозаключений и т. д. и т. п. До сих пор многие кормятся тем, что перечисляют в своих трудах эти отсутствия всяких присутствий.

Того нет, этого нет… Совсем как у Берлиоза, которому удивлялся Воланд в самом известном романе Булгакова («Да что ж такое? Чего ни хватишься, ничего у вас нет!»).

Если хочется порассуждать о том, чего где-то нет, можно взять пустую банку и начать перечислять, чего в ней нет: ни соли, ни сахара, ни даже таракана или поросячьего хвостика… Особенно пива нет… Вениамин Ерофеев большую книгу мог бы написать, оттолкнувшись от такого предлога, потому что талантливый был человек, не то что некоторые ученые, излагающие научные теории в подобном стиле. Назовите наукой тексты в стиле повести «Москва – Петушки», почему нет? Другие же называют свои перечисления всего того, чего где-то нет, наукой.

«Пиаже попытался раскрыть качественное своеобразие детского мышления с его положительной стороны, – пишет Выготский. – Прежде интересовались тем, чего у ребенка нет, чего ему недостает по сравнению со взрослым, и определяли особенности детского мышления тем, что ребенок не способен к абстрактному мышлению, к образованию понятий, к связи суждений, к умозаключению и пр. и пр. В новых исследованиях в центр внимания было поставлено то, что у ребенка есть, чем обладает его мышление в качестве отличительных своих особенностей и свойств» (Выготский, 1982. Т. 2, С. 24).

Выготский написал это почти сто лет назад. Но до сих пор подавляющее большинство психологов рассуждают о том, чего нет, а не о том, что есть в психике детей. Их, как детей, пугают «слишком смелые» идеи Пиаже о том, что в детском мышлении есть: аутизм, эгоцентризм, неразличенность психического и физического миров, равнодушие к противоречиям, непроницаемость для опыта. Пиаже использует те же термины, которые Леви-Брюль использовал для характеристики партиципированного мышления первобытных людей.

Пиаже изучал детскую психику, разумеется, через язык. Причем первый опыт, легший в основу его великой, хотя и небольшой, книги «Речь и мышление ребенка», был прост, как все гениальное. Он в течение месяца отслеживал речь двух мальчиков, записывая буквально все. Кроме того, записывал высказывания детей, с которыми мальчики общались. Эти два 5-летних мальчика, Эз и Пи, перевернули психологическую науку так, что она до сих пор не может оправиться от шока. Удивительно, почему до молодого Пиаже никто не догадывался просто прислушаться к детям, вместо того чтобы рассуждать о детской психике, слушая самого себя, старого ученого дурака?

Разумеется, толчком послужило прочтение книги Леви-Брюля в 1922 г., – Пиаже буквально сразу же поехал с двумя помощницами в Дом малюток Института Ж.-Ж. Руссо.

Остается удивляться, кому пришло в голову присвоить этому учреждению имя Руссо. Великий гуманист Жан-Жак жил со своей служанкой, прижил с ней не то 7, не то 9 детей. Всех, отрывая от груди бесправной матери, сдал в различные Дома малюток, которые в XVIII в. представляли собой страшные учреждения. Дети являлись источником заработка для их содержателей. Они сдавали детей в аренду мануфактурщикам, которые принуждали малюток работать по 14 и более часов в сутки. Содержатели отправляли детей на улицы побираться и жестоко наказывали за недостаточную результативность. Жизнь детей в таких учреждениях XVIII–XIX вв. описали Г. Мало в романе «Без семьи» и П. Зюскинд в романе «Парфюмер». В XX в. это были уже гуманные учреждения, под контролем государства.

Мальчики работают в группе других детей 5–7 лет:

«Пи (Эзу, рисующему трамвай с прицепным вагоном): «Но у них нет флажков, у трамваев, которые прицеплены сзади». (Ответа нет.)

(Говоря о своем трамвае): «У них нет прицепных вагонов…» (Ни к кому не обращается. Никто не отвечает.)

(Обращаясь к Беа): «Это трамвай, у которого нет вагона». (Ответа нет.)

(Обращаясь к Ге): «У этого трамвая нет вагонов, Ге, ты понимаешь, ты понимаешь, он не красный, ты понимаешь…» (Ответа нет.)

(Лев говорит громко: «Смешной месье!» – на известном расстоянии и не обращаясь ни к Пи, ни к кому другому.) Пи: «Смешной месье!» (Продолжает рисовать свой трамвай) (Пиаже, 2008. С. 13, 14).

Записаны были сотни разговоров, проанализировав которые Пиаже заметил первое, самое очевидное, отличие детской речи от речи взрослых. Речь взрослых людей всегда диалогична, даже если по форме это монолог. Все монологи за сценой, на сцене – по сути диалоги. Гневный монолог женщины перед кастрюлями подразумевает отсутствующего слушателя в лице непутевого мужа. Даже внутренняя речь есть диалог, даже если мы обращаемся к самим себе, потому что у нормальных людей всегда присутствует саморефлексия, хотя бы в хрестоматийной форме: «Эх, какой я был дурак!» «Взрослый даже в своей личной и интимной работе, даже занятый исследованием, не понятным для большинства ему подобных, думает социализированно, имеет постоянно в уме образ своих сотрудников или оппонентов, реальных или предполагаемых… Этот образ его преследует в процессе работы и вызывает как бы постоянную умственную дискуссию», – пишет Пиаже (там же. С. 40). У детей все по-другому.

«…Можно видеть около десятка детей, каждого за своим столом или группами по двое или по трое, говорящих каждый для себя и нисколько не думающих о соседе» (там же. С. 20). «Подобный образ действий можно найти у некоторых взрослых, оставшихся недоразвитыми (некоторых истериков, если называть истерией нечто, происходящее из детского характера)» (там же. С. 23).

Пиаже начинает с этого простого факта: речь детей монологична, даже если они работают в группе.

Детская речь монологична, даже если по форме это диалог, как в приведенном примере. Эз и Пи, их друзья – это уже большие дети (5–7 лет), вполне разумные, это уже остаточный монологизм, но при этом насколько заметный! Они не ждут ответа, они не отвечают, они даже к самим себе не обращаются. Они просто говорят в никуда. «Слово здесь исполняет лишь функцию возбудителя, но никак не сообщения» (там же. С. 21). «В заключение надо сказать, что общей чертой монологов этой категории является отсутствие у слова социальной функции» (там же. С. 22).

До Пиаже все были уверены, что слово изначально несет социальную функцию, что оно появляется для коммуникации. Многие и до сих пор продолжают это утверждать.

Далее Пиаже вводит понятие, противоречивое в себе, оксюморон: «коллективный монолог», в котором сообщается «псевдоинформация». Отличие от простого монолога заключается в том, что ребенок хочет обратить на себя внимание, часто произносит слово «Я». «Но по своему содержанию они являются точным эквивалентом монолога: ребенок лишь думает вслух о своем действии и вовсе не желает ничего никому сообщать» (там же. С. 23, 24).

«…В кафе у кафедрального собора три чудака ведут три разговора» (Мандельштам или Кузмин, не помню). Но то ведь чудаки, а не дети. Для детей это, оказывается, не чудачество, а норма.

Возможно, коллективные представления первобытных людей формировались тоже в ходе коллективного монолога? В экстатических танцах, длящихся сутками, до изнеможения, все что-то выкрикивают…

Еще одна особенность детской речи и поведения – эхолалия.

«Известно, что в первые годы жизни ребенок любит повторять слова, которые он слышит, имитировать слоги и звуки даже тогда, когда они не имеют смысла, – пишет Пиаже. – Функции этого подражания, впрочем, трудно определить в одной формуле. В аспекте поведения подражание, по Клапареду, есть идеомоторное приноравливание, за счет которого ребенок воспроизводит, потом симулирует жесты и мысли лиц, его окружающих. Но с точки зрения личности и с точки зрения социальной подражание есть, как это утверждают Болдуин и Жане, смешение между Я и не-Я, смешение деятельности собственного тела и тела другого человека; в период, когда ребенок более всего подражает, он делает это всем своим существом, отождествляя себя с предметом подражания. Но такая игра, кажущаяся чисто социальной ситуацией, остается в то же время исключительно эгоцентрической. Имитируемые жесты и поступки сами по себе нисколько не интересуют ребенка, и Я не приспособляется к другому; мы здесь имеем смешение, благодаря которому ребенок не знает, что он подражает, и он выдерживает свою роль так, как если бы он сам ее создал» (там же. С. 17, 18).

Обратим внимание на фразу «смешение деятельности собственного тела и тела другого человека», когда ребенок «отождествляет себя с предметом» настолько, что даже не знает, что подражает. Вспомним особенность партиципированного сознания, которое отождествляет живого «себя» с собой, виденным во сне, гнев с бурей, колдуна с крокодилом. Ребенок тоже не различает психическое и физическое. Слава богу, что есть мама, которая объяснит, что страшный сон – это всего лишь сон, а первобытным людям это было некому объяснить. Когда вы гневаетесь на ребенка или на другого человека в присутствии ребенка, он не понимает, что это только преходящее чувство, он воспринимает это как будто налетел ураган. Родители поорали и помирились, с ними ничего не случилось, а у ребенка в колыбели случился роковой надлом психики. Взрослым нельзя забывать, что маленькие дети не различают психических и физических явлений.

Вообще, если мы научимся понимать первичную психику по Пиаже и Леви-Брюлю, воспитание детей будет гораздо более грамотным и гуманным. Ничто так не вредит детям, как восприятие их в качестве «маленьких взрослых». При детях, даже младенцах, нельзя гневаться, ругаться, заниматься шумным сексом, думая, что они «ничего не понимают». В том-то и дело, что не понимают, что это преходящие эмоции. Они испытывают ужас прямого физического воздействия. Считайте, что вы их бьете, оставляя ментальные синяки и раны, которые опасней даже физических.

Жак говорит Эзу: «Посмотри, Эз, у тебя вылезают трусы». Пи, находящийся на другом конце комнаты, немедленно повторяет: «Посмотри, у меня вылезают трусы и рубашка» (там же. С. 18).

Даже в возрасте 5–7 лет несоциализированная речь занимает примерно 40 % от всего объема речи (там же. С. 37). При этом дети Дома малюток отличались от других детей высоким уровнем социализации в силу коллективистских условий содержания.

Основываясь на наблюдениях, Пиаже сделал вывод об эгоцентризме детской речи. «Эгоцентрическая речь – это, как мы видели, группа высказываний, состоящая из трех первых вышеуказанных категорий: повторения, монолога и коллективного монолога. Все три имеют ту общую черту, что они представляют собой высказывания, ни к кому и ни к чему в частности не относящиеся, и не вызывают никакой адаптивной реакции со стороны случайных собеседников» (там же. С. 37).

Речь малых детей – феномен, не связанный с адаптацией к обществу.

В главе «Следствия и рабочие гипотезы» Пиаже характеризует детское мышление как аутическое, совмещая свои исследования с данными психоанализа.

«Психоаналитики различают два основных типа мысли: мысль направленную или разумную (имеющую целью понимание) и мысль ненаправленную, которую Блейлер предложил назвать аутистической мыслью». Мысль направленная «преследует цели, которые ясно представляются уму того, кто думает». Она «приспособлена к действительности и стремится воздействовать на нее; она заключает истину или заблуждение» (там же. С. 43).

«Аутистическая мысль подсознательна, а это означает, что цели, которые она преследует, или задачи, которые она себе ставит, не представляются сознанию. Она не приспосабливается к внешней действительности, а создает сама себе воображаемую реальность или реальность сновидения… как таковая, она не может быть выражена непосредственной речью. Она выявляется прежде всего в образах… Эти две формы мысли, обладающие столь разными чертами, отличаются прежде всего по своему происхождению, поскольку одна из них социализирована, направлена постепенным приспособлением индивидуумов друг к другу, в то время как другая остается индивидуальной и несообщаемой» (там же. С. 44, 45).

«…Между аутистическим мышлением и разумным мышлением есть много разновидностей, – пишет Пиаже далее. – Эти промежуточные разновидности должны подчиняться специальной логике, которая, в свою очередь, находится между логикой аутизма и логикой разума. Мы предлагаем назвать мыслью эгоцентрической главнейшую из этих промежуточных форм» (там же. С. 45).

Итак, мышление детей является, во-первых, как аутическое; во-вторых, как эгоцентрическое. Впоследствии Пиаже добавит стадию сенсомоторного интеллекта, поставив ее в самое начало, когда младенцы еще развиваются чисто рефлекторно.

В современной психологии интерпретаторы Пиаже аутическую стадию «задвигают», как будто Пиаже вовсе ее не выделял. Можете полюбопытствовать в Сети: аутической стадии нигде нет в изложениях его теории психологами. Есть сенсомоторная и эгоцентрическая. Детский аутизм, как страшный зверь, распугал всех психологов. Еще бы: это означает признать, что дети в сравнении со взрослыми – психически ненормальные. Между тем Пиаже даже таблицу дает, где первой формой является «мысль аутистическая», а второй «мысль эгоцентрическая». Первая – несообщаемая и ненаправленная, вторая – несообщаемая, но направленная (там же. С. 46).

Аутическая мысль подобна «реальности сновидения» или воображения. Эгоцентрическая связана с предъявлением своего Я, поэтому ее следует считать направленной мыслью (Я векторно устремлено в Мир), хотя еще не связана с сообщением. Коммуникабельности в ней еще нет, это только манифестация Я. Дети, манифестирующие свои Я в коллективном монологе, напоминают сходку в сумасшедшем доме.

В сказке Кэрролла, где, по сути дела, представлен мир детского мышления, Чеширский Кот говорит Алисе: «Мы все здесь ненормальные, и ты тоже, потому что ты здесь».

Ученые до Пиаже и даже после него перевернули и продолжают переворачивать все с ног на голову, идя от коммуникаций. Якобы коммуникация – это альфа и омега детской речи. Она появляется изначально, как средство коммуникации. Отнюдь: вначале аутизм, потом эгоцентризм, потом коммуникационная функция.

Все свои выводы, сделанные в ходе наблюдений за двумя мальчиками, Пиаже впоследствии убедительно подтвердил в ходе массовых исследований, когда создал целую школу детской психологии в Швейцарии.

По поводу детского аутизма сломано много копий. Одни психологи и психиатры признают его как стадию развития нормальных (2–3 г.) детей, преодолеваемую в ходе социализации. Трудно не признавать то, что наблюдают миллионы родителей и воспитателей. «Илюшечка, что ты там говоришь?» – «Нисево», – смущается Илюшечка и замолкает, но спустя минуту забывается и вновь начинает беседовать сам с собой.

Другие считают детский аутизм, через который прошли все нормальные люди, болезнью столь же уверенно, насколько не знают причин. Под последней позицией нет твердой почвы. Диагноз «аутизм» равнозначен по клинической точности диагнозу «одержимость» темных времен Средневековья. Многие психиатры из числа тех, кто признает факт именно медицинской патологии, отказываются от медицинских методов, считая, что «лучший врач для аутиста – это педагог».

Разумеется, есть аутизм как заболевание. Любая особенность детской психики, если она не преодолена в ходе развития, является болезнью взрослого человека. А ребенок может болезненно «замкнуться» только потому, что вы на него всего один раз разгневались, когда он был младенцем и «ничего не понимал»: он пережил смертельный ужас. Все обращают внимание, во-первых, на повышенные способности взрослых аутистов (неудивительно: жизнь «в себе» будит скрытые способности); во-вторых, на бесконечное разнообразие проявлений («узнав одного аутиста, вы узнаете только одного аутиста»). Оба фактора сближают аутизм с шизофренией: шизофреники, как известно, часто бывают одаренными людьми («гений – это управляемая шизофрения»), а проявления шизофрении бесконечны настолько, что многие психиатры «относят к шизофрении все случаи нервно-психической патологии» (Буянов, 1986. С. 44). Кстати, среди симптомов шизофрении фиксируется и «отсутствие тяги к общению», что также сближает ее с аутизмом (там же. С. 42).

Кроме клиники, есть еще одна общая платформа – эволюционная. Аутизм и шизофрения – это эксклюзивы Homo sapiens, не встречающиеся в животном мире. Не открывает ли данный фактор возможность для понимания сущности этих явлений? Именно: не в глубинах ли филогенеза нашего вида спрятана тайна? Не относятся ли эти феномены к разряду рекапитуляций согласно биогенетическому закону? Если бывают анатомические, физиологические рекапитуляции, почему не может быть психических?

На стадии эмбриона у всех людей имеются рыбьи признаки, а также зачаток хвоста. Подавляющее большинство рождаются без этих признаков, но встречаются такие заболевания, как «рыбный запах тела», «сухая, рыбья кожа», нуждающаяся в постоянном смачивании, даже чешуя и хвост. Соматические заболевания часто признаются рекапитуляциями, а вот возможность психических рекапитуляций, как правило, не признается. В этом, на мой взгляд, заключается главная проблема общей теории филогенеза психики. Признание шизофрении в качестве филогенетического заболевания; признание факта, что шизофреники и аутисты – это попавшие в не свой век носители партиципированного мышления, – вот начало решения проблемы происхождения человеческого сознания.

Если шизофрения и, соответственно, аутизм были стадией в филогенезе, они должны рекапитулироваться в онтогенезе, согласно биогенетическому закону. В норме – в состоянии детства, в патологии – во взрослом состоянии.

Морфогенез человека опережал психогенез исторически, свидетельством чему являются ископаемые прямоходящие гоминины возрастом 7–6 млн лет, но без эндокранных признаков мышления и речи. Этим можно попробовать объяснить стадиальный разброс физических и психических рекапитуляций в онтогенезе. Анатомические признаки рекапитулируются раньше – на стадии эмбриона; аутизм – на стадии младенчества.

Новорожденный, будучи морфологически уже человеком, с точки зрения психологического развития еще эмбрион. Если его изолировать с колыбели, телесно он сформируется как полноценный человек, но психически он будет неполноценен (примеры с императором Иоанном Антоновичем, султаном Мустафой I, Каспаром Гаузером). У животных все по-другому. Привлечем в качестве примера практику. В прошлом люди запирали в тесных клетках в одиночестве новорожденных поросят, а потом уже взрослых сгоняли на выпас. Это были совершенно нормальные животные как физически, так и психически. Социум (стадо) формировался за считаные часы; животные активно общались и прекрасно понимали друг друга. То же самое наблюдается с собаками. Выросшие без контакта с себе подобными т. н. «цепные псы», оказавшись в случае потери хозяев на улице, находят бродячих собак и спустя короткое время ничем от них не отличаются, занимая свое место в иерархии стаи. Невозможно представить себе беспроблемное формирование социума из взрослых людей, выросших в условиях изоляции с младенчества (феномен маугли).

Разница, на мой взгляд, заключается в том, что социальность животных инстинктивна, а человеческая социальность – это качество, интериоризируемое с первых шагов, но не врождённое, не инстинкт. Не случайно А. Н. Леонтьев пишет о необходимости «очеловечивания психики ребенка», добавляя при этом: «И я могу лишь согласиться с мыслью профессора А. Пьерона, который в лекции о становлении собственно человеческого в человеке говорил: «Ребенок в момент рождения лишь кандидат в человеки…» (Леонтьев А. Н., 1983. С. 79).

Ребенок в первый постнатальный период является психологическим эмбрионом. Он не сможет стать человеком разумным, не пережив все положенные стадии, которые радикально отличаются от того, что мы наблюдаем у животных. Дети, вырванные из этого процесса, не могут «очеловечиться» в полной мере. Известны случаи с младенцами, выросшими среди животных. Вполне вероятно, что в собачьей или обезьяньей стае они сразу становились адаптивны, но они становились психологическими собаками, обезьянами и при возвращении в общество никакие усилия психологов и педагогов не могли сформировать полностью человеческий психотип в этих обладателях человеческих тел. До настоящего времени мы не имеем других серьезных теорий, объясняющих сугубый характер психики малых детей, кроме теории Пиаже, а в ее рамках – учения об аутической стадии.

Далее он приводит основные признаки детской пра-логики:

1. Эгоцентрическая логика более интуитивна, скорее синкретична, чем дедуктивна, рассуждения ее не явно выражены. Суждение перескакивает с первых предпосылок прямо к выводам, минуя промежуточные этапы. (Вспомним полисинтетизм первобытных людей и то, как они делают синтез, минуя анализ. – В.Т.)

2. Она мало останавливается на доказательствах и даже на контроле предложений. Ее общим представлениям гораздо быстрее сообщается чувство уверенности и безошибочности, чем если бы все звенья доказательства были представлены вполне ясно (Пиаже, 2008. С. 47).

(У первобытных – отсутствие причинно-следственных связей и равнодушие к противоречиям. – В.Т.)

Дети нечувствительны к противоречию даже в возрасте 7–8 лет (Пиаже, 2003. С. 70).

3. Она пользуется личными схемами аналогии, воспоминаниями о предшествующих рассуждениях, которые оказывают смутное влияние на направление последующих рассуждений (Пиаже, 2008. С. 47). (Непроницаемость для опыта, опора на собственные прежние фантазии у первобытных людей. – В.Т.)

«…Синкретическое восприятие исключает анализ, но в то же время оно отличается от наших схем целого тем, что оно более богато и более смутно, чем они… Известно, что критика ассоциационизма привела Бергсона к следующему заключению: «Ассоциация не является начальным фактом; мы начинаем с диссоциации» (там же. С. 117).

Пиаже полностью согласен с Бергсоном и, следовательно, с Леви-Брюлем, который представлял пралогическое мышление не ассоциативным (сопричастным), а диссоциативным (расчастленным). Вот пример синкретической трактовки причинно-следственных связей 5-летним ребенком:

«Луна не падает, потому что это очень высоко, потому что нет солнца, потому что это очень высоко» (там же. С. 119).

Луна не падает, потому что, во-первых, это очень высоко, во-вторых, потому что солнца нет. Ребенок придумал две причины, совершенно не связанные друг с другом, и его это устраивает. При этом, заметьте, он уже знает, что Луна – это не просто светлое пятно на темном небе, это небесное тело, кто-то ему уже это объяснил. Это уже высокий уровень мышления, на грани формирования научного понятия о светиле, какого не могло быть у первобытных людей. И, тем не менее, партиципация в виде синкретичного псевдопонятия налицо.

«…Можно понять, – пишет Пиаже, – как эгоцентризм детской мысли приводит к синкретизму. Эгоцентризм – это отрицание объективной ситуации, следовательно, логического анализа. Он, напротив, влечет за собой субъективный синтез» (там же. С. 124, прим.).

«…Синкретизм, – пишет Пиаже, – это продукт детского эгоцентризма, ибо именно привычки мыслить эгоцентрически заставляют избегать анализа и удовлетворяться индивидуальными и произвольными схемами целого. В связи с этим понятно, почему детские оправдания, вытекающие из синкретизма, имеют характер субъективных истолкований и даже подобны патологическим истолкованиям, представляющим возврат к примитивным способам мышления» (там же. С. 132).

Позже, в книге «Психология интеллекта» (1948), Пиаже назвал синкретичные суждения детей «предпонятиями». «Эти примитивные умозаключения, вытекающие не из дедукции, а из непосредственных аналогий, Штерн назвал «трансдукцией» (Пиаже, 2003. С. 142).

Логические операции осуществляются путем индукции и дедукции. Дети, первобытные партиципанты и шизофреники не дедуцируют, не индуцируют. У них – трансдукция с прихотливыми перескоками, непредсказуемыми соединениями и невероятными расчленениями.

Интересно, что дети испытывают «потребность в обосновании во что бы то ни стало». Только годам к 11 они научаются говорить «это неизвестно». (Там же. С. 127–130). «…Идея случая отсутствует в детском мышлении» (там же. С. 127). Вот поэтому они такие жуткие «почемучки». Если их не ведут в познании взрослые, у них все равно ничто не останется необъясненным. Они сами все объяснят не хуже, чем шизофреники или первобытные партиципанты, которые все объясняют таким образом, что у цивилизованных людей наступает столбняк. Крокодил не ел женщин, чьи браслеты найдены у него в желудке. Их съел колдун, а браслеты крокодил взял себе в качестве премии. Это миф, творимый наяву. Пиаже обращает внимание «на родство, существующее между патологическим истолкованием и детским обоснованием во что бы то ни стало» (там же. С. 138).

Он представил себе гипотетическую «детскую веру».

«Все связано со всем, и ничто не случайно». Таковы могли бы быть формулы этого верования. Случайная для нас встреча двух явлений в природе или двух слов в разговоре не зависит, по мнению ребенка, от случая. Эта встреча оправдывается доводом, который ребенок выдумывает, как умеет» (там же. С. 127, 128). Очень похоже на то, как Леви-Брюль описал верования первобытных партиципантов. Это то же самое: случайных событий не бывает, не бывает смертей случайных, у всех есть мистическая причина, которую выдумывают, как умеют.

Взрослые могут жить, имея что-то необъясненным. Например, я многим знакомым, включая медиков, задавал вопрос: «Почему у человека такой странный тип роста волос на голове, что растут до бесконечности всю жизнь?» – «А кто его знает! – равнодушно отвечали взрослые люди. – Тебе это надо? Растут и растут». Дети, обнаружив что-то неизвестное, не могут жить с неизвестностью, они обязательно найдут объяснение, которое будет фантастическим, нелепым, смешным, но будет. Они прирожденные интерпретанты.

Среди шизофреников встречаются т. н. интерпретанты: люди, одержимые маниакальной страстью все объяснять. Провалившись в кроличью нору, Алиса встретила там именно интерпретантов, которые ей все объяснили, как умели, каждый по-своему. Сама Алиса тоже завзятая интерпретантка. В этой части сказка Кэрролла прекрасно передает детское мышление с его страстью к «истолкованию во что бы то ни стало» и патологический стиль этих толкований.

Пиаже не читал Кэрролла, он приводит мнение психиатра: «И д-р Дромар делает справедливое заключение, что «способ мышления у интерпретантов, одним словом, их манера воспринимать и рассуждать напоминает некоторые наиболее существенные черты примитивной мысли и детской мысли» (там же. С. 131).

«Итак, мы можем сделать вывод, – заключает Пиаже, – что потребность в обосновании во что бы то ни стало есть общий закон вербального понимания ребенка и что этот закон, в свою очередь, вытекает из синкретизма детского рассуждения. Из того, что для синкретизма все связано, все зависит от всего, все воспринимается через схемы целого, построенные из образов, через аналогии частностей, через сопутствующие обстоятельства, – естественно вытекает, что идея случая или произвола не существует для синкретического ума, а поэтому можно найти основание для всего. В то же время синкретизм – это продукт детского эгоцентризма, ибо именно привычки мыслить эгоцентрически заставляют избегать анализа и удовлетворяться индивидуальными и произвольными схемами целого. В связи с этим понятно, почему детские оправдания, вытекающие из синкретизма, имеют характер субъективных истолкований и даже подобны патологическим истолкованиям, представляющим возврат к примитивным способам мышления» (там же. С. 131, 132).

«Потребность в обосновании во что бы то ни стало» – это росток будущего причинного мышления.

Она вытекает из синкретизма, который связан с эгоцентризмом.

Синкретизм – это партиципация, это «возврат к примитивным способам мышления».

В детских мозгах вырастает густой дикий лес синкретичных предпонятий, через который, благодаря обществу и педагогам, начнут пробиваться просеки. У животных ничего подобного нет.

Напомню яркие слова из аннотации к последнему русскоязычному изданию книги Пиаже: «…вся современная мировая психология детского мышления буквально блокирована идеями выдающегося швейцарского психолога Жана Пиаже… Множество последующих исследований касаются лишь уточнения эмпирических фактов, но практически не существует работ, критикующих его теории. Даже современным психологам не удается вырваться за пределы разработанной им системы» (Пиаже, 2008. С. 2).

Вырваться не могут, это факт, но и не признают, это тоже факт. Наблюдается «эффект оглушенного сома». Да и как бедные психологи могут признать систему Пиаже, если она противоречит общему мировоззрению, основанному на «обезьяньей» теории происхождения человека? Если кто-то не видит связи, он недомысливает. Нить тянется оттуда, от антропогенеза. Обезьяны обрели разум мало-помалу на базе животных рефлексов и усложняющегося социального поведения. Речь появилась как следствие развития коммуникации. Теория Пиаже в эту благопристойную логику мышления не вписывается.

Большинство людей в науке делают карьеру, поэтому боятся, что их запишут в маргиналы. А тебя запишут, если будешь говорить, что детская психика, вплоть до обретения логического мышления, близка к психике первобытных людей и шизофреников. В диссертациях необходимо защищать не истину, а пошаговое поумнение и мало-помальское повышение когнитивных способностей, а иначе оглушенные сомы вмиг очухаются и выпихнут с любой кафедры, как из-под коряги. Мозгами шевелить неспособны, но хвостами шевелят умело и проворно.

От рефлексов, опирающихся на реальность, путь прямо к логике, тоже опирающейся на реальность. Какой Леви-Брюль? Какой Пиаже? Какие партиципации, расщепленности, синкретичности, неразличенности реальности и ирреальности, физического и психического? Какой, к чертовой бабушке, аутизм и эгоцентризм, если велено считать, что обезьяны поумнели вследствие развития социальности: коллективно охотились, дружно трудились – вот и начали говорить и думать. Все только ради коммуникации и посредством нее. А Пиаже уверяет, что речь детей некоммуникативна и даже не социальна отнюдь.

У Леви-Брюля по-воровски подменили партиципацию идиотической «сопричастностью». У Пиаже украли аутическую стадию, зато выпятили сенсомоторную – и вовсю сравнивают детей и обезьян по сенсомоторике и пишут, что «различий нет»: у шимпанзе «интеллект 3-летнего ребенка». Спрашивается: какой интеллект? Сенсомоторный, т. е. двигательно-эмоциональный? Но по данному показателю у всех млекопитающих на Земле, от мыши до слона, «интеллект трехлетнего ребенка». И даже у некоторых птиц, например у ворон и попугаев, о которых бихевиористы пишут то же самое: «интеллект трехлетнего ребенка».

Возможно, редакторы-психологи последнего издания книги Пиаже не знают, что она подверглась критике с самого начала. Причем самая громкая критика прозвучала из СССР. Настолько громкая, что Пиаже на нее даже ответил.

Человек, которого называют «Моцартом советской психологии», Лев Выготский, посвятил критике небольшой книжки Пиаже свой главный Труд. Прочитав книгу Пиаже, которую тот написал за один год, Выготский почти 10 лет готовил ответ и недоготовил, хотя написал полностью. Его Книга вышла в свет уже после его смерти, в 1934 г. Замысел Выготского раскрывает история названий. В оригинале книга Пиаже называется «Этюды о логике ребенка». Выготский свою полемику с Пиаже решил превратить в повод для фундаментального труда с весьма претенциозным названием «Мышление и речь» (мы ее уже цитировали выше). Ради этой переклички названий книга Пиаже получила в русском переводе название «Речь и мышление ребенка». Это, наверное, единственный в мировой издательской истории случай, когда оригинальное произведение получает в качестве названия перевернутую кальку названия труда, который является ответом на него.

«…В самой основе этой концепции лежит превратное представление относительно генетической полярности аутистического и реалистического мышления, – пишет Выготский, критикуя Пиаже. – В частности, мы старались развить ту мысль, что с точки зрения биологической эволюции несостоятельно допущение, будто аутистическая форма мышления является первичной, изначальной в истории психического развития» (Выготский, 1982. Т. 2. С. 58).

Отрицая аутизм как стадию, Л. Выготский просто не видит «того особенного», что есть у самых малых детей сравнительно с животными, и при этом апеллирует к биологии. Он предлагает «обратиться к рассмотрению реального хода развития мышления в процессе биологической эволюции, чтобы убедиться в том, что первичной формой интеллектуальной деятельности является действенное, практическое мышление, направленное на действительность и представляющее одну из основных форм приспособления к новым условиям, к изменяющимся ситуациям внешней среды» (там же. С. 38).

Более всего удивляет нежелание признавать специфику детского интеллекта на его ранних стадиях в сравнении с животными. Но небиологическая специфика есть.

В середине XX в. Ж. Лакан выделил уже в рамках доречевого развития детей «стадию зеркала», которая является аргументом в пользу радикального отличия психофизиологии детей от животных уже в первый постнатальный период, исчисляемый месяцами, которого не касались ни Пиаже, ни Выготский (Лакан, 1998). В свою очередь, Лакан обратил внимание на разницу в поведении шестимесячных детей и шимпанзе соответствующего возраста перед зеркалом вслед за А. Валлоном, который был решительным противником степуляции в формировании высших психических функций как в онтогенезе, так и в филогенезе.

В 50-х годах XX в. Ж. Пиаже совместно со своей сотрудницей Б. Инельдер осуществил грандиозное исследование, в котором были задействованы 2159 детей дошкольного возраста. Целью было выявление путей формирования элементарных, допонятийных логических структур – классов и серий. При этом использовались те же геометрические, знаковые, цветовые кластеры, какие обычно предлагаются приматам при исследовании их способностей к сериации и классификации. Как известно, у обезьян эти способности полностью перцептивны. Исследовательская задача формулировалась как подтверждение или опровержение перцептивного характера соответствующих способностей детей. Выводы гласили: «Таким образом, между перцептивными структурами и операторными структурами классификации и сериации существует значительное различие». «Ничто фактически не доказывает, что действия поля, свойственные первичным перцепциям, представляют собой «простые» формы познавательной организации и являются источниками высших форм; напротив, они, вероятно, с самого начала включены в более сложные структуры…» (Пиаже, Инельдер, 2002. С. 7, 22). С самого начала, т. е. до обучения, у детей в мозгах существуют какие-то «более сложные структуры», которых нет у приматов.

Кроме «биологического аргумента», Выготский привлекает аргумент высшего советского авторитета.

«В. И. Ленин говорит следующее:

«Идеализм первобытный: общее (понятие, идея) есть отдельное существо. Это кажется диким, чудовищно (вернее: ребячески) нелепым. Но разве не в том же роде (совершенно в том же роде) современный идеализм, Кант, Гегель, идея бога?.. Раздвоение познания человека и возможность идеализма (= религии) даны уже в первой, элементарной абстракции… Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (= понятия) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни… Ибо и в самом простом обобщении, в элементарнейшей общей идее есть известный кусочек фантазии».

«Нельзя яснее и глубже выразить ту мысль, что воображение и мышление в развитии своем являются противоположностями, – комментирует Выготский Ленина, – едва ли может остаться сомнение в том, что аутизм должен быть помещен не в начале развития детского мышления, что он представляет позднее образование, что он поляризуется как одна из противоположностей, включенных в развитие мысли» (Выготский, 1982. Т. 2, С. 61; выделено мной. – В.Т.).

Что об этом сказать? Что мог бы сказать современный психолог по поводу прямого отождествления воображения и аутизма?!. В начале сентенции Выготский противопоставляет воображение и мышление, а в выводной части на месте воображения у него уже аутизм, который, благодаря этой подмене, подается уже как одна из двух «противоположностей, включенных в развитие мысли». Что мог бы сказать логик о качестве этого силлогизма?!.

Типичная ошибка подмены понятий, или намеренная подтасовка. Или – боюсь подтвердить уже высказанное предположение – у самого автора шизофреническое мышление? Не зря же он в одной из поздних работ (1932) выдал известную «крылатую» фразу: «каждый носит в себе в скрытом виде свою шизофрению» (Выготский, 1956. С. 489).

«Аргумент классика» в наше время можно было бы опустить, если бы в его применении не выявлялся наиболее выпукло уровень. Обсуждение именно этого аргумента дает общий план проблемного поля, позволяющий судить, с чем мы имеем дело. Цитата взята из «Философских тетрадей», представляющих собой не системный труд, а собрание ученических конспектов, сделанных молодым В. Ульяновым в ходе самостоятельного изучения философии. В данном случае речь идет о конспекте «Метафизики» Аристотеля (Ленин, 1969. С. 329–330). В рукописи, безусловно, имеются заслуживающие внимания отрывки, ибо Ленин был талантливым человеком, а у талантливых людей даже в непродуманных текстах всегда попадается несколько метких наблюдений. Но в целом это очень «сырой» текст, который Ленин не публиковал при жизни.

Из всех недоосмысленностей та, которой восторгается Выготский, – пожалуй, самая разоблачительная. Не понимать разницу между фантазиями дикого человека и мышлением философа о трансцендентном – это саморазоблачение рассудка. Противоречивое мышление первобытного человека и мышление о противоречиях философа – это две разных ступени тяжкого пути познания человечества, между которыми множество ступеней, преодоление каждой из которых стоило большого труда и большой крови (вспомним о Сократе, Бруно и др.). Теологическая «идея бога», которая добавлена в одну кучу с философской диалектикой, – это также «не совершенно в том же роде» явление, что синкретические фантазии первобытного человека. Считать эти достижения «чудовищной» или «ребяческой» нелепостью – это чудовищная ребяческая нелепость.

…Они кормят божка лучшими яствами и кланяются ему, а спустя час после неудачной охоты плюют на него и бьют, мол, ты всемогущ, почему не положил в наши силки хотя бы одну дикую свинью? Но если идол всемогущ, почему он позволяет так с собой обращаться? Если он не всемогущ, то какие к нему претензии? Это противоречие не приходит в умы первобытных людей. И это фантасмагорическое, беспомощное мышление «Моцарт советской психологии» вслед за Лениным считает равнозначным мышлению о противоречиях Гегеля?!. Обоснованию Кантом трансцендентной природы морали?.. Посланию Павла коринфянам, где апостол-мыслитель толкует о трансцендентном, – «мудрость Божия для мудрецов мира сего, – глупость»?!.

Опираясь на мудрость Ленина, Выготский представил как противоположности воображение и мышление, которые в такой же мере взаимодополнительны, а потом спутал мышление аутическое и диалектическое с помощью примитивной логики: раз и там и там присутствует отлет от реальности – следовательно, это одно и то же. Поэтому аутическое мышление не может быть первичным, оно «поляризуется как одна из противоположностей, включенных в развитие мысли». А что собой представляет вторая противоположность? Из текста книги, из повторяющихся противопоставлений, следует, что это т. н. «реалистическое мышление», которое с самого начала (согласно Выготскому) есть у животных и у детей. Это типичный бихевиоризм, со всей его ограниченностью.

Процесс образования понятий представляет собой встраивание в родовое гнездо и обозначение видовой специфики предмета. Это основа процесса последовательного реалистического мышления. Идя от любого налично-сущего, от любой реальности, мы придем к инфинитным категориям, неопределимым через род и видовое отличие. Яблоня есть растение, растение есть организм, организм есть живое тело, тело есть материя, ограниченная в пространстве, материя есть… И мы прибыли на конечную (читай: бесконечную) станцию мышления.

Разумеется, этот выход в инфинитное делается не по прихоти. Трудно найти мыслителя, который не хотел бы выстроить весь процесс мышления как непротиворечивое, поступательное производство знания, выводимого согласно цепи последовательных однозначных определений сущего, но увы… Последовательность столь ценимых позитивистами однозначных определений реальности сама приводит в мир категорий, которые однозначно не определяются, будучи логическими символами бесконечности.

Ни одна наука не может сохранить свой предметный характер без досадных для ученых-реалистов допусков. Физика давно оперирует тем, что реально не существует. Не имеющим предметного аналога в природе является понятие «элементарная частица» в современной квантовой механике, ибо ни одна частица не элементарна, да и «частиц» как таковых нет в основании материи. Даже само определение «квантовая механика» неадекватно тому, что она описывает. Парадокс, но на самом деле более адекватным было бы определение «не-квантовая не-механика»: во-первых, «квант» как обобщающее понятие элементарной частицы является недоказанной и, более того, недоказуемой эпистемой; во-вторых, выявилась нелокальность процессов, происходящих в квантовом мире, и их когерентный характер, что несовместимо с понятием «механика». Физическая теория струн несовместима с понятием «частица». Миры Эверетта несовместимы с понятием «механика». «Кот Шредингера», который одновременно жив и мертв, несовместим ни с тем, ни с другим. Любой студент физфака может с полным правом сказать, уподобившись Алисе: то, что вы нам преподаете, – это на самом деле «никакая не квантовая, никакая не механика», – и профессору нечем будет парировать: формально-логически студент прав. Вот вам и физика, основа всех позитивных наук.

Разумеется, физику нельзя делать, без конца философствуя. Наука должна опираться на позитивные, а не негативные определения. Но быть при этом позитивистом в философском смысле, не понимающим, над какой бездной висит позитивное знание, – это значит быть вульгарным материалистом, что в современном мире равнозначно понятию «дурак».

В первичных научных понятиях типа «масса» или «частица» нет противоречий, они еще не нуждаются в диалектике. Генетически они представляют собой вытеснение дикарских фантазий, слепленных на базе шизофренического сознания первобытных людей из случайных сущностей по принципу партиципации. Они родились как отрицание пралогического, но потом сами стали отрицаемы парадоксальной логикой бесконечности. На самом деле массы нет, потому что ее нет у бозона и фермиона. Частиц нет, есть континуитет пространственно-временных отношений, основанный на гегелевском законе тождества и противоречий.

Кстати сказать, Гегель является самым великим физиком всех времен и народов. То, что в частностях описывали в XX в. Эйнштейн, Бор, Гейзенберг, Фридман, Шредингер, Эверетт и др., вплоть до теории струн, он комплексно описал в «Науке логики» уже в начале XIX в.

В свое время я два года читал эту книгу по 1–2–3 страницы в день уже после университетского курса. Мне было 24–26 лет, а я до сих пор думаю, что мало времени уделил. Относительно большинства книг, если уходит три дня на книгу, сожалею, что слишком много времени убил.

Не устраивает Выготского и выявленный Пиаже детский эгоцентризм. «Всякая эгоцентрическая мысль по своей структуре занимает промежуточное место между аутистистической мыслью (которая не направлена, т. е. витает по прихоти, как мечта) и направленным пониманием, – цитирует Л. Выготский. – Не только структура, но и функция этой формы мышления заставляет поместить ее в генетическом ряду между аутистическим и реальным мышлением. Как сказано выше, функция этого мышления заключается не столько в приспособлении к действительности, сколько в удовлетворении собственных потребностей» (Выготский, 1982. Т. 2, С. 30).

Ребенок все еще не желает и не может полноценно адаптироваться к обществу. Однако в нем проснулось Я (как правило, это происходит после 4-го дня рождения). Самосознание в момент рождения гипертрофированно, прежде послушный малыш не хочет признавать никаких ограничений: вынь и положь, причем немедленно, а иначе – бунт, взрыв, истерика, бросание игрушек, слезы в три ручья, истошный и донельзя противный рев, выносящий мозги даже соседям. Вот так – антиадаптивно – просыпается самосознание.

У животных, даже самых умных, ничего подобного этому не наблюдается. У их детенышей идет поступательное развитие психики в сторону все более и более эффективной адаптации к обстоятельствам, – то, что пытаются приписать детям оглушенные сомы психологической науки.

Простой пример. Вы завели котенка. В самом начале у вас с ним большие проблемы. Он «делает», где захочет: на пол, на ковер, на вашу подушку. Он точит коготки повсюду. Вам придется менять мягкую мебель, а то и стенку, переклеивать обои. Он перецарапает ноги и руки всем членам семьи. Он прыгает на стол и ворует вашу еду. Он поднимает шум по ночам, лишая вас спокойного сна. Вы работаете с ним с целью адаптировать его поведение к беспроблемному сосуществованию. С каждым днем уровень адаптации животного возрастает, котенок приучается «ходить» в определенное место, точить когти в одном месте о дверной косяк (бог с ним, этим можно пожертвовать), научается подбирать когти, когда он ласкается по-кошачьи, не приставать, если вы не выражаете желание играть с ним, не прыгает на стол, не царапает вас в игре. Вырабатываются сложные адаптивные рефлексы, и, если вы ведете себя последовательно, сбоев не будет. С каждым днем все меньше проблем, пока кот не становится таким адаптивным, что угадывает даже ваши желания. Вы подумать не успеваете «где моя мурка», как кошка уже запрыгнула вам на грудь, чтобы помурлыкать, пока вы не уснете. Пока вы спите, она не позволит себе никаких мешающих вам шумов, хотя по природе является животным ночной активности. С собакой еще проще.

Графически развитие любого животного представимо в виде прямой восходящей линии, возрастающей до определенного уровня, выше которого ни кот, ни собака, ни обезьяна уже не поднимутся.

С ребенком на сенсомоторной стадии все происходит точно так же. Он последовательно адаптируется, вырабатывая условные рефлексы. Точно так же перестает какать, где попало, брать в рот, чего нельзя, капризничать. Кстати сказать, на сенсомоторной стадии дети не опережают животных, скорее отстают в выработке адаптивных рефлексов. В конце концов, дитя становится адаптировано и послушно. И вдруг происходит какой-то перелом в психике, ребенок становится проблемным и трудно управляемым. Его адаптивность резко падает. «Был такой послушный ребенок, – жалуются неопытные родители, – что это с ним случилось?!» Вам придется потерпеть: у ребенка пробудилось Я. А дальше в развитии – потенциальная бесконечность.

Графически адаптивное развитие ребенка представимо в виде пологой прямой примерно до 3–4 лет, потом резкое падение адаптивности, когда ребенок ощущает себя центром мира и требует, чтобы мир приспособился к нему. После переживания этой нелегкой для него и для окружающих стадии – крутой взлет в бесконечность уже мыслящего человека. Но в раннем детском возрасте это эгоцентрическое мышление.

Отличие эгоцентрической стадии от аутической заключается в том, что неопределенным желаниям и переживаниям, которыми уже умеют управлять взрослые, направляя их в нужное им русло, пришел конец. Ребенок четко осознает свои потребности и требует их исполнения. Он – не реалист, он непрактичен, ему нелегко понять, если в силу каких-то причин он не может получить требуемое. «Даже опыт, – цитирует Пиаже Выготский, – не в силах вывести из заблуждения настроенные таким образом детские умы; виноваты вещи, дети же – никогда. Дикарь, призывающий дождь магическим обрядом, объясняет свой неуспех влиянием злого духа. Согласно меткому выражению, он «непроницаем для опыта» (там же. С. 34, 35).

Выготскому это сравнение не нравится. Он вознамерился опровергнуть теорию детского эгоцентризма после того, как управился с помощью Ленина с теорией аутизма.

Он не мог строить дискуссию только на словах. Опровержение богато обоснованной примерами теории требовало эксперимента.

«Для этого мы организовали поведение ребенка таким же образом, как и Пиаже, – пишет Выготский, – с той только разницей, что мы ввели целый ряд затрудняющих поведение ребенка моментов. Например, при свободном рисовании детей мы затрудняли обстановку: в нужную минуту у ребенка не оказывалось под рукой необходимого ему цветного карандаша, бумаги, краски и т. д. Короче говоря, мы экспериментально вызывали нарушения и затруднения в свободном течении детской деятельности» (там же. С. 48).

«Организовали…» Пиаже, в отличие от Выготского, ничего не организовывал. Он просто первым в мире взял и записал все высказывания и действия детей. То, что Выготский детей «организовывал», уже наводит на подозрения.

Результаты экспериментов Выготский определяет однозначно: мышление ребенка адаптивно, реалистично и направлено на решение задачи, т. е. практично, просто не в такой степени, как у взрослого. Ребенок – тот же взрослый, только маленький и менее умный. Или – та же обезьяна, только более умная. Мы видим, что Выготский последовательно вычеркивает то, что внес Пиаже в графу «что есть у ребенка в отличие от взрослого» под видом позитивной критики, и, по сути дела, становится на позиции «старой психологии» с ее тупыми перечислениями «чего у ребенка нет». Хотя в самом начале своей книги вознес хвалу Пиаже именно за то, что он впервые в мире нашел, что у детей есть.

То, что у Пиаже называется «эгоцентрической речью», не является выражением «эгоцентрического мышления» как отличного он реалистического, – считает Выготский.

«…Эгоцентрическая речь, помимо чисто экспрессивной функции и функции разряда, помимо того что она просто сопровождает детскую активность, очень легко становится средством мышления в собственном смысле, т. е. начинает выполнять функцию образования плана разрешения задачи, возникающей в поведении (как у взрослого. – В.Т.). Для иллюстрации ограничимся одним примером. Ребенок (5–7 лет) рисует – в наших опытах – трамвай: обводя карандашом линию, которая должна изображать одно из колес, ребенок с силой нажимает на карандаш. Графит ломается. Ребенок пытается все же, с силой нажимая карандашом на бумагу, замкнуть круг, но на бумаге не остается ничего, кроме вогнутого следа от сломанного карандаша. Ребенок произносит тихо, как будто про себя: «Оно сломанное», – и начинает красками, отложив карандаш, рисовать поломанный, находящийся после катастрофы в ремонте вагон, продолжая говорить время от времени сам с собой по поводу изменившегося сюжета рисунка» (там же. С. 49).

Выготский увидел в действиях мальчика проявление реалистического мышления, направленного на «образование плана разрешения задачи».

Неизвестно, что показали другие эксперименты. Выготский, как сам пишет, «ограничивается» одним этим примером.

Не может не удивлять ограниченность экспериментальной базы. В 20-е годы в СССР было много приютов с детьми, оставшимися без родителей. Выготский, глава всей советской марксистской школы психологии, активно использовал контингент «республик ШКиД» для опытов, совместно с многочисленными сотрудниками. Можно было бы ожидать богато подкрепленное примерами опровержение теории Пиаже. А примеров нет, кроме одного случая с одним безымянным мальчиком!

Был ли он наблюдаем продолжительное время? Если да, то где результаты других наблюдений? Где монологи и диалоги? Были ли другие дети? Где работа в группах?

Одним этим примером невозможно опровергнуть теорию Пиаже, подтвержденную сотнями примеров детских разговоров и действий.

Но самое парадоксальное заключается в том, что этот единственный пример Выготского подтверждает теорию Пиаже! Даже лучше, чем примеры самого Пиаже. Удивляюсь я этому «Моцарту»: как можно было так глупо попасть впросак?

Представим себе взрослого, у которого сломался карандаш в процессе рисования трамвая. Он говорит себе: «Раз карандаш сломался, значит, целый трамвай рисовать нельзя, буду рисовать красками уже сломанный трамвай». И рисует «поломанный, находящийся после катастрофы в ремонте вагон, продолжая говорить сам с собой по поводу изменившегося сюжета рисунка». Какой вывод о психике этого человека мог бы сделать наблюдатель?!. Мгновенно возник бы вопрос о психической нормальности. Человек – явный шизофреник. А для ребенка это настолько нормально, что экспериментатор не замечает абсурдность ситуации.

Л. Леви-Брюль в качестве солидарных признаков партиципированного мышления, кроме равнодушия к противоречиям, приводит следующее: его носители считают, что разные сущности могут вселяться в один предмет и что одна сущность может вселяться в разные предметы (Леви-Брюль,1930. С. 79).

Первобытные люди клали в могилы сломанные орудия охоты и труда, полагая, что, если жизнь сломана, значит, стрелять надо сломанными стрелами из сломанных луков, а копать землю сломанной мотыгой.

Смысл опыта не в том, что ребенок отложил карандаш и начал рисовать красками. В этой замене как раз ничего ни удивительного, ни доказательного нет: опыт был организованный, а не спонтанный, краски мальчику подложили. Подложили бы другой карандаш – он взял бы его, подточили бы первый – тоже взял бы. Смысл этого, в самом деле интересного опыта в том, что ребенок перенес предикат сломанности с орудия на объект! Если в ходе рисования трамвая карандаш сломался, значит, целый трамвай уже рисовать нельзя, дальше можно рисовать только сломанный трамвай.

Это типичное проявление партиципированного мышления, выявленное у ребенка, причем у довольно большого. Опыт выявил мышление, не отличающееся от мышления шизофреника и первобытного человека. Выготский не смог или не захотел увидеть правду. Концепция заслонила факт.

Массовые исследования детского мышления Выготский проводил. Но, похоже, русские послевоенные дети продемонстрировали такие примеры партиципации, что французские отдыхают. К счастью. Ибо если б дети проявляли такое же логическое, практическое мышление, как взрослые, это были бы монстры, а не дети.

По-другому просто не могло быть. Если было бы по-другому, опровержение теории Пиаже не составило никакого труда. Не потребовалось бы сотен страниц пустых теоретических манипуляций и цитат из классиков марксизма-ленинизма. Достаточно было бы привести десятка два детских диалогов, десятка два поступков и сказать: не знаем, как в Париже, а в Москве 5-летние дети – реалисты и практически мыслящие маленькие взрослые.

В принципе, даже сейчас любой психолог может это сделать. Идите в детсад, в детдом, записывайте, наблюдайте, как Пиаже, тем более что сейчас техника позволяет делать это даже дистанционно. Наблюдают. Массово. Во всем подлунном мире. Но никто не может опровергнуть Пиаже, хотя это было бы событием мирового масштаба в психологии. Выготский, далеко не дурак, сразу понял значение такого опровержения и готовил его массированно, но рублевый замах обернулся фальшивой копейкой.

Факт, что в качестве примера для доказательства изначальности реалистического мышления Выготский «привел» одного мальчика, рисующего трамвай, говорит о том, что ему просто пришлось скрыть результаты экспериментов с московскими и питерскими детьми (в Ленинграде у него тоже работали группы).

Ни теоретически, ни экспериментально, ни ссылками на авторитеты Выготский не смог опровергнуть систему Пиаже ни в одном пункте. Вообще удивительно, как можно было пытаться опровергать теорию Пиаже, имея один крайне противоречивый пример. Видимо, расчет был на ученический авторитет Ленина.

Книга Выготского «Мышление и речь» – до сих пор настольная книга всех российских оглушенных сомов. Обязательная для студентов, которых ею и оглушают. На психфаке МГУ, который был организован сотрудником Выготского академиком А. Н. Леонтьевым, она всегда была Библией. Справедливости ради надо сказать, что, будучи в целом слабой, неубедительной и даже нечестной (возможно, поэтому Выготский держал ее в столе до самой смерти), она содержит некоторые интересные моменты, о которых мы поговорим ниже.

Никто в мире не смог противопоставить ничего существенного теории детской психологии Пиаже. Так и висит она дамокловым мечом над учеными сомами, перечисляющими, чего у детей нет.

Представим себе, как восприняли бы современные люди взрослого человека с партиципированным мышлением. Назовем его, например, Леонид Борисыч. Он рисует трамвай, карандаш ломается, он сам себе говорит, что целый трамвай рисовать дальше нельзя, начинает рисовать сломанный вагон, продолжая разговаривать сам с собой. У него умирает близкий человек. Леонид Борисыч роет ямку, из земли выползает червяк. Леонид Борисыч идет и убивает первого встречного в той стороне, в какую пополз червяк. Потом наш гипотетический герой приносит жертву большому пальцу своей ноги. У него заболевает сын. Леонид Борисыч глотает выписанные мальчику лекарства и ждет, когда тот выздоровеет. Кроме того, он обзывает идиотами покойников, которые не предупредили его о болезни сына. Ночью у дома соседа завыла собака, – Леонид Борисыч идет и убивает соседа… Добавьте к этому, что Леонид Борисыч не только считает, что произошел от обезьяны, но что он является ею (вспомним антрополога А. Маркова, убежденного в том же). Индейцы бороро – это красные попугаи, а он, Леонид Борисыч, самка шимпанзе собственной персоной, извольте любить и жаловать. У него даже самец есть по имени, например, Лев Самойлыч.

Где окажется обезьяночеловек, живущий среди нас и даже, возможно, имеющий ученую степень? Почему нет? Антрополог Вишняцкий уверяет, что обезьяна способна к «особенно сложной интеллектуальной деятельности». Значит, и диссертацию может защитить.

В скорбном доме среди других сумасшедших нашему герою самое место – и это будет для него щадящий исход.

Параллель между партиципированным сознанием первобытных людей, аутическим и эгоцентрическим сознанием детей и сознанием шизофреников уже в начале прошлого века напрашивалась сама собой. Буквально висела в воздухе, особенно после появления психоанализа, с его повышенным вниманием к шизофрении, к детству, к сумеречным состояниям сознания в целом. После того как К. Юнг дополнил фрейдизм анализом мифологического мышления, со многих перьев начали падать капли догадок о глубинном родстве трех форм мышления.

Обычно первым, кто свел воедино психопатологию шизофрении, психологию развития и психологию первобытности, называют А. Шторха. Но это неверно. Его статья «Мир начинающейся шизофрении и первобытный мир» вышла в «Журнале нейрологии и психиатрии» в 1930 г. (Storch, 1930).

Третья великая книга, появившаяся в переломные для психологии 20-е годы XX в., – это «Медицинская психология» психолога и психиатра Эрнста Кречмера. Она вышла в Германии даже раньше, чем книги Леви-Брюля и Пиаже во Франции: в 1921 г.

Леви-Брюль исходил из первобытной ментальности. Пиаже исходил из мышления детей. Кречмер идет в своих сравнениях от патопсихологии цивилизованных людей к первобытным людям и к детям. Это, можно сказать, третья изометрическая проекция, придающая окончательный объем теории, которую, в принципе, можно считать единой теорией Кречмера – Леви-Брюля – Пиаже.

В отличие от Леви-Брюля и Пиаже, Кречмер в СССР и даже на Западе в послевоенные годы был почти неизвестен. Даже его знаменитую конституциональную теорию психотипов (астеники, атлетики, пикники и т. д.), которую знает каждый хоть что-нибудь знающий человек, давали в вузах анонимно. На него не ссылались и даже старались не упоминать. Фамилию я впервые встретил при чтении книги Б. Зейгарник «Патопсихология» в 80-х годах, где она упомянула великого ученого, походя критикнув, – и начал после этого разыскивать его работы. Дело в том, что Кречмера зачислили в коллаборационисты, на мой взгляд, не совсем разобравшись.

Он никогда не писал научных трудов в угоду взглядам фюрера. Наоборот, вразрез с «нордической теорией» доказывал, что у немцев как минимум два расовых типа, причем один – темноволосые, широколицые – напоминает население Казахстана. Гитлер сам был таковым. Эта теория Кречмера имеет глубокие исторические корни (см.: Тен, 2013, «Народы и расы». С. 350–375).

До 1933 г. Кречмер возглавлял немецкую Ассоциацию психиатров. После прихода национал-социалистов к власти ассоциацию передали в ведение НСДАП и от всего ее руководства потребовали вступления в партию. Кречмер предпочел покинуть свой пост, но в НСДАП не вступил. Он не имел отношения к жестоким опытам над больными людьми, к «научному» обоснованию массовых убийств шизофреников, которые делала ассоциация под управлением партайгеноссе. Он виноват только в том, что не уехал из Германии, был мобилизован как врач и работал в тыловых госпиталях.

Анна Ахматова после революции имела возможность прекрасно устроиться в Париже, где ее знали и любили. Она предпочла остаться со своим народом там, «где мой народ, к несчастью, был», как писала поэтесса. Вот и Эрнст Кречмер остался со своим народом там, где его народ, к несчастью, был. Бывают люди, которые ни при каких пертурбациях не покидают свой народ. С этой точки зрения, как хотите, «коллаборационист» Кречмер лично мне симпатичней демократов, бегущих от своего народа куда глядят глаза, «как два открытых рта» (строка из стихотворения моего друга Глеба Горбовского). Да, лечил немецких солдат. Но медицинская этика запрещает врачу интересоваться моральным обликом и политическими взглядами больных.

«Медицинская психология» была переведена на русский язык только в 1998 г.

Л. Леви-Брюль начал не сразу с партиципированного мышления первобытных людей, он начал с критики ассоцианизма, как готовой концепции, которой пытались «сверху» объяснить сознание «дикарей» Тэйлор, Фрэзер и др. Он объяснил, что представляет собой ассоцианизм и связанный с ним анимизм, а потом дал реконструкцию пралогического сознания первобытных людей. Это было правильное начало – с конца. Без сравнения с ассоцианизмом мы ничего не поняли бы в партиципации.

Ж. Пиаже исходил из мышления взрослых людей, давая характеристику детскому мышлению. У него идет раскрутка клубка с самого простого, самого очевидного конца: мышление взрослых диалогично, мышление детей монологично, – и так далее вплоть до выяснения причин детского монологизма: аутизм, эгоцентризм. От аутизма и эгоцентризма – к равнодушию к противоречиям, к непроницаемости для опыта, к неразличению психического и физического, к синкретичным предпонятиям.

Э. Кречмер, решив дать общую характеристику психической ненормальности, начал с нормальной психики, т. е. с конца эволюции. Он начал с пропасти Декарта, как самого очевидного, самого простого, что осознается умом нормального человека.

Э. Гуссерль в своем главном труде «Картезианские размышления» пишет, что пропасть Декарта – это «начало всякого мышления». Он имел в виду логическое мышление нормального взрослого человека, которое начинает с того, что осознает свое Я: есть Я со своими ощущениями и восприятиями и есть мир вокруг. Далее идет классификация: что представляет собой мир и что такое Я?

С этого и начинает Кречмер. Внутри «суммы всего непосредственно пережитого мы замечаем определенную принудительную тенденцию к поляризации вокруг двух точек, вокруг двух противоположных полюсов: Я и «внешний мир». Я ощущается как самое средоточие переживания, одновременно с чувствованием нераздельного единства, своеобразия и внутреннего соотношения всех составных частей» (Кречмер, 1998. С. 13).

«Все переживаемое, что мы не ощущаем как Я, мы называем внешним миром», – пишет Кречмер (там же. С. 14).

Самосознание, противополагающее себя внешнему миру, – это основа основ нормального сознания. Это кажется ясным, как божий день. Человек, который легко складывает в уме большие числа, но не осознающий себя, не способный дать отчет о своем существовании, находится «не в себе». Его выпишут из больницы не тогда, когда он обыграет в шахматы врача, а когда он начнет давать устойчивые внятные ответы на простые вопросы о себе: как зовут, сколько лет, кто мать, кто отец, женат ли, где его дом, есть ли дети, как зовут собаку, и т. д. Если он профессор, имеющий ученые труды, но называет себя сегодня Эйнштейном, завтра Президентом, послезавтра шимпанзе Леонид Борисычем, сегодня он живет в Петербурге на Комендантском, а завтра делает груминг Льву Самойлычу, – он больной, хотя и обыгрывает лечащего врача.

Но это, как ни странно, ясно далеко не всем. Академик А. Н. Леонтьев, например, нарисовал лестницу развития психики, где самосознание – на самом верху, а не в ее основании (деятельность – восприятие – мышление – сознание – самосознание). Она до сих пор фигурирует в учебниках психологии. Самосознание – высшая форма развития личности! Это чушь, продиктованная идеологической потребностью строить восходящую лестницу развития психики от трудовой деятельности обезьян до сознательного строителя коммунизма. Самосознание здесь фигурирует не как очевидность Я, сущая у каждого нормального человека, а как самосознательность примерного члена общества. Речь идет о сознательном члене общества, в отличие от несознательных: тунеядцев и пьяниц. Это не наука, это идеология. На самом деле самосознание – это самоочевидность нормальной психики, она лежит в ее основе. Это фундамент, а не конек на крыше психики нормального человека.

Сколько в психбольницах таких «академиков», которые с ходу формулируют сложные теории, но не имеют самосознания! Их почему-то лечат, иногда электричеством. А вот люди, не знающие ни одного научного термина, но имеющие самосознание, живут на свободе, даже не зная, что на свете существует электричество.

Пиаже доказал, что вспышка сознания, связанная с появлением самосознания, с рождением Я, является у ребенка началом перехода к эгоцентризму, на базе которого потом формируется логическое мышление в понятиях. Если это противное Я, совершенно антиадаптивное в своих первых проявлениях, не появится у ребенка в положенное время, от 4 до 7 лет, вырастет идиот. Так что терпите и радуйтесь истошным воплям и невыполнимым требованиям своих милых деток.

Обычно это происходит именно в 4 года, но у необыкновенных детей может быть сдвинуто по времени. Судя по мемуарам, Я Пушкина пробудилось в 7-летнем возрасте, что является доказательством его необыкновенности, что его гений – это «управляемая шизофрения». Не случайно мой друг Вася Геронимус, научный сотрудник Музея-заповедника Пушкина, неустанно доказывает, что все творчество Пушкина – это система сложнопереплетенных оксюморонов.

Это было то еще явление. В детстве великий поэт был молчалив, малоподвижен, толст. Не любил играть, говорить, читать стишки наизусть перед гостями в своей литературной семье. Он их ненавидел: французские стишки, навязываемые родителями, знатоками литературы, проглядевшими талант собственного сына. Саша прятался в корзину с шитьем бабушки, чтобы избежать прогулок и встреч с другими детьми и гостями. Мать и десяток слуг бегали по дому в поисках «негодного мальчишки», чтобы выволочь его на улицу к другим детям. Бабушка Марья Алексеевна, жалевшая внука, нелюбимого папой и мамой, прикрывала его юбками, тайком задвигая корзину под себя. Родители пытались пробудить Сашу от аутизма всеми возможными средствами, пока в отчаянии не махнули рукой на ненормального сына. Это отчуждение сохранялось всю жизнь и очень сильно сказалось на психотипе и всей жизни Пушкина. Единственное, что любил маленький Саша, – слушать бесконечные бабушкины сказки. В настоящее время мы знаем, имеем научные обоснования, что сказки и есть наилучшая психотерапия, их широко применяют в лечении. Если бы не любящая бабушка, неизвестно, что сталось бы с Александром Сергеевичем Пушкиным.

Однажды в гости пришел влиятельный человек с лицом, побитым оспой. Увидев Сашу, этот московский Фамусов, не привыкший стеснять себя в выражениях, пренебрежительно бросил: «Какой неуклюжий малец!»

– Зато не рябец! – громко сказал мальчик, шокировав всех.

Почти наверное, он был наказан. Надежда Осиповна Пушкина была на расправу крута, поспешна, безоглядна. Известно, что она, уже будучи зрелой матроной, избила взрослую (20 лет!) дочь Ольгу на балу. Публично, повалив ее на пол на глазах у всего общества в чужом доме, изволила таскать за волосы и пинать. Дочь посмела без разрешения матери протанцевать один круг со своим будущим мужем. К началу второго круга мамочка уже подоспела, бросив карточную игру.

Вот так, с антиадаптивного выпада, с оскорбления влиятельного гостя, в мир явилось «Я» Пушкина, ставшее «нашим всем». И сейчас это задорное «зато не рябец» слышится в наших отношениях с хозяевами мира.

Наверное, многим взрослым аутистам просто не хватило в детстве неспросливой любви и бабушкиных сказок с их рифмованными прибаутками, чтобы стать гениями.

Понятие – это абстракция. Абстракция – это отстранение. Для того чтобы она появилась, необходимо развитое Я, отстраняющее себя от всего иного содержания мира. Удивляюсь, как можно не понимать таких очевидных вещей после Декарта. А ведь не понимают. Это непонимание на грани дебилизма – корень всех бихевиористических, социобиологических, помалистских и постепенских теорий происхождения мышления.

Не может обезьяна быть способна к «особенно сложной интеллектуальной деятельности», как уверяет вульгарный бихевиорист Вишняцкий, потому что это подразумевает оперирование понятиями, а понятий у обезьян быть не может, потому что это абстракции. Абстрагирование возможно только тогда, когда есть самосознание, а у обезьян его нет.

Начните с того, что докажите, что у ваших родственников-обезьян есть Я, и только потом рассуждайте об их «особенно сложной интеллектуальной деятельности».

Начав с «декартовой пропасти» между Я и не-Я, Кречмер отмечает, что у «душевно больных, особенно шизофреников» внешний голос может восприниматься как внутренний, и наоборот (Кречмер, 1998, С. 38).

У первобытных людей и у детей в отношении внешнего мира тоже не фиксируется четкого различения Я и не-Я.

«У первобытного человека эти механизмы проецирования образов мы находим еще недостаточно развитыми. Они работают неуверенно, группы Я и «внешний мир», представление и восприятие не разделены четко, а в широких колеблющихся пограничных зонах переходят друг в друга. У ребенка мы также встречаем это неточное разделение между фантазией и действительностью… Для дикаря мысль может значить столько же, сколько действие, слово – столько же, сколько предмет, субъективное подражание – столько же, сколько действительное событие» (там же. С. 113).

Кречмер описывает подобное у культурных людей – ненормальных.

«У культурного человека разделение образов между группой Я и группой «внешний мир» и вместе с тем включение всплывающих образов в обе категории образов, представлений и восприятий не всегда отчетливо и достоверно… При ненормальных душевных состояниях мы часто можем проследить шаг за шагом, как какое-нибудь представление становится все интенсивнее и живее, начинает колебаться на границе между представлением и восприятием и, наконец, при еще большей интенсивности становится восприятием (возникает галлюцинация) и таким образом проецируется во внешний мир больного. Для больного подобное ложно проецированное представление реально, оно имеет неопровержимый характер полной действительности» (там же. С. 112).

Кречмер уверен, что механизмы подобного сознания общие, что у культурных больных, что у первобытных людей и детей.

«У первобытного же человека, коль скоро он подвергается действию кататимических механизмов, стираются различия между внутренним и внешним образами. Он убежден, что при назывании имени умершего появляется не только образ представления умершего, но и образ восприятия умершего, т. е. сам умерший; и он действительно является ему иногда, потому что первобытный человек, как и ребенок, из-за малой надежности его механизмов проецирования и большей образности его представлений легче подвергается галлюцинациям, чем взрослый культурный человек» (там же. С. 114).

«Под кататимией мы понимаем преобразование душевных содержаний под влиянием аффекта. Примитивный образ мира в гораздо большей степени является кататимическим, чем наш. Если причинное научное мышление связывает вещи между собой по принципу частоты совпадений, то кататимическое, магическое мышление – по принципу общности аффекта. Гремит гром, и вскоре после этого какой-нибудь человек падает замертво. Оба явления связаны между собою сопровождающим их испугом. Этого достаточно для кататимического мышления, чтобы приобрести твердое убеждение, что гром действительно был предзнаменованием смертного случая. Причинное мышление, напротив того, статистическое мышление. Оно спрашивает: как часто совпадают гром и смертный случай? Из редкости их совпадения и частоты других причин смерти (например, удара при нападении) оно выводит свое суждение о реальности» (там же. С. 118).

Кречмер предлагает объединяющий термин для примитивного, шизофренического и детского мышления: кататимия. Это то же, что Леви-Брюль называл патриципацией, или пралогическим мышлением.

«Табу, коренное полинезийское слово, в психологии народов стало термином для обозначения широко распространенного между примитивными народами комплекса психических фактов… Здесь обнаруживается лучше всего различие между функциями нашего душевного аппарата и душевного аппарата первобытного человека. Мы сказали бы: «Я имею священный страх перед королями и жрецами; я чувствую боязнь и ужас при виде трупа». Но первобытный человек говорит: «Жрец есть табу; в трупе сидит табу». Следовательно, мы вкладываем аффекты в Я, в нас самих, первобытный же человек, напротив, проецирует их во внешний мир. Он выводит их наружу, подобно тому, как это делает со своими зрительными и слуховыми впечатлениями» (там же. С. 118, 119).

Кречмер отмечает характерную для кататимического мышления «персонификацию частей тела», приводя в пример, подобно Леви-Брюлю, жертвоприношение большому пальцу ноги (там же. С. 120). Интересно, что Леви-Брюль пишет об индейцах, а Кречмер описывает то же самое у йоруба (Африка). Общность, говорящая либо о палеоконтактах, либо о совпадении кататимических образов.

У первобытных людей и у шизофреников «нет и в помине представления о душе как о чем-то целостном… И само Я понимается не как нечто целостное, как распадающееся на частичные личности, как являющееся пассивной игрушкой этих сил и без всякого резкого разграничения между Я и внешним миром, между лицом и предметом» (там же. С. 121).

«Бразильские индейцы в носовой перемычке носят короткую палочку, потому что болезнь они считают твердым телом, которое через нос, как стрела, прямо входит в тело; если она наткнется на палочку, то не сможет проникнуть и упадет на землю. Слепота от белизны снега мыслится ими в форме маленьких насекомых, которые влетают в глаза» (там же. С. 122).

У психически здоровых людей кататимия наблюдается в состоянии сна.

«Личность распадается, раскалывается, так же как и у того индейца, который приносит жертву большому пальцу на своей ноге… Части личности могут проецироваться во внешний мир, как действующие лица» (там же. С. 153).

Сон «показывает нам обусловленную процессом эволюции структуру нашей современной душевной жизни, потому что почти все основные принципы функционирования примитивной психики повторяются в сновидениях культурного человека, прежде всего асинтаксические ряды образов, сдваивание образов и кататимические соединения. Бодрствующее мышление первобытного человека значительно ближе мышлению в сновидении, чем бодрствующее мышление культурного человека» (там же. С. 155; выделено мной. – В.Т.).

Анализируя данное явление, Кречмер выдвигает гениальную идею, до сих пор не понятую и не разработанную. Это идея перспективы и ретроспективы, демонстрирующая разницу в кататимиях первобытных и окультуренных людей.

Наглядные виртуальные картины, которые видят первобытные люди, «направлены перспективно». Первобытные не обращают их в прошлое, они воспринимают их как реальность настоящего или угрозу будущего. Вспомним чероки, который велел поставить себя в костер, потому что ему приснился сон, в котором он попал в плен, и, следовательно, он должен реально пережить все, что с ним делали во сне.

«Напротив, у культурного человека большая часть символов является ретроспективными формами развития, они представляют собой обратный перевод уже готовых, имеющихся налицо абстрактов на более наивный язык образов. В этом смысле символику сновидений можно было бы обозначить, пользуясь выражением Фрейда, как «регрессию» (Regression), как возвращение процессов возникновения образов от более высокого к более простому синтезу, от абстрактного к конкретному, от логически построенного предложения к асинтактически развертывающимся лоскуткам образов (Bildstreifen)» (там же. С. 144, 145).

Мы, в самом деле, объясняем сновидения пережитым. Привычки толковать сны как предсказания будущего – это рекапитуляция первобытного партиципированного мышления, которое в нашем мире считается суеверием, несмотря на то что сны иногда сбываются. Впрочем, как правило, сбываются не предсказания, а ожидания, которыми полно всякое сознание. Фрейд использовал регрессивный гипноз для восстановления истоков заболеваний, т. е. он правильно понимал сновидческие образы как ретроспективу, а не перспективу, и по ним восстанавливал анамнез.

Даже если мы полны суеверий и пытаемся переносить сны на будущее, то как реальное настоящее мы их уже не воспринимаем. Нормальный человек не идет в поликлинику с требованием ввести себе антидот, потому что ночью приснилась змея. Ходят, но ненормальные. Им вводят, но не антидот. Не в поликлинике, а в психушке. А для первобытных людей лечение от яда – нормальная и даже необходимая реакция на укус змеи во сне. Разве не убедительное свидетельство, что наши шизофреники – это попавшие не в свой век «первобытные люди», носители партиципированного сознания, которое в них рекапитулировалось как атавизм?

Кречмер фиксирует в мышлении шизофреников архаику. У них довлеет то, что Леви-Брюль называл «облаком коллективных представлений» партиципантов. Кречмер называет это «сферой».

«В старых народных песнях можно иной раз видеть, как вообще обрывается логическая нить, так что даже словесное содержание самого стихотворения состоит еще только из соединения образов, которые все вместе не имеют никакого логического смысла, которые отчасти представляют собранные вместе отрывки из различных песен и которые, несмотря на отсутствие всякой логической связи или скорее благодаря именно этому, иной раз по своему действию на наше сознание оказываются столь насыщены чувством и имеют особое символическое значение. Старая народная песня в значительной степени предпочитает вообще символическое, не прямое использование абстракций, таких, как любовь, смерть и т. п., а их сферические образные элементы. Так что некоторые образные обороты вроде «пылающего огня», «сада, усаженного розами», «белых лилий», «срывания цветов» приобрели вполне прочный характер символов и стали своего рода формулами. Больные шизофренией иногда употребляют в переносном смысле совершенно такие же образы, имеющие характер формул» (там же, С. 157, 158).

Вот почему речь шизофреников часто бывает усыпана высокопарными выражениями, патетическими образами, цветистыми картинами. Это не индивидуальное проявление психики «высокопарного дурака, плетущего что попало». Это, – просим уважения, – в нем говорит Сфера. Это формулы прошлого. Это родовая память. Это рекапитуляция ментальной архаики вида Homo sapiens. Это напрямую просачивается «коллективное бессознательное» Юнга.

Похожие кататимии наблюдаются также в видениях загипнотизированных людей.

«…Мы без труда узнаем в них, – пишет Кречмер, – чаще всего кататимические агглютинации образов психологии первобытного человека и психологии сновидений, как, например, в следующем описании, сделанном самим загипнотизированным: «Я лежу в воде, но могу выглядывать из нее… надо мной лежит отвратительное, худощавое тело… я знаю, как я лежу, но мое тело перевернулось на 90 градусов… в моей груди глубокая дыра… из дыры выходит длинная шея, вроде гусиной шеи, с маленькой головой величиной с кулак… туловище с головой, которая вышла из дыры, вывертывается из моего тела… мне страшно». Эти образы затем проецируются во внешний мир, подобно галлюцинациям с «характером телесности» (там же. С. 162).

Атавистический характер носят, по мнению Кречмера, и физические проявления шизофрении:

«Если мы снова обратим внимание на истерию и шизофрению, то найдем в тех же симптомных комплексах, которые нам представляли атавистические процессы возникновения образов, например кататимические агглютинации, также и своеобразные способы функционирования психомоторной области, между которыми и филогенетически более древними ступенями выражения может быть установлена параллель» (там же. С. 188).

«В кататоническом комплексе симптомов шизофрении ритмические формы движения в изобилии выступают на поверхность, как стереотипия, вербигерация и т. д. Кататоник может часами через правильные промежутки времени повторять один и тот же звук, одно и то же предложение, скакать на одной ноге, тереть ее или совершать круговые движения; он может до крови растереть свою кожу подобными автоматическими движениями» (там же. С. 188).

Сюда относятся не только «двигательные стереотипии», «как качание на стуле, барабанное движение, верчение большого пальца, однообразно повторяемые на клочке бумаги рисунки», но и «двигательные неистовства» шизофреников, столь характерные также для первобытных людей. При этом «негативизм истерического субъекта на профана производит также впечатление чего-то «детского», и действительно в главном он аналогичен детскому поведению, – пишет Кречмер. – …Дети в определенном возрасте часто из-за мелочей впадают в состояние волевого противодействия. Они вдруг начинают сильнейшим образом сопротивляться, пуская в ход все свои мускулы и весь голосовой аппарат, своенравно отказываются от исполнения какой-либо просьбы и подобным образом ведут себя с большим упрямством еще долгое время после того, как причина исчезла и реакция тем самым стала бессмысленной. Это мы называем негативизмом. (Пиаже более точно называл это эгоцентризмом, ибо негативизм является только одной из сторон эгоцентризма. – В.Т.) Доброжелательное мотивированное уговаривание при этом большей частью не действует. Реакция или исчезает с течением времени сама собой, или же внезапно и без всякого мотивированного перехода оборачивается в противоположное направление воли. Мы показываем ребенку, который только что топал ногами и кричал, прекрасное кушанье: в один момент он забывает все и, смеясь, подходит к нам. Резкий свист, внезапная пощечина заставляют его моментально замолчать. Отсутствие реакции на мотивы и отзывчивость на элементарные сильные чувственные раздражения характерны…» (там же. С. 194).

Отсутствие реакции на мотивированные доводы, которая характерна для нормальных взрослых, суть то, что объединяет психику шизофреников, первобытных людей и детей в определенном возрасте в одно и то же явление.

Кречмер дает однозначное медицинское заключение:

«Нет ни одного из главных механизмов, имеющих отношение к образам или аффектам (как мы описали их у первобытного человека), которых мы не могли бы найти у шизофреников… Шизофреник может расколоть себя на две личности: одну часть своих переживаний он припишет действительному И. Губеру, другую – своей новой личности, которая родилась в Шарентоне и зовется Мидхат-пашой. Можно наблюдать также и персонификацию отдельных частей тела, как у первобытного человека. Проецирование частей собственной личности в окружающий мир и включение в самого себя составных частей внешнего мира – все это происходит как в сновидении, но только при дневном сознании» (там же. С. 167, 168).

«Мы находим среди душевных процессов возникновения образов у взрослого культурного человека за преобладающими в настоящее время психологическими механизмами другие функциональные типы, которые хотя и рассеяны по очень разнообразным областям наблюдения, однако всегда встречаются у нас с однородными основными чертами, прежде всего в сновидении, при гипнозе, в истерическом сумеречном состоянии и в шизофренических расстройствах мышления. Так как эти функциональные типы представляют собой блестящие аналогии более ранних ступеней развития душевной жизни человеческого рода, то мы можем с большей вероятностью считать их сохранившимися низшими ступенями филогенетического развития…» (там же. С. 141).

Если шизофреническое расстройство мышления является рекапитуляцией низшей ступени филогенетического развития, то далее логично было перейти к филогенезу психики, что Кречмер и делает, шокируя новизной. Дело в том, что шизофрения – это не только не самая простая форма мышления, а скорее самая сложная. Следовательно, в истоке логического мышления нет обычно утверждаемой учеными простоты рефлексов и восприятий.

«С эволюционной точки зрения абстрактное мышление не может быть целиком выведено из наглядных образов внешнего мира. Мы уже говорили о собственных тенденциях нашего душевного организма, которые не могут быть сведены к чувственным впечатлениям внешнего мира… Надо думать, что в нас уже первоначально заложены и собственные душевные тенденции не наглядного рода к более высоким логическим операциям» (там же. С. 179).

Вспомним, что утверждают Пиаже и Инельдер, обследовавшие около трех тысяч детей на предмет формирования первичных логических функций (сериации и классификации). Первичные логические операции у детей изначально «включены в более сложные структуры». Они необъяснимы усложнением простых перцепций. Получается, что онтогенез по Пиаже подтверждает филогенез по Кречмеру.

Насколько это противоречит тому, что не перестают повторять на всех языках ученые «трупы»: будто мышление появилось мало-помалу, благодаря внешнему (экзогенному) фактору (рефлекторное поведение, коллективная охота, образы внешнего мира и т. д.)! Далее оно якобы шаг за шагом развивалось, благодаря постепенному усложнению рефлексов.

Кречмер совершил настоящую революцию, первым в мире предложив идею эндогенного происхождения логического мышления не из животной простоты, а из более сложной формы – из шизофренического мышления с его запутанными кататимическими образами.

Принято считать, что альтернатив «помализму» с его экзогенным истоком мышления просто не существует, кроме креацианизма. Но креацианизм – это религия, это введение фактора чуда божьего, тоже экзогенного. Сторонники обезьяньего помализма присвоили монополию на научную концепцию, будто других не существует, хотя доказать ее не могут уже более ста лет, и никогда не смогут.

Становление высших функций в филогенезе может быть отражением процесса преодоления через кризис, связанный с отказом от животных рефлексов, что для тех «ещё животных», какими были пресапиенсы, являлось почти самоубийственным риском. Она может быть, напротив, описанием бескризисного продвижения по прямой от малого ума к большому, где вроде бы как наблюдается развитие «мало-помалу», т. к. шимпанзе, безусловно, умнее рыб и сравнимы по развитию функций мозга с трёхлетними детьми.

Как известно, до сих пор, спустя столетие после выхода книг Леви-Брюля, Пиаже, Кречмера, большинство палеопсихологов и антропологов придерживаются степуляционной модели, оставляя за скобками вопрос: почему «трёхлетний» интеллект шимпанзе и детей дает по ходу обучения столь разные результаты? Почему дети усваивают логику, а обезьяны нет? Почему дети вписываются в ходе усвоения социальных функций в разнообразные социумы, а у шимпанзе может быть только один вид социума – тот, который определяется инстинктами? Почему на базе детского интеллекта, который в трехлетнем возрасте не превосходит «интеллект» шимпанзе, возможно формирование научных понятий, а шимпанзе… Ни одна обезьяна до глубокой старости не усвоила ни одного научного понятия, невзирая на поистине титанические усилия обучателей.

Существует альтернативная научная теория, и давно. Великими умами обоснована, опирается на огромный экспериментальный материал и на огромную практику, в том числе медицинскую. Проблема была в том, что до появления инверсионной теории антропогенеза в 2005 г. никто не мог объяснить сам эндогенный исток как таковой: что сделала эволюция, что в мир пришла партиципация, она же шизофрения?

Вот настоящая проблема, вот тема для молодых умов, а не давно скомпрометированные попытки доказать, будто обезьяны способны к «особенно сложной интеллектуальной деятельности», потому что умеют находить банан под банкой определенного цвета, когда пищедобывательное поведение выдается за сверхприродный интеллект.

Какую ни открой книгу по антропологии, эволюционной психологии, происхождению языка, непременно наткнешься на обнадеживающую фразу «у шимпанзе интеллект трехлетнего ребенка» с намеком на то, что, мол, будет наука развиваться дальше и выявит у шимпанзе интеллект 4-летнего ребенка, 5-летнего, 20-летнего и т. д., пока обезьяна в шляпе не явится в Пенсионный фонд с профессорским дипломом в кармане. Но он у вас уже сто лет с лихом, этот «трехлетний интеллект». Если машина застряла, умные люди, чтобы выехать на твердую почву, ищут другие пути, а не продолжают буксовать на одном месте веками.

Авторы, имя им легион, пишущие сакраментальные фразы про «трехлетний интеллект», сами напоминают шизофреников, застрявших в дедушкином сне. Большинство антропологов именно таковы. Забавно, что их собственное творчество не приводит этих авторов к развитию у них самих 4-летнего интеллекта. Вопреки очевидным фактам, они пишут как аутисты, замкнувшиеся на собственных фантазиях и непроницаемые для опыта.

Ф. Бэкон в свое время обозначил живущие в сознании «четыре призрака», мешающие научному познанию. Первый – это «призрак рода»: познанию мешает собственная природа человека. Этот призрак в данном случае «работает» вовсю. Ученый думает: вот я такой весь нормальный, как можно думать, что мои предки были шизофрениками? Ему легче думать, будто обезьяны поумнели мало-помалу, чем предполагать инверсию психики, сломавшую адаптивные рефлексы нормальных животных и породившую антиадаптивную расщепленную психику.

Его почти не заботит, что первый вариант невозможен, много раз исследован и дал отрицательный результат. Он буксует, но не хочет видеть дорогу с выездом. Он не хочет видеть, что второй вариант дает результаты. Психоаналитическое лечение шизофреников и аутистов в группах, особенно с использованием сказок, часто позволяет внедрить в их психику установочные файлы логического мышления, социализировать их. Люди излечиваются, или хотя бы болезнь отступает на время, к больным приходит самосознание и желание общаться, и логика. От сумасшествия есть путь к нормальному мышлению человека, от обезьяньих рефлексов – нет.

Второй призрак – «призрак площади»: боязнь выйти за рамки общего дискурса, попасть в число маргиналов и отщепенцев. Отсюда отсутствие научной честности и теоретической совести.

«Императив теоретической совести, необходимость преодоления благопристойной пошлости выражается в разных формах практически всеми глубокими мыслителями середины XX в., – пишет философ К. С. Пигров. – Так М. Хайдеггер выписывает из Э. Крика в свои «Черные тетради»: «Неизбывная опасность благопристойной пошлости в духовном»… «Благопристойная пошлость» и «общепонятность мелкотравчатой суеты» внутренне связаны с «человеческой комедией»… «Бездарность и пошлость – это, по сути, одно и то же, но главное, пожалуй, состоит во внутренней связи пошлости и лицемерия. Дело не в том, что автор не может сказать чего-то нового. Дело в том, что, говоря банальности, он лицемерно выдает их за некоторую мудрость. Мол, не только «так можно», но «так и нужно», – «так все делают» (Пигров, 2018. С. 146, 147).

Когда я читаю труды антропологов-симиалистов, взявшихся рассуждать о духовном, о сознании, о языке, у меня остается именно такое впечатление: благопристойная пошлость в духовном и патологическое отсутствие теоретической честности.

Выше говорилось о новом направлении исследований В. М. Бехтерева в поисках истока сознания после «Объективной психологии», когда он сделал вывод о невозможности добраться до истока через рефлексологию. Он был первым, кто четко сформулировал новую «дорожную карту» – исследовать то, что человеческое Я не контролирует: психопатологии, сны, гипнотические состояния. Идя вслед за Сеченовым не по простому, лженаучному пути, по которому пошли примитивные рефлексологи и бихевиористы, он поставил задачу создания новой науки, которая в перспективе могла соединить рефлексологию и психологию, благодаря изучению неконтролируемых состояний психики. При этом он мыслил, что в будущем, когда появятся новые технические возможности, можно будет изучать психику также и в состоянии, когда ее контролирует человеческое Я. Сейчас такая возможность есть, благодаря ПЭТ, МРТ, ЭЭГ. Но во времена Бехтерева ее не было, поэтому он был прав, когда написал, что в объективной психологии нет места процессам сознания, что это дело будущего.

Наука, которую он называл «психорефлексология», сейчас существует, называется «психофизиология» и является базисом всех когнитивных наук. Основоположником ее является великий русский ученый Владимир Михайлович Бехтерев. Павлов был все-таки в большей степени физиологом. Шеррингтон и Кречмер были психофизиологами, но они отстают от Бехтерева на целое поколение. В самом начале XX в. задачу создания психофизиологии озвучивал только Бехтерев.

В «Объективной психологии» Бехтерев ввел понятие «сочетанные рефлексы», как такие сочетания рефлексов, которые возникают в качестве реакции на стрессовый фактор и могут долго не проявляться, пока вновь не сработает какой-либо стрессовый фактор. Однако подспудно, неосознаваемо, сочетанные рефлексы, коренящиеся в глубинах психики, влияют на поведение человека, которое часто кажется необъяснимым, немотивированным обстоятельствами. Ничего не напоминает? Да, это знаменитые «комплексы» Фрейда, который просто перевел выражение Бехтерева на язык, понятный западному человеку. «Комплекс» – это буквально «сочетанность».

После того как Бехтерева отравили, вначале, как положено, его вознесли с целью замаскировать убийство. Его институту было присвоено властями имя Бехтерева. Однако потом начались преследования его учеников и родных. Был репрессирован его сын-врач, и его вообще ни к чему не причастная супруга, – родители Натальи Петровны Бехтеревой. В этой обстановке Бехтерева начали обвинять во всех грехах, включая те, с которыми он сам боролся, прежде всего в вульгарной рефлексологии. До сих пор многочисленные «выготсковеды» пишут, будто Выготский «боролся с рефлексологией Бехтерева».

Не мог он бороться с рефлексологией Бехтерева, потому что не было никакой рефлексологии у Бехтерева в идеологическом смысле. Была наука психорефлексология, она же современная психофизиология. Но как можно бороться с наукой?

Есть естествознание, и есть эмпиризм. Естествознание – это наука, подкрепляющая знания опытом, а эмпиризм – идеология, утверждающая, будто знание может быть только опытным. Есть биология как наука, и есть биологизм как идеология. Биологизм означает отрицание небиологических факторов в эволюции человека, включая сознание. Есть антропология как наука, и есть симиализм как идеология, которая присвоила себе право называться научной антропологией. С наукой бороться глупо. С идеологией, выдающей себя за науку, бороться необходимо.

Русская наука в лице И. М. Сеченова, И. П. Павлова, В. М. Бехтерева открыла рефлексы как явление и внесла самый внушительный вклад в их изучение. Однако на базе извращения науки появилась рефлексология как идеология. Это не что иное, как убежденность в том, что сознание человека возникло мало-помалу по мере постепенного усложнения животных рефлексов. В. М. Бехтерев данную ограниченную идеологию никогда не разделял. Наоборот, он был первым, кто четко обозначил пределы компетенции рефлексологии и пошел дальше. В таком случае с чем боролся Выготский? С рефлексологией как наукой, изучающей рефлексы без всякой идеологии? Глупо бороться с наукой. Например, я борюсь не с антропологией как наукой, а с симиализмом, который претендует на монопольное положение в антропологии, являясь на самом деле идеологией. Я борюсь с идеологией, оккупировавшей науку.

Кстати сказать, Выготский как раз являлся самым кондовым рефлексологом в смысле носителя этой ограниченной идеологии, хотя рефлексов не изучал и в этом деле был настоящим профаном.

По-разному повели себя люди из школы Бехтерева. Иные пострадали за Учителя, иные нет. Например, Б. Г. Ананьев. Не буду брать на себя грех осуждения, меня там не стояло. Но вот что говорится в Википедии: «Ананьев является последователем В. М. Бехтерева; тем не менее его отношение к Бехтереву было довольно сложным: в период 1930–1950 гг., когда официальная психология не принимала рефлексологию Бехтерева, Ананьев дистанцировался от рефлексологии, неоднократно подчеркивал, что не является учеником Бехтерева, и даже использовал термин «бехтеревщина» (https://ru.wikipedia.org/wiki/, статья «Ананьев»). Даже учеником, мол, не является. А начинал академик Ананьев как аспирант бехтеревского института.

Жаль, что выражение «ананьевщина» невозможно приклеить ни к одному научному концепту, потому что нет такого явления. Есть «благопристойная пошлость» и «общепонятность мелкотравчатой суеты», внутренне связанные с «человеческой комедией». Он пытался создать комплексную науку о человеке и человечестве, с психологией в центре. Еще в 80-е годы, читая его итоговую книгу «Человек как предмет познания», я удивлялся, как не скучно было автору наносить пером на бумагу эту серую, как мышь, благопристойность. Ровно ничего нет в этой книге о человеке.

…На Серафимовском кладбище бываю часто. Через него пролегает короткий путь к новому Эрмитажу, к самому бюджетному букинистическому магазину и, простите за бытовуху, в баню. Много могил, которым хочется поклониться. Моряки «Курска», почти все советские адмиралы, известные артисты, среди которых Александр Демьяненко. И он – «даже не ученик». Даже оглядываться не хочется. Мир его праху.

Надо сказать, что загадкой гипноза занимался также и Павлов, но со своей спецификой, связанной с животными. Он проверял, насколько общий биологический характер носит данное явление. Дело в том, что в общественном сознании циркулировали слухи о гипнозе животных. Дескать, змеи гипнотизируют свои жертвы, которые застывают и не двигаются под взглядом змеи. Павлов исследовал данный вопрос и выступил с докладом «О так называемом гипнозе животных», в котором объяснил феномен. «Пред огромной силой, при встрече с которой для животного нет спасения ни в борьбе, ни в бегстве, шанс остаться целым – именно в неподвижности…» (Павлов, 1951. Т. 3. Кн. 1. С. 359). Великий физиолог подробно описал мозговой механизм каталептического состояния, наступающего при сильном страхе, который является эффективной адаптацией и более ничем, а никаким не гипнозом.

Вывод Павлова уже после его смерти был подтвержден исследованием перцептивных способностей змей, которым, собственно, приписывались способности к гипнозу. Выяснилось, что змеи не имеют слуха, у них почти отсутствует зрение в нашем понимании, зато гиперразвита способность видеть в инфракрасном спектре. Двигающееся животное выделяет больше тепла, поэтому оно для змеи гораздо более заметно.

Забавно, что это заблуждение продолжает жить. В 2008 г. на встрече с преподавателями и студентами Института психологии в Санкт-Петербурге один из них, кандидат наук, рассказал о поразившем его факте змеиного гипноза, изложенном в недавно прочитанной книге. Во время экспедиции Фосетта в бразильской сельве индеец-проводник вдруг присел, сжался в комок и застыл. Оказалось, что он увидел приближение гигантской анаконды. «Она его загипнотизировала! Он сам приготовил себя в качестве жертвы!» – объяснил современный психолог. Его не смутил даже тот факт, что англичане не поддались гипнозу, просто расстреляли змею.

Итак, первое, что мы должны взять за основу суждений: гипноз есть чисто человеческое и в этом смысле стоит в одном ряду с такими эксклюзивно человеческими явлениями психики, как шизофрения, партиципированное сознание первобытных, детский аутизм и эгоцентризм. Это еще один ментальный эксклюзив человека, на который можно опираться в реконструкции филогенеза мышления. Точно так же мы опирались на эксклюзивные особенности анатомии и физиологии современного человека, когда восстанавливали ретроспективу происхождения человеческой телесности.

Во-вторых, гипноз позволяет исследовать сознание более-менее объективно, потому что Я в гипнотическом состоянии сознания тушуется, не является активной силой, не вмешивается. «Вряд ли можно сомневаться в том, что внушение относится именно к порядку тех воздействий на психическую сферу, которое происходит помимо нашего Я, проникает непосредственно в сферу общего сознания», – пишет Бехтерев (Бехтерев, 2013. С. 20).

Он описывает случаи исцелений, подобные чудесам, творимым Христом. «Осенью 1896 г. мы приняли молодого человека, который страдал… полным параличом нижних конечностей», – пишет Бехтерев. (Обратим внимание, как рано, раньше всех в мире, он занялся научным изучением гипноза.) Бехтерев погрузил парня в гипноз и внушил ему, что он может ходить. Молодой человек вошел в состояние гипнотического сна с закрытыми глазами. Когда его пробудили, он «к удивлению своему убедился, что стоит на ногах и может свободно ходить». «Больной в восторге отправился в свою палату и привел в изумление всех тех, которые за несколько минут перед этим видели его в состоянии полного паралича нижних конечностей, перевозимого лишь на коляске» (там же. С. 37).

Люди, излеченные Бехтеревым от различных хворей, вызванных болезнями мозга, писали ему, что от одного смотрения на его портрет у них наступает облегчение. Например, прекращается начинающийся припадок. Таких людей было много. Наталья Петровна Бехтерева рассказывала мне, что, когда они с братом, будучи детьми, оказались на улице после ареста родителей, им помог один человек. Этот случайно встреченный в глубокой провинции человек некогда был излечен их дедушкой и работал директором детского дома. И надо же, судьба привела двух голодных сирот именно в этот приют! Вот есть Бог на свете или нет?

Можно представить, как использовали бы факты подобных исцелений шарлатаны, например современные «заряжальщики» своих фотокарточек. Бехтерев объясняет все просто, не приписывая себе никаких сверхспособностей: у парня были припадки, в одном из них его разбил паралич, поэтому было ясно, что проблема в мозге, никакого чуда нет. Случаи, когда его портрет обладал магической силой, Бехтерев публично объяснял самовнушением больных. Он с иронией пишет об аферисте, исцелявшем внушением и вообразившем себя мессией, – американском пасторе Шляттере. После его загадочной смерти в США появилось множество лже-Шляттеров, которые колесили по штатам и делали деньги в качестве мессий.

Как говорят американцы, «если ты умный, то почему бедный?». Но, с другой стороны, как быть, если ты не только умный, но и честный? Бехтерев не разбогател, хотя факты чудесных исцелений исчислялись десятками, потому что он не продавал это как чудо, а подавал со скучными научными объяснениями. Он уважать себя заставил, но, с другой стороны, жаль, что не занял при внушаемой царице того места, которое занял Распутин. История могла пойти другим путем. Но для этого надо было настойчиво пробиваться ко двору, представляя себя чудотворцем, а Владимир Михайлович был чужд искательства и надувательства.

Он приводит потрясающие случаи массового гипноза. В Терновских хуторах (ныне Ростовская область) 25 сектантов похоронили себя живьем. «Ковалев, выполнивший этот обряд погребения над 25 сектантами, в числе которых были его мать, дочь и жена, сам, очевидно, также находился под внушением со стороны монахини-скитницы Виталии, которая отдавала ему свои повеления даже в то время, когда уже находилась в числе шести человек в подземной нише и была забрасываема землей» (там же. С. 56).

Здесь же: парижские конвульсионеры XVIII в., нечувствительные к боли в припадках, бесноватость обитательниц целых женских монастырей – бенедиктинок в 1630 г., урсулинок в 1631 г., когда «монахини впадали в каталептическое состояние, в других они переходили в сомнамбулизм и бред или в состояние полного автоматизма» (там же. С. 67).

В православии Бехтерев отмечает феномен кликушества. Однако он не приводит ни одного случая массового беснования в православных монастырях. Насколько мне известно, это встречалось в основном у католиков и среди адептов различных сект.

Кондрата Малеванного, Иисуса Христа из с. Таращи под Киевом, Бехтерев обследовал лично. Там типичная шизофрения, она же партиципация, судя по описаниям из скорбного листа. «Вдруг его голова начала отделяться от тела и невидимою силой подниматься кверху, тело же оставалось на месте…» Так в голову таращанского мессии вошел Святой Дух. В тело он вошел через неделю: «его тело начало распинаться, руки были как бы прибиты, а самое туловище как бы поднималось в воздухе и слегка покачивалось» (там же. С. 84, 85). Вспомним, как расчастлены представления первобытных партиципантов о собственном теле.

Бехтерев обследовал пророка, когда еще работал в Казани. Вот как интерпретировал данный факт этот талантливый шизофреник: предсказание, сказание, казание, Казань. Мол, предсказывал – и оказался в Казани. Все в тему, все в рифму, звезда в экстазе. Не случайно говорят, что гений – это управляемая шизофрения. Вспомним похожий феномен: гениальное стихотворение «Пустыня» футуриста Маринетти:

Караваны.

Ванны.

Анны.

Ны.

Ы.

Разница в том, что поэт создал художественный образ человека в пустыне, томимого жаждой и грезами, у которого уже не осталось сил, кроме как бессильно ныть. Больной шизофреник образ не создал. Его шизофрения неуправляема.

Ссылаясь на И. А. Сикорского, изучавшего адептов нового Иисуса, Бехтерев отметил детскость их умов. У 80 % из них были галлюцинации (там же. С. 95, 97).

Бехтерев считает гипноз особым видом сна, что не исключает «сближение гипноза, особенно глубоких его степеней, с неврозом». Состоянием, являющимся одновременно естественным сном и неврозом, является сомнамбулизм (снохождение). Связь с гипнотическим состоянием прослеживается здесь явно. «Больные, бывшие в припадке естественного сомнамбулизма, обыкновенно, придя в себя, не припоминают ни одного из своих действий, но если их привести затем в гипнотическое состояние, то они в состоянии решительно все воспроизвести из того, что с ними было в течение сомнамбулического состояния» (там же. С. 138).

Способность гипноза делать явным то, что обыкновенно является скрытым от наблюдения, делает гипноз орудием для изучения неконтролируемых состояний психики. Люди часто не помнят сновидения, но в состоянии гипноза могут вспомнить все. Благодаря гипнозу они могут вспомнить то, что делали или видели когда-то и забыли. У. Коллинз использовал это для построения сюжета романа «Лунный камень».

Если человеку, погруженному в гипноз, сказать, выводя из сеанса, «помнить все», – он будет помнить все. С обычным сном такие результаты невозможны.

Это говорит о том, что гипноз – это не просто вид сна, это некое особое состояние, в котором происходят другие физиологические процессы. «…Пульс в гипнозе, по исследованиям, проводившимся у нас, является несколько учащенным (д-р Лазурский), что представляет собой отличие от обыкновенного сна» (там же. С. 145).

Известно, что в обычном сне пульс замедляется. Это отличие впервые в мире было замечено в клинике Бехтерева. Он приводит следующие особенности гипнотического состояния:

«1) изменение в глубоком гипнозе тембра голоса, который обыкновенно становится более глухим…

(человек в гипнотическом состоянии говорит голосом как бы другого человека, что напоминает поведение шизофреника, который, вживаясь в другое Я, тоже меняет голос; эта особенность часто используется в фильмах ужасов для нагнетания страха. – В.Т.)

2) понижение чувствительности, объективно проверяемое по реакции зрачка;

(у шизофреников тоже наблюдается понижение чувствительности; известен случай с террористом Камо, который симулировал шизофрению: его кололи иглами в Европе, пытаясь выявить симуляцию; данный тест в прошлом часто использовался психиатрами. – В.Т.)

3) повышение сухожильных рефлексов и понижение кожных рефлексов;

(реакция на удар молоточком по коленке повышенная, а на укол иголкой пониженная. – В.Т.)

4) ослабление и некоторое ускорение пульсовой волны…» (там же. С. 159).

«…Благодаря подавлению личности, – пишет Бехтерев, – может быть возбуждаема в гипнозе такого рода ассоциативная игра, которая в бодрственном состоянии возбуждает внутренний отпор со стороны личности и подавляется, тогда как в гипнозе она получает свое развитие. Известно, что с усыпленным можно побывать и на Северном полюсе, и на Луне, и где угодно» (там же. С. 169).

Т. о. Бехтерев впервые в мире выделил гипнотическое состояние как особое состояние психики, отличное как от бодрствования, так и от обычного сна.

После краткого анализа «краеугольных камней» нашей теории филогенеза психики мы можем сформулировать основные отличия человеческой психики от психики животных.

У животных, включая обезьян, могут быть только два эндогенных состояния психики: бодрствование и сон.

У взрослого человека могут быть четыре эндогенных состояния психики: бодрствование, сон, гипнотическое состояние, шизофрения (расчастленная, диссоциированная форма психики).

Пояснение к последнему. Шизофрения в форме партиципированного сознания является нормой у первобытных носителей пралогического мышления, которое является еще даже доассоциативным.

Детское сознание в норме в определенном возрасте близко к шизофреническому, т. к. это диссоциированная психика.

Шизофрения как болезнь является рекапитуляцией первобытной психики с точки зрения филогенеза, или задержкой в развитии с точки зрения онтогенеза. Шизофреник может носить в себе все четыре формы: в дни рецессии он нормальный человек, в дни обострения он – больной.

По сути дела, выявленные здесь краеугольные камни теории психогенеза человека – это открытия вековой давности. Остается удивляться, почему они до сих пор не учитываются в безуспешных попытках объяснить происхождение сознания.

Напористые американские бихевиористы увели науку на ложный след, на путь «трехлетнего интеллекта шимпанзе», пошли по следу Зверя, тогда как надо было идти по следу Человека. Именно: от сознания современного нормального человека к первичным формам сознания, а от него к животным.

С другой стороны, не менее напористые марксисты, тоже ведомые «обезьяньим синдромом», увели исследования по психогенезу в сторону от верной дороги, но в другую сторону. Они, наоборот, слишком далеко ушли от природы, впихнув проблему в «социальный фактор».

Эти две крайности определили развитие психогенетических исследований в XX в.

О бихевиоризме мы уже выше говорили и еще поговорим по ходу, вплоть до подведения итогов, потому что это явление неумирающее, как всякая глупость. Не хочу подробно описывать, кто, когда и чему учил обезьян и каких конкретных результатов добился, потому что это скучно. Заполнить этим всю книгу и получить гонорар за глупость умельцев хватает. Какую книгу ни откроешь по данной теме, сразу наткнешься: «шимпанзе Уошо, шимпанзе Канзи, горилла Коко…». Многостраничные описания, а зачем, спрашивается? Удивительно, неужели авторы до сих пор не поняли, что нет отсюда выхода на психогенез человека? У меня уже аллергия и на шимпанзе, и на таких авторов, которых, увы, подавляющее большинство.

Самосознания у шимпанзе нет. Они, в отличие от дельфинов, не выдерживают устойчиво даже зеркальный тест. В последнее время, правда, появились публикации, в которых утверждается, будто отдельные шимпанзе и орангутаны выдерживают зеркальный тест, чему я не удивляюсь, ибо эти два вида обезьян происходят от деградировавших гоминин. У шимпанзе есть в мозгах даже рудименты зон Вернике и Брока, т. е. их человеческие предки обладали речью, а следовательно, мышлением. Но это, в свою очередь, ставит на них несмываемый крест в плане перспектив сапиентации в силу закона необратимости эволюции. Тот, кто сошел миллионы лет назад с рельс сапиентации, возвратился в полностью животное состояние, не может вторично обрести разум. Если человечество самоуничтожится, что не исключено, шансы стать родоначальниками новой разумной жизни больше у других животных, чем у обезьян-антропоидов. Скорее осьминог, выползший на землю, обретет разум, чем шимпанзе.

За пределы «трехлетнего интеллекта шимпанзе» никто до сих пор не вышел. Наоборот: упали до двух лет. Спустя век после начала экспериментов с обезьянами З. А. Зорина обобщила все сколько-нибудь известные в мире эксперименты в статье «Возможность диалога между человеком и человекообразной обезьяной»: «…Пытаясь определить статус этой формы коммуникационного поведения антропоидов, наиболее корректно, по-видимому, сопоставлять его не с языком взрослого человека, а именно с самой ранней стадией его развития в онтогенезе – с языком двухлетнего ребенка» (Зорина, 2008. С. 166). Речь идет о ребенке, находящемся в стадии «сенсомоторного интеллекта» по Пиаже, когда усвоение имеет еще чисто рефлекторный характер.

Нет ничего скучнее, чем обезьяний бихевиоризм. Что ж, исследуем вторую дорогу: глубока ли кроличья нора в парадигме «социальный фактор»?

Обвиняя В. М. Бехтерева в спиритуализме, Выготский пишет: «Бехтерев утверждает, что система рефлексологии не противоречит гипотезе «о душе» (Выготский, 1982. Т. 1. С. 80). В 20-е годы в СССР это было именно обвинение, а не научная критика.

Рефлексология никак не связана с идеей души, поэтому и противоречия быть не может. Эта истина научна, благодаря многолетней работе таких ученых, как В. М. Бехтерев, обозначивших расставание со стараниями объяснить формирование высших психических функций на базе элементарных, используя методы рефлексологии и изучая поведение животных. Судя по частоте негативных упоминаний в разных работах, Бехтерев являлся как бы «научным антиподом» Выготского; можно было бы сказать «оппонентом», если бы критика была позитивной и взаимной, но Бехтерев, равно как и Павлов, Выготского просто не замечал, как фигуру в науке.

Выготский «ворвался» в психологию как человек, который брался преодолеть «дуализм» и «спиритуализм» «старой психологии», которая оказалась «неспособна объяснить», как на базе рефлексов формируются высшие функции. Его претензии к Бехтереву бесконечны, пульсируя от обвинений в «рефлексологии» до обвинений в «спиритуализме».

В лице Бехтерева «старая психология» установила когнитивный запрет на саму возможность непрерывного перехода от одного к другому. Бехтерев развивал концепцию «двух наук», сближение которых возможно в будущем. Выготский категорически отвергал такой подход, называя его «дуализмом». Об этом он писал много, наиболее концентрированно в работе «Методика рефлексологического и психологического исследования» (Выготский. Т. 1. С. 56).

Переключение на изучение неконтролируемой психики связано у Бехтерева именно с этим. Он искал то, что в логике называется «третье для сравнения» или «третья сущность», которая и не рефлекс, и не мысль. Он понял, что в психофизиологии человека есть нечто специфическое, нечто природное (в той мере, в какой анатомия и физиология суть природа), откуда можно выйти на исток сознания, и это не рефлексы, это нечто удивительное, не вписывающееся в традиционные представления физиолога и психолога начала XX в. Надо сказать, и до сих пор не вписывается, настолько Бехтерев опередил свое время.

Выготский считал, что преодолеть дуализм возможно без всякого, как он называл искания Бехтерева, «спиритуализма»; что ключ к решению проблемы появился, это марксизм-ленинизм, новая Истина, на базе которой он начал выстраивать новую психологию.

В «Тезисах о Фейербахе» Маркс написал: «…Сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» (Маркс, 1985. С. 2). Отсюда выстраивался силлогизм учеными-марксистами.

Первый посыл: сущность человека, отличающая его от животных, суть мышление и речь.

Второй посыл: сущность человека суть совокупность общественных отношений.

Вывод: сущность человека, определяющая возможность мышления и речи, – это его социальность.

Это была новая парадигма, определившая развитие психологии в СССР (не только психологии: всех наук о человеке и обществе). В 1924–1926 гг. проблему перехода на марксистскую доктрину в психологии поставил К. Н. Корнилов, которого можно считать предтечей Выготского на этом пути (Корнилов, 1924, 1925, 1926).

Здесь возникает вопрос о роли социума в онтогенезе психики и, соответственно, о сущности интериоризации, – введение этого понятия в советскую психологию принято связывать с Выготским. Интериоризация – это овнутренение, освоение психикой ребенка социальных функций. Э. Дюркгейм, автор термина, считал, что психика всецело формируется в ходе интериоризации под диктатом социума, который в теории Дюркгейма «получил все признаки мистического Бога» (Виттельс, 1991. С. 15).

На понятийное поле психологии социологию Дюркгейма перенес П. Жанэ. «В частности, он выдвинул гипотезу о том, что ребенок в процессе развития интериоризует социальные формы поведения, первоначально применявшиеся к нему взрослыми, – пишет А. Н. Леонтьев. – Но при этом Жанэ, как и вся французская школа, исходил из того, что человек изначально асоциален, что социализация прививается ему извне. При анализе человеческой деятельности и социальной жизни Жанэ был далек от марксизма» (Леонтьев А. Н., 1983. С. 25). Ж. Пиаже при некоторых частных различиях мыслил в рамках той же «далекой от марксизма» интериоризационной парадигмы. Он считал, что изначально речь и мышление ребенка асоциальны. Интериоризация – и есть процесс социализации как таковой. Ребенок «вбирает в себя» социум по мере развития. Вообще, думаю, что глупо было предлагать какое-либо иное понимание интериоризации. Но наши предложили.

«…Существовала принципиальная разница понимания интериоризации этой школой и Л. С. Выготским, – пишет Леонтьев. – Первая понимала интериоризацию таким образом, что к изначально существующему и изначально асоциальному индивидуальному сознанию извне прививаются некоторые формы общественного сознания… Для Выготского же сознание только и складывается в процессе интериоризации – никакого изначально асоциального сознания ни филогенетически, ни онтогенетически нет» (там же. С. 28).

Последнее предложение представляет собой логическое противоречие, хотя А. Н. Леонтьев передает идеи Выготского абсолютно адекватно. Если «сознание только и складывается в процессе интериоризации», то как оно может быть социальным изначально? Если не относить интериоризацию в дородовой период, то это противоречие представляется неразрешимым. Разумеется, подобное решение было бы нонсенсом. Л. Выготский предложил другое решение.

Он предложил концепцию «двух путей» развития ребенка, которая и стала выходом из ситуации, связанной с совмещением несовместимых начал, а именно тезиса об изначальной социальности ребенка и тезисом интериоризации как процесса овнутренения социального опыта.

«Высшая» психологическая функция, как, впрочем, любая «высшая» форма поведения, по своему происхождению является социальной формой поведения, т. е. должна вначале иметь характер внешней операции… Это и означает, что в процессе развития каждая внешняя функция «интериоризируется», то есть постепенно утрачивает черты внешней операции и трансформируется во внутреннюю функцию», – излагает позицию Выготского П. Кайлер (Кайлер, 2012).

Как это можно сочетать с тезисом «никакого изначально асоциального сознания нет», если не через дуализм? Критиковавший дуализм «старой психологии», Выготский сам пришел к тому же, но это уже «другой дуализм». Дуализм Бехтерева – гносеологический. Он предложил развивать отдельно рефлексологию и психологию высших функций, пока в будущем не появится возможность совмещения. Дуализм Выготского – онтологический: не две науки о несводимых пока еще уровнях психического развития, а реальные два пути развития в одной голове ребенка!

«Разбил» дуализм теоретический, заменив его шизо-дуализмом реальным!

Выше мы писали о шизо-симулякре Выготского, когда он развел мышление и речь по разным квартирам в голове обезьяны. На этот шизо-симулякр наложился другой, уже относительно ребенка.

«Анализ приведенных фактов, – пишет психологический «Моцарт», – позволяет заключить, что в начальном узловом пункте развитие научных понятий идет путем, противоположным тому, каким идет развитие спонтанного понятия ребенка. Эти пути в известном отношении обратны друг другу» (Выготский, 1982. Т. 2. С. 259–260). Это не параллельное, а встречное движение. «Помимо движения от значения к жизни существует противоположное движение: от жизни к значению», – написал А. Н. Леонтьев, кратко излагая суть последней главы «Мышления и речи» Выготского (Леонтьев А. Н., 1983. С. 29). Вопрос о формировании т. н. «спонтанных понятий» Выготский вообще не считает проблемой, процесс объясним на базе психологии поведения. По сути дела, речь идет об адаптации, которая происходит рефлекторно. Рефлекторная интериоризация, и все.

Возникает вопрос: зачем Выготскому понадобилась эта система шизо-симулякров, очевидная своей нелепостью? Мышление и речь неразрывны. Научные понятия у детей формируются на базе спонтанных. Ребенок узнает, что такое лед, вначале в жизни, в школе ему дают понятие об этом явлении как одной из форм воды. Он получает отвлеченное понятие о воде. Потом ему дадут химическую формулу воды. Он получит понятие о еще более отвлеченных понятиях, начнет оперировать тем, что уже нельзя потрогать. Люди, которые льда никогда не видели, воспринимают его как чудо. Например, Хосе Буэндиа, увидев впервые в жизни лед, возгласил членам своей небольшой общины: «Это величайшее Чудо, которое когда-либо создавал Бог!» (Г. Маркес, «Век одиночества»).

Вот зачем: отрицая аутическую и эгоцентрическую стадии у детей, невозможно иначе объяснить, как дети выходят за пределы рефлекторного восприятия.

Единственный выход – говорить о двух противоположных путях. Разведенные по разным квартирам мышление и речь обезьян – аргумент, что такое раздвоение в головах возможно. У предков было, значит, у детей может быть.

Интересно, что эта теоретическая шизофрения до сих пор никого из психологов не шокировала. Теория Пиаже шокировала, а теория Выготского нет, хотя она уж точно безумна. В СССР был культ Выготского, который до сих пор продолжается по инерции. До сих пор не редки выражения типа «гений психологии Выготский» (Гиренок, 2010. С. 111).

В советской психологической науке было принято считать, будто Выготский решил проблему дуализма биологического и социального в человеческой психике, что отражается до сих пор даже в учебниках. Например: «Дуализм социального и биологического в движущих силах психического развития был преодолен Выготским Л. С. Выготский Л. С. предложил различать естественное созревание и овладение социальными навыками» (Кащенко, 2016. С. 33).

Как может быть естественное созревание ребенка отделено от овладения социальными навыками, – об этом Е. Кащенко подумал, прежде чем писать такое для студентов? Это будет неестественное созревание ребенка, это будет созревание маугли, т. е., по сути дела, человекообразного волка, обезьяны, собаки – в зависимости от социума, в котором окажется ребенок. «Отколоть человека от общества, – писал А. Валлон, – это то же самое, что декортиколизовать его мозг» (Валлон, 1934. Цит. по: Тутуджанян, 1981. С. 137). В результате такого раздельного воспитания нормальный человек появиться не может, может появиться пациент больницы имени другого Кащенко. Созревание ребенка и есть овладение социальными навыками. Это одно и то же.

«Высшие психические функции несводимы к элементарным» // «Высшие психические функции неоткуда вывести, кроме как из элементарных».

Так ставился вопрос Бехтеревым. Понимая как первое, так и второе, он предложил две науки с перспективой совмещения в последующем. И наметил путь: через изучение неконтролируемых состояний сознания, которые являются чистой физиологией, но непосредственно связаны с высшими функциями.

Сомнительная заслуга Выготского была в том, что он проблему формирования высших функций на базе элементарных представил как дилемму «биологическое//социальное», как истый марксист. В итоге старый парадокс стал выглядеть совершенно по-иному. Вот как его сформулировал Б. Ф. Поршнев в книге «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)»:

«Социальное нельзя свести к биологическому // Социальное не из чего вывести, кроме как из биологического» (Поршнев, 1974. С. 17).

Но эта четкая формулировка стала констатацией очередного тупика, убедительно обрисованного Поршневым. (Это в 1968 году! Можно ли говорить, будто Выготский решил эту проблему в начале тридцатых?)

В формировании спонтанных детских понятий нет ничего необычного, считает Выготский, они складываются, как система рефлексов, опирающихся друг на друга по степеням сложности. Как пишет Выготский, «спонтанное понятие ребенка развивается снизу вверх, от более элементарных и низших свойств к высшим» (Выготский, 1982. Т. 2. С. 262). Точно как рефлексы: рефлекс 1-й степени, на него опирается рефлекс 2-й степени, на него рефлекс 3-й степени, и т. д.

Совершенно по-другому формируются научные понятия, считал Выготский. «Исследования М. Фогеля показали, что ребенок, по-видимому, не входит в область отвлеченных понятий, отправляясь от специальных видов и поднимаясь все выше. Напротив, сначала он пользуется наиболее общими понятиями. К рядам, занимающим среднее место, он приходит не путем абстракции, или снизу вверх, а путем определения, переходя от высшего к низшему. Развитие представления у ребенка идет от недифференцированного к дифференцированному, а не обратно. Мышление развивается, переходя от рода к виду и разновидности, а не наоборот» (там же. С. 179).

Возникает вопрос: откуда в голове ребенка эти загадочные «общие понятия»? Когда они влетели в детские головы, если спонтанные понятия складывались по рефлекторному принципу лесенки? С самой высокой ступени начинается обучение в школе, начинается формирование научных понятий, – и тут выясняется, что в голове ребенка уже есть какие-то общие, отвлеченные, недифференцированные понятия. Выготский назвал их «синкретичные псевдопонятия». По сути дела, это то же, что и «синкретичные предпонятия» Пиаже. Надо признать, что определение Выготского более точное.

Запутался Выготский сам и надолго запутал своих адептов. Именно адептов, потому что в СССР и даже в современной РФ был и есть культ Выготского: «гения» и «Моцарта». А он оказался в сумрачном лесу, и поделом, потому что соврал в самом начале со своим мальчиком, рисующим трамвай. Соврал, потому что скрыл настоящее, что показали маленькие дети. Испугался настоящего знания с его живой кровью.

Интересно, что Выготский, пытаясь ответить на вопрос «откуда у детей синкретичные псевдопонятия», обращается к тем, кого раньше критиковал.

О первобытных людях:

«Исследователями давно отмечена чрезвычайно интересная особенность мышления, описанная впервые Л. Леви-Брюлем в отношении примитивных народов, А. Шторхом – душевнобольных и Пиаже – детей. Эту особенность примитивного мышления, составляющую, очевидно, свойство мышления на ранних генетических ступенях, называют обычно партиципацией. Под этим словом разумеют отношение, которое примитивная мысль устанавливает между двумя предметами или двумя явлениями, рассматриваемыми то как частично тождественные, то как имеющие очень тесное влияние друг на друга, в то время как между ними не существует ни пространственного контакта, ни какой-либо другой понятной причинной связи».

О детях:

«У Пиаже есть очень богатые наблюдения относительно такой партиципации в мышлении ребенка, т. е. установления ребенком таких связей между различными предметами и действиями, которые с логической точки зрения кажутся совершенно непонятными и не имеют никаких оснований в объективной связи вещей».

О шизофрениках:

«Наконец, и мышление шизофреников, как правильно показывает Шторх, также носит комплексный характер. В мышлении шизофреников мы встречаемся с множеством своеобразных мотивов и тенденций, которым, по мнению Шторха, присуща общая черта: они относятся к примитивной ступени мышления. Возникающие у больных единичные представления связаны в комплексные, совокупные качества…» (Выготский, 1982. Т. 2. С. 161).

В вопросе о формировании понятий у Выготского все перевернуто с ног на голову. На самом деле, формирование научных понятий на базе предпонятий ребенка не составляет проблему психологии. Это проблема педагогики. Настоящую психологическую проблему представляет собой формирование спонтанных псевдопонятий у маленьких детей: синкретичных, партиципированных, кататимических. Они и составляют то неясное «общее», из которого в ходе обучения выкристаллизовываются научные понятия. Тот дремучий лес, в котором прорубаются просеки к свету разума.

В середине XX в. во Франции интенсивно работал другой марксистский психолог – Анри Валлон. Он, как многие после Пиаже (Прейер, Пере, Мажо, В. Штерн, Декроли, Дирборн, Шин, Скапен, Крамоссе, П. Гийом), будучи шокирован его выводами, приступил к самостоятельному изучению детской психики. Валлон являлся убежденным марксистом и не мог полностью согласиться с Пиаже, особенно в том, что «турбулентности» детского мышления имеют эндогенное происхождение.

Пиаже подчеркивал, что его исследование имеет «чисто педологический характер», без претензий на филогенез. Валлон всячески подчеркивал социальный фактор, поэтому делал упор на филогенез. Человек, согласно Дюркгейму и Марксу, – социальное животное. Следовательно, в филогенезе общества заложены особенности онтогенеза детской психики.

Валлон не смог существенно поправить Пиаже, потому что его опыты с детьми не только подтвердили выводы Пиаже, но даже еще и развили. С другой стороны, выход на филогенез, ведущий начало от обезьян, в принципе не мог дать результата в смысле объяснения диссоциированной психики детей. Поэтому теория Валлона выглядит незавершенной, полной общих слов об обществе и человеке, как все марксистские теории. Впоследствии его недосказанности прямо, топорно, сформулирует Б. Ф. Поршнев – и прозвучит набатом.

Самые интересные, ранние и свежие, работы Валлона «Турбулентный ребенок» (L’enfant turbulent, Paris, 1925) и «Истоки детского мышления» (Les origins de la pensée chez I’enfant. P., 1945) на русский язык не переведены, их нет даже в наших библиотеках ввиду исторических событий. В переводе есть только книга 1959 года «Психическое развитие ребенка», пожалуй, самая осторожная, но и здесь Валлон, по сути дела, подтверждает и развивает Пиаже. Кстати сказать, переводчик и комментатор Л. Анцыферова назвала автора «Баллоном» (это не в осуждение, а чтобы читатель не путался в списке литературы).

«Ставя вопрос о способах выявления и наиболее полного изучения всех возможностей той или иной стадии психического развития, Баллон выдвигает положение о психопатологии как методе психологического исследования, – пишет Анцыферова. – Нарушение развития не только замедляет эволюцию, указывает Баллон, но задерживает ее на определенном уровне, позволяя изучать его в полном и чистом виде» (Баллон, 1967. С. 4).

По сути, это «дорожная карта» В. М. Бехтерева: изучать неконтролируемую сознанием психику, потому что это изначальная психика в чистом виде.

У детей, изученных Валлоном, наблюдается расщепленное восприятие:

«При любом изменении объекта мысли его тождественность самому себе теряется. Каждый объект распадается на столько отдельных объектов, сколько у него аспектов. И в то же время отдельный аспект становится тождественным всему объекту. Приспособившись к объекту в одном его аспекте, ребенок оказывается беспомощным, если предмет представляется в другом аспекте», – кратко пересказывает Анцыферова особенности детского мышления «по Баллону» (там же. С. 12).

У ребенка наблюдается синкретичное мыслеобразование, как у первобытных людей и у шизофреников:

«Это отсутствие тождественности объекта мысли ребенка Баллон связывает с синкретическим состоянием его мышления. Характеризуя синкретизм, Баллон раскрывает взаимосвязь отдельных черт синкретического мышления. Так, недифференцированность ребенком временных отношений обусловливает синкретизм в понимании причинных отношений. Ребенок живет вначале текущим моментом, который нельзя даже назвать настоящим временем, так как у ребенка еще нет понимания прошлого и будущего. Поэтому ребенок не может понять отношений предшествования и последования, перехода действовавшей в прошлом причины в характеристику данного следствия» (там же. С. 13).

Это партиципация во всей ее красе: синкретизм, являющийся следствием расщепления. Отсутствие понятия о временах, как у первобытных партиципантов, которые не понимали различий настоящего, прошедшего, будущего.

Уверен: то же наблюдал и Выготский, изучая детей, но по какой-то причине скрыл результаты. Иного просто не могло быть, иного нормальные дети не могли показать. Ладно, что скрыл. Но лгать-то зачем? «Мальчик, трамвай, реалистическое мышление, образование спонтанных понятий подобно рефлексам…»

Бывают марксисты и марксисты. Валлон, напротив, подтвердил Пиаже. Во многом, против воли и собственных убеждений. Например, он оспаривал детский эгоцентризм, но, с другой стороны, не мог не свидетельствовать:

«С трех лет начинается новый, негативный этап в развитии личности: ребенок выделяет себя из предметной и социальной среды и начинает противопоставлять себя окружающим» (там же. С. 13).

Выше были обобщения по Анцыферовой. А вот что пишет сам Валлон:

«Ребенок переживает свое детство. Познает же детство взрослый… Взрослый признает различия между ребенком и самим собой, но чаще всего сводит их лишь к количественным различиям» (там же. С. 20).

Валлон называет таких взрослых эгоцентриками по отношению к ребенку. Таким типичным эгоцентриком являлся Выготский.

Впрочем, сейчас нас интересует не дополнение в теме Краеугольных камней инверсионной теории происхождения сознания, а проблема формирования понятий, как спонтанных, так и научных. Прав ли Выготский, уверяя, будто научные понятия формируются независимо от спонтанных, а спонтанные понятия детей имеют чисто рефлекторное происхождение?

Валлон, исследовав это вопрос, сделал еще более шокирующий вывод, чем выводы Пиаже об аутизме и эгоцентризме детской психики. Он еще более углубил тему изначальной расщепленности детской психики, тему шизофрении в восприятии детей, когда они формируют самые что ни на есть первичные, спонтанные понятия.

Он сделал это в непереведенной книге «Истоки детского мышления», которую мы будем излагать с помощью профессора О. М. Тутунджяна.

Валлон пришел к выводу, что первичные понятия детей формируются парами.

«Оперирование парой мыслительных элементов закономерно предшествует оперированию одним мыслительным элементом, – излагает Тутунджян в статье в журнале «Вопросы психологии». – Парная умственная работа есть определенный этап, как показывают наблюдения А. Валлона, в онтогенетическом развитии. Более того, она была определенным этапом и в историческом развитии человеческого мышления, что показал Б. Ф. Поршнев в своей посмертно опубликованной работе «О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии)», основываясь на исследовании «Источники детского мышления» А. Валлона».

Ниже мы разберем теорию Поршнева, здесь слегка предвосхитим: Поршнев заявил, что источником разума являются шизофрения и гипноз. Прямо, без обиняков заявил именно это – на что Валлон намекал.

«Как проявление еще недостаточно организованного и связанного ума ребенка, парность основывается на элементарных умственных структурах. Под парами, или парными элементами, А. Валлон понимает первоначальный способ объяснения воспринимаемых вещей, явлений и их соотношений, а элементы мысли, по его мнению, – это бинарная структура, двойственный характер которой заключается в том, что «каждому опознаваемому мыслью члену требуется дополнительный член, по отношению к которому он должен различать и противопоставлять». «Пара – это форма детского мышления, связанная с идентификацией и дифференциацией различного характера и действующая по закону контраста». (Выделено мной. – В.Т.)

Приведем следующий пример, показывающий определенную форму идентификации «Л. 6 лет. Что такое дождь? – Дождь – это ветер. – Значит, дождь и ветер одинаковы? – Нет. – Что такое дождь? – Это когда есть гром. – А что такое ветер? – Это дождь. – Значит, это одно и то же? – Нет, неодинаково. – Что неодинаково? – Ветер. – Что такое ветер? – Это – небо».

Здесь заметно отождествление не только разных понятий, но и в определенной степени различие, свидетельствующее об установлении связи, ассимиляции («дождь – ветер», «ветер – небо»). Основные особенности «пары» детского мышления – это единство и дифференциация, противоречие и элементарность. Более того, в парности детского мышления бывают случаи, когда, по А. Валлону, наблюдается амбивалентность и слабая индивидуализация в спаренных частях мысли. Из-за неправильного определения причинности между явлениями ребенок не только дает противоречивые ответы, но и в своих объяснениях разъединяет понятия, общие для двух пар. Так, например, «Р. 7 лет. Ветер живой? – Да. – А почему? – Потому что есть дерево. – Что живое, дерево или ветер? – Ветер. – Что же такое ветер? – Потому что он делает ветер. – Что такое ветер? – Потому что это дерево. – Когда нет дерева, нет и ветра? – В небе есть ли ветер? – Нет. – А почему? – Потому что нет дерева. – Есть один ветер или много ветров? – Много ветров. – Когда нет больше ветра, что случается с ним? – Потому что деревья оторваны».

Здесь, как видно, ребенок строит две пары, т. е. «ветер – дерево» и «ветер – живой». Причина возникновения ветра – это дерево. Но ребенок жизнь приписывает не дереву, а ветру. Ветер, который является общим понятием для двух пар, разъединяется с ними и теряет свою идентичность. В результате этого понятие «ветер» объясняется неправильно. Вместе с этим тенденция рассуждать парами явно выступает именно тогда, когда есть определенная смысловая связь между членами пар. При этом частота контрастных или противоположных пар достаточно велика. Пары-контрасты составляют характерное выражение стремления мысли определить одно понятие посредством разграничения его значения и противопоставления его совершенно другому…

Следует отметить, что рассуждение парами характерно не только для детей, но и в отдельных случаях для взрослых и душевнобольных, несмотря на наличие качественных различий между употребляемыми ими «парами» (Тутунджян, 1981. С. 137–138).

Выше говорилось о том, что дети – стихийные интерпретанты. Они спонтанно, до всякого обучения пытаются давать определения предметам, еще не умея мыслить по алгоритму «род и видовое отличие». Отсюда мышление бинарными оппозициями, подбираемыми случайно, характерное также для шизофреников.

Итак, самые первичные понятийные формы мышления бинарны. Более того, они контрастно бинарны. Это далеко не чисто рефлекторное действие, как представлял Выготский и вся армия бихевиористов-рефлексологов. В головах малых детей происходят странные, с точки зрения рефлексолога, явления. У животных все установки формируются по простому принципу: внешний стимул – реакция – запоминание. Выготский уверял, будто спонтанные понятия детей формируются точно так же, а вот формирование научных понятий у них происходит на базе синкретичных псевдопонятий. Но откуда бы они взялись, если бы не бинарные оппозиции, возникающие уже при формировании первичных спонтанных понятий?

Вернемся к вопросу о формировании научных понятий.

Итак, оперирование парой мыслительных элементов предшествует оперированию одним. Научное понятие – это однозначность: видовое отличие, встроенное в род подобных предметов. При формировании научных понятий необходимо спонтанную пару, сложившуюся в голове ребенка, разбить и каждый элемент встроить в его род. Этим и занимаются педагоги в детсадах и школах.

Главное, что в детских головах уже есть материал, с которым можно работать. Там уже столько этих бинарных оппозиций, что все не разгребешь. Важно научить ребенка алгоритму мышления, вложить в его мозг ментальный нож для расчленения спонтанных оппозиций и лопату для сгребания разбивок в логические ряды.

Ребенок имеет в голове две пары: «ветер – дерево» и «ветер – живой», при этом жизнь приписывается ветру. (Кстати, как это делали первобытные партиципанты, которые тоже считали ветер живым.) Эти две пары необходимо разбить на «дерево – живой» и «ветер», который остается без пары. Ум ребенка стремится тут же подобрать ему пару, и вот тут-то надо вовремя ему помочь, подсказать правильный второй элемент, чтобы ребенок понял, что «ветер – это движение воздуха», а это уже научное понятие. Дальше достаточно просто объяснить на сравнениях, что ветер – неживой, используя, например, понятие роста: все живое растет, как, например, дерево, а воздух не растет, поэтому ветер не может быть живым. Работа всего с двумя понятиями дает богатое понимание о мироустройстве. В принципе здесь нет никакой тайны, это педагогика младшего возраста, в которой разработано много методик и раздаточного материала.

Выготский не прав: формирование научных понятий не является тайной и даже не является темой психологии как науки. Это тема педагогики, науки прикладной, а психология используется своим «прикладным» боком. Не случайно на Западе Выготского восприняли именно как теоретика педагогики, а не психологии.

Научные понятия формируются на базе синкретичных псевдопонятий детей, образуемых как бинарные оппозиции. Вот они – великая тайна и основная тема психологии развития как в онтогенезе, так и в филогенезе.

В XX в. на Западе возобладал бихевиоризм, который в антропогенетическом аспекте является концепцией формирования сознания и языка на векторе постепенного усложнения поведения животных. Последователям бихевиоризма казалось, что исток сознания вот-вот будет открыт на базе экспериментального изучения поведения высших и (или) социальных животных. Примерно то же было и в СССР, но с преобладающим уклоном в социальность.

Эндогенный фактор формирования психики вообще не учитывался советской психологией, равно как и бихевиористами, только экзогенный. Социальная психология превалировала над психологией индивида. В психологии индивида превалировало изучение личности, как «социального измерения индивида». В теле человека интересовались прежде всего механизмами «овнутренения» и реакциями на воздействия со стороны общества.

Советские ученые разрабатывали именно физиологический аспект, сконцентрировав интерес на функциональной специфике нейросистем, а не на анатомии мозга. Сложился уникальный «функциональный фундаментализм» советской психологии (назовем это так). Рефлекторным дугам уделялось больше внимания, чем изучению популяций нейронов. В качестве примеров можно привести концепцию «функциональных систем» П. Анохина; учение о «функциональных органах мозга» (само понятие, смелое и парадоксальное, потому что «орган» – это термин из области анатомии, введено А. Ухтомским; последовательно разрабатывалось школой А. Н. Леонтьева). Школа С. Рубинштейна, на мой взгляд, – это тоже «функциональный фундаментализм» со стороны психофизиологической составляющей, она интригует виртуозными интерпретациями принципов диалектики (особенно в работах К. Абульхановой-Славской).

Благодаря увлечению социальным фактором мы отстали в изучении анатомии мозга, там больше преуспел Запад, где сосредоточились на исследовании различных популяций нервных клеток: что за что отвечает и кто на что способен. Бихевиоризм к этому подталкивал, ученым было интересно мозговое обеспечение поведения. В СССР была идеология, что все идет от общества, – так зачем копаться в мозге? Что общество в человека вложит, то мозг и интериоризует. По сути дела, была только одна мощная школа: изучение афазий (А. Р. Лурия). Уже в перестроечные годы в Петербурге был создан Институт мозга человека, где появился первый в стране ПЭТ и началось изучение непосредственно популяций нейронов (Н. П. Бехтерева и ее сотрудники). Советская психология в лице превалирующих школ (Рубинштейн, Ананьев, А. Н. Леонтьев) больше походила на психофилософию, чем на позитивную науку.

Система психологических наук, вместо того чтобы базироваться на психофизиологии, как наметил Бехтерев, стала базироваться на психофилософии. Она тормозила повсюду, куда власть не пыталась ее привлечь для решения своих проблем, когда возникло неприятие людьми власти не только на экономическом, но и на психологическом уровне. Даже манипулировать общественным мнением не научились советские психологи, хотя, казалось бы, здесь-то они должны были преуспеть со своей социальной ориентацией.

В итоге, когда власть потекла, она обратилась не к психологам, а к чудотворцам типа Чумака и Кашпировского, которым было предоставлено эфирное время на ТВ в надежде, что они психологически успокоят массы.

Самая известная в СССР концепция, выводящая на начало сознания, – т. н. теория «опережающего отражения», – исходит из рефлексологического учения И. Павлова, которому принадлежит сам термин. Философской базой, как подчеркивал сам автор этой концепции П. К. Анохин, являлась ленинская теория отражения. Необходимо отметить, что на самом деле «ленинской теории отражения» не существует. Ленину принадлежит определение сознания как свойства высокоорганизованной материи отражать материальный мир, формируя сферу идеального. У самого Ленина была мощная идея, теории не было. «Ленинская теория отражения» существовала лишь в качестве обобщающего слогана, некоего теоретического «открытого круга», в объем которого включались в качестве развивающих элементов все сколько-нибудь значимые теоретические и практические открытия.

Суть концепции П. К. Анохина заключается в следующем. Он выделил два вида воздействий на живые организмы: 1) никогда не повторяющиеся и 2) повторяющиеся ряды воздействий, при этом фактор повторяемости является наиболее характерным. Отсюда следует такая реакция приспособления, как не пассивное, а активное отражение, основным моментом которого является опережение воздействия. В терминах классической рефлексологии это означало: реакция опережает внешний стимул.

Изучая нейромеханизмы рефлекторных реакций, П. К. Анохин уловил т. н. «следовую деятельность», заключающуюся в том, что часть нейронов продолжает свою реакцию некоторое время после прекращения действия, благодаря чему формируется некий континуум активности нейронов, который переходит в случае нового воздействия в состояние внутренней предпусковой интеграции.

Отсюда – прямой логический путь к формированию ключевого понятия «функциональная система», – некий циклический аппарат саморегуляции организма, представляющий собой центрально-периферическое образование. Системообразующим фактором каждой функциональной системы является результат ее деятельности. П. К. Анохин считал, что именно он, результат деятельности функциональных систем, является движущим фактором прогресса живых организмов (Анохин, 1962).

П. К. Анохин старался избегать уподоблений функциональной системы кольцевой структуре, стараясь наделить ее системной открытостью, но с этим у него ничего не получилось. Нет у функциональной системы способности породить нечто не последовательно рядоположенное, подобное себе самой, а нечто прямо противоположное, некий неадекватный рефлекс, который мог бы (если рефлекс вообще способен на это) стать истоком новой психики. Если допустить возможность, что в «опережающем отражении» содержится нечто, что в той или иной форме не содержится в отражаемой действительности, то данное решение представляло собой выход за рамки материализма, в идеализм. Отражение, опережающее сигнал, – это чистый идеализм, а в рамках идеализма в концепциях происхождения сознания вообще нет нужды. Там сознание изначально, в объяснении нуждается появление материи.

Концепция Поршнева в целом вполне «советская» в том смысле, что выражает функциональный фундаментализм. Если кратко изложить эту концепцию, то это поиск «неадекватного рефлекса», разрывающего круг функциональной системы. Отсюда интерес к идее прерывности и «пропасти Декарта».

Особенно значительны на этом пути были достижения ученых французской школы психологии, которых Б. Поршнев называет в числе своих предшественников. «Такой психолог-материалист, марксист И. Мейерсон (следуя в этом за одним из основателей марксистской психологии А. Валлоном), относит себя снова к решительным сторонникам «перерыва». И я открыто присоединился к нему на семинаре в Париже в 1967 г.» (Поршнев, 1974. С. 52).

«Свойств человека не выведешь из свойств животного путем возведения в степень», – писал Поршнев, считая тщетными «усилия закидать пропасть между человеком и животными до краев: человеческую сторону – сравнениями с животными, но в гораздо большей степени животную сторону – антропоморфизмами» (там же. С. 44, 51).

Степуляционный эволюционизм не способен ничего объяснить, дать внятную ретроспективу, начиная от пускового механизма антропоэволюции и кончая возникновением сознания, считал Поршнев. «Раз так, уместно задуматься: разве чудо перестанет быть чудом от того, что предстанет как несчетное множество чудес, пусть «совсем маленьких»?.. Слепцы, вы думаете, что своими измерениями переходных ступеней вы посрамили чудо, а вы теперь поклонились ему несчетное число раз вместо того, чтобы поклониться один раз… Чудо в необъяснимости, в беспричинности, а не в мгновенности. Категория постепенности никак не заменяет категорию причинности», – справедливо упрекал Б. Поршнев (там же. С. 52).

Б. Поршнев подробно анализирует «пропасть Декарта» в книге о происхождении человека, но на самом деле он рассуждает о другом. «Пропасть Декарта» – между бытием и сознанием – применительно к теории антропогенеза выглядит как пропасть между морфогенезом и сапиентацией. У Поршнева речь идет о пропасти между рефлексологией и психологией сознания в рамках сапиентации, т. е. он пишет о постдекартовой пропасти, которую здесь предлагается именовать «бехтеревской» по праву научного приоритета. В. М. Бехтерев писал о ней задолго до начала преодоления рефлексологических иллюзий его коллегами, как отечественными, так и западными, которые – осмелюсь утверждать – не преодолели их до сих пор.

Б. Поршнев ссылается на то, что «обнаружили в онтогенезе человека последовательные материалисты-психологи во Франции А. Валлон и другие: на пути развития от чисто животных действий к человеческой мысли вторжение этой последней вместе с речью не только не дает ребенку сразу ничего полезного, но является сначала фактором, лишь разрушающим прежнюю систему приспособлений к среде, в этом смысле вредным» (там же. С. 78).

После Уоллеса и Дарвина мы знаем, что эволюция всегда работает в направлении повышения адаптивности вида, а в онтогенезе Homo sapiens выявляется «вредность» сознания в период его обретения ребенком, его антиадаптивность. По сути дела, это эволюционный сбой, некий «обратный ход», инверсия, а ведь согласно биогенетическому закону, все попытки опровержения которого оказались несостоятельны, онтогенез краткосрочно рекапитулирует филогенез. Уже после смерти Б. Поршнева вышла монография Н. П. Бехтеревой, где говорится о том, что уход в устойчивое патологическое состояние психики (УПС) является фактором адаптации, что затрудняет лечение (Бехтерева Н. П., 1988. С. 81).

Получается, что появление сознания, не продолжающего, а разрушающего адаптивные рефлексы нормальных животных, не укладывается в логику степуляционного хода эволюции. Сознание явилось в мир, как антиадаптация.

С другой стороны, мы знаем, что сознание является самой результативной адаптацией, потому что позволяет виду приспособиться к любому климату и ландшафту. Только благодаря ему человек, изначально тропический вид, освоил все земные ландшафты и околоземное пространство, и всюду организовал себе приемлемый комфорт. Но это было обретение через смертельно опасное и трагическое падение, а не очередной тривиальный шаг в ходе эволюции step by step. Ступив на эту тропу, пресапиенсы оказались в худшем положении, чем были, когда обладали только инстинктами и рефлексами, очередной шаг низвергнул их в замаскированную пропасть и вызвал гибель большинства их популяций.

Основное содержание книги Б. Поршнева составляет тщательное рассмотрение этой пропасти и ретроспектива процесса, который позволил отдельным «троглодитидам» выбраться из нее с обретением нового качества в виде мышления-языка. Речь идет об инверсионном развитии психики пресапиенсов по новой, нестепуляционной логике, а именно неразумие – безумие – разум.

«Итак, – пишет он, – психически больные люди – это неизбежное, по законам генетики, воспроизведение в определенном маленьком проценте человеческих особей отдельных черт предкового вида – палеоантропов» (Поршнев, 1974. С. 366).

Безумие стирает адаптивные рефлексы нормальных животных, а потом из этого хаоса рождается разум.

«В мире животных нет психопатологии», – пишет Поршнев. «Целая цепь ученых от Уоллеса до Валлона доказывала и доказала, что человеческое мышление не является линейно нарастающим от животных предков полезным свойством; напротив, оно в антропогенезе и в онтогенезе у ребенка сначала вредно для каждого индивидуального организма, делает его беспомощнее по сравнению с животным; лишь дальнейшее его преобразование понемногу возвращает ему прямую индивидуальную полезность. Но как же, если исключить всякую мистику, объяснить это неполезное свойство?» (там же. С. 367).

Через неадекватные рефлексы, которые выведут на безумие, – считает Поршнев.

«Реакции человека во второй сигнальной системе противоположны первосигнальным реакциям, – констатирует он, ссылаясь на И. Павлова. – Но что бы это могло значить? Что способно «отменять» машинообразные автоматизмы первой сигнальной системы?.. Барьер, который во что бы то ни стало надлежит взять, состоит в следующем: раскрыть на языке физиологии высшей нервной деятельности, какой субстрат может соответствовать слову «противоположность». Есть ли в механизме работы мозга еще на уровне первой сигнальной системы, т. е. в рефлекторном механизме, вообще что-нибудь такое, к чему подходило бы выражение «наоборот»? Если да, останется объяснить инверсию, т. е. показать, как оно из скрытой и негативной формы у животного перешло у людей в форму речевого внушения» (там же. С. 199, 200).

Именно Поршнев ввел понятие «инверсия» в теорию происхождения сознания. Отсюда мое название всей теории происхождения человека. Во-первых, потому что происхождение сознания является самым главным моментом теории антропогенеза, а оно сформировалось через «безумную» инверсию. Во-вторых, мной выяснено, что до начала собственно сапиентации предки человека прошли через ландшафтную инверсию «земля-море-земля».

Для того чтобы объяснить инверсию сознания, Б. Поршнев использовал такой феномен нервной деятельности, как торможение.

Оценка потенциальных степеней свободы нервной системы человека дает цифру с астрономическим числом нулей, что ставит вопрос о механизме блокировки. Для того чтобы завести хоть что-то, мозгу надо заблокировать все остальное. Отсюда и начал развитие своей теории психогенеза Б. Поршнев.

Надо отметить, что впервые идею о связи торможения с сапиентацией высказал Ч. Шеррингтон в кулуарах одной из Международных конференций психологов. И. П. Павлов озвучил ее на одном из своих семинаров. Цитата: «Если нервная система имеет отношение к уму, то он (Шеррингтон. – В.Т.) полагает, что это именно только торможение» (Павлов, 2001. С. 374). Можно предположить, что отсюда идея была воспринята Поршневым, который в 20-е годы жил в Ленинграде. Кстати сказать, Ч. Шеррингтон, если верить И. Павлову, высказывал также скепсис по вопросу о происхождении ума, а именно: нет «даже приступа» к этой задаче (там же. С. 375). Бихевиористы, включая Кёлера и Йеркса, не убеждали и Шеррингтона.

Ни один из великих психологов и физиологов XX в. не верил, что бихевиористы что-либо открыли или могут открыть в происхождении сознания, изучая обезьян.

Ни один: ни Павлов, ни В. М. Бехтерев, ни Введенский, ни Ухтомский, ни Шеррингтон, ни Кречмер, ни Фрейд, ни Юнг, ни Адлер, ни Лакан, ни Н. П. Бехтерева, – никто. А теперь скажите – кто заблуждался?

А. А. Ухтомский выяснил: реакция торможения составляет большую часть энергии, чем начальное возбуждение. Проводя один импульс, мозг одновременно блокирует остальные, и это «занимает» его больше, чем непосредственно выполняемая работа. Торможение обходится дороже возбуждения. Создание предпосылок для работы – тяжелее самой работы. Вставал вопрос: как мы вообще можем что-либо делать?

А. Ухтомский нашел ответ в учении о доминанте, значение которого трудно переоценить. «Мозговой очаг единственной степени свободы, открывающейся в данный момент, сам и тормозит все остальные степени свободы, так и оттягивает на себя от соответствующих центров направляющееся к ним нервное возбуждение. Вот почему все поступающие раздражения, которые должны были бы вызывать одновременно множество всяческих рефлексов, не взрывают организм, а содействуют эффекту одной рефлекторной дуги, в данный момент господствующей, доминирующей, т. е. экспроприирующей все прочие возможные» (Ухтомский, 1950. С. 318).

«Доминанта» захватывает множественные очаги возбуждения, притормаживая их собственные импульсы, сопрягает их и направляет в единый очаг возбуждения; ее тормозная функция столь же важна, как функция возбуждения, и одномоментна ей; это диалектика в физиологии нервной деятельности, выражаемая парадоксом: возбуждение благодаря торможению. Возбуждение и торможение – это тождество противоположностей в динамике центральной нервной системы.

Б. Поршнев заменил множественное число на единственное. «Не сопряженные торможения, а сопряженное торможение; не торможения в центральных областях, а торможение в некоторой центральной области; не торможение сопряженных с доминантным очагом (центром) других очагов (центров), но торможение сопряженного очага, или центра… Эта перемена множественного числа на единственное помогает объяснить природу неадекватных рефлексов…» (Поршнев, 1974. С. 245). Сверхзадача, которую поставил перед собой Поршнев, «барьер», который он брался осилить таким образом, – это объяснение происхождения сознания. Как мы видим, в качестве первичного условия зарождения сознания фигурируют два динамических (не анатомических!) центра в одном мозге. Имеются в виду центры возбуждения и торможения.

Увы, порочность его рассуждений проявилась уже в том, как он волюнтаристски «сколотил» второй центр. С первым все ясно – это доминанта Ухтомского, которая сгоняет все импульсы, которые могли бы воспрепятствовать тому единственному, который «выбрал» мозг, направляя их в «узкое горлышко» нужной реакции. Допущение, будто наряду с доминантой возникает «тормозная доминанта», является не дополнением учения Ухтомского, а ликвидацией его. Б. Поршнев «вынул» диалектику нервной деятельности из учения о доминанте и подставил ей внешнюю, механистическую квазипротивоположность. Доминанта перестает быть доминантой, если очаги сопротивления, которые она обращает себе на службу, не множественны и не мелки.

Учение о «тормозной доминанте» понадобилось Б. Поршневу для того, чтобы объяснить «природу неадекватных рефлексов». Дело в том, что в каждой лаборатории, изучающей рефлексы, со временем накапливается корзина «отбросов». Их называют «рефлекторными извращениями», «неадекватными рефлексами», «экспериментальными неврозами», отмечают на полях дневников и забывают. Обезьяна, прежде чем подойти к кормушке, подбегает к двери. Собака отряхивается или чешется. Самец лягушки пытается «обнять» лапами воздух, и т. д. и т. п. Поршнев провел опыты на домашнем животном. Он не выводил свою собаку на прогулку до тех пор, пока она не начинала «энергично, быстро» топать передними лапами. Ее выводили. Когда данный рефлекс закрепился, на него перестали реагировать. Бедная Ласка топала напрасно и однажды, будучи в полном отчаянии, села на хвост и начала «передней правой лапой проводить себе по морде». Экспериментатор (т. е. Б. Поршнев) предположил, что данное движение «является антагонистом первого» (вот оно – явление «тормозной доминанты»! – В.Т.) и начал закреплять его. Закрепил. Однако мучения собаки на этом не прекратились. «Однажды Ласка была озадачена, когда подошла ко мне, сделала «утирание носа», а я не шелохнулся», – пишет Поршнев (там же. С. 211). Ласка терпела-терпела, а потом начала «трюкачить». Сев, собака передними лапами накрест многократно взмахивала выше головы…

Возникает вопрос: насколько все эти реакции можно считать неадекватными, то есть переходными к реакциям, не являющимся чисто физиологическими, то есть путем к сознанию?

Измученное животное пытается обратить на себя внимание хозяина. Что в таком поведении неадекватно? Б. Поршнев считал, что каждый новый «трюк» представлял собой явление «тормозной доминанты», оттягивающей на себя «излишек возбуждения», т. е. это следствие внутренней борьбы двух динамических центров мозга собаки: центра возбуждения и центра торможения. К сожалению, все опыты проводились в присутствии экспериментатора, и поэтому неизвестно, стала бы собака трюкачить, если б не пыталась привлечь внимание хозяина, или поступила бы проще, предоставив хозяину убирать за собой; последнее вероятнее, учитывая мировой опыт содержания животных. Впрочем, даже если считать подобные реакции неадекватными, дает ли это нам право выводить их за пределы физиологии животного? Всякая норма подразумевает и ненормальность. Физиологическая ненормальность сама по себе может и не быть истоком психической ненормальности и далее сознания. Разные реакции собаки объясняются быстрой сменой доминант (разумеется, по Ухтомскому), а не их борьбой. Ибо «трюки» разделены во времени, они не смешивались, а следовали один за другим.

Функционирование механизма доминанты принципиально не отличается у животных и людей. Это общебиологический принцип, лежащий в основе активности всех живых систем, поэтому попытки Б. Поршнева использовать его как некий эксклюзив высокоразвитых животных, положив в основание мостового перехода от рефлексов к сознанию, несостоятельны и антинаучны. Даже если бы он был прав в своем учении о «тормозной доминанте», которое является ложным, такое сужение роли доминанты подрывает саму возможность существования живых систем, что делает дальнейшие суждения о процессе сапиентации просто нелепыми, выглядят как трогательная забота о развитии ума у трупа.

Всё, что он пишет о «тормозной доминанте», относится к области объективной психофизиологии; области, где «работают» эксперимент и инструментарий, поэтому отвлеченные суждения здесь неуместны. Правки, которые он вносит в учение о доминанте, прекрасно обоснованное объективными методами, являются голословными. Этой ревизией он, по сути дела, убивает учение о доминанте под видом развития и в таком омертвленном качестве привлекает для подтверждения своей правоты, – своего рода «теоретическая некрофагия». Ни сам Б. Поршнев, ни его последователи ни разу не подтвердили реальность «тормозной доминанты» объективными методами.

Никакой «тормозной доминанты» Поршнева, возникающей в противовес доминанте Ухтомского, не существует, это научный фейк.

Дальше, представляется, даже не о чем говорить, но Б. Поршнев продолжает. Благодаря «тормозной доминанте», уверяет он, формируется некое «депо неадекватных реакций». Благодаря способности животных к имитации, «неадекватные реакции» приобретают устойчивость в своих проявлениях, то есть становятся как бы «видовым» явлением, передающимся другим членом стада. Данный феномен Поршнев назвал «интердикцией».

«Вот на уровне троглодитид наступает час интердикции. Механизм «доминирования», полезный в стае, становится вредным и жизненно опасным в больших скоплениях; и его парирует интердикция. Какой-то главарь, пытающийся дать команду, вдруг принужден прервать ее: члены стада срывают этот акт тем, что в решающий момент дистантно вызывают у него, скажем, почесывание в затылке, или зевание, или засыпание, или еще какую-нибудь реакцию, которую в нем неодолимо провоцирует (как инверсию тормозной доминанты) закон имитации… Вот мы и описали с точки зрения психоневрологии великий канун» (там же. С. 350).

Что такое «интердикция»? Это не что иное, как гипноз. Иначе как понимать дистантное воздействие силой мысли? Поршнев придумал новый термин ради научной политкорректности, чтобы не быть обвиненным в спиритуализме, каковое обвинение для марксиста означало в СССР конец карьеры. На Западе примитивные бихевиористы, заполонившие все университеты, тоже никогда бы такое объяснение не приняли.

Можно представить себе стадо, которое, вместо того чтобы убегать или бороться, начинает дружно зевать или чесаться, заражая согласно закону имитации своего вожака, который тоже начинает чесаться, вместо того чтобы драться за жизнь. Это и есть «великий канун»?!. Если он в самом деле великий, то заслуживает большего внимания автора. Поршнев пишет о нем вскользь, что свидетельствует о том, что он сам не слишком-то верил в такой путь зарождения сознания. Во всяком случае, он не сумел развернуть свою гипотезу «в полный рост», сделать убедительную ретроспективу.

И. П. Павлов в специальной работе, которую мы цитировали выше, доказал, что гипноз – это чисто человеческое явление, небывалое у животных. Поршнев поставил телегу впереди лошади, описывая, как сознание возникает благодаря гипнозу, то бишь интердикции.

Что касается т. н. «неадекватных рефлексов», то бихевиоризм (при всей его парадигмальной ограниченности) на протяжении XX в. развился в поле поисков, тотально охватывающих все возможные варианты эксперимента и наблюдения над животными. Он дал значимый отрицательный результат: сознание не зарождается на базе каких угодно необыкновенных, сколь угодно сложных рефлексов животных. Дал, вопреки убежденности бихевиористов в обратном, – и за это им большое спасибо.

Для современной теории психогенеза теория Поршнева представляет интерес как важный отрицательный результат, как несостоятельная попытка обоснования истока филогенетической шизофрении в существовании двух динамических центров в нервной системе. Это чисто функциональный подход. Видимо, поиск должен идти в другом направлении: в выявлении и обосновании двух автономных анатомических центров, функционирующих как тождество противоположностей.

Еще одной интересной попыткой является концепция известного историка, антрополога, этнолога, философа Ю. И. Семёнова, книга которого «Как возникло человечество», впервые изданная в 1966 г., стала событием и до сих пор является очень востребованной, в связи с чем была переиздана в 2002 г. по инициативе Исторической библиотеки, где все экземпляры первого издания были зачитаны до состояния списания.

«В отличие, например, от представителей точных наук, в частности физиков, палеоантропологами пока не создано ни одной подлинной теории, – справедливо написал Ю. Семёнов в 2002 г. в предисловии ко второму изданию. – Все их концепции являются эмпирическими. И возможно, что на чисто палеоантропологическом материале теории вообще создать нельзя. (Также справедливо, ибо теорию психогенеза, сколько ни рассуждай о присутствии или отсутствии зон Вернике и Брока, по фрагментам костей создать нельзя, это зоология, а не антропология. – В.Т.) Единственное понятийное построение, касающееся палеоантропологии и в то же время обладающее всеми признаками теории, – продолжает Ю. Семёнов, – это концепция, изложенная в моей книге «Как возникло человечество» и созданная на основе данных не только палеоантропологии, но и ряда других наук» (Семёнов, 2002. С. 14).

Фактологическая канва концепции психогенеза Ю. Семёнова начинается с изложения страшных фактов: «В первобытном человеческом стаде, особенно на ранних этапах его развития, имели место кровавые конфликты, приводящие нередко к смерти. Среди формирующихся людей бытовал и каннибализм. Об этом в достаточной мере красноречиво говорят данные палеоантропологии. Из четырех черепов питекантропов один, принадлежащий взрослому мужчине, имеет пролом, сделанный каменным орудием (Борисковский, 1956. С. 35–36). Почти все черепа синантропов носят несомненные признаки насильственной смерти. На них обнаружены повреждения, нанесенные дубинами и острыми каменными орудиями. Основы черепов разрушены при извлечении мозга. Для извлечения костного мозга расколоты вдоль кости скелетов (Weidenreich, 1943b; 1948. Р. 197–198; Якимов, 1950в). То же наблюдаем мы и среди ранних палеоантропов. Следы нескольких ран, нанесенных дубинами и острыми каменными орудиями, обнаружены на черепе из Эрингсдорф. Он был вскрыт для извлечения мозга (Keith, 1931. Р. 319; Weidenreich, 1948. Р. 203; Blanc, 1961. Р. 129). Несомненными людоедами были неандертальцы из Крапины. Человеческие кости, найденные под навесом скалы, были расколоты, иногда обожжены, как и кости животных (Keith, 1929. Р. 196–197; Weidenreich, 1948. Р. 203). Поврежден сильным ударом, причинившим смерть, и вскрыт череп из Штейнгейма. (Blanc, 1961. Р. 129; Vallois, 1961. Р. 331). Следы смертоносного ранения, причиненного ударом тяжелого тупого орудия, обнаружены на одном из фонтешевадских черепов (Vallois, 1949. Р. 340; 1961. Р. 331). Вскрыт для извлечения мозга один из черепов из Саккопасторе (Leakey, 1953. Р. 201). Убит ударом по голове Нгандонг V. Повреждены тяжелыми ударами орудий и вскрыты для извлечения мозга и все остальные черепа явантропов (Koenigswald, 1937. Р. 30–31; Weidenreich. 1948. Р. 198)». При этом каннибализм, как пишет Семёнов, «носил по преимуществу внутристадный характер» (Семёнов, 1966. С. 252–253; выделено мной. – В.Т.).

Ю. Семёнов приводит множество случаев разбивания черепов, которые трактует как факты каннибализма среди членов первобытного стада, хотя, если подходить пунктуально, каннибализм требует специального подтверждения. Не каждый случай раскалывания головы мог быть связан с желанием съесть родича, это могли быть случаи спонтанной агрессии, которые почему-то носили массовый характер в определенный период филогенеза. Еще в 1940 г. Ф. Вейденрейх сделал вывод, что «одной из главных причин смерти ранних людей было их убийство своими же собственными товарищами» (там же. С. 252).

Ю. Семёнов перечисляет ископаемые факты, накопившиеся по 1961 г., в подтверждение правоты Вейденрейха, и это почти две страницы. В обширной цитате мной приведена едва ли треть фактов, перечисляемых Семёновым, книга которого обладает несомненным достоинством: в ней много тематически распределенной фактологии; как справочник она очень полезна. К настоящему времени эта и без того богатая фактология внутристадной агрессии среди ранних сапиенсов умножена в несколько раз.

Невероятная среди нормальных животных жестокость пресапиенсов – исходный пункт рассуждений о психогенезе. На мой взгляд, очень состоятельный исходный пункт. Немотивированная жестокость – это в самом деле психологический эксклюзив Homo sapiens, который мы можем добавить к приведенным выше двум эксклюзивам (гипноз и шизофрения). А от того, что эксклюзивно, можно начинать.

Бихевиористы начинают с общего, что есть у животных и людей, – с рефлексов, – и неудержимо тупят. Это все равно что проводить параллель между человеком и машиной на основании общего качества, способности двигаться, и выводить человека от машины. Идти надо от того, что эксклюзивно.

«Резкое уменьшение случаев насильственной смерти, происшедшее с переходом от ранних палеоантропов к поздним и позднейшим, – развивает концепцию Ю. Семёнов, – можно объяснить, лишь допустив, что с этим переходом был связан какой-то перелом в процессе формирования общественных отношений в процессе обуздания зоологического индивидуализма, в процессе повышения уровня сплоченности первобытного человеческого стада» (там же. С. 253). В качестве синонима выражения «зоологический индивидуализм» Ю. Семёнов употребляет выражение «животный индивидуализм».

Вопросы возникают сразу. Что означает «зоологический индивидуализм», он же «животный», если в природе индивидов нет, есть особи? Понятия «индивид», «индивидуалист», «индивидуальность», «индивидуализм» коррелируются с понятием «человеческий социум» настолько, что невозможно в научном контексте употребить понятие «индивидуалист» по отношению к ежу или крокодилу, но ведь выражение «зоологический индивидуализм» подразумевает логичность подобного абсурдного словоупотребления.

«Индивидуализм» – это понятие социальной психологии, в зоологию непереносимое без утраты смысла. «Социальных отношений и общества в животном мире нет», – пишет Ю. Семёнов (Семёнов, 2002. С. 5). Но как возможен «зоологический индивидуализм» без «зоологического социума»? Это взаимосвязанные понятия. Нет социума – не может быть индивидуализма, как отрицания социума. Плохо у философа Семёнова с логикой.

Абсурдность термина выглядит особенно выпукло при небольшом уточнении. Предки человека – млекопитающие или (синоним) звери. То есть речь идет о «зверином индивидуализме». Это некорректное понятие является отправным для Ю. Семёнова и повторяется многократно в мотивационном смысле (на одной из страниц оно фигурирует 8 раз! – Семёнов, 1966. С. 274). Именно «обуздание звериного индивидуализма» является точкой отсчета.

Далее возникает вопрос уже по поводу «обуздания». Это слово в русском языке имеет четко выраженный негативный смысл: обузданию подлежит зло. Под «обузданием зоологического (т. е. звериного) индивидуализма» подразумевается преодоление некоего злого природного начала, с которым Ю. Семёнов связывает внутристадную агрессию питекантропов и неандертальцев. Но в природе зла нет, зоология привлекается необоснованно. Это тот случай, когда наука сходится с теологией: зло пришло в мир с человеком.

В 1963 г., т. е. за три года до первого издания книги Ю. Семёнова, вышла книга К. Лоренца Das sogenannte Böse («Так называемое зло»), в которой высшим животным приписывается мораль в отношениях с себе подобными (Лоренц, 2008. С. 4). Можно как угодно относиться к таким терминологическим вольностям, но факты поведения зверей в природе говорят об их заботливом отношении друг к другу в рамках стаи или стада. Поедание себе подобных среди высших млекопитающих известно только как средство внутривидового отбора в тех редчайших случаях, когда вид не имеет естественных врагов, находясь на вершине пищевой пирамиды.

Например, молодой лев, захвативший прайд, проглатывает львят-младенцев, не трогая подростков. Но это не каннибализм, потому что мотив насыщения отсутствует (подросшие львята более пригодны для этих целей), это уничтожение ради порождения: матери молочных львят, прекратив лактацию, придут в «охоту», и победитель сможет заняться продолжением своего рода. Если бы имел место каннибализм, проще всего было бы убить и съесть побежденного соперника, но тот лишь изгоняется и далее влачит жизнь никому не нужного одиночки; молодые львы не преследуют его с целью поедания.

Известна трогательная забота волков о членах своей стаи, проявляемая массово, как поведенческий стандарт. Случаи каннибализма, наоборот, единичны и фиксируются только в очень голодные годы, в основном среди полярных волков. Но в голодные годы и среди цивилизованных людей имеют место случаи каннибализма. Собаки демонстрируют естественное отторжение, когда их пытаются накормить собачьим мясом.

Когда среди крыс появляется каннибал, специально созданный людьми, они его вычисляют, а далее можно было бы ожидать коллективного нападения на этого выродка. Но крысы просто тайно от него уходят с нажитого места, настолько силён у нормальных животных инстинкт ненанесения вреда члену своей стаи.

Даже у несоциальных животных нет немотивированной жестокости. Белые медведи поедают отставших от матери детенышей, но это тоже не «звериная жестокость». Это нормальное поведение хищников, находящихся на вершине пищевой пирамиды и не имеющих естественных врагов. Природа осуществляет естественный отбор: слабый, отставший от матери медвежонок должен умереть. Это мотивированная жестокость.

Правильно начав с немотивированной жестокости, Семёнов не разобрался, что это поведенческий эксклюзив человека, и поставил все с ног на голову, породив когнитивный диссонанс.

Если предки человека являлись нормальными высшими млекопитающими, то никакого «зоологического индивидуализма», предопределяющего внутристадный каннибализм, у них быть не могло. Объяснением массовой внутристадной агрессии может быть не зоология вида, а, наоборот, некий незоологический фактор, вызвавший кризис природных инстинктов нормальных пресапиентных стадных животных.

Применяя для характеристики отношений внутри зоологического стада термин «индивидуализм», Ю. Семёнов фактически совершает подмену понятий, ибо на самом деле пишет не об индивидуализме, а о жестокости, о немотивированном зле. Возникает вопрос: зачем? Это концептуальный вопрос. Речь идет о подведении фактологии под готовую концепцию.

Суть теории Ю. Семёнова составляет противопоставление «зоологического индивидуализма» и «человеческой социальности», именно переход от первого ко второму является сущностью процесса сапиентации. Мы знаем, что индивидуализм далеко не всегда сопровождается деятельной жестокостью и активным злом, скорее наоборот, это понятие коррелируется с понятием «равнодушие». Зачем же Ю. Семёнову понадобилось отождествлять «индивидуализм» и «жестокость»? Ответ: если противопоставлять «общественные отношения» не «зоологическому индивидуализму», а «зоологической жестокости», то концептуальная логика теории ничтожится: «социальность» и «жестокость» не являются парными противоположностями; это понятия разные как по объему, так и по сферам употребления. Еще один когнитивный диссонанс.

Даже если закрыть глаза на явный алогизм, фактология все равно опровергает такой подход: в человеческом обществе гораздо больше немотивированной жестокости, чем в природе. Правильнее будет сказать, что в природе немотивированной жестокости вообще нет, это эксклюзивный феномен «общественных отношений» именно в человеческом обществе, т. е. реальное положение дел обстоит с точностью «до наоборот».

Среди животных никогда не наблюдается немотивированная жестокость. Это эксклюзив человека разумного.

Приводимая Ю. Семёновым фактология, свидетельствующая о запредельной жестокости в рамках зарождающегося человеческого общества, относится к определенному периоду филогенеза, когда у наших предков появляются мышление и речь.

У самых ранних гоминин, относящихся к австралопитековым кластерам, признаки мышления и речи, фиксируемые по эндокранам, отсутствуют. При этом нет сведений относительно внутристадной или даже внутривидовой агрессии среди этих существ. Массовая агрессия выявляется впервые как массовый психоз в период существования эректусов и эргастеров, которых вплоть до 80-х годов XX в. именовали синантропами и питекантропами.

Именно у них, у этих первых представителей рода Homo, появляются мышление и речь, и массовые убийства себе подобных в родственных группах, которые зачастую становились самоубийственными для целых групп (для подавляющего большинства групп, обретающих человеческие мозги животных; выжили буквально единицы). Эта страшная практика продолжалась среди гейдельбергских людей, ранних неандертальцев, пошла на убывание у поздних и почти прекратилась у Homo sapiens sapiens. В современном обществе немотивированная жестокость наблюдается у детей, сумасшедших, маньяков. У нормальных взрослых жестокость всегда имеет мотивы. Не случайно раскрытие преступлений начинается с мотива по принципу: «кому выгодно».

Если речь идет о «зоологическом индивидуализме», то как объяснить отсутствие массовой внутристадной агрессии среди австралопитековых и среди высших социальных животных?

Факты говорят о том, что было два перелома. Первый – это слом нормальной психики нормальных стадных животных, второй – тот, о котором пишет Ю. Семёнов, когда стадо стало обществом и место инстинктов заняли социальные качества, которые восстановили эмоциональные привязанности живущих вместе членов рода Homo. Это и есть инверсия (Поршнев), т. е. «возвратный ход», т. е. «выворачивание вывернутого» (Фейербах), т. е. отрицание отрицаемого в ходе эволюции, согласно диалектике.

При этом второй перелом не объяснить без учета первого: версия отказа от «зоологического индивидуализма» не выдерживает ни теоретической, ни фактологической критики, потому что теоретически это абсурд, а практически это то, чего в природе среди социальных животных не существует. Если же ставить знак равенства между понятиями «зоологический индивидуализм» и «зоологическая немотивированная жестокость», то эта игра словами теряет смысл даже по отношению к самым низшим родам животного царства.

По сути дела это художественная метафора, равнозначная выражению «звериная жестокость», но это метафора, применимая только к людям, в отношении животных – это бессмысленная тавтология. Например, мы не можем сказать о сильном волке, загрызающем слабого оленя, будто он проявляет «звериную жестокость»: на то и волк в лесу, чтобы олени были сильны и здоровы. «Звериная жестокость» – это не природный феномен, это «человеческое, слишком человеческое».

«Очевидно, что люди действительно… имеют «жестокий мозг», – написал Дэн Джонс в обзорной тематической статье «Инстинкт убийцы» в журнале «Сайенс» в 2008 г. При этом он привел слова Мартина Дали из книги «Геноцид»: «Я не думаю, что кто-то нашел верный путь к объяснению жестокости как адаптации» (Jones, 2008. С. 512–515). В 2005 г. я впервые объяснил феномен немотивированной жестокости человека. Одной из причин является филогенетическое безумие, но есть и другие. Здесь мы не будем останавливаться на этой теме, это тема социогенеза.

Род человеческий не наследовал «зоологическую жестокость» от животных предков, с тем чтобы преодолеть ее в ходе социализации. Этот фактор является следствием некоего антиадаптивного и при этом эволюционного события, благодаря которому появился мозг человека. Возможно, это было то, на что указывал Б. Поршнев? Когда Ю. Семёнов в 2002 г. называет свою концепцию «единственной теорией» он, видимо, забывает, что в 1968 г. вышла в свет книга Б. Поршнева «О начале человеческой истории», где была изложена альтернативная теория сапиентации. Б. Поршнев считал, что филогенез человеческой психики не объяснить, не обращаясь к такому явлению, как шизофрения. Она «сломала» инстинкты и рефлексы нормальных животных, поставив нарождающееся человечество на грань катастрофы, ибо повлекла за собой поступки, не мотивированные природными потребностями. Процесс сапиентации, согласно Б. Поршневу, заключался в преодолении шизофрении и ее последствий.

Сложив социум на базе отказа от мифического «звериного эгоизма», Семёнов дальше пишет, как типичный «трудовик».

На первый план выходит фактор «производства», являющийся производным от «труда». Производство – это преобразующий труд, считает Семёнов. «В отличие от чисто животного, присваивающего, приспособительного труда эту форму рефлекторного предчеловеческого труда можно было бы назвать преобразующим, производящим предчеловеческим трудом». Эти предчеловеки «не только присваивали готовые жизненные средства, но и производили несуществующие в природе предметы, не только приспособлялись к среде, но и преобразовывали ее». С производственным фактором связан причинно-следственной связью психогенез: «Переход от стадии приспособительного рефлекторного труда к стадии преобразующего не мог не сказаться на тех существах…» (Семёнов, 1966. С. 144, 145).

Пчелы производят мед, пергу, прополис, строят соты… Все это предметы, которых нет в природе, в которой нет пчел. Бобры преобразуют ландшафт строительством плотин, откуда возникло выражение «боброгенный ландшафт». Существует понятие «термитогенный ландшафт», потому что термиты застраивают территории своими «небоскребами», которые являются сложнейшими артефактами, произведениями, не имеющими ничего общего с природной кочкой. Существует понятие «слоновые дороги»: джунгли, в которых обитают слоны, отличаются от тех, где слонов нет. У меня на участке долго был «кротогенный ландшафт»: кроты настолько преобразовали ландшафт для себя, что сделали почти невозможным использование участка для выращивания культур. Сомневаюсь, что производство предметов, которых нет в природе, и преобразование ландшафта могло дать каким-либо животным шанс стать «предчеловеками».

Фактология в очередной раз вступает в противоречие с утверждениями Ю. Семёнова. На самом деле это животные изменяют ландшафты под свои потребности, а первобытные люди никогда этого не делают.

Выглянув в окно, мы видим: человек на самом деле преобразует ландшафт, – напротив стоит большой дом, а раньше был пустырь. Поэтому до сих пор никто даже не пытался оспорить тезис «преобразующей деятельности первобытного человека», настолько очевидной кажется эта «культур-антропологическая доктрина», ставшая источником сотен книг и диссертаций (Ю. Семёнов, к сожалению, не ссылается на тех представителей философской антропологии, которые внедрили это абстрактное суждение, абсолютно ложное, в позитивную науку о древности).

Преобразование среды началось только после «неолитической революции», связанной с переходом к земледелию и скотоводству, т. е. с началом цивилизации. Этому событию примерно 9 тыс. лет, тогда как Человек разумный обитает на планете как минимум 40 тысяч лет. Имея, в отличие от других животных, универсальную природу и будучи всеядным, первобытный человек может адаптироваться к любому ландшафту, поэтому у него нет необходимости менять что-либо «под себя».

Этнология, которую любит привлекать в обоснование своих тезисов Ю. Семёнов, свидетельствует именно об этом. Для этнологов прошлого представляло большую проблему найти в лесу какое-либо дикое племя. Приехав в тайгу или джунгли, где совершенно точно обитало племя первобытных людей, этнологи часто вообще не могли обнаружить следов присутствия человека и уезжали ни с чем, обойдя всю округу. Между тем их неотступно сопровождали те, кого этнологи разыскивали.

Первобытные люди никогда не берут у природы больше, чем она может дать, заботятся о воспроизводстве ее возможностей и адаптируются в ландшафте настолько, что фактически сливаются с ним. Случалось, что, высадившись на небольшом атолле, моряки, обследовав остров, считали его необитаемым, в то время как на нем жило немалое количество людей. Викинги, прибыв в Гренландию, сочли ее необитаемой, потому что эскимосы ничего не изменили в хрупкой северной природе.

Первобытный человек в природе старается не оставлять даже естественных следов своего обитания, в отличие от других крупных животных, присутствие которых заметно невооруженным глазом по оставляемым следам. Прожив тысячу лет в одной местности, первобытное племя может перейти в другое место, оставив ландшафт в точно таком же виде, каким он был до прихода сюда людей, в отличие от животных, например термитов. Бобры, поселившись в обычном лесу, через который протекает ручей, превратят его в непроходимое болото, настроив плотин, – вот вам оба признака т. н. «производства» согласно Семёнову: сооружение предметов и изменение ландшафта.

Первобытные люди, поселившись в лесу, будут жить в лесу; поселившись на болоте, будут жить на болоте, оставляя неизменным природный ландшафт. Антропогенные ландшафты, сотворенные первобытными людьми, науке неизвестны.

Это Homo civilis все подгоняет под себя, попирая природу, у первобытных людей другая психология. Предметом монографии Ю. Семёнова является именно она, но судит он о ней так, будто рассуждает о Homo civilis. Этот когнитивный диссонанс является следствием субъективного мировосприятия современного человека. Это «призрак рода» по Бэкону.

Там, где есть производство, возникает необходимость его организации, отсюда, если изложить мнение Ю. Семёнова предельно кратко, проистекает причинность перехода от стада к обществу с его моралью. Основу первобытной морали составляют ограничения, табу. Далее этот материалист, марксист и атеист выдает настоящий перл:

«Самые первые моральные нормы были насильственно навязаны формирующимся людям слепой, не познанной ими и поэтому противостоящей им как стихийная внешняя сила производственной необходимостью в подавление животного индивидуализма» (Семёнов, 1966. С. 278; Семёнов, 2002. С. 363).

Намеренно даю ссылки на оба издания книги Ю. Семёнова: была надежда, что в повторном издании он откажется от саморазоблачительного откровения. Ибо это ничем не прикрытый креацианизм, что выявляется, стоит только лишь заменить выражение «производственная необходимость» выражением «Высшая сила». Производственная необходимость выступает здесь именно в этой роли, называемая «стихийной внешней силой». Это еще один когнитивный диссонанс: между дискурсивной научностью и фактической апелляцией к «стихийной внешней силе» как побудительной причине сапиентации. Далее возникает законный вопрос: важно ли, под каким названием фигурирует фактор Бога, привлекаемого в качестве внешней причины событий? Имя Бога важно для проповеди, для научной эволюционной теории это не важно, что и доказал в который раз, но далеко не первым, Ю. И. Семёнов.

Очередной когнитивный диссонанс возник уже у меня. Если эту концепцию можно называть «единственным понятийным построением, обладающим признаками научной теории» в палеоантропологии, то чего стоит вся наука?

Событием конца XX в. стала книга Ю. М. Бородая «Эротика. Смерть. Табу. Трагедия человеческого сознания» (1996). Резкая критика степуляционных представлений подкреплена в ней убедительным анализом рефлекторной теории начала сознания. «Наивная точка зрения на генезис сознания как необходимый результат количественного роста и усложнения нервных механизмов – не выдерживает критики», – пишет он (Бородай, 1996. С. 22).

«Рефлекторное кольцо, поскольку оно остается рефлекторным (т. е. необходимо включает в себя внешний стимул), всегда имеет один «конец». Этот «конец» постоянно находится в точке контакта с чем-то «другим», чем само «кольцо», т. е. в точке контакта с постоянно меняющейся средой (раздражителем). Пульсация этой точки и является подлинным двигателем взаимодействия – внешним двигателем рефлекса, насколько сложноопосредованным бы ни был последний в целом. Постулировать же некий внутренний «самодвигатель», а затем (поскольку само представление о «самодвигателе» кажется диким) пытаться объяснять его самодвижение внешним воздействием, – это попытка не разрешить, а прикрыть и запутать проблему» (там же. С. 31). Это ясная, простая и убедительная критика концепции «опережающего отражения» П. Анохина.

Психика человека имеет «в себе» внутренний источник движения, а рефлексология не может постулировать внутренний самодвигатель, говорит, если кратко резюмировать, Ю. Бородай, и с этим невозможно спорить. Отсюда: первые «диагностические» проявления сознания – это некие движения психики, не обусловленные внешним стимулом, по крайней мере необусловленные непосредственно. По сути дела – психозы. К такому пониманию и подводит Бородай. «В чистом виде, – пишет он о первобытном мышлении, – это мышление шизофреника. И при ближайшем рассмотрении оказывается, что «каждый носит в себе в скрытом виде свою шизофрению» (Выготский). Не является ли эта скрытая форма исходной?» (там же. С. 49).

Он критикует рефлексологию и совершенно отходит от рассуждений о костях, булыжниках, «гоминидной триаде», давая общую характеристику палеоантропологии: «На современном уровне развития антропогенетической теории дело часто обстоит как в сказке: «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что» (там же. С. 14). Ввиду такой позиции, Бородай ищет исток сознания в сфере чистой идеации, не опираясь на морфогенез и вообще на телесное начало.

В сфере «чистой» идеации картину психогенеза восстановить столь же невозможно, как и в рамках «чистой» эволюционной анатомии, в которые – рамки – добровольно заперты палеоантропологи. Но попытка, которую предпринял Бородай, сама по себе интересна. Он применяет для реконструкции психики «предгоминидов» первые явные проявления психики, выявляемые в символическом, а именно в тотеме и табу. Методологическим основанием для такого подхода является следующее: «В сфере своих «внутренних» логических операций субъект манипулирует не объектами, но знаками. (Ср. теорию «второй сигнальной системы» И. П. Павлова.)» (Там же. С. 36.)

Ссылка некорректна: у Павлова говорится о речи как второй сигнальной системе, а не о знаках (Павлов, 1951. Т. 3. Кн. 2. С. 335). Исток этой концепции находится вне психофизиологии. «Человек пользуется знаками, животное не пользуется ими… – пишет С. Л. Рубинштейн, указывая на «философский источник трактовки психики как оперирования знаками и символами – ее принадлежность Э. Кассиреру» (Рубинштейн, 1999. С. 99).

Попытка, которую предпринял Ю. Бородай, безусловно, не первая. Подобное предпринял З. Фрейд в книге «Тотем и табу», где исток человеческой психики объясняется на почве психоанализа, а именно через формирование эдипова комплекса. Это событие, по мнению Фрейда, стало ключевым для появления тотема и табу. Ю. Бородай цитирует и комментирует отца психоанализа: «В дарвиновской первичной орде нет места для зачатков тотемизма. Здесь только жестокий ревнивый отец, приберегающий для себя всех самок и изгоняющий подрастающих сыновей. Спрашивается: каким же образом эта орда превратилась в экзогамную коммуну, основанную на общезначимом – нравственном! – запрете половых связей внутри общины? Фрейд отвечает нам: «В один прекрасный день изгнанные братья соединились, убили и съели отца и положили таким образом конец отцовской орде». Но решает ли это проблему? Дарвин, например, приводит множество фактов, свидетельствующих, что подобные тривиальные для животного мира события сами по себе ничего не решают. Дело в том, что действительно у очень многих стадных животных свержение старого вожака молодыми самцами завершается убийством и, если это хищники, пожиранием «отца». Однако, повторяем, это тривиальнейшее для животного мира событие ни к чему принципиально новому не приводит» (Бородай, 1996. С. 148).

Собственную оригинальную реконструкцию событий, положивших начало психогенезу, Бородай начинает с мифологических архетипов: «Самый наидревнейший Зевс представлялся тройной символикой: 1) змея, 2) птица, 3) сардонический смех» (там же. С. 9). Хронологически это далекое от пресапиенсов начало, но, учитывая потрясающую живучесть архетипического, мы не можем оспаривать правомерность такого начала.

«Что касается первых двух символов (змея и птица), они навязчиво повторяются в мифах и магических обрядах, по существу, у всех первобытных народов, при этом смысл их вполне однозначен и точен, – пишет Бородай. – Более того, эти же символы в том же значении выявляются в невротических симптомах у современных людей, не имеющих никакого понятия о мифологии. Немецкий психиатр Э. Кречмер отмечал, что это явление весьма заурядно в клинической практике» (там же. С. 9).

Далее Бородай привлекает богатую базу психоаналитических интерпретаций: «Согласно психоанализу птица во всех мифологиях символизировала эрекцию, а змея мужской половой орган. Таким образом, синтез змеи и птицы, т. е. наидревнейший Зевс – «первопричина жизни»! – раскрывается как фетишистское представление первобытным человеком своего собственного эротического возбуждения (фетишистское представление предмета – значит противопоставление его самому себе в качестве чуждой демонической силы)» (там же. С. 9, 10).

Что такое сардонический смех? «Все указания сходятся на том, что «сардонический смех» – это смех жертвы, утраты, отречения. Этот смех у греков стал поговоркой в отношении людей, смеющихся в момент своей гибели… Характерно, что сардонический смех связывался с огнём», – пишет Бородай. Это смех «с раскрыванием губ вовнутрь» (только представить! – В.Т.). «Например, Клитарх рассказывает об обычаях древних семитов: «Ребенка они и сжигали… Когда пламя охватывало рот сжигаемого, то члены тела начинали содрогаться и рот оказывался раскрытым, наподобие смеха, пока то, что было простерто на жаровне, не переходило в ничто. Отсюда этот ухмыляющийся (seserota) смех и называется сардонским». Нам представляется, что такая трактовка – лишь запоздалая реакция античного гуманизма на превращение грозного древнего символа в обряд реального сжигания» (там же. С. 10, 11).

После описания «сардонических» ужасов Ю. Бородай обращается к психосоматической теории, напоминая, как часто психические расстройства переходят в соматические «слепоту, глухоту, хромоту, паралич». Далее идет правомерная (в силу заявленного шизофренического характера первобытного мышления) аналогия с кризисом психики первобытного человека, нарушившего табу, которое суть «грозная сила». «В первобытном обществе человек, преступивший табу, не ждет физического воздействия со стороны; он в судорогах умирает сам, или, по крайней мере, тяжело заболевает. Степень страдания здесь прямо пропорциональна силе и важности табу. А какое табу самое страшное? Вполне определенный ответ на этот вопрос дают сравнительные социоэтнографические исследования. Наиважнейшим и самым страшным во всех сохранившихся примитивных обществах является половое табу» (там же. С. 11, 12).

В авторской аннотации, излагая суть теории, Ю. Бородай пишет: «В качестве исходной антропогенной ситуации реконструируется своего рода «биологический тупик», возникший в процессе эволюции чрезмерно агрессивных и постоянно возбужденных, сексуально хищных стадных существ (предгоминидов), обреченных природой на самоистребление. Единственным выходом из тупиковой ситуации был «сверхъестественный» акт превращения зверя в человека посредством «невротического» бунта против реальности, и прежде всего бунта против собственного естества, пружиной которого стало общезначимое для всех гештальт-представление: эротика-смерть-табу» (там же. С. 2). Вот оно – явление первичного психоза. Но так ли он первичен?

Истоком сознания становится не связанное с непосредственным внешним стимулом, т. е. нерефлекторное, и при этом очень мощное событие в психике: невротический бунт «сексуально хищных стадных существ» против собственного естества. Бунт настолько всепоглощающий, что стал бунтом против реальности. (И реальность жестоко отомстила!) Но здесь возникает вопрос: откуда у предков человека качества «сексуальных хищников», если они миллионы лет являлись нормальными стадными животными, у которых, как хорошо известно биологам и всем людям, знакомым с животными, сексуальная жизнь отрегулирована инстинктами?

Животные, в отличие от гомининов и от людей, практикуют секс только ради размножения. Либидо всех зверей строго дозировано природой, иначе ни один вид млекопитающих, по крайней мере высших, не мог бы существовать. Вначале следовало бы объяснить эволюционную инверсию, сломавшую нормальный инстинкт размножения, сделавшую предков человека гиперсексуальными настолько, что они стали опасны друг для друга внутри стад (постоянно возбужденные, сексуально хищные существа).

Прежде чем рассуждать о невротическом бунте этих существ против такой своей природы, Бородаю следовало бы объяснить саму такую природу. Почему коровы, волки, обезьяны, прочие стадные животные до такого не опускаются или, наоборот, не поднимаются? Ю. Бородай берет как данность ситуацию, нуждающуюся в объяснении, ибо в ней и кроется главная тайна психогенеза Homo sapiens. Эту данность он заимствует в концепции «зоологического индивидуализма» Ю. Семёнова, правда, в измененной формулировке «зоологический эгоцентризм» (там же. С. 103). Но «зоологический индивидуализм» (он же «звериный») – это не научный термин, а художественная метафора; в природе такого явления нет.

На самом деле, нам следует разобраться в следующем: как так случилось, что наши предки в предрассветной тьме онтологического начала потеряли звериную добропорядочность и зоологический коллективизм стадных животных? Библейская легенда о начале, согласно которой все началось с утраты некой «невинности», в большей степени соответствует истине, чем художественные тексты о преодолении «звериного индивидуализма», подаваемые как позитивная наука.

Исток концепции Ю. Бородая – гиперсексуальность предков человека – тоже сомнителен, учитывая, что Бородай в целом придерживается традиционной симиалистской антропологии. Дело в том, что «все человекообразные обезьяны спариваются редко, нерегулярно, они скорее гипосексуальны, чем гипер. Все они неревнивы, и самки у всех совершенно бесправны», – пишет В. Дольник (Дольник, 2009. С.).

В рамках симиализма идеи Ю. Бородая не находят биологического базиса и выглядят эклектикой. Они состоятельны только в контексте инверсионной теории антропогенеза, которая декларирует и объясняет гиперсексуальность наших морских предков.

К концепциям Б. Поршнева и Ю. Бородая примыкает книга «Аутография языка и сознания» (2010), всколыхнувшая общественное мнение, как новый, смелый взгляд на проблему психогенеза, хотя автор – философ Ф. И. Гиренок – эту проблему не решает. Он просто описывает, причем на очень ограниченной базе, ауто-шизофреническую психику первобытных людей, представляя становление искусства, сознания, языка, как преодоление исходного для пресапиенсов аутизма. В целом книга неконцептуальная в научном смысле, скорее чистая философия в духе постмодернизма, с довольно случайной историографией, но содержит несколько ярких фраз в афористическом духе.

«Наскальная живопись, – пишет Гиренок, – это застывший гебефренический смех аутиста, выраженный в красках». Называя первобытных людей «шизофрениками», он конспективно намечает путь становления сознания через клинику: «Первобытным художникам придется поместить себя в больницу под названием социум, который пропишет им лекарство под названием язык» (Гиренок, 2010. С. 67, 102).

«Становление человечества» антрополога В. П. Алексеева, будучи в целом традиционалистской книгой (Маркс, Энгельс, Дарвин, «гоминидная триада» и т. д.), содержала одно «революционное» положение: отказ от труда, как основного причинного фактора сапиентации. «…Физиологическая обусловленность разделения труда, усложняя формы рабочей активности животных и представляя собой биологический путь обеспечения этой усложненности, в то же время крайне неперспективно в эволюционном отношении, косно, специализированно. Оно есть не широкая магистраль эволюционного развития, а отходящие от нее тупики эволюции», – пишет Алексеев (Алексеев, 1984. С. 132, 133).

Фактология, подтолкнувшая его к смелому выводу, была связана с выявившейся неравномерностью в развитии «гоминидной триады», когда эволюция «демонстрирует резкое отставание развития мозга от появления и усовершенствования прямохождения… В развитии кисти обнаруживается не менее отчетливое замедление» (там же. С. 94). К настоящему времени этот хиатус достиг уже 4 млн лет.

Отсюда возникли две проблемы. Первая: зачем четверорукие брахиаторы перешли к прямохождению по земле, если такое объяснение, как необходимость высвободить передние конечности для труда, не работает? Второе: что вызвало прогресс мозга, если не необходимость формирования новых структур для выполнения трудовых операций? Первая трудность, получившая сакраментальное прозвище «проклятого вопроса антропогенеза», не преодолена до сих пор в рамках симиалистической парадигмы эволюции человека. «Ответом» на второй вопрос стал, по сути, отказ от причинного мышления, когда вместо ответа о причинах дается степуляционная характеристика процесса: после перехода к прямохождению некие приматы шаг за шагом стали выделяться из животного царства и мало-помалу обретать сознание.

В. Алексеев не игнорирует вопрос о причине, но переводит психофизическую проблему в психосоциальную. «Повторяю, – пишет он, – я не вижу смысла в гипотезе инстинктивного труда, она излишняя с теоретической точки зрения, так как вызвана к жизни для объяснения несуществующего явления и бездоказательна фактически. Полагаю, что об орудийной деятельности, как о труде, можно говорить только как о труде человеческом, а он начинается с возникновением человеческого общества» (там же. С. 133, 134).

Понимая абсурдность представления инстинктивного животного труда в качестве начала сознательной деятельности человека, Алексеев вместе с тем идет на отрицание очевидных фактов, ибо инстинктивный труд, безусловно, существует в природе. В. Алексеев ставит знак равенства между понятиями «орудийная деятельность» и «труд», употребляя их как синонимы (там же. С. 143, 144).

Отождествление «орудийной деятельности» и «труда» при противопоставлении их «инстинктивному труду» более чем спорно. Инстинктивный труд животных может быть орудийным. Вспомним хрестоматийный дарвиновский пример с галапагосскими вьюрками, изготавливающими однотипные заостренные палочки для извлечения насекомых из трещин.

Основной фактор эволюции психики, по Алексееву, – «переход к коллективному труду». «В этом случае особо агрессивные особи должны были подавлять свои антисоциальные качества под давлением коллектива, в то время как особи, даже физически слабые, но наделенные социальными инстинктами, с более развитым ассоциативным мышлением могли занимать ведущие места» (там же. С. 171, 172).

Во-первых, откуда уверенность в том, что в коллективе «особо агрессивные особи» должны себя подавить, чтобы подчиниться «физически слабым, но наделенным социальными инстинктами»? Зоопсихология родственных человеку видов массово свидетельствует об обратном: агрессивные, сильные особи подчиняют себе всю группу. Это же касается первобытных человеческих групп. «Некоторые выдающиеся этнографы прошлого века представляли себе первобытное общество как некий золотой век полного равенства. Этот миф и сейчас еще присутствует в школьных учебниках, – пишет этолог В. Дольник. – Но теперь мы знаем, что это не так. Первобытные группы строились по иерархическому принципу, и жизнь в них была разной в зависимости от того, какими оказывались иерархи – мудрыми, сильными вождями, свирепыми громилами или бесноватыми колдунами» (Дольник, 2009. С. 107).

Во-вторых, отрицая понятие «инстинктивный труд» в качестве причинного фактора, Алексеев вводит понятие «социальные инстинкты», а чем это эвристичней? У муравьев есть социальный инстинкт наряду с трудовым, – и что? В-третьих, откуда «особи с более развитым ассоциативным мышлением», если мышления еще нет, оно только должно сформироваться на базе коллективного труда?

В-третьих, на каком основании В. Алексеев игнорирует массовые внутристадные убийства, имевшие место среди гоминин, ту ужасную фактологию, на базе которой построил свою теорию психогенеза Ю. Семёнов? В известном смысле концепция Алексеева противоположна концепции Семёнова: пресапиенсы, считает он, не могли испытывать склонность к немотивированной агрессии, они изначально должны были иметь склонность к самоотверженному поведению, к добру и сочувствию, иначе человечество не могло состояться. Подобные теоретические «ножницы» сами по себе являются свидетельством несовершенства науки.

Книга Алексеева показала, что отказ от труда как основного причинного фактора эволюции не так-то прост, если мыслишь в рамках симиализма и степуляционных представлений о психогенезе. Замена «инстинктивного труда» на «социальный инстинкт» ничего не дает. Социальный инстинкт, равно как инстинктивный труд, – явления чисто физиологические, сущностно не отличающиеся от других физиологических потребностей животных. Искать в них исток психического не более перспективно, чем искать его в мочеиспускании животного или в поисках блох друг у друга. Можно идти от первого (инстинктивного труда), можно от второго (инстинктивного социума), результат будет один: тупиковый. Причем от фактора труда все равно избавиться не получается, ибо социум, согласно Алексееву, формируется через «коллективный труд». Получается все та же «трудовая теория», но эклектичная.

Современные ученые тоже отдают богатую дань вульгарному социологизму в качестве объяснения причин появления сознания.

«С выходом в более открытую местность связывают начало перехода к потреблению большей доли мясной пищи, – пишет М. Л. Бутовская, предусмотрительно опуская «проклятый вопрос антропогенеза» о переходе к прямохождению. – По вопросу о том, каким образом ранние Homo добывали мясо животных, нет единого мнения. Одни специалисты полагают, что гоминины были сборщиками падали (тем самым составляли конкуренцию гиенам) (Cavallo, Blumenschine, 1989; ссылка на Поршнева, который первым заявил о некрофагии в 1968 г., по непонятной причине отсутствует. – В.Т.). Другие находят возможным, что гоминины охотились на дичь мелкого и среднего размера. И в том и в другом случае следствием подобных инноваций явились: рост внутригрупповой сплоченности, укрупнение размеров группы, увеличение общих размеров групповой территории и рост межгрупповой конкуренции за ресурсы (Бутовская, Файнберг, 1993). Наряду с этим должно было происходить дальнейшее развитие интеллектуальных способностей, связанных с кооперацией для получения доступа к убитому животному (падали) и развитием стратегий коллективной охоты (Butovskaya, 1999, 2000a)» (Бутовская, 2002. С. 201. 202).

Возвратились в СССР. Дело в том, что теории всех ученых-сторонников фактора труда начинаются с труда декларативно. Далее происходит системный сбой, наблюдаемый у всех «трудовиков». Например, академик А. Н. Леонтьев в «Очерке развития психики» пишет: «Как известно, причиной, которая лежит в основе процесса очеловечения животноподобных предков человека, является возникновение труда и образование на его основе человеческого общества… Труд создал и сознание человека» (Леонтьев, 1983, «Очерк…». С. 222). Но это так и остается декларацией. Когда академик переходит к реконструкции процесса сапиентации, он сбивается на охоту. В качестве причины сапиентации «животноподобных предков человека» он приводит не коллективный труд, а коллективную загонную охоту (там же. С. 227–228). То же самое наблюдается у профессора Ю. Семёнова, который, перейдя от деклараций вводной части к реконструкции событий в главе «Основные этапы развития первобытного человеческого стада», пишет не о труде, а об охоте, начиная реконструкцию именно с нее, а не с труда (Семёнов, 1966. С. 286). Чем объяснить эту непоследовательность сторонников «трудовой теории»? Да тем, что от рефлекторного труда пути к сознанию нет. Никто ни разу не смог его обосновать и никогда не сможет. Но, точно так же нет пути к сознанию и от рефлекторной охоты, сколь бы ни были сложны ее формы, а тем более от трупоедения.

Спустя почти век пошли по второму кругу. Коллективная охота, кооперация, конкуренция, как причина развития интеллектуальных способностей. И все это подается Бутовской как нечто принципиально новое, со ссылками на саму себя! А. Н. Леонтьев эту гипотезу, беспомощную и пустую, изложил в «Очерке развития психики» еще в 1947 г.

Не является коллективная охота, а тем более совместное поедание падали причиной развития разума. Эти формы поведения прекрасно объясняются животными рефлексами во всех таксонах от муравьев до крыс, волков, гиен. У гиен и волков эти формы настолько развиты, что скорее они должны быть вершиной эволюции, имеющей разум, а не человек. Все еще в XX в. изучено, изведано, исхожено, истоптано по этим формам поведения. Во всех мыслимых и немыслимых видах. Обидно, что даже в наше время находятся горе-специалисты, которым необходимо это объяснять. Как это хождение по кругу замедляет развитие науки!

«Чтобы объяснить связь между размерами группы, пропорциональным развитием неокортекса и интеллектом, два английских исследователя Р. Берн и А. Вайтен (Byrne, Whitten, 1988) предложили гипотезу макиавеллиевского интеллекта, – пишет Бутовская. – Суть ее состоит в том, что рост интеллектуальных способностей у приматов связан с ростом сложности социальной среды. Интеллект позволяет индивидам манипулировать социальными отношениями с другими членами группы (кооперируясь с окружающими или используя последних с выгодой для себя) таким образом, чтобы не нанести урон общей сплоченности всей группы… Сложная социальная среда требует развитой системы коммуникации, эта же среда обеспечивает сохранение и передачу традиций использования орудий в общине. Приматологи установили, что при прочих равных условиях виды, живущие большими группами, затрачивают больше времени на взаимный груминг, имеют более развитую орудийную деятельность, более сложную систему коммуникации. Р. Данбар выявил отчетливую связь между частотой груминга и развитием коры головного мозга у приматов (рис. 10.7) (Dunbar, 1997)» (Бутовская, 2002. С. 202, 203).

Указанный рисунок представляет собой диаграмму, где на одной оси графически представлен интеллект обезьяны, эректуса и человека разумного. На другой – кто сколько времени потенциально должен тратить на груминг, если связывать частоту груминга с развитием интеллекта. Обезьяны – 20 %, питекантропы-эректусы – примерно 30 %, человек – 40 %. Никто из нормальных людей не занимается начесыванием друг друга 40 % своего времени. Это гипотетическая диаграмма, научная шутка в англосаксонском стиле.

Разумеется, Робин Данбар не так глуп, как его представила, вольно или невольно, Бутовская, воспринявшая все всерьез. Он говорит о другом, ровно о противоположном: о том, что связывать частоту груминга с развитием коры головного мозга – это тупиковое направление. Развитие коры, наоборот, связано с отказом от груминга, как средства общения, в пользу речи. Он вообще о речи толкует, а не о зависимости интеллекта от частоты груминга. Удивительно, как можно читать одно, а излагать другое, извращая и оглупляя непереведенного автора.

Теперь о «макиавеллиевском интеллекте»: есть ли тут зависимость между социальностью и развитием ума? Возьмем родственные виды животных. Например, стадная корова и одинокий лось. Кто-нибудь доказал, что корова умней, хитрей, коварней лося? Нет. Гиена и кошка из подотряда кошкообразных. Не думаю, что макиавеллиевский интеллект дикой кошки, гуляющей сама по себе, в чем-то уступает тому же у социальной гиены. Волк и лиса из семейства псовых: макиавеллиевский интеллект одинокой лисы попал даже в сказки, а социальный волк выглядит в сравнении с ней дураком.

Сказка – это не наука, это народная мудрость, основанная на наблюдении. Она может быть голословной (хотя я таковых народных сказок не знаю). Наука не может быть голословной по определению. Ученые должны провести сравнительные исследования интеллектов стадных и одиноких животных и только потом делать выводы, а они однозначны: одинокие животные отнюдь не глупее социальных в рамках всех таксонов. Таракан не глупее муравья, лиса не глупее волка, лось не глупее коровы, тигр не глупее льва.

Теория «макиавеллиевского интеллекта» ни на чем не основана, даже если рассуждать только о приматах. Одинокий орангутан ничуть не глупее стадной гориллы или макака. Отсюда мораль, как говорила кэрролловская Герцогиня: это не научная теория, это пустые вульгарно-социологические фантазии.

У Р. Данбара есть интересная гипотеза насчет развития интеллекта, но это не то, о чем пишет Бутовская. В работе Grooming, gossip, and the evolution of language, которая на русский наиболее адекватно переводится сленгом «Груминг, тёрки и эволюция языка», потому что перевод gossip как «сплетни» здесь неадекватен, Данбар заявил действительно интересную идею. «Социальная жизнь приматов, по-видимому, отличается от той, что встречается у большинства птиц и млекопитающих: социальность приматов основана на контактных связях, которые встречаются в других таксонах только в парных облигаторных связях», – утверждает он (Dunbar, 1996. С. 3).

Эта идея интересна тем, что неожиданна. В ее подтверждение существуют примеры. Например, птицы, как правило, контактируют телесно только в процессе спаривания, хотя есть и другие примеры, допустим – попугаи-неразлучники.

Данбар имеет в виду груминг и тёрки обезьян. Вначале поговорим о последних. На самом ли деле другие стадные животные не любят телесные контакты вне секса? Любят, и даже очень. Коровы в стаде ложатся очень тесно, когда отдыхают, пережевывая траву. Львы почти все свободное время «трутся» в прайде. Если вы держали дома котов и собак, вы должны знать, как они любят телесный контакт с людьми и друг с другом. Человек едва успевает прилечь на диван, как к нему просятся пес и кошка. Причем их не устраивает прилечь где-нибудь с краю. Им нужен именно тесный контакт. Животные воспринимают вас и друг друга, как свой социум. Мои Дорка и Муська обожали спать, прижавшись друг к другу и опровергая поговорку «живут как кошка с собакой». Бережное внимание, с каким собака относилась к ползающей по ней кошке, говорит о важности тактильного контакта для социальных животных вне облигаторных (обязывающих) связей.

Каждый контактирует вне секса, как может. У обезьян есть руки, поэтому они используют для контакта их. Собаки не имеют рук, они используют свои длинные языки и тела: облизывают друг друга, тесно прижимаются друг к другу в лежке.

Данбар не прав. Большинство социальных животных ценят не только облигаторные «семейные» связи, но и тактильные контакты по симпатии или по иерархии.

Теперь о груминге. Все млекопитающие обожают почесывание. Однако не все имеют для этого специальные инструменты: руки. Нет большего наслаждения для собак, коров, лошадей, свиней, чем почесывание. Свинья буквально валится с ног, почти теряет самоконтроль, если ее почесать по спине. «Наркотическую» зависимость свиней от тёрки профессионально используют забойщики, коварно вонзая в лежащую в сладостной истоме хрюшку нож.

Груминг у обезьян имеет еще одну цель: потребление белково-жировой пищи, которой им не хватает катастрофически, учитывая, что у них довольно большие мозги, которые состоят из белково-жировой ткани. Друг на друге обезьяны разыскивают не только вшей, блох, но и других насекомых, которые падают с листвы и застревают в шерсти, например, гусениц, паучков, жучков, а также осыпающиеся семена деревьев и лиан. Даже в наших северных лесах на людей много чего падает и много чего к ним прицепляется, а ведь люди шерсти не имеют, да и лес гораздо беднее на мелкую живность, чем тропический. На нас сыплется меньше семян сверху. Тем не менее после хождения по грибы мы долго отряхиваем одежду и волосы. Обезьянья шерсть является прекрасным аккумулятором всякой осыпи, потому что она не гладкая, как у выдры или соболя, она косматая, похожая на разлохмаченную щетку. Кроме того, с кожи постоянно отшелушиваются отмершие популяции клеток, и эту перхоть тоже охотно поедают обезьяны, делающие груминг. Клещи сами прыгают на животных, и их бывает удивительно много. Со своего боксера после получасовой прогулки по лесу или полю мне приходилось снимать до десятка. Тропическая обезьяна за день насобирает их сотни: в тропиках количество и видовое разнообразие клещей намного больше, чем в северных лесах.

Обезьяны жрут в том числе и клещей, не брезгуют. Они вообще не брезгливы. Шимпанзе иногда удается убить и сожрать какое-нибудь слабое животное, например мелкую обезьянку. В связи с тем, что эти потомки древних гоминин уже давно утратили универсальность пищеварительной системы, являются преимущественно вегетарианцами, они не могут переварить большое количество мяса в один прием. Так вот, после сытного обеда они копаются в своих испражнениях, выискивают непереваренные волокна и пожирают их. Вы как хотите, но я от обезьян не происходил.

Существуют публикации, утверждающие, будто все вышеперечисленное не может быть достаточным для насыщения обезьяны (хотя не учитывается осыпь и клещи, пишут только о блохах), но никто и не говорит о достаточности. Разумеется, это викарная еда. Но семечки, которые люди с увлечением лузгают, тоже почти невесомы. Однако диетологи упорно требуют, чтобы люди учитывали их как еду, а не просто забаву. То, что обезьяны снимают друг с друга в процессе груминга, – это самый существенный источник белково-жировой пищи для них.

Груминг играет большую роль в функционировании обезьяньего социума. Очень много написано на тему, что груминг имеет иерархическое значение: низкоранговые члены стада вычесывают более высокоранговых. Но это не означает, что высокоранговые не вычесывают низкоранговых. Альфы тоже любят полакомиться шелудяком и осыпью, для чего используют именно низкоранговых обезьян, при желании даже насильно. Что, кстати, доказывает, что груминг – это в том числе и потребление.

Связывать с грумингом интеллект беспочвенно. Все обезьяны, как высшие, так и низшие, занимаются им с увлечением, никакой зависимости от уровня интеллекта по видам здесь нет. Не случайно тот же Данбар использует в качестве примера для сравнения с людьми не антропоидов, а не самых умных среди обезьян – мартышек.

Первой формой вульгарного биологизма был американский бихевиоризм, основанный на вульгарной рефлексологии. Второе дыхание ему придало развитие новой старой науки.

В послевоенные годы в СССР зародилась этология. Ее создал военнопленный офицер вермахта в страшном сталинском лагере. Конрад Лоренц, убежденный, между прочим, нацист, имел много свободного времени, хорошо питался, в отличие от большинства советских людей в то время, и написал книгу. Невозможно интенсивно работать головой, если мозг, главный потребитель калорий и витаминов в организме, не имеет достаточно пищи. Интересно, имел ли хоть один советский военнопленный подобные условия в германском концлагере?

Лоренц в Вятском лагере интенсивно работал мозгами, потому что книжку написал хорошую. Это книга об «оборотной стороне зеркала» человеческого бытия в духе «декартовой пропасти». Вот есть Человек и есть Природа. Зверски жесток Человек, как показала война, в которой Лоренц участвовал. А что по ту сторону зеркала? Как у животных со зверством в природе? Он выяснил, что у зверей зверства нет.

В 1947 г. Лоренца освободили, разрешив взять записки. Он уехал в Австрию и там издал свою рукопись, назвав ее «Оборотная сторона зеркала». Таким образом, благодаря невиданной в Европе доброте советского лидера и советских людей, в мире появилась этология, новая старая наука, потому что в Америке она уже была под названием «бихевиоризм». В СССР поведение животных в естественной среде тоже изучали и описывали люди типа В. Бианки и М. Пришвина, но это было литературой, а не наукой. Впрочем, была и наука в рамках общей зоологии, только без спецназвания, поэтому я называю этологию «новой старой наукой».

Бихевиоризм был не только и не столько объективной наукой о поведении животных в природе. Его зарождение как теории, выводящей человеческий разум из поведения животных, наложило срамную печать идеологии. Теперь можно говорить так: этология – это наука, бихевиоризм – это идеология.

Естественно, грань легко переходима. Например, этолог М. Бутовская, которую мы цитировали выше, – бихевиорист. Лоренц эту грань сумел не перейти, потому что имел отличную философскую подготовку, которую дают в германских университетах, в отличие от англоамериканских. Многие его последователи, например, Н. Тинберген, перешли. Нобелевский лауреат Н. Тинберген пишет бихевиористическую дребедень типа «сообщество возникает из одной особи путем развития ее органов» (см.: Тен В. В., 2012. С. 66). Но это другая, хотя и связная тема, – социогенез. Здесь мы не будем углубляться в данный вопрос.

На базе увлечения этологией появился необихевиоризм в последней трети XX в. Рассмотрим, что это такое, на примерах. Итак – В. Р. Дольник, «Непослушное дитя биосферы» (1994).

Проблема специфики психогенеза Homo sapiens снимается в этой книге последовательным проведением мысли, что никакой специфики нет. Мораль, стремление к свободе, символическое поведение, язык, социальные качества, политика, демократия и тирания, государство, империализм – все есть в мире животных. «Врожденная мораль» имеет место быть уже у муравьев. «Некоторые муравьи не только уносят с поля боя раненых и трупы, но и хоронят последних. Наверняка без всяких мыслей о потустороннем мире», – иронизирует биолог над философами с их загадкой «нравственного закона в душе человека», а также над верующими людьми (Дольник, 2009. С. 251, 261).

Всё, что человечество узнало о морали за тысячи лет, не имеет никакого смысла. «Теперь такое время, что «подгнило что-то в датском королевстве», страшные философы попрятались», – пишет Дольник (там же. С. 194).

Как ни парадоксально, философское учение о морали разработал такой же, как он сам, критик философии, – Иммануил Кант. Не случайно его труд о морали называется «Критика практического разума». В нем Кант скептическим, позитивистски настроенным умом разбирает философские теории морали, зачастую полные ложного прекраснодушия, иронизирует над ними и приходит к выводу: мораль имеет место быть только там, где (1) есть всеобщий закон поведения, (2) осознанное отношение индивида к закону, (3) желание индивида, чтобы именно его образ действий стал примером, возведенным во всеобщий закон. Прочь эмоции, которые традиционно связывали с моралью. Сочувствие – это о другом. Если хочешь, чтобы общим моральным законом стал каннибализм, подай пример: умри высокоморальным человеком на вертеле. Не хочешь? Желай получше. Мораль – это не «плохо» и «хорошо», не «добро» и «зло». Это то, что вообще не имеет модальностей, особенно в области чувств, это категорический императив, основанный на осознанном отношении.

У Дольника мораль – это то, что «хорошо» согласно его представлениям. (Подобное понимание морали выглядело пошлым уже в те времена, когда появилось «золотое правило нравственности», т. е. более XX веков назад.) Он не приводит в качестве морального поведения пример, когда самка богомола убивает самца после спаривания, примеры тщательно подобраны. Он называет «морально-этическими правилами», когда собака не ест «пищу, которую может найти» или «не справляет нужду в доме» (там же. С. 110). Раньше это без проблем объяснялось условным (в первом случае) и безусловным (во втором случае) рефлексами. Взрослея, собаки сами перестают «делать» в доме, потому что выделения нужны в качестве меток на улице.

Удивительно, что биологи, назвавшись этологами, начали массово отвергать естественные биологические механизмы и, по сути дела, «переделываться» в философов, которых сами поругивают. Внешне это направление выглядит как избавленное от философских спекуляций биологическое объяснение сложных явлений человеческой психики. На деле это кризис биологии, потому что эти биологи отказываются от биологических механизмов, привлекая мораль вместо рефлексов для объяснения поведения животных, а потом переносят эти кальки обратно на людей. Вначале очеловечивают животных, потом зоологизируют людей. В логике такое мышление называется «порочным кругом».

Кроме того, забывается «бритва Оккама»: не множь сущности без необходимости. Поведение муравьев имеет биологические объяснения. Первое: чтобы не привлекать других муравьев, трупы надо зарыть, если каннибализм у муравьев отсутствует. Другое объяснение: часть трупов употребили в пищу, остальные зарыли, чтобы съесть позже (ферментированный белок муравьи едят охотно). И т. д. Мораль здесь – «лишняя сущность».

Ценность каждой науки заключается в том, насколько она способна объяснять явления, которые изучает, на базе собственных принципов. Отказавшаяся от них биология теряет статус науки. Объясняя поведение животных в заимствованных из философии терминах, некоторые биологи превращают свою науку в вульгарную философию. Если входишь в «запретные сады философии», как Дольник называет свой теоретический экскурс, необходимо помнить, что законы логики, взрощенные в этих садах, обязательны в том числе для биологов. Можно не читать Аристотеля, Гегеля, Канта, но пренебрегать логикой нельзя, если ты – настоящий ученый.

Кроме перечисленных выше алогизмов, следует указать еще на одну ошибку: логика не допускает, чтобы один вид сравнивался со всеми с целью отождествления, потому что каждый раз меняется основание (ошибка подмены основания; в жизни эта логическая ошибка называется жульничеством, когда, например, правила меняются в ходе игры). Когда доказывается, что человек ничем не отличается от муравьев, у которых есть коллективизм, мораль, труд; от львов (прайд, похожий на мусульманскую семью); от павианов (ходят строем); от аистов (моногамия); от бурундуков (делают запасы) и т. д., – то по факту доказывается обратное: человек совершенно исключительный вид. У него нет видовой специфики, он ведет себя по меркам любого вида. Специфика человека как биологического вида заключается в отсутствии специфики, в универсальности.

Дольник с упоением множит и множит примеры поведения различных животных, которые находят аналогии в поведении разных людей. Это и есть выход за грань этологии как науки в срамной бихевиоризм.

Человека сравнивают с сотнями видов, и везде он оказывается «свой». Человек подобен муравью? Да. Его много раз отождествляли с муравьем даже в баснях и в литературе для детей. Дольник здесь не первооткрыватель со своей «муравьиной моралью». Другие баснописцы надолго его опередили. Человек подобен льву? Да. Его отождествляли со львом, начиная с Шумера. Далее следим за логикой.

Если А подобно В и если А подобно С, то С должно быть подобно В. Но этого в нашем примере нет: лев муравью не подобен. Человек в разнообразии своих проявлений подобен и льву и муравью.

Отсюда научная мораль: нельзя делать сравнения, которые делает Дольник. Человек – это микрокосм, в нем явлена бесконечность, которую нельзя сравнивать с конечными величинами. В качестве метафоры (учитывая, что «метафора расщепляет референцию» – Рикёр), это можно делать в художественной форме, но в науке нельзя, ибо между бесконечным и конечным есть качественная граница и нет референции.

Биолог Дольник пишет, по сути дела, художественные, основанные на метафорах, тексты и наивно выдает их за позитивную науку без «философских спекуляций».

Человек может быть сравним с любым видом, даже с таким экзотическим, как богомол. Амазонки, подобно самкам богомола, убивали пленных мужчин после совокупления. (Интересно, назвал бы Дольник такое поведение «моральным», если бы оказался на месте мужчины, которого связали, изнасиловали, а потом перерезали горло? Что бы он хрипел о морали?) Перебирая все виды, вы не найдете такого, который было бы невозможно сравнить с человеком. Абсолютно все виды, начиная с вирусов, проникающих в клетки с военной хитростью, с использованием всякого рода «троянских коней», сравнимы с человеком по поведению. Тексты вирусологов напоминают сводки с театра военных действий: используется лексикон, характерный для штабов. На базе сравнений с вирусами можно написать книгу о людях, и не одну, потом переключиться на бактерий, которые, оказывается, даже голосовать умеют (Марков А. Кн. 2. С. 266). И так вплоть до китов.

Более того, природа человека шире всего, что можно наблюдать среди животных. Например, будучи социальным животным, человек может добровольно уйти в отшельники, чего никогда не бывает с другими социальными животными.

В. Дольник избегает примеров, доказывающих невмещаемость человека в биологические рамки, но при этом все-таки задается вопросом: «Почему унаследованные нами от предков программы так противоречивы? Неужели и у других животных такая же сумятица? Оказывается, нет… Разгадку этого парадокса нашел в конце 1940-х годов наш замечательный соотечественник генетик С. Н. Давиденков… В самый разгар биологической эволюции случилось невиданное: человек в значительной мере вышел из-под влияния естественного отбора. Незавершенным, недоделанным. И таким остался навсегда» (Дольник, 2009. С. 189).

На самом деле, это открытие не генетика, это идеологический «вброс» немецкого философа А. Гелена, члена НСДАП, сделанный в 1940 г. в развитие ницшеанского тезиса «человек – это то, что должно преодолеть» и в обоснование евгеники (Gehlen, 1940). В 1948 г. Давиденков, разумеется, не мог дать на него ссылку. Дольник, пренебрежительно отзывающийся о философах, опирает свои умозаключения все-таки на философию, причем плохую. Немецкая философская антропология, которую представляет Гелен, – очень слабая, легко опровергаемая философия (см.: Тен, 2011. «Диалектические начала…». С. 68–79).

Допустим, мы абстрагируемся от запятнавшей себя идеологии улучшения человечества, будем считать данный тезис чисто философским. Но можно ли считать его научным? Где критерии завершенности или незавершенности, если видовое разнообразие постоянно меняется в ходе глобальной эволюции? Философ может породить некую идею и вбросить ее для обсуждения, но биолог не может принимать ее на веру, он должен дать ей обоснование, ввести в понятийный аппарат биологии, прежде чем использовать в качестве аргумента. Где критерии? Существуют тысячи видов, отнесение которых к тому или иному роду спорно ввиду их переходности, например большая панда. Это завершенные виды? Эволюция – это процесс, который никогда не завершается, в нем нет субстантивов, все виды – транзитивны, поэтому само понятие «вид» в биологии считается относительным. Характерный случай: пренебрежительно относящиеся к философии ученые, как правило, попадают в тенёта плохой философии.

Вышесказанное относится также к двухтомному произведению биолога А. В. Маркова под общим названием «Эволюция человека» (2011).

Первая книга – о морфогенезе, вторая – о психогенезе. Обе представляют собой информативную компиляцию зарубежных публикаций постсоветского периода, своего рода «нарезку». В каждом отрезке реферируется какая-нибудь публикация, сопровождаемая авторскими комментариями, в которых и выступает концепция. Основной тезис концепции Маркова в первой книге следующий: «Человек не произошел от обезьяны – он ею как был, так и остался» (Марков А. Кн. 1. С. 36). Типичный бихевиоризм самого вульгарного толка, отсталый, давно изжитый на Западе. Там такую откровенную чушь бросили писать уже полвека с гаком.

Во второй книге, которую будем анализировать здесь, последовательно проводятся три идеи. Во-первых, Марков утверждает тезис о материальности мысли, по сути дела, не признавая психофизическую проблему, над решением которой ученые бились, начиная с Декарта (Марков А. Кн. 2. С. 130). Во-вторых, провозглашает тезис «Я пользуюсь словами «психика» и «душа» как синонимами. Просто не вижу разницы» (там же. С. 17, прим.). Отсюда следует отождествление морали и других «душевных» качеств человека с биологическими. Марков, по сути дела, повторяет тезис вульгарного философа-материалиста XIX в. К. Фохта о «материальности души». В-третьих, Марков пытается доказать, что между интеллектами обезьян и человека качественной разницы нет.

В отличие от Дольника, Марков не ограничивается этологией, он привлекает массу данных из областей нейробиологии и генетики, я читал его книгу с благодарностью, как свод знаний, не соглашаясь с автором практически ни в чем, потому что книга полна противоречий, алогизмов, типичных для всех биологизаторских концепций, тривиальностей, подаваемых как нечто принципиально новое.

Удивительно, как авторы биологизаторских концепций оказываются неспособны понять природу морали. Они постоянно путают ее с эмоцией сочувствия, сопереживания – и ломятся в открытую дверь. Например, Марков пишет: «Традиционно считалось, что мораль и нравственность проистекают из здравого осознания принятых в обществе норм поведения, из выученных в детстве понятий о добре и зле. Однако в последние годы получен ряд фактов, свидетельствующих о том, что моральные оценки имеют не только рациональную, но и эмоциональную природу» (там же. С. 146).

«В последние годы»! «Ряд фактов»! Мораль, оказывается, связана с эмоциями! Сногсшибательное открытие!

Детский вопрос: откуда они бывают – люди, до которых как будто никто не жил на свете?!.

Сомневаюсь, что найдутся другие люди, кроме А. Маркова, которые не слышали о связи морали с эмоциями до 2011 г. Впервые об этом сказано в самом известном ведическом гимне, где Арджуна отказывается от битвы, преисполнившись сочувствия к воинам, в том числе к врагам, а Кришна его вразумляет, взывая к долгу. Почти тридцать веков этому диалогу, где моральные оценки тесно переплетены с эмоциями. Столько же длится обсуждение этого диалога: кто более прав – Арджуна с эмоциями или Кришна с долгом. И там и там находят мораль.

Ортега-и-Гассет еще в начале XX в. заявил о главной, по его мнению, опасности для человечества: под видом интеллектуальной элиты места под солнцем начали занимать т. н. «узкие специалисты», имеющие докторские степени, но при этом совершенно невежественные, как дикари, до которых никто не жил на свете. О том, чем это может кончиться для человечества, поведал К. Воннегут в романе «Колыбель для кошки». Сейчас таких «образованцев» – подавляющее, абсолютное, всепоглощающее большинство среди докторов и кандидатов наук.

Как нечто принципиально новое мы узнаём от А. Маркова: «Недавно американские психологи и нейробиологи сообщили о важном успехе в деле изучения материальной природы морали и нравственности…» (там же. С. 146). Далее в главе, которая называется «В поисках органа нравственности» рассказывается о серии экспериментов с шестью больными, имеющими двустороннее повреждение вентромедиальной префронтальной коры. Например, им предлагалось задание на выбор: убить одного человека, чтобы спасти нескольких. В такой личной моральной ситуации указанные больные давали положительные ответы в два раза чаще, чем здоровые люди.

На базе этой статистики (шесть человек!) делаются глобальные выводы. «По-видимому, – пишет Марков, – ВМПК необходима для «нормального» разрешения моральных дилемм» (там же. С. 150).

«По-видимому…» Да не «по-видимому», а точно известно уже давно.

Эти «новые» выводы правильны настолько, насколько давно известны, будучи выведены примерно семьдесят лет назад на базе тысячи лоботомий, когда иссекали префронтальную кору излишне агрессивным людям. Они теряли способность к сопереживанию, становились эмоционально глухими. Именно поэтому лоботомия была запрещена. Как может ученый не знать того, что было до него и при этом довольно широко известно? Рассуждать, как новорожденный? Хотя бы Кена Кизи почитал, что ли.

Мораль связана с сочувствием, это известно давно. Но сочувствие не всегда связано с моралью. Когда по ТВ показывают девяностолетнего старика со слезящимися глазами, которого волокут в инвалидном кресле судить за истребление людей в немецком концлагере, – он у многих вызывает сочувствие. Но эта положительная эмоция никак не связана с моралью.

В трактовке природы интеллекта мы наблюдаем у Маркова вопиющие алогизмы. «Разница между мышлением человека и других животных все-таки в степени, а не в качестве», – пишет Марков. И на той же странице: «Даже в самых сложных своих достижениях шимпанзе все-таки не превышает уровня 2–3-летнего ребенка; это их потолок». (там же. С. 44).

Когда есть потолок и когда его нет – это разве не качественное различие?

Дальше Марков сообщает о редкой популяции шимпанзе, умеющих колоть орехи: «Если шимпанзе из Боссу не научился колоть орехи до пяти лет, то не научится уже никогда. Бедная обезьяна будет до конца дней с завистью смотреть на соплеменников, ловко колющих орехи, но так и не сообразит, в чем же тут секрет» (там же. С. 70). Но человек обучаем в любом возрасте. Разница огромна, и это качественная разница, потому что психика человека имеет внутренний источник движения, а психика обезьян – нет. Рефлекторная психика не обладает жизнью в себе, она подпитывается внешними стимулами. Прошло время, когда восприятие еще было острым, – и шимпанзе уже не может научиться колоть орехи, даже наблюдая это действо сотни раз.

«В целом интеллектуальное развитие человека и шимпанзе остается более или менее сравнимым примерно до трехлетнего возраста. После этого развитие шимпанзе резко замедляется, и люди начинают их стремительно опережать», – пишет А. Марков (там же. С. 73). Как можно, признавая эти факты, утверждать, будто качественной разницы нет? Это же просто непоследовательно и нелогично.

Разумеется, без заклинания о «трехлетнем интеллекте» обойтись было невозможно. С одной стороны, все прекрасно понимают, что развитие, сравнимое с развитием трехлетнего ребенка, – это предел для самых умных обезьян. С другой стороны, именно эти «три года» являются аргументом в пользу тезиса, будто различия только по количеству, а не по качеству. Интеллектуально слепые «ученые» не видят порог, не понимают его причину, которая заключается в следующем. В четыре года у нормальных детей происходит великое событие: просыпается самосознание, т. е. рефлексия на себя самого (у гениев, олигофренов, аутистов, шизофреников это событие может быть сдвинуто по возрасту). У ребенка появляется Я, которое он яростно отстаивает, становясь эгоцентриком (Пиаже). У него начинается «жор» познания, он неустанно задает вопросы, не удовлетворяется ответами, перебивает, задает новые вопросы, комментирует, иногда совершенно беспредельно. Зачастую сводит несводимое, порождая ошеломляющие парадоксы, заставляющие думать, что каждый ребенок – гений.

Ни у одной обезьяны ни в каком возрасте не наблюдался когнитивный взрыв. У них до определенного возраста медленно нарастает способность к рефлекторному усвоению навыков, потом постепенно ослабевает. Пример – шимпанзе из Боссу. Разве это не качественное отличие?

Ребенок-«почемучка» становится стихийным творцом языка, порождает новые слова и словосочетания, а материнским языком овладевает практически мгновенно. В языке он делает алгоритмические ошибки, например говорит «могет» вместо «может», потому что, зная слово «могу», он сам производит другие слова на его основе. Ни к чему этому не способна обезьяна, хотя то и дело приходится читать: некую обезьяну научили безошибочно складывать из пластиковых букв некоторое количество слов и это, мол, доказывает, что у нее есть интеллект, «ничем не отличающийся от трехлетнего детского интеллекта». Но в данном случае критерием интеллекта является как раз ошибка. Ни одна обезьяна не сможет сама образовать «могет» от «могу», даже если у нее будет десять жизней. Она будет безошибочно складывать рефлекторно усвоенные сочетания. А мозг ребенка вычленил алгоритм языка на базе незаметного для него и для нас анализа тысяч слышанных слов и уже сам творит язык. В нем заработал «внутренний движок», который можно назвать хотя бы и «душой», которая была, но до четырех лет, пока не было саморефлексии, не включалась в работу. Если до пробуждения самосознания ребенок познавал мир преимущественно рефлекторно и поэтому не опережал животных, то теперь рефлексы ушли на второй план, началось познание сознанием, – ведь саморефлексия и есть сознание.

Симптоматично, что по поводу самосознания Марков ничего сказать не может. На трех страницах приводятся разные мнения и собственные банальные суждения на заявленную тему «Что такое самосознание», а в итоге говорится: «Но это знание не сильно приближает нас к пониманию того, откуда берется Я» (там же. С. 263, 265). Симптоматично потому, что вопрос о самосознании – это красная черта для авторов биологизаторских концепций, которую они не могут перешагнуть, и поэтому, как правило, избегают (например, В. Дольник даже не затрагивает эту тему). А. Марков поступил честно, подняв эту тему, чтобы сообщить, что в западных публикациях ответов нет, и он сам не может что-либо предложить существенное для решения данного вопроса – главного вопроса антропогенеза.

У животных нет самосознания, кроме дельфинов, которые устойчиво выдерживают зеркальный тест. Они дают себе личные имена, чего не могут делать обезьяны и что также свидетельствует о наличии самосознания, т. е. о рефлексии на самого себя.

Кстати, фактология, связанная с дельфинами, которых (а не обезьян) сейчас многие ученые считают самыми умными животными на Земле, в книге Маркова отсутствует совершенно. Это, безусловно, недостаток: доказывая, что между человеком и животными качественной разницы в психике нет, нельзя игнорировать самых умных животных. Это было бы допустимо, если б изложение строилось на сравнении только лишь обезьян с людьми, но Марков привлекает десятки, если не сотни видов, включая вирусов и амеб, а самых умных животных игнорирует. Здесь прослеживается некая тенденциозность. Возможно, потому, что в области психики у людей нашлось бы больше общего с дельфинами, а не с обезьянами, и это поставило бы в неловкое положение автора, являющегося убежденным симиалистом («человек был и остался обезьяной»).

Например, почему из всех животных только у дельфинов осмысленный взгляд, а у обезьян глаза пустые? Разумеется, это оценочное суждение, но имеются другие аргументы. «Известно, что вкусная пища – чуть ли не единственный стимул, побуждающий обезьяну в лабораторных условиях быть внимательной и чему-то учиться», – пишет Марков (там же. С. 127). Для дельфинов существует и такой стимул, как игра. Тренеры уверяют, что игровой стимул даже больше «заводит» дельфинов, чем пищевой (кстати, людей, работающих с дельфинами, называют тренерами; с обезьянами работают дрессировщики, как со всеми другими животными). А ведь люди тоже очень отзывчивы на провокацию игры. А. Хейзинга даже предложил переименовать наш биологический вид в Homo ludens – человек играющий. Добавьте сюда «зеркальный тест», а также имена, которые дельфины дают себе сами, и вывод очевиден: их нельзя игнорировать, сравнивая животных с людьми по уровню развития психики.

«Мы уже писали о том, что наше мышление далеко не универсально, что мы уступаем, например, сойкам по способности запоминать точки на местности, а крысам – по умению находить выход из лабиринта», – пишет Марков со ссылкой на этолога Резникову (там же. С. 25).

Опять все попутал, ибо универсальность и сверхразвитие отдельных способностей – это не только не одно и то же, это взаимоисключающие явления. Мы многим животным уступаем в отдельных психофизиологических способностях, особенно в том, что касается ощущений. Все животные без исключения специализированы, и эта специализация развила одну или несколько способностей.

Универсальность не означает «самый лучший во всем». Невозможно быть адаптированным лучше всех абсолютно ко всем биологическим нишам. Наоборот, слишком глубокая специализация породила бы еще один вид животных, и только. Человеческий интеллект универсален, потому что, используя его, человек может конкурировать с сойкой в ориентации, с крысой в лабиринте, а вот сойка с крысой конкурировать не могут. Сойка в закрытом сверху лабиринте вообще не станет искать выход, будет биться о стены в одном месте, пока не погибнет. Крыса, поднятая на метр, потеряет все ориентиры и только на земле начнет ориентироваться снова. Человек в воздухе ориентиры не теряет, он различает и запоминает точки на местности, хотя, конечно, хуже, чем сойка, и в лабиринте станет искать выход, хотя, возможно, менее успешно, чем крыса.

Выше мы говорили о том, что сравнения человека с животными с целью отождествления страдают логическими пороками, добавим еще один. Человек универсален, а это характеристика бесконечности. Отсюда: все сравнения человека с животными страдают логическим пороком, называемым «дурная бесконечность». Это все равно что сравнивать физику твердого тела и квантовую физику, которая является физикой бесконечности. Это две разные физики. Невозможно опровергнуть квантовую физику примерами из ньютоновой, это будет «дурная бесконечность». Сведение квантовой физики к ньютоновой – это даже не редукционизм, потому что такое сведение невозможно в принципе, возможно только отрицание квантовой физики. Точно так же невозможен редукционизм в форме сведения человека к животным; возможно отрицание человека.

Если бы бихевиористы и вульгарные рефлексологи смогли обосновать, работая целый век, внятный исток сознания, выводя его из поведения и рефлексов обезьян, наверное, такие умные люди, как нобелевский лауреат нейробиолог Д. Экклз, теоретики науки К. Поппер, Р. Суинберн, философ и психолог Д. Чалмерс, не стали бы убежденными дуалистами. Это реально мыслящие крупные ученые, далеко не теологи. Поппер где-то даже является позитивистом. Убожество построений обезьянщиков просто не дает иной возможности умным людям. Им приходится прибегать к теории двух субстанций.

Многие ученые обратились к вере. В наши дни верящих в Бога ученых, включая физиков и психологов, гораздо больше, чем их было в начале XX в., когда подавляющее большинство ученых являлись материалистами и атеистами. Это убедительный показатель провального итога работы по выведению сознания из рефлексов обезьян на базе «усложняющегося поведения», всех этих «биоинтеллектуалов» с «трехлетним интеллектом».

Несмотря на то что они продолжают активно публиковаться и очень агрессивно ведут себя в Интернете, настоящие ученые практически перестали их слушать, равно как все разумные люди. К концу XX в. сформировалась общенаучная атмосфера, в которой бихевиористическо-рефлексологические иллюзии воспринимаются как вчерашний день и смертельная скука. Даже появились уже теории, критикующие дуализм, как господствующее среди ученых мнение. Это само по себе интересно, т. к. монопольно научной все еще считается обезьянья теория происхождения человека, включая его сознание. Налицо две когнитивные реальности: «благопристойный» обезьяний помализм и общее мнение подавляющего большинства ученых, что это безнадежная дурь, в связи с чем они массово перешли на другие парадигмы.

Изыскиваются другие пути, где обезьянья тема отсутствует совершенно. Отсутствует даже биологическая составляющая как таковая, только Человек и Вселенная.

Например, Б. Рассел предложил концепцию «нейтрального монизма» в противовес дуализму коллег. Она крайне проста. Материалисты уверяют, что первична материя. Идеалисты уверяют, что первично сознание. Монизм – это всегда «или-или». Рассел снимает это противопоставление. Первичный элемент Вселенной, его универсалия, – нейтральна. Свет имеет волновую природу и корпускулярную. Они представляют собой не диспозицию, а суперпозицию (Рассел не употреблял данные термины, это я от себя, чтобы проще объяснить). Суперпозиция означает, что мы можем изучать свет либо как поток фотонов, либо как бестелесную волну и никогда вместе. Сейчас мы знаем, что принцип суперпозиции является всеобъемлющим.

Субстанция одна. Она просто проявляет себя по-разному: как сознание и как материя.

Подобные концепции сознания получили название «натуралистических». Их нельзя воспринимать в контексте понятия «натурализм», означающем крайнюю форму вещизма, обнаженный вещизм. Это концепции, идущие от дихотомии Человек и Природа, причем Природа здесь не в смысле биоты, а в самом широком смысле: Универсум.

Известную концепцию предложил в 1991 г. Д. Деннет в своей не переведенной до сих пор книге «Объясненное сознание» (Dennet, 1991).

Деннет сообщает, что его размышления о сознании начались с прочтения «Размышлений» Декарта. Он отвергает первичную ситуацию, когда Я знает только то, что есть Я, называя ее «мозг в чане» и «аутофеноменология» (Dennet, 1991. Р. 3). Это парафраз уже известных нам терминов «интроспекция» и «аутография». Подобных терминов можно придумать много. Например, «интрография» и «аутоспекция». Многие ученые видят цель своих занятий в придумках новых терминов, чтобы их связали с их именами. Это не способствует развитию научного мышления, а засоряет его.

Разделение на самосознающий субъект и пассивный объект напоминает театр. Этот «декартов театр» есть сущая выдумка, считает Деннет.

Он идет по пути Брентано, по которому шел и Гуссерль со своей феноменологией. Он использует понятие «интенция», как включенность предметов внешнего мира в сознание, потому что мышление всегда «о чем-то». Но Деннет живет в эпоху компьютеров и активно использует реалии новой эпохи. Он возвращает сравнение человека с машиной в духе Ламетри, но на качественно новой базе. Вместо аутофеноменологии он предлагает гетерофеноменологию по типу работы компьютера, когда сравнение кластеров информации идет независимо от Я, которого у компа нет, как бы внешним образом, и все-таки находится ответ.

Обычно Деннета критикуют за бездуховность его модели сознания, в которой мультифункциональный анализ признается достаточным для исчерпывающего понимания сознания, не случайно его книга называется «Объясненное сознание» или, как иронизируют его критики, «Сознание, уничтоженное объяснением». Но критика редукционизма, воплощенного в деннетовской модели сознания, возвращающей к «человеку-машине» Ламетри, недостаточна, потому что не касается сути. Редуктивный функционализм в деннетовской модели сам по себе является следствием, логически вытекающим из решения первичного вопроса, что есть Я. Аутофеноменологии, т. е. самоанализу сознания, в деннетовской модели места нет. Но ведь полностью отрицать манифестацию «я себя сознаю, поэтому знаю, что существую в качестве того-то и того-то», невозможно.

Деннет не может сказать о себе «я не осознаю самого себя, поэтому существую как автор книги «Объясненное сознание», которое я объяснил, несмотря на то что не осознаю сам себя». До подобных абсурдных манифестаций не дошел даже постмодернизм, призывавший в лице Делёза и Гваттари манифестировать шизофрению.

По сути дела, мы имеем возврат к началу XX в., когда остро критиковался интроспекционизм и ставилась проблема «объективного метода». В. М. Бехтерев предложил тогда единственно разумный выход: рефлексология отдельно, а с целью выхода на исток сознания надо изучать неконтролируемые состояния психики. Деннетовский вариант – это «объективный метод» изучения нормального сознания извне. Эта нелепая идея и есть гетерофеноменология. Нелепая, потому что интроспекционисты тоже хотели бы так же, но у них ничего не вышло. Невозможно уйти от Я, будучи в уме. Его можно только расщепить, а это уже шизофрения.

Деннет, представитель направления, прямо противоположного постмодернизму с его фиксацией на внутренней жизни субъекта, по сути дела, предлагает то же самое: манифестацию шизофрении. И всё ради того, чтобы уйти от первичной декартовой манифестации Я как сознающего себя субъекта. Возможно, данная интерпретация выглядит необычно, Деннет вряд ли согласился бы с ней, но ничего необычного на самом деле нет: противоположности всегда сходятся. «Простые» решения по поводу сознания всегда уводят в дантов сумрачный лес. Примером является эзотерика, которую можно определить как набор вариантов простых решений проблемы сознания. В конце концов, эта простота оборачивается ситуацией «я очутился в сумрачном лесу».

Предложенная Деннетом гетерофеноменология есть методика обнаружения себя не интроспекцией, а экстроспекцией (выражение из критического высказывания Чалмерса о Деннете), не аутографией, а гетерографией. Это когда субъект мысленно выносит свое Я за пределы себя и оценивает свои психические функции как выделения, анализируя феномены как бы извне самого себя. Эта якобы внешняя, а на самом деле внутренняя деятельность является клиническим синдромом шизофрении. На деле этот «вынос духа» есть расщепление Я, сопровождающееся вербализацией своих действий, которая в таком случае неизбежна, хотя бы как внутренняя речь, и это тоже симптом шизофрении. Получается, что как ход от аутофеноменологии, свойственный постмодернизму, так и ход от гетерофеноменологии, свойственный механицистским теориям сознания, приводит к ситуации расщепления, к шизофрении. Упрямство этой онтологической тенденции возрождает «поршневский вопрос»: не была ли шизофрения первичной формой сознания в действительности, в филогенезе человеческой психики?

Направление, в котором работает Деннет, называется «редуктивный функционализм». Его сторонники, которых в современной западной психологии великое множество (достаточно назвать имена Армстронга, Льюиса, Райла, Дретске, Розенталя, Смарта, Уайта, Уилкиса), считают, что сознание объяснимо многофакторным анализом его проявлений. Проявления, в свою очередь, объяснимы бихевиоризмом, рефлексологией и – новая добавка – принципом работы компьютера. Именно эта добавка возродила бихевиоризм в конце XX в.

Многофакторный анализ, чрезмерно модный в современной психологии, не может заменить познание личности как целого. Дело в том, что целое всегда больше совокупности всех его частей, вместе взятых. Больше на новое качество, которое дает взаимодействие. Это доказал Гегель и хорошо продемонстрировал Деррида известной цитатой «это вам не кусок пирога», относящейся именно к психике. Психический «пирог» неизмеримо больше совокупности его кусков.

Критикующий Деннета за редуктивный функционализм Д. Чалмерс пишет, что, по сути, особой разницы между редуктивным функционализмом и элиминативизмом, уверяющим, что «никто не сознателен», нет. «Оба эти взгляда не принимают сознание всерьез» (Чалмерс, 2013. С. 152, 156).

Чалмерс признает наличие «трудной проблемы» сознания. Свою задачу он видит в том, чтобы объяснить conscious experience. На данном понятии, ставшем в последнее время основным в суждениях о сознании на Западе, необходимо остановиться особо. На русский язык оно обычно переводится «сознательный опыт», но данный перевод не вписывается в контексты, учитывая значение слова «опыт», как приобретаемого качества. Буквальный перевод означает не только «сознательный опыт», но и «сознательное переживание», и «сознательное впечатление», и «включённость сознания», и «сознательное ощущение». В значении «ощущение» слово experience, например, использует Д. Сёрл (Сёрл, 2002. С. 5).

Из всех вариантов «сознательный опыт» – самый неудачный, ибо у Чалмерса речь идет не о приобретаемом качестве. По сути дела, это кантовский ноумен. Сonscious experience – это нечто, внутренне присущее сознанию и потому-то загадочное, составляющее «трудную проблему сознания». Это то, что позволяет дуалистам, подобным Чалмерсу, объявлять сознание субстанцией. Найдется ли сколько-нибудь разумный человек, который объявит субстанцией опыт?

Остается сожалеть по поводу многочисленных российских авторов, использующих выражение «сознательный опыт». (См., например: Черниговская, 2008. С. 401.) Все приобретаемое, включая сознательный опыт, достаточно легко объяснить. Для этого существуют множество работающих методик: от бихевиоризма, чьи заслуги в объяснении приобретаемых качеств невозможно отрицать, до социально-психологической теории интериоризации, когнитивистики и даже теории маркетинга.

Е. И. Николаева предложила переводить conscious experience как «осознанное переживание» (Николаева, 2013. С. 4). Направленность мышления от пережитого, вкладываемого в понятие опыт, к переживаемому, к «в-себе-бытию» правильна. Но мы должны уйти от понятия «опыт» совершенно, ибо это самое неадекватное, что русские переводчики могли предложить. Идя от этимологии слова experience, предлагаю перевод «сознательная сверхперцепция». Это то, что доопытно возникает сверх рефлексов.

Это то, что появляется у первобытных людей и у детей, когда они выходят из стадии сенсомоторного интеллекта, который базируется на перцепции. Это тот «внутренний движок» психического, о котором пишет Бородай. Откуда он берется? Вот настоящая загадка, а не «сознательный опыт», в котором никакой загадки нет.

«Физика, химия, нейронаука и когнитивная наука могут идти своим привычным путем, – пишет Чалмерс, – в своих областях физические науки в полной мере успешны. Они замечательно объясняют физические феномены; они лишь не могут объяснить conscious experience» (Чалмерс, 2013. С. 160). Ясно, что речь идет не о приобретаемом качестве, не об опыте, потому что приобретаемые качества нейронаука и когнитивные науки объясняют. «На самом деле речь идет об очевидных вещах – о том, что наше сверхчувствие позволяет нам знать о наличии у нас сознания» (там же. С. 188; выделенное слово мое, в переводе стоит «опыт». – В.Т.).

Решение «трудной проблемы сознания» Чалмерс начинает с того же, что и Рассел: сравнением с физикой, используя понятие «супервентность». На базе этого понятия начинается расхождение с Расселом, монизм которого подвергается критике неоднократно.

Супервентность – многозначное понятие, употребляемое разными исследователями по-своему, от причинности до тождества (одно происходит от другого, одно гомологично другому, одно тождественно другому). Чалмерс определяет супервентность как «зависимость между двумя множествами свойств» (там же. С. 36).

Он уделяет много страниц сравнению квантовых феноменов и феноменов сознания (т. н. «квалиа»), это наиболее интересная часть книги, и приходит к выводу, что естественно сознание супервентно физическому миру. В мире квантовой физики обнаружены явления, похожие на те, которые происходят в сознании.

Но есть еще логическая супервентность, под которой понимается подчиненность общим законам. Почти все логически супервентно физическому, которое Чалмерс трактует очень широко. Например, он пишет: «Фиксируя все физические факты о мире – включая факты о распределении всех частиц в пространстве и времени, – мы в результате фиксируем также макроскопическую форму всех объектов в мире… Если в этом мире есть живой кенгуру, то в любом мире, физически тождественном с данным миром, будет существовать физически идентичный кенгуру» (там же. С. 39).

Одно только сознание является исключением. «Далеко не очевидно, что сознание логически супервентно на физических свойствах. И, по крайней мере, многие считают логически возможным, что существо, физически тождественное сознательному существу, могло бы быть вовсе лишено conscious experience, или что оно могло бы иметь иной conscious experience» (там же. С. 41).

В данной цитате пошлый «сознательный опыт» заменен мной на авторский conscious experience. Далее я буду поступать так же.

Представим себе другой мир, в котором все атомы расположены точно так же, как в нашем. Там не только будет точно такой же кенгуру, но и точно такой же физически человек. Но нет никакой уверенности, что у него будет точно такое же сознание.

Доказательству тезиса о логической несупервентности сознания физическим свойствам Чалмерс посвящает большую часть книги.

Отсюда следует дуализм: сознание изначально имеет иную природу, чем все, что подчиняется физическим законам. То, на что возлагали большие надежды – когнитивные и аналитические науки, – неэвристичны, считает он. Они – о другом. Они – о познании.

«Сознание таинственно; познание нет. Сознание есть онтологическая новация; познание – бесплатное онтологическое приложение. Познание можно объяснить функционально; сознание сопротивляется такому объяснению. Познание подчиняется только физическим законам; сознание отчасти подчинено независимым психофизическим законам» (там же. С. 162).

Далее следует цепочка многословных, но неубедительных доказательств дуализма. Большинство аргументов основано на принципе представимости. Чалмерс на десятках страниц обосновывает свое право использовать представимость в качестве доказательства; мне приходилось мало встречать более пустых текстов. «Философы нередко с подозрением относятся к аргументам, отводящим ключевую роль представимости, замечая, что представимости недостаточно для возможности, – пишет он. – Это тонкий вопрос, но в данном случае эти тонкости не имеют такого уж большого значения. Когда речь идет об объяснении, представимость, очевидно, играет ключевую роль» (там же. С. 105).

Доказательность подменяется представимостью, – вот в чем тонкость уловки Чалмерса. Для представимости достаточно создать образ, чтобы впечатлило. Мы с некоторым удивлением узнаём, что методика подмены доказательств созданием впечатляющего образа, например окровавленной девочки или утонувшего мальчика, столь успешно работающая на поле политических манипуляций, применяется и в современной западной науке. Это типичная постмодернистская «постправда», основанная на образе, а не на логике. Причем на образе вымышленном.

Чалмерс создает впечатляющий образ – зомби. Это человек без conscious experience, но при этом обладающий всеми когнитивными функциями и феноменами: он чувствует, учится, работает, слушает музыку, восхищается прекрасным, как обычный человек. Отсутствие самосознания никак не мешает зомби. Чалмерс считает, что такой человек представим, следовательно, он потенциально реален. Само его существование якобы доказывает дуализм, ибо раздельное существование conscious experience и когнитивных качеств оказывается возможным. Но, по сути, это аргумент от субъективного идеализма: Чалмерс извлек зомби интроспекцией из себя самого и даже дал ему имя. («Быть может, Деннет – зомби» – С. 179. Ирония, безусловно, оправдана. – В.Т.).

Другой человек, например автор этих строк, не может повторить этот фокус. Мной такой зомби непредставим. Вообще не понимаю, зачем его представлять. Достаточно пойти в сумасшедший дом, где содержатся несчастные, у которых в положенный срок (обычно на четвертом году жизни) не возникло самосознание. Они оказались необучаемы, неспособны овладеть языком, контакты с окружающей средой у них, как у животных, на рефлекторном уровне. Шизофреники имеют перед ними преимущество, потому что шизофрения – это не отсутствие самосознания, это его подмена другим или даже несколькими другими. Шизофреники обучаемы и даже могут на продолжительное время «приходить в себя». Люди, у которых самосознание совершенно отсутствует, – это самые тяжелые из идиотов, они ни к чему не способны, кроме отправления естественных потребностей. Все виды деятельности у них обычно заменяет какое-нибудь движение, например перекатывание головы на подушке, раскачивание и т. д.

Это атавистические движения, выхваченные из раннего детства. У детей, к которым пришло самосознание, они пропадают, а у идиотов приобретают характер исступления (Баллон, 1967. С. 98). В книге А. Валлона «Психическое развитие ребенка» говорится (не в первый раз, о том же писали и Фрейд, и Пиаже) о пограничном значении этого события, прихода Я, которое невозможно переоценить при всех минусах для воспитателей, ибо ребенок с момента пробуждения самосознания на некоторое время становится эгоцентриком.

Пробуждение Я вызывает 5 великих событий:

1) исчезает слияние с окружающей средой; до этого дитя человеческое ментально мало отличалось от животного детеныша, существуя слитно со средой и усваивая навыки рефлекторно; интересно, что совершенно нормальные дети до трёх лет могут отставать в развитии от обезьянок;

2) исчезает детский аутизм, ребенок перестает общаться сам с собой;

3) ребенок начинает различать свои мечты и реальность;

4) либидо становится наиболее активно, закладываются комплексы, которые в будущем определят личность (там же. С. 180–182);

5) происходит когнитивный взрыв, ребенок становится не дрессируем, а обучаем; он становится творцом языка, а не просто запоминателем слов.

Если не проснется самосознание, этой революции в психике ребенка не произойдет, ментально он останется животным. Не когнитивный фактор, не знания делают взгляд осмысленным. Профессор, утративший самосознание, будет озираться бессмысленно а у 4-летнего ребенка, к которому пришло самосознание и который еще почти ничего не знает, уже осмысленный взгляд.

Зомби, не имеющий самосознания, не будет ходить в театр, любить музыку, писать рефераты, восхищаться прекрасным.

Для зомби у Чалмерса есть еще один аргумент, кроме представимости: «Тот, кто считает зомбийный мир… невозможным, должен ответить на ключевой вопрос, – пишет он, – почему Бог не мог бы создать зомбийный мир? Естественно предположить, что при создании мира Бог в силах сделать все, что является логически возможным» (Чалмерс, 2013. С. 129). Это не самоирония. Апелляции к Богу неоднократно встречаются в изложении этой «натуралистической» концепции, и мне не удалось заметить иронии или скепсиса в отношении креацианизма.

Непонятно одно: зачем ограничивать Бога логической возможностью? Бог может сделать даже то, что абсурдно. Но, что позволено Богу, не позволено Чалмерсу, который доказывает, опираясь на абсурд, то, что в доказательствах не нуждается. Очевидно, что сознание имеет иную природу, чем физические явления. Здесь возникает интересный вопрос: зачем вообще понадобилось ломиться в давно открытую дверь? Ведь Чалмерс, по сути дела, доказывает, что сознание и материя суть не одно и то же. Думаю, что это отнюдь не праздный вопрос. Новое обращение к старому вопросу, который Ленин назвал «основным вопросом философии», понадобилось в связи с открытием в квантовом мире явлений, которые раньше ассоциировались исключительно с сознанием: нелокальности, вневременного быстродействия, суперпозиций. Надо отдать Чалмерсу должное: он, в отличие от того же Деннета, думает о самом главном. Думает тяжело, впадает в абсурд, но это заслуживает уважения, в конце концов, философы и поэты оцениваются не по достижениям, а по значимости своих поражений.

Дуализм Декарта прост. Это психофизический дуализм: материя, атрибутом которой является протяженность, и сознание, которое вне протяженности. Чалмерс прав: декартов дуализм умер, сраженный не альтернативной философией, а физикой, которая выяснила, что протяженность для материи неатрибутивна. В физическом мире есть то, что не имеет размера и этим подобно сознанию. Отсюда вопрос: не является ли сознание отчасти физическим? Является, отвечает Чалмерс тезисом о естественной супервентности сознания на физических свойствах. Но физическим законам оно не подчиняется; подчинялось бы, было бы предсказуемо, а оно непредсказуемо. Следовательно, должны существовать во Вселенной параллельные физическим психофизические законы. Если мы их раскроем, мы поймем эту новацию, эту тайну, которая не есть тайна мозга, это тайна Вселенной. «Психофизические законы – это фундаментальные законы природы, не являющиеся физическими» (там же. С. 120). Чалмерс считает себя основателем нового, некартезианского дуализма, который называет натуралистическим.

Возникает вопрос: как можно еще трактовать противоречие между естественной супервентностью сознания всему остальному миру и его логической несупервентностью? Здесь возможен ответ в духе Делёза: смысл есть нонсенс, а нонсенс вообще не подчиняется никаким законам, он алогичен, глупо требовать от него логической супервентности чему бы там ни было (Делез, 1998). Но тогда встает вопрос не о психофизических законах, а о том, что в истоке сознания лежит безумие.

Другое возможное решение: дать этой натурфилософии более последовательную материалистическую интерпретацию, поставив психофизические законы не параллельно физическим, а вслед за ними (эпифеноменализм). Все-таки сознание базируется в теле человека, порождается мозгом, а другого сознания еще никто не выявил доказательно, следовательно, не приходится лить воду на пустую мельницу. Мы просто должны признать, что сознание – это что-то новое в сравнении с порождающей его материей, но это не означает, что материя совсем не при деле.

Новация потому и новация, что отличается от своей почвы принципиально. Растение вырастает из почвы, но это абсолютная новация, способная к автотрофному питанию, к чему почва неспособна. Если вдуматься, то яркая краснота свеклы не менее удивительна, чем яркая самобытность сознания; я с детства не перестаю удивляться свекле, с тех пор как в детсадовском возрасте бегал со свеклой и пытал взрослых, почему она такая красная, ведь в земле красной краски нет. Теперь понимаю, что тогда случайно «открыл» эмерджент – новацию, не содержащуюся в исходных феноменах.

Д. Чалмерс категорически отрицает материализм, используя при этом опять-таки не доказательство, а образ. На этот раз это некая Мэри, которая выросла в черно-белой комнате и знает все физические факты о процессах в мозге при восприятии цвета. Но вот она выходит из комнаты и видит красный цвет. Она узнаёт нечто новое, – каково это, видеть красное. «Аргумент заключается выводом, что физические факты не исчерпывают все факты и что материализм ложен», – пишет Чалмерс со ссылкой на Джексона, который и придумал данный аргумент (там же. С. 131).

Аргумент живуч, благодаря абстрактности, хотя образ должен был бы сделать его понятным любому. Представим себе не абстрактно красный цвет, который увидела Мэри, а конкретно красный объект, например свеклу. Да, красный цвет не содержится ни в почве, ни в семенах, это абсолютная новация, но любой химик или биолог объяснит ее, используя исключительно материалистические аргументы. Для этого ему не понадобится дуализм свеклы и грядки. Вообще это вопрос не онтологии, а эпистемологии: мы имеем дело с примитивными представлениями о материализме; Чалмерс критикует вульгарный материализм, наивно думая, будто другого не бывает.

Второй аргумент заключается в том, что «материализм не может объяснить появление нового в этом мире» (там же. С. 136). Но, как показал предыдущий пример, даже вульгарный материализм, даже не прибегая к диалектическим методам, объясняет все новации, кроме сознания.

Но есть материализм, который объясняет и это и с которым Чалмерс, судя по его текстам, совершенно не знаком, что не удивительно. Это диалектический материализм, о котором в англо-американском научном сообществе большинство не знают даже по названию. Диалектику там знают только как античное искусство спора, не имеют представления о законах диалектики, открытых Гегелем.

Конкретный пример, характеризующий незнание диалектики даже ведущими западными учеными. Создатель синтетической теории эволюции Э. Майр был очень удивлен, когда узнал, что К. М. Завадский назвал его труды «чистым диалектическим материализмом», а потом, будучи заинтригован, «тщательно исследовав литературу по диалектическому материализму», «столкнулся с длинным списком принципиальных положений», подтверждающих правоту К. Завадского, причем не только относительно его, Э. Майра, идей, а относительно всей теории эволюции (Майр, 2004. С. 73–74). Подобно Журдену, узнавшему в почтенном возрасте, что говорит прозой, Майр на седьмом десятке лет узнал, что пишет как диалектический материалист. Именно поэтому его «синтетическая теория эволюции» верна. Между прочим, она вышла из идей С. Четверикова, Н. Тимофеева-Ресовского и И. Шмальгаузена. Эти русские ученые являлись не наивными, а осознанными диалектиками.

На наивизме западных ученых во многом сказывается влияние Б. Рассела, едва ли не главного корифея англо-американской философии, который, высказавшись о Гегеле в своей «Истории западной философии» пренебрежительно, не потрудился дать сколько-нибудь компетентную критику. Самое удивительное, что из всех философий расселовский «нейтральный монизм» ближе всего именно к гегелевской философии Абсолютного духа. Если б Рассел это отметил, он стал бы ученым, нашедшим верификацию гегелевской философии в физике XX в., а не основоположником «новой» философии. Подозреваю, что причина пренебрежительного отзыва Рассела о Гегеле – нежелание быть вторичным.

Между тем, кроме законов диалектики, до сих пор нет доктрин, объясняющих, как в мир приходит новое. Кроме, разумеется, Промысла Божьего. Чалмерс точен «до наоборот», уверяя, будто материализм не способен объяснить новации.

На самом деле, кроме диалектического материализма, нет ни одной доктрины, объясняющей новации, не прибегая ни к Богу, ни к Абсолютному Духу. Разумеется, эти объяснения схематичны и предельно абстрактны, но других пока нет. Диамат – как демократия: плохо, но лучшего никто не придумал. (Если кому-то пришла на ум синергетика, то это «второе издание» диалектического материализма.)

Если принять во внимание эти законы – единства и борьбы противоположностей, перехода количественных изменений в качественные, отрицания отрицания, – то получается, что Чалмерс не прав, предлагая дуализм, как единственный выход. Этот материализм никогда не уверял, будто у материи есть такой атрибут, как протяженность, но только движение, а это современной физикой не опровергнуто. Он всегда утверждал логическую несупервентность (говоря словами Чалмерса) материи и сознания. Более того: весь зиждется на этом противоречии. В нем есть весьма эвристичная идея отражения (Ленин), которая не только вписывается в современную картину мира, но и, похоже, при правильном развитии способна объяснить странные явления, например, когда в мозге наблюдается вневременное быстродействие или когда две элементарные частицы копируют движения друг друга на большом расстоянии без передачи импульса. Это принцип зеркальности, работающий в Космосе, в микромире и в человеческом мозге.

Ближе всех к диалектико-материалистическому решению проблемы сознания подошли представители эмерджентной теории сознания, опирающейся на биологическую теорию эмерджентной эволюции, созданную еще в 20-е годы XX в. С. Александером и др. Основные принципы совпадают с отдельными базовыми положениями диалектического материализма.

Прежде всего это теория материалистическая. Во-вторых, она признаёт скачкообразность развития. В-третьих, признаёт диалектику целого и части, согласно которой целое больше суммы входящих в него частей. Когда частей набирается достаточно, чтобы образовалась новая целостность, появляется эмерджент, т. е. качественно новое явление. Вот так эмерджентисты, не читавшие Гегеля, повторно открыли диалектический закон перехода количества в качество.

Наиболее интересным представителем эмерджентной теории сознания является Д. Сёрл, который дал свою интерпретацию картезианского начала: «Начиная с Декарта, проблема отношения сознания и тела формулируется следующим образом: как объяснить связь двух по видимости совершенно различных родов вещей?» «Почему на протяжении столетий она не находит решения? Ведь решена же «проблема отношения пищеварения и желудка». Мы сразу видим более «земной», чем у Чалмерса, уровень: психофизиологическую, а не психофизическую проблему.

Сёрл сводит обозначенную проблему к четырем подпроблемам: 1) сознание как таковое (consciousness); 2) интенциональность: «как вещество внутри моей головы может быть о чем-либо?»; 3) субъектность; 4) ментальная причинность: «как ментальное может воздействовать на физическое; я хочу поднять руку – и она поднимается» (Сёрл, 2002. С. 7–9).

Далее Сёрл критикует одностороннюю теорию причинности, когда «события в материальной, физической области причинно обуславливают события в другой, несубстанциальной, ментальной области», и предлагает «более тонкую концепцию каузальности». Для этого он предлагает обратиться к физике, где существует разделение на микро- и макросвойства систем. О воде в стакане мы говорим, что она мокрая. Но «невозможно вытащить молекулу из стакана воды и сказать: «Эта молекула мокрая». Точно так же мы можем сказать о мозге, что он обладает признаками сознания, но не можем сказать того же о нейроне (там же. С. 13). Это Сёрл озвучил позже шумихи вокруг «клеток разума» (т. н. «зеркальные нейроны»). Не могу с ним не согласиться, т. к. мной эти «клетки разума» не воспринимались с самого начала.

Сёрл переводит стрелки на движение, взаимодействие, совершенно в духе диалектического материализма («движение – все»). «В нейронах или нейронных модулях происходят определенные электрохимические процессы, и эти процессы являются причиной сознания» (там же. С. 14).

Интенциональность Сёрл объясняет физиологическими процессами. Например, чувство жажды возникает в гипоталамусе под воздействием ангиотензина, который синтезируется из ренина, секреторно выделяемого почками. По той же схеме Сёрл объясняет зрительные, слуховые, тактильные ощущения, сексуальное влечение.

А вот субъектность, которой обладают люди как биологические существа, ни электрохимическими, ни физиологическими процессами необъяснима. Сёрл требует признать субъектность как следствие самосознания. «Состояние моего сознания в настоящий момент есть свойство моего мозга, но мое сознание доступно мне и недоступно вам. А состояние вашего сознания есть свойство вашего мозга, и ваше сознание доступно вам и недоступно мне. Итак, субъектность есть объективный биологический факт… Если факт субъектности не согласуется с определением «науки», то мы должны отбросить не факт, а это определение» (там же. С. 15).

В русском переводе, к сожалению, стоит не «субъектность», а «субъективность». Удивительно, как редактор не заметил абсурдность выражения «субъективность есть объективность». У Сёрла этого, разумеется, нет. Дело в том, что в значении, в каком у нас употребляется понятие «субъективность», на Западе употребляется выражение «психологизм». Мы говорим: «такой-то (имярек) проявляет субъективность в отношении того-то». Там говорят: «такой-то (имярек) проявляет психологизм». Слово subjectivity, употребляемое Сёрлом, это не «субъективность», а «субъектность».

Признание субъектности в сильной формулировке (объективный научный факт; наука, не признающая субъектность, сама должна быть отброшена) не позволяет полностью относить Сёрла к редукционистам. Но, с другой стороны, биологизаторский подход заранее упреждает, что никакого решения проблемы субъектности Сёрл дать не сможет – и не даёт в итоге.

Проблему ментального причинения Сёрл решает, используя образ молотка. Молоток можно описывать на макроуровне, как тело, обладающее необходимой твердостью; молотковидная фигура из ваты молотком служить не может. Твердость есть причина молотка. Но сама она обусловлена входящими в тело молотка молекулами. «Существование двух уровней описания мозга, макроуровня ментальных процессов, и микроуровня нейронных процессов, аналогично существованию двух уровней описания молотка» (там же. С. 16).

Сёрл упускает один момент: молоточника. Даже самый твердый молоток не проявит свои качества, если кто-то не возьмет его в руки. Следовательно, все упирается в одну проблему: в проблему субъектности. Прочие три подпроблемы зависят от ее решения.

Казалось бы, в лице Сёрла перед нами очередной автор легких ответов на трудные проблемы сознания, но это не так. Он полон скепсиса в отношении бихевиоризма, когнитивной науки, кибернетики, теории информации, структурализма, социобиологии («все эти дисциплины принесли одно только разочарование»).

«Последние попытки опираются на аналогию между человеческими существами и цифровыми компьютерами», – пишет Сёрл. И далее: «Скудные знания о мозге все время заставляют нас считать новейшую технологию его моделью. В детстве, например, нам говорили, что мозг – это телефонный коммутатор. Удивительно, но Шеррингтон, великий английский ученый, полагал, что мозг работает наподобие телеграфа. Фрейд сравнивал мозг с гидравлической и электромагнитной системой, Лейбниц – с мельницей, а кто-то из греков считал, что мозг подобен катапульте. В настоящее время такой метафорой служит цифровой компьютер» (там же. С. 27, 28). Это критика в адрес Деннета и других редукционистов, сводящих мозг к машине и уверенных, будто сознание человека можно объяснить многофакторным анализом функций, как мы объясняем компьютер, перечисляя его функциональные возможности.

В Парме, Италия, в жаркий летний день, некая обезьяна сидела в специальном лабораторном кресле в ожидании исследователей, которые должны были возвратиться с обеда. Тонкие провода были заранее имплантированы в область ее мозга, включенной в планирование и реагирование без внешнего движения.

Каждый раз, когда обезьяна реагировала на объект, некие конгломераты клеток в ее мозге отдельно должны были «загораться», и монитор должен был регистрировать звук: брррип, брррип…

Студент, окончивший курс с ученой степенью, вошел в лабораторию с мороженым в трубочке в руке. Обезьяна уставилась на него. Затем случилось нечто поразительное: когда студент поднес трубочку к своим губам, монитор зазвучал – брррип, брррип, брррип, – хотя обезьяна не могла двигаться и могла просто наблюдать студента, берущего трубочку и подносящего ее к своему рту.

Исследователи, руководимые Джакомо Ризолатти, неврологом Пармского университета, раньше фиксировали отдельные странные феномены с арахисом. Некоторые клетки мозга горели, когда обезьяна видела людей или других обезьян, подносящих арахис к их ртам, как будто сама обезьяна подносила орехи к своему рту. Позже ученые нашли клетки, которые горели, когда обезьяна вскрывала орех или слышала, как кто-нибудь разбивает орех. Подобные вещи случались с бананами, изюмом или другими предметами.

«Потребовалось несколько лет для того, чтобы удостовериться в том, что мы видели, – сказал доктор Ризолатти в своем недавнем интервью. – Обезьяний мозг содержит специальный класс клеток, названный зеркальными нейронами, которые горят, когда животное видит или слышит действие и когда животное само производит действие» (Blakeslee, 2006).

«Зеркальные нейроны» стали крупной сенсацией, свидетельством чего является цитируемая статья С. Блэксли в «Нью-Йорк таймс». «Мы являемся законченными социальными созданиями, – сказал Ризолатти. – Наши переживания зависят от понимания действий и эмоций других» (Ibid.). Understanding («понимание») – именно это слово употребил Ризолатти, если американское издание передало его речь аутентично. Мы опять сталкиваемся с прямой экстраполяцией от обезьян к человеку.

Клетки разума, если они есть, должны обеспечивать именно понимание. Физиологическая реакция обезьяны на еду не может быть доказательством выхода за пределы восприятия. Понимание, свойственное человеку, вводится здесь как лишняя сущность. Ризолатти идет по пути, пройденному до него не один раз (Кёлер, например).

Не думаю, что серьезный ученый, скажем, академик Павлов, мог поверить, будто, просверлив голову обезьяне, можно найти клетки разума. Предполагаю, что Павлов вставил бы электроды в соответствующие зоны мозга голодной собаки, а потом попросил бы какого-нибудь аспиранта войти в помещение с куском аппетитной колбасы… Наверняка мозг неподвижно закрепленного животного среагировал бы на такое явление. И Павлов, с высоты своего заслуженного величия, сказал бы о Ризолатти то же, что сказал в свое время о Кёлере: ничего не понял в том, что обезьяны ему показали; никакого различия между обезьяной и собакой в данном случае нет, это «паскудная дребедень». Сверлить головы не с медицинской, а с познавательной целью в наши дни, когда существуют ПЭТ и МРТ, не только аморально, но и ненаучно. Вот это несомненное паскудство как с моральной, так и с научной точек зрения. Ибо мозг, в который всадили стержни, – это уже не тот мозг. Психологическую норму инвазивным методом не изучают, только патологию. Мне могут возразить: а как же уважаемый мной академик Павлов, чей метод был инвазивным? Как здесь быть с научностью выводов? Ответ: Павлов изучал физиологию, а не высшие психические функции и в его время не было ПЭТ и МРТ.

Этот великий ученый мог бы только посмеяться, если бы ему сказали, что, вставив кусок металла в голову – даже не обезьяны, а человека, – можно обнаружить клетки разума. По сути дела, в чем заключается открытие Ризолатти? Именно в этом. Клетки разума у человека до сих пор не нашли, а Ризолатти нашел у обезьяны!

Не утрирую отнюдь: эти клетки мозга, которые горят на мониторах, когда обезьяна реагирует на чьи-то намерения, в печати стали называть «клетками разума». Это «открытие» было сделано в 1996 г.

Удивляет даже не это, а то, что в наши дни находятся ученые, которые считают, что это в принципе возможно. Вернемся к пармской обезьяне. От чего возбудились клетки ее мозга? С кем или с чем она вдруг захотела пообщаться? Думаю, что не со студентом, а с его сладким. Никаких социумов она в данном случае создавать не собиралась. Жрать она хотела, вот что я вам скажу. Развязали бы – увидели, как долго продолжится социум обезьяны с едой. Если в этом видеть начало общества, то конца мы уже достигли, относясь ко всему с простотой, которая хуже воровства.

Вообще, речь идет о преступлении, а не о науке. Просверлили обезьянке головку, навтыкали электродов, жестко привязали. Даже человеку тяжко выносить жесткую фиксацию, а что говорить о сверхподвижных обезьянах? Но вы хотя бы работайте побыстрей, чтобы не длить мучения! Нет, у ученых обед по расписанию. Если бы Европа не была лицемерной, все эти мерзавцы во главе с Ризолатти были бы арестованы согласно закону об издевательствах над животными после первой же публикации. А они по свету ездят, овации и деньги собирают. Пустившись в кругосветное турне, подобно графу Калиостро, итальянец заезжал и в Петербург. Помню, как звонила мне одна профессор, с упоением сообщила, что университет намерен почтить своей лекцией сам великий Ризолатти.

Сомневаюсь, что обезьяна польстилась на мороженое. Скорее всего, измученное животное взывало о помощи или, наоборот, ее мозг панически реагировал на вид одного из палачей.

Будучи изложенной кратко, концепция Ризолатти выглядит так: мозги человека и обезьяны имеют специальные «зеркальные нейроны», которые реагируют на намерения, эмоции и действия других существ. Они определили создание устойчивого социума. Последний стал причиной развития языка и разума. Это вульгарная рефлексология и вульгарный социологизм в одном флаконе.

Одни и те же нейросистемы возбуждаются, когда на глазах у голодной обезьяны ест человек и когда ест другая обезьяна. При чем здесь социум, если возбуждаются одни и те же клетки? П. К. Анохин объяснил все это давным-давно в теории функциональной системы, имеющей центрально-периферический характер.

Центральная нервная система изначально создавалась природой именно для того, чтобы животные могли адекватно реагировать на намерения, эмоции и действия других существ. Для того чтобы реагировать, надо отражать. При этом чем выше на эволюционной лестнице стоит живое существо, тем более развиты зеркальные функции клеток ассоциативной коры. Самыми «зеркальными» являются клетки ассоциативной коры человеческого мозга, но при этом они также самые непредсказуемые в силу многомерности своей зеркальности, поэтому человеку иногда видится даже то, чего нет.

Подтасовка здесь в том, что делается упор на обезьяне и на человеке, тогда как на самом деле популяции клеток, называемых Ризолатти «зеркальными нейронами», наличествуют у всех животных, имеющих центральную нервную систему. Даже муха реагирует на намерение прихлопнуть ее. Полагаете, она делает это безмозгло? Мозг мухи, безусловно, участвует в данном процессе, но это не делает муху социальным существом, а тем более разумным. Мухи часто кружат у самого рта человека, поедающего вкусную еду. Это значит, что, когда муха увидела еду, ее мозг сделал «брип», который принципиально ничем не отличается от того «брипа», который сделал мозг измученной обезьяны, когда она увидела еду.

Если это не очередная дешевая сенсация, то, безусловно, откат от позиций, достигнутых наукой еще в начале XX в., когда В. М. Бехтеревым был сделан основополагающий вывод об иммунности психики человека от изучения методами рефлексологии. Без точечного сверления голов в поисках разума, я уверен, не только можно, но и нужно обойтись.

…В 2007 г. мы беседовали с С. П. Капицей на его даче на Николиной горе. Сын великого физика и сам член-корреспондент, как известно, имел репутацию «лица российской науки». Подарив «уважаемому Виктору Викторовичу» свою книгу, Сергей Петрович сказал, что читал мою книгу, но ему лично «больше нравится теория, что открыли клетки разума», – так и выдал, совершенно не шутя.

Я возразил, что никаких «клеток разума», во-первых, не открыли, во-вторых, даже если б и открыли, это все равно никакая не теория. Подобное открытие – даже если бы оно имело место быть – не может снять комплекс проблем, связанный с антропогенезом. Был бы еще один эксклюзив человеческой природы, требующий объяснения, только и всего. Теория – это когда компетентно объяснено все, что происходило в ретроспективе миллионов лет. Вот есть у человека такой эксклюзив, как разум, – надо объяснить, как он стал возможен. Есть (допустим) «клетка разума» – надо объяснить, как и когда она появилась, а это, по сути дела, один и тот же вопрос. Но ее нет. Разума на клеточном уровне не существует.

Если бы это было так, гений передавался бы по-наследству. А он не передается, не случайно родилась поговорка, гласящая, что «на детях природа отдыхает».

Впрочем, есть и позитивный итог нашего общения. Во всех изданиях книги о модели роста человечества, включая ту, которую Капица подарил мне, присутствует отдельная большая глава, повествующая о том, как в Африке произошел человек от обезьяноподобных предков. Очень уверенно, в «корифейном» стиле, написанная глава (Kapitza, 2007). В последнем издании она красноречиво отсутствует. Тешу себя мыслью, что это следствие нашей встречи.

И. Пригожин обосновал синергетику, как диалектическое учение о творческой роли хаоса, который неизбежно наступает после достижения неких критических точек развития, после чего данное качество переходит в новое через процесс самоорганизации хаоса, который французские философы (Лиотар, Делез) после Пригожина стали называть «хаосмосом».

Учитывая, что Вселенная вечна и бесконечна, уже давно установился бы везде космический холод без признаков жизни. Это означает, что Вселенная сама порождает антиэнтропийные факторы. Возможно, первым таким фактором является жизнь. Биологическая эволюция приводит к появлению сознания. На базе сознания возникает культура. Это, возможно, самый мощный негантропийный фактор. Мы просто не знаем более мощных. Интересно, что общего понятия «культура» не существовало вплоть до последнего времени. Бытовало несколько сот различных определений, не охватывающих полностью данный феномен.

Это определение было дано мной впервые 5 лет назад в авторитетном научном журнале (список ВАК). Цитирую: «В сонме дефиниций понятия «культура» представляется возможным вычленить только одно «общее место»: принципиальная неприродность явления. В самом широком смысле культурой является все, что не является природой» (Тен, 2013. «Аксиосфера культуры и филогенез мышления». С. 17). «Природа» и «культура» – понятия настолько широкие, что определяются друг через друга.

Когда современные физики пытаются создать «теорию всего», под которой они понимают единую теорию поля, совмещающую квантовую теорию, теорию относительности и ньютонову физику, они забывают, что теория всего уже создана – это диалектическая логика, включающая в себя три великие закона диалектики.

Современные западные философы смотрят на вопрос шире физиков, под «теорией всего» они разумеют физическую «теорию всего» плюс «теорию сознания», совмещенные в один концепт (например, Чалмерс). Но они тоже забывают, что «теория всего» уже существует, это диалектика и другой не может быть, потому что сознание вписывается в эту теорию как эмерджент, новое качество, появляющееся в результате биологической эволюции.

Согласно диалектике, мир развивается через противоречия. Этому, кстати, соответствует современная теория информации, гласящая, что информация – это просто различение (например, бинарный код в языке компьютера, в котором вся информация – это 0 и 1). А если учесть, что все физические законы есть законы различения, то диалектика рулит.

Все новое является в мир только через противоречия, через борьбу противоположностей, обреченных на борьбу, благодаря тождеству, ибо тождественное нуждается в различении, поэтому идет неизбежное отрицание, которое, благодаря накоплению все новых и новых качеств, переходит в отрицание самого себя, – и рождается эмерджент. Другого способа явления в мир нового никто не смог предложить ни до, ни после Гегеля. Пригожин просто конкретизировал эти переходы в новое качество учением о творческой роли хаоса.

После появления органических молекул, их концентрация в организмы была неизбежной. После появления организмов началась их борьба. С этим связано увеличение организмов, потому что более крупный сильнее и может потреблять других. Первые многоклеточные могли бы поглотить всех одноклеточных, а потом вымерли бы сами, и на этом все закончилось бы. Но природа не так глупа. Микробы тут же начали ожесточенную борьбу с крупными организмами.

Макроформы, в свою очередь, начали создавать системы защиты, специальные клетки-убийцы всех вторженцев (вирусов, бактерий, грибов). Это клетки быстрого реагирования, следовательно, более реактивные, чем другие клетки организма, поэтому они (отдельные популяции) оказались приспособлены также для передачи информации внутри организма. Так появляются нейроны.

Они начали концентрироваться вначале вдоль всего тела (хорды) потом, по мере усложнения задач, – в отдельной защищенной костью каморе, – головном мозге. Мы видим, что именно диалектика, именно борьба за существование, породила мозг.

Головной мозг образуется как вздутие на кончике хорды, на котором вследствие усложнения структуры нарастают вначале лимбические структуры, потом средний мозг (белое вещество), потом серый мозг, на котором, в свою очередь, образуется ассоциативная кора.

Эволюция всегда действует так: создает эмерджент, развивает его до возможных пределов, потом делит надвое. Два элемента, будучи тождественны, нуждаются в различении. Между ними начинается борьба. Это происходит точно так же, как делятся народы. Разделившиеся народы, еще недавно бывшие одним, конкурируют наиболее ожесточенно.

Сложный мозг тоже делится природой надвое. Древние структуры остаются общими (ствол и лимб), потому что они отвечают за то, что делить не приходится: за первичные реакции организма, за движение, за ощущения и т. д. Делится «верхушка». Опять аналогия популяций нейронов с популяциями людей. Простым людям типа русских и украинцев делить нечего, конкурируют верхи и вовлекают в эту борьбу всех.

У рыб в мозгах этого разделения еще нет, но у амфибий уже появляется. Пресмыкающиеся уже имели довольно развитое «тождество противоположностей» в мозге, которые начали общаться между собой. Свидетельством этого являются ЭЭГ птиц, например кур, у которых фиксируется парадоксальный сон, во время которого снятся сны. Это означает, что в материальный мир пришло нематериальное отражение – образ.

Далее природа совершенствует два верхних мозга, увеличивая их противостояние вплоть до полной изоляции посредством центральной борозды. Наибольшего совершенства эти два раздельных мозга достигают у дельфинов, которые являются единственными животными, которые устойчиво выдерживают зеркальный тест и дают себе личные имена. Дельфины – единственные из животных, имеющие самосознание благодаря зеркальному отражению образов, порождаемых двумя мозгами. Мозг, как носитель самосознания, является весь целиком зеркальной структурой. С этим связано его невероятное быстродействие, подобное квантовому. Только принцип зеркала может объяснить это быстродействие, называемое Эдди и Н. Бехтеревой «туннельным эффектом».

Следующий этап – соединение двух мозгов в одно целое, которое произошло в человеке. Это соединение породило вначале шизофрению, сломавшую природные инстинкты и рефлексы, а потом – разум.

Мозг человека не вырастает мало-помалу из мелких мозгов обезьян, его масса была набрана до начала сапиентации и является не ее результатом, а условием. Природа, создав гомогенный комочек головного мозга, благодаря количественным накоплениям в геноме, в массе, в реактивности, ускорении передач импульсов, развивает его до предела посредством эволюции видов, а потом делит надвое.

Мы можем пытаться обосновать такой способ развития, например, аргументом, что двое подобных выполняют объем работы не в два раза больше, чем один, а больше на порядок. Многие это наблюдали при строительстве дачных домиков. Работу, которую один человек выполнит за два сезона, двое сделают за две недели. Мы можем не рассуждать на эту тему, приняв как данность: это стратегия развития природы, которая, создав что-то новое, развивает до предела, потом делит таким образом, что сотрудничество сопрягается с конкуренцией. Физики не спрашивают, почему вся электроника построена на гетерогенных структурах, хотя этот вопрос мог бы стать отправным в объяснении устройства Вселенной, включая странные квантовые явления, на почве диалектического материализма.

Думаю, что Природа, используя стратегию «развитие до предела и разделение», борется с энтропией. В разделенном тождестве начинается борьба, связанная с самоопределением двух начал, бывших ранее одним целым. Эта «любовь-ненависть» порождает невиданные ранее события. Это уже не энтропия, а развитие. «Там, где в неоформившемся появляется разделение, но без отделения, это называется жизнью», – говорил Чжуан-цзы.

Самыми развитыми парами мозгов, работающими в автономном друг от друга режиме внутри одного черепа, обладают дельфины, у которых есть и самосознание, в отличие от всех других животных, включая обезьян. Не стану излагать здесь свою теорию антропогенеза, хотя утверждение, что ключевым звеном, «точкой ноль» в переходе от мира животных к существам, обладающим conscious experience, являются не обезьяны, а морские млекопитающие, не является такой уж безумной в сравнении с призывами к «выносу духа» Деннета, «аргументом зомби» Чалмерса, «клетками разума» Ризолатти.

Здесь важно следующее: мозг человека, сложившийся не в результате медленного роста, а в результате синтеза двух автономных мозгов, уникален тем, что представляет собой зеркальную структуру, которая и обеспечивает вневременное быстродействие. И у Вселенной, и у человека оно объяснимо одним принципом – принципом зеркала. Необходимо также учитывать такое важное положение, как диалектика целого и части, согласно которой целое всегда больше суммы входящих в него частей, ибо, во-первых, само по себе представляет новое качество, более высокого порядка; во-вторых, взаимодействия между частями в рамках целого отличаются от прежних взаимодействий, они более богаты; в-третьих, взаимодействие целого с другими подобными ему целостностями создает принципиально новую реальность (в случае с сознанием это социальность, конституирующая сознание).

Дуализм не прав, прав диалектический материализм с его тождеством противоположностей, переходом количественных изменений в качественные (что прекрасно подтвердила генная эволюция), эволюционными скачками через инверсии по типу отрицания отрицания, диалектикой целого и части, которые объясняют новации (соединение дает эмерджент, потому что целое – это новое качество). Именно он и есть «теория всего», другой пока никто не придумал.

Исследования мозга дельфинов показали «архаичность» его строения в плане недостаточно «высокой специализации» нейронов и отдельных структур. Однако за «примитивностью» может стоять универсальность, и в таком случае она – не примитивность, а аристократическая простота. Полупроводниковый диод в сравнении с электронной лампой тоже устроен просто и даже примитивно. В случае с дельфинами природа пошла по иному пути, чем в случае с большинством животных: во главу угла был поставлен принцип многообразия и разнонаправленности связей, а не развития специализации самих нейронов.

Специализация представляет собой более простой вариант. Современные опыты со стволовыми клетками показали, что важна основа, из которой можно получить что угодно.

Желая наглядно представить эволюцию в качестве настольной игры, не придется строить что-то похожее на бильярд. Игра должна заключаться в том, чтобы прокатить шар по холмистой местности таким образом, чтобы он не скатился с вершин и перевалов, постоянно балансируя на грани. Внизу – ямы-ловушки, называющиеся «специализация». Скатился – игра «Эволюция» для тебя окончилась.

Клетки ассоциативных полей мозга в основном являются неспециализированными.

Бихевиористы внесли большой вклад в изучение мозговых механизмов поведения. Интересен, например, опыт Карла Лешли (в соавторстве с К. Прибрамом), который заключался в следующем: у животных вырабатывался какой-либо навык, а затем удалялись различные части мозга с целью выяснить, зависит ли от них данный навык. В итоге Лешли выяснил, что мозг функционирует как целое и его различные участки взаимозаменяемы. (Речь идет об ассоциативных полях мозга, ибо сенсорные центры имеют конкретную локализацию; например, после удаления мозжечка животное не сможет нормально двигаться.) Лешли выяснил, что специализация клеток не дает преимуществ, когда дело идет об ассоциативных способностях. Нейроны ассоциативных полей неокортекса с успехом могут заменять друг друга. Идентичные результаты получил П. Питш, исследовавший саламандр (Талбот, 2004. С. 24, 40, 41).

Во второй половине XX в. в ходе изучения последствий комиссуротомий и многочисленных операций по удалению пораженных опухолями популяций мозга, особенно у детей, эти результаты получили подтверждение применительно к человеку (Хохлова, 1967). У детей даже после удаления больших пораженных частей ассоциативной коры функции восстанавливаются: то, чем занимались удаленные нейроны, берут на себя другие, благодаря неспециализированности.

Отмечая достижения науки, необходимо сказать, что в последнее время ученые открыто говорят об «относительной ценности традиционных критериев, по которым морфологи привыкли судить о степени структурной сложности коры. Как раз у дельфинов был найден целый ряд архитектонических и нейронных признаков, считавшихся до сих пор характерными для людей».

А ведь мозг дельфинов называют неразвитым! При этом только в нем есть признаки, характерные для людей.

Завершаю цитату из монографии, посвященной морфологическому развитию мозгов высших млекопитающих: «…как раз у дельфинов был найден целый ряд архитектонических и нейронных признаков, считавшихся до сих пор характерными для людей с тяжелыми, обычно врожденными изменениями центральной нервной системы» (Богословская, Поляков, 1981. С. 148).

Психика животных и сознание людей связаны через безумие, как инверсию, сломавшую рефлексы животных. Именно у дельфинов найден «целый ряд архитектонических и нейронных признаков», характерных для безумных людей. Напомню, что у дельфина два автономных мозга в одной голове. Видимо, с этим и связано формирование архитектоники мозга и образование нейронных популяций, предрасположенных к провокации безумия.

Морфологическое развитие мозга у высших млекопитающих подтверждает идею Э. Кречмера, которую многажды пытались опровергать, но психологи и психиатры вновь и вновь возвращались к ней, – что врожденные болезни центральной нервной системы являются рекапитуляцией древних форм психики и имеют филогенетическое значение.

Опровержения, кстати сказать, были беспомощными. Пример – фундаментальный труд Б. В. Зейгарник «Патопсихология» (Зейгарник, 1986). Высказав свое негативное отношение к идее Кречмера, Зейгарник, имеющая огромный опыт работы в психиатрии, никак не опровергает ее, – ни логически, ни практически. В книге, имеющей такое обобщающее название, следовало бы привести хоть какую-то аргументацию ради полноты картины. Она отсутствует не потому, что авторитетный специалист Б. Зейгарник не владеет предметом. Скепсис в отношении идеи Кречмера не обоснован не только в ее книге, но нигде. Выражается он часто, не аргументируется ничем. И это, идя от противного, является доказательством истины.

Путь к человеческому мозгу должен был сопровождаться морфологическими изменениями, смысл которых заключается в сближении двух «автономий» одной ЦНС, из которых вначале должна была образоваться «конфедерация», потом «федерация», потом унитарное «государство клеток».

Полушария обмениваются информацией через скопление нервных волокон, называемое мозолистое тело.

Мозолистое тело является главной кортикальной комиссурой. Оно наличествует у всех млекопитающих, за исключением самых низших представителей класса. Плотность волокон, составляющих этот сгусток, одинакова у животных и человека, а вот их число чрезвычайно вариабельно. Общее число нервных волокон в мозолистом теле мозга человека достигает астрономической цифры 200–350 миллионов (Макаров, 2002. С. 222). Разница между человеком и животными, даже самыми умными, включая дельфинов и обезьян, не в два и более раз, а на порядок или даже два. Здесь мы видим качественный порог, тогда как по остальным критериям, заключенным в мозге, разница имеет количественное значение или отсутствует совсем.

Еще немного анатомии. Выше говорилось о том, что в последнее время морфологи пересматривают традиционные представления об архитектонике мозга, которые базировались раньше в основном на показателях специализации нейронов. Начиная с Лешли, начался пересмотр старых представлений, источником которых являлся лабораторный микроскоп.

Специалисты начали говорить о том, что самым «отчетливым признаком уровня развития животного» является «величина соотношения саггитальных сечений мозолистого тела», при том что плотность волокон, образующих мозолистое тело, «примерно равна у человека и животных (400 тысяч в 1 мкм сечения)». (Там же. С. 222.)

Немалую роль в пересмотре старых представлений сыграла психология, изучавшая поведение животных, а также этология. Практика, являющаяся, как известно, критерием истины, показала неистинность лабораторных классификаций. Сложность нейронов зачастую отражает не уровень интеллекта, а узкую специализацию клеток, совершенно не влияющую на интеллект. Наступило время следующих заявлений специалистов-мозговедов:

«Внутренняя структура неокортекса в целом является более единообразно построенной, чем предполагали раньше, и отличие в цитоархитектонике и функциях коры мозга отражает специфику организации связей» (там же. С. 224).

Или: «Антропогенетическая перестройка мозга касалась прежде всего обогащения и качественной реорганизации систем связей» (Войно, 1984. С. 113).

Уровень интеллекта определяется не специализацией нейронов, а их общим количеством и качеством связей. Процесс становления сознания человека – это прежде всего развитие системы связей на уже имеющейся клеточной базе.

Вновь встает вопрос: как подобное развитие могло осуществиться на базе обезьяньих мозгов? Ни одна обезьяна, включая антропоидов, которых, впрочем, не существовало в то время, когда начался антропогенез (следовательно, мы имеем право привлекать только низших обезьян), не имела достаточной клеточной базы для развития такой комиссуры, какую имеет человек. Это было бы все равно что к старой ЭВМ с объемом памяти 20 килобайт приделать интерфейс современного компьютера: ничего б не было.

Из всех животных, живших на планете к моменту начала антропогенеза, только дельфиниды имели «избыточный» мозг, потому что они имели два мозга, а не один. Для развития разума не хватало только мощной комиссуры, системы связей.

Заключение специалистов-неврологов, сделавших вывод о том, что в историческом плане, в плане реконструкции процесса становления сознания, надо говорить не о росте массы мозга, а о развитии связей на имевшейся клеточной базе, – это заключение полностью меняет подход к проблеме антропогенеза. До сих пор бытовал подход, который исходил из массы вещества и уровня специализации клеток. Прогресс в развитии мозга понимался как постепенное накопление нервных клеток по мере превращения обезьяны в человека и их специализации «мало-помалу». Оказывается, что это неправильный подход: необходимая масса серого вещества была набрана давно, еще до начала сапиентации, а что касается специализации нервных клеток, то это вообще не вопрос антропогенеза. Сапиентация – это развитие внутренней комиссуры мозга.

Следует предположить (судя по уровню развития мозолистого тела современных дельфинов и человека; у дельфинов оно очень мало развито), что главное морфологическое содержание сапиентации составило интенсивное развитие мозолистого тела, как главной комиссуры мозга. Именно это обеспечило преодоление шизофренического расщепления в ходе психологической инверсии «неразумие – безумие – разум».

Встает вопрос о наследственном закреплении этих изменений. По этому поводу есть что сказать. В последнее время «радикально изменилось понимание наследственности, – пишет В. И. Назаров. – Биологи в массе своей привыкли связывать функцию наследования со специализированными молекулами ДНК и РНК. Между тем И. И. Шмальгаузен еще в 1938 г. показал, что наследственность не есть свойство генов, собранных в геноме, а представляет собой выражение взаимозависимостей частей в корреляционных системах развивающегося организма» (Назаров, 2007. С. 316).

Оказывается, не так уж жестко все детерминировано генами. На этапе развития организм корректирует содержимое своего банка генов и особую роль при этом играет стресс (!). Под влиянием стресса происходит то, что специалисты называют «магнификацией генов». Ссылаясь на М. Д. Голубовского, В. И. Назаров пишет о том, что стресс «повышает активность генов». Вначале, если стрессорное давление сохраняется, наследование копий совершается нестабильно, но по прошествии пяти-семи поколений становится прочным. Процесс носит направленный характер, в его ускорении решающую роль играет стресс.

«Очевидно, что физиологический механизм генетического поиска воскрешает ламаркистскую идею наследования приобретенных признаков, подтверждение которой со стороны самих генетиков мы и наблюдаем в последние 20 лет», – пишет Назаров (там же. С. 320).

Схождение с ума, отрицание гомининами нормальных животных рефлексов, буйные помешательства отдельных членов пресапиентного стада стали источниками сильнейшего стресса для всех.

Чрезвычайно развитый мозг дельфинов на порядок уступает человеческому из-за отсутствия того единства и того быстродействия, которые обеспечивают миллионы волокон мозолистого тела, этого уникального природного интерфейса. Стресс, вызванный нарушением мозговой асимметрии и поочередного сна двух автономных мозгов неотенической формы древних дельфинид вызвал ускоренный рост у наших предков огромной комиссуры и закрепление этого анатомического изменения в наследственном материале.

Огромное значение имеет также общий рисунок борозд неокортекса. Продольное расположение борозд у дельфинов отражает изолированность полушарий, поперечное у человека отражает их интерактивность. Эти перемены были прямым следствием драматичного общения двух автономных структур психики после падения межполушарной функциональной асимметрии. Они – прямое следствие проникновения в Зазеркалье друг друга, той «деятельности самовосприятия», которая некогда буквально поглотила наших безумных предков.

Отрицание отрицания, спиралевидность развития имеет в данном случае такой вид: нормальная психика животных, имеющих два мозга в одной черепной коробке (тезис), – психопатология, связанная с разрушением нормальной функциональной асимметрии полушарий (антитезис) – сознание (синтез).

Слово «синтез» в данном случае можно понимать буквально, как «соединение», как формирование нового качества без добавления новой материи, благодаря одним только связям. Морфологически синтез выразился в развитии и формировании глубоких и прочных взаимосвязей между двумя конфликтующими полушариями, превратившимися в единый орган управления организмом.

Мозг человека в буквальном смысле слова синтезирован, а не выращен «мало-помалу». Целое больше входящих в него частей. Синтез дает новое качество. Отсюда – огромные возможности мозга человека, которые мы используем всего на 5–10 %. Это эволюционное объяснение избыточности мозга человека, которую не могут объяснить обезьянщики-помалисты. Если бы мозг в процессе сапиентации рос мало-помалу, никакой избыточности быть не могло, как ее нет у животных, включая обезьян.

Если сверлить с целью поиска «клеток разума» голову не обезьяны, а самого ученого человека, например доктора прохиндейских наук Ризолатти, вы и там не найдете «клеток разума». Разум на клеточном уровне не существует. Клетка мозга как таковая не может обнаруживать признаки разума, точно так же как в мокрой воде нет ни одной мокрой молекулы.

Давайте рассуждать от противного. Почему, собственно, надо думать, будто бывают разумные клетки? Если б это было так, то непротиворечиво допустить принципиальную возможность одноклеточного мыслящего существа. Если это было бы на самом деле возможно, то цивилизация началась бы на 500 миллионов лет раньше, в докембрии. Инфузории способны на многое, но все их поведение – это таксис, всегда одинаковая реакция на воздействие.

Допустим, смысл рождается в популяциях нейронов, т. е. дело в массе. Ученые «прошарили» и эту версию. Именно отсюда родом представление о «мозговом Рубиконе», той минимальной массе, которая предполагает разумность. Но, во-первых, минимально необходимый кубический размер имеет не только человеческий мозг. У нас вообще не самый большой мозг на Земле. Многие отряды млекопитающих имеют мозги больше человеческих. Однако поведение животных не позволяет допустить осмысленность их «бихевиора». Скажем так: у животных есть поведение, но нет деятельности, как субъект-объектного отношения к действительности.

Бихевиоризм, допускающий такую возможность тем, что не видит разницы между деятельностью человека и поведением животных, довольно легко опровержим научной теорией активности, которая лучше и полнее всего была разработана советскими философами, марксистами и гегельянцами. Честно говоря, я очень долго являлся – именно в советские годы – философским диссидентом; например, увлекался феноменологией Гуссерля, пока не осознал дериватный характер этой «подтеории» (предлагаю ввести такой термин по аналогии: если бывают супертеории, то должны быть и подтеории).

Сейчас я все чаще и чаще думаю, что по ряду позиций поруганная советская философия еще дождется триумфального признания. Особенно это касается разработки проблем диалектики, как тождества противоположностей; деятельностной парадигмы (в отличие от поверхностного, «размытого», «поведенческого» подхода, преобладавшего в западной традиции); теории отражения и теории активности.

Здесь, как говорится, не место и не время отвлекаться на сугубо философские проблемы. Скажу несколько слов об активности мнимой и настоящей. Простой пример. Вы идете по улице с собакой на поводке, и вас начинает яростно облаивать другая собака. Ваша собака сразу же начинает гавкать в ответ. А вы как – сразу же начнете эмоционально самовыражаться на бродячую собаку? Если вы – человек разумный, вы этого делать не станете. Теперь вопрос на засыпку: кто в данной ситуации активен – вы или ваша собака? Когда я задавал этот вопрос студентам, они почти всегда отвечали: «Конечно, собака». Таково обыденное представление об активности. Оно неадекватно.

На самом деле в данной ситуации активен человек, потому что он исходит из смысла. Его мозг отразил ситуацию, родил смысл и определил личностное поведение. Ваша реакция активна, потому что она – ваша, а не заданная инстинктом. Реакция собаки на самом деле пассивна, потому что она определена инстинктом, это родовая реакция, а не личная. Как можно называть данную реакцию активной, если собаку заставляют гавкать гены? Собака в данном случае не более чем носитель того типа реакции, который сформировался миллионы лет назад. Ее лай – это продолжение того лая, который звучал миллионы лет назад. Это одно продолжающееся горло.

С точки зрения теории языка, опирающейся на бытийные, а не бытовые основания, вообще не имеет значения, сколько собак лают. Это одна продолжающаяся пасть. Количество говорящих – людей – имеет значение как во временном, так и в пространственном аспектах. Отсюда идет различие диахронии и синхронии, основополагающее для лингвистической теории. Мы не можем утверждать, будто рот человека говорящего, жившего тысячу лет назад, и рот человека современного – это один и тот же продолжающийся рот. Вид один, гены одни, а звуки – другие, смыслы другие. Что касается животных – можете вы, например, всерьез обсуждать «проблему диахронического развития собачьего лая» или «проблему синхронических видоизменений свиного хрюканья»?

Кстати, данный пример – «одно горло» и «не одно горло» – хороший довод против тезиса, будто животные «тоже обладают языком». Человек радикально отличается от всех остальных земных видов именно тем, что мы не «моногорловый», а «полигорловый» вид. Речь каждого человека уникальна.

Теперь представим себе, что ту, другую собаку ведет на поводке другой человек. И он начал вас бранить. Один человек тут же начнет ругаться в ответ, другой посмотрит на хама как на дурака и молча пройдет мимо. Кто более активен? С точки зрения лысого гражданина, с трудом окончившего школу, – тот, кто «круче» нахамит. С точки зрения научной теории активности – тот, кто принял более сложное личное решение, и если ответил, то не сразу, зная, что месть – блюдо холодное. А сейчас прошел мимо. Или «обезоружил» невоспитанного человека улыбкой, шуткой, не вставая на одну доску с ним, потому что людей разделяет только вежливость, грубость объединяет.

Судить о людях можно по-всякому, но одно непреложно: реакции людей могут быть разными, тогда как реакция животного всегда является предзаданной по генезису и однозначной по способу реализации. Если какие-то вариации и допускаются, то опять-таки в узких видовых рамках, которые могут быть слегка раздвинуты условными рефлексами. Моя собака, например, никогда не гавкает в ответ, а отвечает только на нападение. Означает ли это, что ее реакция перестала быть предзаданной? Отнюдь: изменились источник заданности и предопределенный новым источником характер реакции; реакция собаки стала такой, какая нужна человеку. В каждой собачьей породе, совершенно по Марксу, содержится реализованный труд конкретных людей. В данном случае тех, кто создавал боксеров, а также мой: я Дору воспитывал.

Исходя из оценки ситуации, человек может вести себя по меркам других видов. В данной ситуации он может «ругаться», как пес; может убежать, как заяц; может вскарабкаться на дерево, как белка; может кинуться в драку, как медведь на двух конечностях; может повести себя, как Сократ. Однажды на агоре в Сократа плюнул некий афинский гражданин. Сократ вытер лицо и спокойно пошел дальше. Его спросили: почему он не плюнул в ответ, не ударил или хотя бы не выругался? «Почему я должен отвечать, когда в меня плюет осел?» – ответил Сократ.

Еще раз повторяю основной тезис антропологической теории: природа человека универсальна, в этом заложена полимотивационность его поведения, активного своей опосредованностью. Поведение человека инвариантно относительно смысла, поведение животного инвариантно относительно сигнала. Мы всегда можем сказать, как поведет себя собака в той или иной ситуации. Как поведет себя человек, мы можем предсказать далеко не всегда. Для этого как минимум надо знать личность. Каждый человек ведет себя по-разному.

В философском звучании, поведение человека является деятельностью, т. е. имеет инвертированный характер субъект-объектного отношения. Действуя, человек свою личность объективирует (воплощает, опредмечивает), объект его деятельности «субъективируется». Поведение животного деятельностью не является, оно неинвертировано, а непосредственно рефлекторно, двучленно: «раздражитель – реакция». Поведение человека именно потому субъективно, что подразумевает третий член – этап осмысления, когда человек, по сути дела, занимается следующим: оценивая ситуацию, полагает, какой образ действий выбрать из почти не ограниченного арсенала своей универсальной природы. У животного нет этого арсенала, его выбор ограничен (безусловный или условный рефлексы), с этим связана завидная скорость его реакций, например собаки.

Итак, «популяционно-клеточный подход» тоже несостоятелен. Большое количество нейронов само по себе не является причиной порождения смысла. Но, может быть, дело в специализации?

Нейрофизиологи отдали большую дань и этой концепции. Выяснилось, что высокий уровень специализации нейронов характерен для сенсомоторной, а не для ассоциативной коры. Мы смотрим, нюхаем, ощущаем, двигаемся, дышим, благодаря анатомически специализированным клеткам мозга. Логично было бы предположить, что существуют особые клетки, предназначенные для мышления. Не тут-то было. Наверное, никакой клад в мире не искали с таким старанием и такой тщательностью, как «клетки разума». В конце концов ученые пришли к выводу, что возможности мышления и памяти «не определяются анатомической специализацией» нейронов или каких-то частей функционирующей коры; что «мозг функционирует как целое и его различные участки взаимозаменяемы»; что «специализация клеток не дает преимуществ, когда дело идет об ассоциативных способностях».

Если бы клетки ассоциативной коры были узко специализированы, они не могли бы успешно заменять друг друга, а они заменяют.

Универсальность тех именно клеток, которые делают человека человеком разумным, определяя наше видовое своеобразие, является анатомической основой нашей универсальности в целом. Напомню, что человек отличается от всех других животных именно универсальной природой, в этом и заключено – парадоксально – наше видовое своеобразие.

И все-таки: наличествует ли в мозге человека нечто особенное, что является, вкупе с нейронами, анатомической основой разума? Особенное, постольку-поскольку ни нейроны сами по себе, ни их популяции не могут быть монопольной основой разума. Одной из основ разума они являются, с этим глупо спорить, но при этом не имеют критериального статуса. Судя только по ним, мы не можем понять, почему человек разумен, а животные – нет.

Ответ положительный. Человеческий мозг представляет собой дуальную систему, благодаря тому, что он сформировался из двух автономно работающих мозгов наших предков – неотенической формы дельфинид. Процесс сапиентации заключался не в росте массы мозга «мало-помалу» и не в специализации нейронов, а в формировании комиссуры, сферы контакта, обеспечивающей «узнавание» двумя Я друг друга. В результате у человека за миллионы лет эволюции сформировалась огромная комиссура: пучок волокон, соединяющий два полушария, бывшие некогда автономными органами управления организмом нашего животного предка.

Это самый большой интерфейс, который когда-либо создавала природа. Настолько огромный, что превосходит, возможно, все связи во Вселенной. Это и есть тот самый критериальный анатомический порог, тот «мозговой Рубикон», который безуспешно пытались выявить анатомы, нейрофизиологи, палеопсихологи, психолингвисты, антропологи, когда искали в клетках, в их специализации, в их количестве… И нигде не нашли пороговых значений.

Вот реальный порог, реальный эксклюзив человека, заключенный в мозге. Его уникальность заставляет видеть в мозолистом теле существенный анатомический признак разума, имеющий к тому же критериальный статус.

Теперь о функции. Функционально по-иному и не могло быть, учитывая, что мозг работает на основе бинарного кода. Изоморфизм Макро- и Микрокосма заставляет логично предположить, что дуальность должна проявляться не только на уровне клетки, но на более высоком уровне. С методологической точки зрения, если бы мозг не представлял сам собой дуальную структуру, ее следовало бы выдумать. Мозг в себе структурно не един, что и делает возможным самосознание, представляющее собой ядро сознания (со-знания). Именно благодаря мозолистому телу обеспечивается функциональное единство работающего мозга, порождающего смыслы.

Похоже, что там происходят самые интенсивные по энергоемкости процессы. В апреле 2008 г. после доклада на секции проблем информационной цивилизации Дома ученых РАН мне задали вопрос: как объяснить невероятную энергоемкость мозга, потребляющего почти четверть всей энергии, расходуемой человеком? Ведь из кибернетики известно, что вычислительные операции малоэнергоемки. Во всяком случае, в сравнении с затратами мускульной энергии, затраты на вычислительные операции должны быть кратно меньше. А мозг «берет» кратно больше относительно даже мускульных усилий. Кому-кому, а членам данной секции хорошо известны секреты теории и практики вычислительных систем, в том числе их энергетическая составляющая.

«Обратите внимание на то, что забирает большую часть энергии при работе компьютера, – ответил я. – Провода. В компьютере большую часть энергии потребляет интерфейс. Не сами рабочие «клетки» компьютера, а соединения между ними. Человек имеет в голове самую грандиозную комиссуру в мире. Логично предположить, что именно она и потребляет основную массу энергии».

Нити, связывающие два мозга человека в одну систему, являются, скорее всего, голографическими, такими, в которых электромагнитные колебания происходят когерентно, т. е. строго в унисон на всем протяжении. Это позволяет волокну изгибаться, что важно ввиду того, что в нашем случае речь идет о биоволокне, которое не может быть прямым, как стальная проволока. «Чтобы построить голограмму, когерентный лазерный луч расщепляют на две части. Одну половину направляют на фотопленку, другую – на ту же фотопленку, но уже после отражения от объекта. При интерференции… возникает картина, которая содержит всю информацию об исходном трехмерном луче» (Каку, 2010. С. 63). О том, что образы, которыми оперирует мозг, представляют собой голограммы, написано множество книг и статей (см., например, Талбот, 2008). До сих пор оставался открытым вопрос о том, как мозг создает свои голограммы, в том числе те, которые мы видим во сне. Для этого необходим минимальный набор, а именно два импульса, исходящие из когерентно работающих источников, проводник, зеркала, без которых невозможно ни расщепление, ни соединение импульсов.

Мозг интересен тем, что в нем есть необходимый набор, который не находили до тех пор, пока не видели в нем тождество противоположностей.

После выявления мозгового дуализма, после сотен комиссуротомий, т. е. расчленений мозолистого тела у людей; после того, как Сперри получил Нобелевскую премию за доказательство того, что наши два полушария представляют собой по сути дела два мозга, основным направлением исследований стал анализ, а не синтез. Превалирует «разделительный» подход, поиск новых и новых различий между полушариями. При этом забывается, что такой подход очень ограничен уже тем, что нейроны ассоциативной коры имеют универсальный характер. Одно это должно «подталкивать» мышление в сторону синтеза. Хватит говорить о дуальности, эти разговоры в духе Сперри, мол, у нас два мозга, которые выполняют разные задачи, уже вчерашний день.

Наши два Я, заключенные (в буквальном смысле «заключенные», т. е. пребывающие «в-себе», реально отсутствующие, пока не реализуются в тождестве) в двух наших мозгах, представляют собой функциональное тождество противоположностей. В отрыве друг от друга они не мыслятся и не мыслят. Производство смысла – их совместное творчество. По-иному быть не может, учитывая распределение функций. Они распределены по принципу противоположностей, дополняя друг друга именно в таком качестве. Функциональное разделение полушарий – широко известное, энциклопедическое знание, не вижу смысла много об этом писать. Уже написаны горы литературы о том, что левое отвечает за логику, правое – за образность. Левое – за абстрагирование, правое – за симультанную обработку. Левое – за последовательность, правое – за мгновенное схватывание.

Биологическое голографическое волокно имеется в избытке, но есть ли система зеркал, позволяющая направлять импульс, прерывать его, накладывать один импульс на другой?

Два наших мозга получают информацию благодаря органам чувств, одновременно и перерабатывают ее «с оглядкой» друг на друга абсолютно когерентно, именно потому, что зеркально отражают друг друга.

Это вневременное быстродействие по принципу зеркала. Внешняя среда выступает в данном случае в качестве общего «иного измерения», инобытия, воспринимаемого одновременно двумя нашими Я.

Не заключено ли в этом также решение проблемы когерентности микрочастиц? Когда две частицы изменяются когерентно без передачи энергии, не означает ли это, что источник передачи импульса находится вне нашего пространства? Частицы ведут себя зеркально, инвариантно относительно третьего, т. е. инобытия. Очевидно, что физики не зря «пошли на мозг» в поисках решения своих проблем. Мозг на собственном примере предлагает решение проблемы квантовых суперпозиций.

Можно привести доказательства загадочных зеркальных свойств нейронных сетей человеческого мозга, причем не одно. Доказательства настолько разносторонние, что зеркало может быть только многомерным: относительно внешнего мира, относительно другого «зеркала» (второго мозга), относительно «внутренних событий».

Когда мы отражаемся в зеркале, возникает ощущение, что туда можно войти. С другой стороны, нет ничего сложнее, чем представить себе глубокое зеркало. Наш мозг и Вселенная – это глубокие зеркала.

Сравните с тем, как Н. П. Бехтерева описывает работу мозга в ходе решения психологических тестовых задач: «Говоря об интервальных последовательностях, следует помнить, что функционально значимым фактором является пространственно-временная перестройка межнейронных отношений, а они – ее отражением. При этом в разных, близких и удаленных друг от друга, зонах мозга одно и то же слово или его элемент, как правило, вызывает появление паттернов, состоящих из групповых последовательностей разрядов, главным образом своих для каждой зоны мозга, но также и очень сходных для разных зон. В 1980 г. нами высказывалось предположение, что сходные групповые последовательности разрядов являются своего рода объединяющим, системообразующим фактором. Эти предположения нашли прямое подтверждение в исследованиях Г. А. Вартаняна и А. А. Пирогова» (Бехтерева, 2010. С. 189).

Наши глаза воспринимают мир перевернутым на 180 градусов, а мозг переворачивает, инвертирует это отражение, и только поэтому мы можем вести себя адекватно, не пытаясь ходить по потолку или ногами вверх; не расставляя все предметы вверх тормашками. Данная инверсия невозможна без зеркальной функции.

Это одна «зеркальная инверсия», инверсия сигналов. Она наблюдается между афферентным и эфферентным гомункулусами. Последние понятия – не мое изобретение, это известный концепт в нейрофизиологии (Радченко, 1998).

Теорию гомункулусов мозга можно развивать в более общую. Функционально мозг человека можно условно представить как тождественно-противоречивую работу пар гомункулусов, этаких фантастических «человечков», как бы заключенных в мозге.

Совершенно очевидно, что под такую метафору подпадают левополушарный и правополушарный гомункулусы.

В 2000 г. Д. Джейнс опубликовал книгу «Происхождение сознания вследствие двухпалатного разума», к сожалению, не переведенную на русский язык. Анализируя греческие мифы, а также «Илиаду», он пришел к выводу, что античное сознание демонстрирует все признаки расщепления. Он считает, что эта расщепленность и стала причиной возникновения сознания. «Объяснение субъективной воли по-прежнему является серьезной проблемой, которая не достигла удовлетворительного решения. Но в двухпалатных людях это было. Однако надо говорить по-другому, что это волеизъявление – это голос, который был в виде неврологической команды, в которой команда и действие не были разделены, команда слышалась, как голос» (Jaynes, 2000. Р. 98, 99). Джейнс рассматривает двухпалатность как следствие конкуренции и сотрудничества двух Я двух полушарий (Ibid., P. 100–125). Т. е. это те же гомункулусы, левый и правый.

Пара, выделяемая по другому измерению, не по принципу «левый-правый», а по основанию «извне-внутрь» и «изнутри-вовне» – афферентный и эфферентный гомункулусы. Основанием при этом является именно «зеркальность» их отношений, «перевернутость», в силу которой становится необходимой инверсия.

Интересно, что центром разрешения «зеркальных» проблем афферентного и эфферентного гомункулусов также является мозолистое тело.

Существуют зримые доказательства «зеркальных» отношений левого и правого гомункулусов, которые в системном изложении должны фигурировать в качестве второй пары. Прежде всего мы должны обратить внимание на то, что наиболее явственно, а именно: правое полушарие управляет почему-то левой стороной нашего тела, а левое – правой. Это установлено давно по параличам конечностей. При поражении правого полушария парализуется левая сторона тела, и наоборот. Это общая картина функциональной асимметрии.

Бывают исключения. Бывают люди с т. н. «смешанным профилем» – например, правая асимметрия рук и ног, левая асимметрия зрения и слуха. Такие люди обладают особыми способностями, например, могут писать одновременно левой и правой руками, при этом одно письмо будет зеркальным. Такой способностью обладала Блаватская, и это никакая не эзотерика, это вполне объяснимо анатомией и физиологией человека. Однако у таких людей бывает нарушена цельность сознания, наблюдается расщепление, они слышат голоса, что было и с Блаватской. Похоже, что «право-левый перехлест» обеспечивает прочность нейронных связей. Его нарушение дает интересные эффекты, шизофренические в своей основе. Переплетенный канат прочнее совокупности нитей.

В функциональной асимметрии полушарий, выражаемой в парадоксальном разделении зон ответственности за физическое тело, за сенсорику и моторику, налицо некая перевернутость, которую до сих пор никто не может объяснить. Существующие объяснения маловероятны. Есть только одно объяснение, подаваемое учеными как бы в шутку, будто головы наших предков были когда-то кем-то вывернуты на 180 градусов, т. е. с ними случилось то же самое, что с головой Труса, которого играет Г. Вицин в фильме «Кавказская пленница».

Я вижу в этой явной инверсии подтверждение излагаемой здесь концепции, которая именуется «инверсионной». Это переворачивание имеет эволюционные корни и огромный эволюционный смысл: если б не сложилась такая «перехлестная» конфигурация, наши левый и правый гомункулусы не имели бы такой всеобъемлющей возможности дополнять и контролировать друг друга. Они были бы скорее противоположны, чем тождественны, а это недопустимо, равно как и безразличное тождество, тождество без противоположностей.

Афферентный и эфферентный гомункулусы просто переворачивают, т. е. инвертируют зеркально в двух измерениях. При этом они выполняют более сложную работу, чем привычное нам зеркало, потому что обычное зеркало не переворачивает, мы отражаемся в нем не вверх ногами. Даже при самом первом приближении, на уровне привычной нам системы координат, мы видим, насколько сложнее глубокая зеркальная система мозга.

«Левый» и «правый» гомункулусы «отражают» друг друга и инвертируют в трех измерениях. Это выявилось на испытаниях людей с рассеченным мозолистым телом. Их просили нарисовать объемную фигуру, например куб, отдельно левой и правой руками. До комиссуротомии рисунки больных хоть и не представляли собой шедевры правильности, но были не хуже, чем у Пикассо. Это были обычные кубы, взгляд снаружи.

После комиссуротомии, когда левый и правый гомункулусы перестали сообщаться, выявились необычные художества. Одной рукой куб рисовался извне, а другой – в вывернутом виде. Здесь явно имела место трехмерная инверсия.

Существует ли в нас третья пара гомункулусов?

Если мы вспомним З. Фрейда, его «Психологию бессознательного», мы поймем, что его рассуждения исходят именно из доктрины двух гомункулусов: сознательного и бессознательного. К. Юнг впоследствии переинтерпретировал бессознательного гомункулуса в носителя архетипов в полном соответствии с биогенетическим законом. Теория архетипов Юнга представляет собой перенос биогенетического закона в сферу психологии. Я верю и в то и в другое – в теорию архетипов и в биогенетический закон, – основываясь не только на Геккеле, хотя и на нем тоже.

В последнее время, отвергая теорию эволюции Дарвина, маргинальные исследователи ополчились и на Геккеля. Буквально на днях включил телевизор – и пожалуйста, автор некой антидарвиновской книги поносит всех великих ученых-эволюционистов, включая Геккеля. Опровержение биогенетического закона зиждется – не только в той передаче, я уже обобщаю, – на том, что «Геккель в своем знаменитом рисунке пририсовал кое-что, чтобы зародыш человека в онтогенезе более походил на тех, кого человек якобы прошел в филогенезе». Допускаю. И сразу же задам встречный вопрос: а кто из ученых ничего не пририсовал? Наука зиждется на обобщениях, любое обобщение подразумевает «пририсовку», но, если бы этого не делалось, наука не могла б развиваться. Никто не может быть уверен в том, что знаменитая формула Эйнштейна совершенно адекватна тому, что она описывает. Более того, в свое время Эйнштейн сказал, что если он не прав, то должен существовать эффект квантовой нелокальности, т. е. передача сигнала без передачи импульса, а это невозможно. Впоследствии оказалось, что так оно и есть: частицы копируют друг друга без передачи импульса. Не без иронии эффекту присвоили имя Эйнштейна (парадокс ЭПР, «Эйнштейна – Подольского – Розена»). Но означает ли это, что великий физик в главном был не прав? Нет. Надо учитывать приближенность всех наших теорий, даже самых изящных, и неоднозначность мира.

Чего требовать от Геккеля, который вынужден был что-то пририсовать, основываясь на интуиции, потому что имел только один метод – патологоанатомический, при том что вскрывать здоровых беременных на понедельных (хотя бы) стадиях развития плода было, разумеется, невозможно? Надо это учитывать, прежде чем уличать великого ученого в непорядочности? Его открытие, биогенетический закон, представлял собой в XIX в. гениальную догадку, не более. Она подтвердилась в XX в., когда появились нетравматические способы заглянуть за кожные покровы. Вот об этом критики Геккеля почему-то не говорят. Нудно повторяя из книги в книгу, из статьи в статью, будто «Геккель пририсовал для убедительности», не хотят видеть ни хвост у человеческого эмбриона, ни рудименты жабр. Самое удивительное, что многим обывателям такая критика, основанная на «разоблачении Геккеля», кажется убедительной, а между тем она-то и есть яркий пример подтасовки, причем, в отличие от Геккеля, основанной на явной непорядочности. Если Геккель в чем-то заблуждался, то добросовестно, не имея возможности проверить, чего не скажешь о его современных поносителях. И в целом он, безусловно, прав.

Если действует биогенетический закон, следовательно, должны существовать и архетипы в сфере идеального, потому что биогенетический закон является методологическим базисом теории архетипов Юнга.

Когда мы говорим о бессознательном, мы имеем в виду как бы «другого я», другого человека в нас, некоего гомункулуса, носителя комплексов. Комплекс в сознательной деятельности явно не выступает. Психоаналитики занимаются именно тем, что пытаются как-то его эксплицировать, поймать за руку, сфотографировать. До Юнга психоаналитические «раскопки» имели место быть только в индивидуальном прошлом человека. Юнг поставил вопрос о существовании в бессознательном архетипов как комплексов, истоки которых – в прошлом всего человечества. Мне думается, надо идти дальше Юнга, в эпоху до антропогенеза.

Анатомическое строение мозга, наиболее вероятный способ его функционирования и многие свидетельства, основанные на опыте человечества, позволяют предполагать также существование дородовых (имея в виду род человеческий) архетипов, которые можно, наверное, назвать филогенетическими палеотипами бессознательного.

Палеотипы древнее архетипов, они являются филогенетическим наследием прошлого нашего вида, его эволюционной предыстории.

Что говорит об этом анатомия? Она говорит многое.

Мозг представляет собой абсолютный эксклюзив среди органов не только потому, что он «рулит», но и по эволюционной судьбе. Это единственный орган, который никогда не атрофируется эволюционно. Природа очень экономна. Орган, который становится по той или иной причине ненужным, атрофируется (примеры: хвост у человека, когти у лошади, задние конечности у предков дельфина). Когда на смену одному органу приходит другой (например, смена пальцевой конечности ластами), первый исчезает бесследно или почти бесследно (жабры у предков человека; рыбий плавательный пузырь, который трансформировался в легкие).

С мозгом природа так не поступает. Она никогда не атрофирует ставшее излишним для существования мозговое вещество. Данное исключительное само по себе и исключительное по эволюционной важности явление называется «принцип дополнительности».

«В мозге млекопитающих не наблюдается «отрицания» старых форм клеток, отделов и целых систем. В процессе эволюции они дополняются. Они не только не угнетаются развитием новых отделов мозга, но, напротив, стимулируются ими благодаря появлению новых связей, а, следовательно, и новых функций» (Богословская, Поляков, 1981. С. 137).

Целое больше входящих в него частей. С каждой надстройкой сверху весь мозг обретает новое качество.

С каждым новым подъемом по лестнице эволюции наши предки обретали новые мозги, а старые при этом никуда не девались, они уходили под новые, продолжая участвовать в процессах. Это похоже на то, как женщины складывают платок, который – такой большой – в сложенном виде занимает мало места. Отсюда невероятная запутанность нервных связей и тот парадокс, что структуры, расположенные близко, зачастую оказываются функционально далекими, и наоборот.

Кстати сказать, эта схема напоминает некоторые схемы физиков, пытающихся осознать геометрию пространства, дать его зримый образ. Имею в виду предлагаемые модели Вселенной. Учитывая искривленность гиперпространства, оно представимо в виде складчатой структуры, когда самые отдаленные объекты (если добираться к ним тупо «по прямой», вернее, по той траектории, которая нам представляется прямой, а на самом деле настолько искривлена, что в итоге можно оказаться позади той точки, откуда вылетел) оказываются близкими, и наоборот. Отсюда вполне представимая геометрически возможность «нуль-перехода», обусловленная возможностью выхода в иное измерение, что делает возможным переход из одной «складки» в другую. В мозге, похоже, это и происходит, т. е. случаются «выходы» в иные измерения. Не этим ли объясняются способности людей типа Ванги?

Однажды я описал возможность такого «нуль-перехода» благодаря складчатости пространства в фантастической повести, которую опубликовал один московский толстый журнал.

Отвечаю за свои слова: если я скажу, что человеческий мозг представляет собой гомолог Универсума, никто не сможет опровергнуть данный тезис. Если я скажу, что мы, мыслящие существа, являемся нейронами какого-то супермозга (назовите его «Бог», например), что мы заключены в нем как в лемовском Солярисе – и здесь никто не сможет доказать, почему этого не может быть.

С. Хокинг, гениальность которого прямо связана со способностью задавать простые вопросы, однажды поставил перед физиками простую задачу: научно доказать принципиальную невозможность машины времени. Никто не смог это сделать. Сейчас за это доказательство положена премия, чуть ли не миллион фунтов. Двадцать лет никто не может поднять этот миллион. На мой взгляд, это более простая задача, чем опровергнуть «Солярис» Лема. Особенно ввиду открывающихся новых обстоятельств, которые Лему известны не были, а именно ввиду функционального (а, возможно, также структурного) изоморфизма мозга и Макрокосма. Впервые эта идея была выдвинута в гештальт-психологии в 30-е годы XX в. и находит подтверждение в квантовой физике.

Вернемся к анатомии. Собственно человеческий мозг – это неокортекс, представляющий собой пленку серого вещества. Он, кстати, часто называется «конечным» мозгом. Само выражение подразумевает, что существуют «другие мозги», предшественники конечного мозга. Им есть определения с точки зрения архитектоники, функций, но если смотреть с точки зрения филогенеза – это именно предшественники. Под конечным мозгом заархивированы мозги всех тех невероятно разнообразных существ, стадии которых мы прошли в ходе эволюции. Только наивные люди могут думать, будто это наследие никак не влияет на психологию, что всю непредсказуемость, всю беспредельность человеческой деятельности можно понять, основываясь только на родовых архетипах, как думал Юнг; или только на истории личности, как думал Фрейд.

Эволюционно-обусловленные палеотипы бессознательного – вот бездна бездн. По сути, каждый из них может быть представлен в виде отдельного гомункулуса. Можно представить их по-другому, симбиотически: гомункулус палеокортекса, животное, противостоящий гомункулусу неокортекса, человеку разумному, – и одновременно являющийся его фундаментом, его «своим-иным». В каждом из нас живет и Зверь, и Рыба.

…Года три назад в одной из телепрограмм показали девушку из Казахстана, покрытую рыбьей чешуей. Родилась девочка нормальной, чешуей стала покрываться неожиданно. Она сама, ее мать, врачи подробно рассказывали о способах лечения. Долго лечили дерматологи, пока не исключили заболевание как свое. Девочка перешла в руки эндокринологов, и те в конце концов расписались, что это странное явление выходит за пределы их компетенции, с железами все нормально. Исключили «свое» заболевание также гематологи. Медицинские генетики не нашли никаких нарушений, да и анамнез более чем нормальный: с обеих сторон не наблюдалось генетических заболеваний у предков. Что дальше?

Собственно говоря, даже если виноват какой-то ген, то запустить его мог мозг вследствие стресса.

Если последнее предположение справедливо, то справедливо и предположение о сущих в нас «животных» гомункулусах, которые могут в исключительных случаях «срывать замки» и выходить на свободу, порождая идеальных химер, способных воздействовать на сому. Подобная рекапитуляция филогенетического наследия представляет собой вполне реальное, вполне научное объяснение существования людей-оборотней, имея такую мощную теоретическую основу, как психосоматическая теория.

Оборотни существовали, игнорировать многочисленные свидетельства невозможно. Более того, они не могли не существовать. Антинаучны не свидетельства об оборотнях, а отрицание возможности такого явления, убого маскирующееся под «строго научную точку зрения».

Какова должна была быть реакция человека, который с ужасом начал замечать у себя странные изменения, как то: появление чешуи (хотя бы на части тела) или шерсти; рост хвоста (таких случаев было немало), выдвижение вперед нижней части лица типа рострума дельфинов, или одной нижней челюсти, что делало человека похожим на волколака, или развитие «львиного зева»? Скорее всего, он уходил и прятался в какую-нибудь чащу, где можно стать животным, благодаря одному только образу жизни. Люди с «рыбьей кожей» были вынуждены прятаться большую часть времени в водоеме, потому что такая кожа требует воды, иначе она пересыхает, вызывая зуд и трескаясь.

Рекапитуляция признаков рыбы без появления чешуи встречается нередко. Кожа некоторых людей требует постоянного контакта с водой. Исторический пример – Марат, который не вылезал из ванны, там его Шарлотта и зарезала, как рыбу, в то время как он писал, сидя в воде, свою очередную злобную статейку. Человек-рыба призывал уничтожать нормальных людей только за то, что у них все было нормально. Революция перебаламутила не только общество, но и мозги, она вызвала рекапитуляцию звериных признаков у многих людей.

У некоторых людей кожа источает резкий рыбный запах. У меня был такой знакомый, работавший юристом. Ему приходилось мыться 2–3 раза в день. Его кожа по свойствам напоминала кожу бесчешуйчатой рыбы или дельфина, требуя почти постоянного смачивания. Однажды она треснула, потому что он не мог постоянно сидеть в воде, как Марат. Образовалась трофическая язва, которая, в конце концов, привела к трагической развязке. Эта расширяющаяся трещина, которую, невзирая на деньги, не могли ни залечить, ни даже объяснить ни в одном диспансере, стала пропастью в социальных отношениях: мой знакомый начал избегать общества, ушел из семьи, снял отдельную квартиру, где то сидел в ванной, то бинтовался, накладывая бесполезные мази. Депрессия, не проходившая в течение двух лет, вызвала обширный инфаркт у сорокалетнего мужчины.

Врачи-дерматологи до сих пор не могут объяснить этиологию многих экзем, лечат симптоматически, в большинстве «незаразных» случаев безуспешно. Это вообще одно из самых загадочных и при этом одно из самых распространенных заболеваний. Чешуя у людей – это, конечно, экзотика; «рыбья кожа» без чешуи, специфические свойства которой требуют самоизоляции человека от общества и перехода к полуводному образу жизни, – явление не такое уж редкое. (Кстати, не дельфинья ли это кожа?) Не с этим ли связан самый, пожалуй, странный из кошрутных запретов Моисея: запрет на поедание рыбы без чешуи? Древние люди, сталкивавшиеся с феноменом «рыбьей кожи», могли сделать вывод о родстве людей и бесчешуйчатых рыб.

В Средневековье у обладателя «рыбьей кожи» могли возникнуть совершенно неразрешимые проблемы в обществе, лишенном бытовых удобств, но заполненном суевериями. Не каждый решался на суицид, большинство уходили и прятались. Отсюда – легенды о тритонах и русалках. Кстати сказать, рекапитуляция «животного» внешнего облика могла сопровождаться рекапитуляцией животного поведения, проще говоря, просыпались инстинкты. Откуда, например, акулья кровожадность Марата, который выходил из себя, если после очередной его статейки никого не казнили? Историки часто связывают это патологическое человеконенавистничество с его заболеванием.

Человек, лишенный элементарных удобств, живущий в пещере или в воде, питающийся тем, кого сможет убить, лишенный общения, – он даже при минимальных физических изменениях становится похожим на животное. Для того чтобы отпугнуть зверя, надо делать то, что делают все звери: показать зубы и зарычать. Человек будет делать это, он будет перенимать другие звериные привычки, забывая язык. Встретив его спустя десять, например, лет жизни в лесу, никто не поверит, что это человек. (Глядя на иного – даже городского – бомжа, не ловили ли вы себя на невольной мысли: неужели это человек?!..) Скорее всего, «оборотень» будет вынужден напасть на встретившегося человека, чтобы не оказаться раскрытым, не открыть охоту на себя. Отсюда рождались легенды о патологической жестокости оборотней, которые часто имели под собой почву. Ихтиандры и люди-бестии не могли не убивать случайных свидетелей своего патологического существования. В свою очередь, нормальные люди охотились на таких отшельников, убивали и, часто бывало, находили в облике странности.

Почему сейчас нет оборотней? Потому что они живут в цивилизованном обществе. Людей с выраженными зверообразными, атавистическими патологиями внешнего облика оперируют, а не убивают. Их количество исчисляется тысячами. Зачастую об уродстве никто не знает, кроме самых близких людей. В старину это было невозможно, потому что в каждом таком человеке люди видели живое воплощение Сатаны. Если б сейчас эти несчастные были вынуждены прятаться по лесам и водоемам, наш мир был бы полон леших, водяных и русалок.

Предчувствую возражение, мол, мозг не имеет отношения к подобным патологиям, все дело в генах. Такое тоже бывает: генетическую «память» о пройденных в ходе филогенеза стадиях отрицать не приходится. Какой-нибудь рецессивный ген тоже может сотворить нечто подобное. Но в таком случае бестиеподобные патологии должны проявляться с раннего детства. И они проявлялись. Работая над своей книгой о Пушкине («Последнее дело Пушкина»), я два года ежедневно ходил в Российскую Национальную библиотеку читать газеты XIX в. Читал все подряд, ничего не пропуская. (Кстати, нашел информацию о наличии у Пушкина второй жены, – и уже много лет не решаюсь опубликовать, потому что она шоковая, надеюсь, что неправдивая.)

Согласно сообщениям газет, довольно часто, не реже 3–5 раз в год, в огромной Российской империи рождались дети с бестиеподобными патологиями: с хвостами, со зверообразными мордами, с челюстью, похожей на рыбью, и пр. Я обратил внимание на то, что всякий раз судьба этих детей была одинакова: все они «умирали вскоре после рождения», причем почти всегда «вместе с матерью». Постоянство летального исхода наталкивало на мысль о замаскированном убийстве. В самом деле, разве могла сельская община оставить расти в своей среде такую химеру? Какая пошла бы слава? Какие проблемы возникли бы у девушек из этого села с замужеством? Я уж не говорю об обычном суеверии, обыкновенном страхе, что «без нечистого не обошлось».

Девушка-рыба из Казахстана родилась внешне нормальной. Мой знакомый адвокат приобрел кожную патологию после стрессов, пережитых в ходе армейской службы в изолированном гарнизоне на Таймыре. Думаю, что в отшельники в древние и Средние века могли податься только достаточно взрослые люди, которые могли сами определить свою судьбу. Когда рекапитуляция бестиеподобных признаков происходит у взрослого человека, это, скорее всего, связано не с генами, а с исключительными по силе стрессами, т. е. имеют психическую, «мозговую» природу, как минимум в том смысле, что ген «запускается» мозгом. Ген – исполнитель, заказчик – мозг.

Напомню нить рассуждений: мы говорим сейчас о мозговых гомункулусах. Выше мы эксплицировали афферентного и эфферентного гомункулусов, непосредственно связанных с внешним миром, потом пару «левый» и «правый» гомункулусы. Сейчас мы занимаемся тем, что эксплицируем гомункулусов «по вертикали», чье существование определяется отдельными стадиями филогенеза человека. По сути дела, занимаемся архивной эвристикой на полках эволюции.

Гипнотизеры, а именно специалисты по регрессивному гипнозу, не рассуждают об этом архиве, а копаются в нем, рвут и скрепляют листы. Обобщенный опыт гипноза подтверждает ту вертикаль, о которой мы говорим.

Регрессивный гипноз способен вызвать к жизни не только личные комплексы (по Фрейду) и не только родовые архетипы (согласно Юнгу), но и гомункулуса палеокортекса, т. е. Зверя. И я подозреваю, что ряд не окончен.

Рассортируем тех «гомункулусов вертикали», которые эксплицированы здесь. Наше подсознание полно комплексов, которые сформировались начиная с младенчества, считал Фрейд. Носитель этих комплексов, «фрейдов гомункулус», скрыт от сознания, представляющего собой наше дневное Я, но активно воздействует на него. В свою очередь, наше Я борется с этим не-Я (иногда буквально, когда мы твердим: «нет, это не я, это был не я, я не мог так поступить!»). Хрестоматийная пара, представляющая собой зеркальное тождество противоположностей, – первая пара «гомункулусов вертикали».

Я называю носителя личных комплексов «гомункулусом по Фрейду». Думаю, что носителю нашего разумного, дневного Я тоже следует дать имя, потому что называть его Я – это значит путать картину. «Я» имеет слишком обобщенный смысл, изрядно усложненный к тому же философией, например, Фихте. Я предлагаю именовать гомункулуса нашего дневного Я «декартовым», учитывая то рафинированное значение, какое имеет разум в системе Декарта.

В свою очередь, тождество противоположностей «декартова» и «фрейдова» гомункулусов составляет Самость во всей ее противоречивости, в предсказуемой разумности и непредсказуемых странностях поведения. И, в свою очередь, составляет зеркальное тождество противоположностей с «юнговым гомункулусом», носителем родовых архетипов. Когда в человеке неожиданно просыпается варвар, это еще неизвестно, чей след: детского переживания, связанного с жестокостью, или родового архетипа человеческой жестокости. Когда человек в пограничной ситуации, связанной с выбором между бытием и смертью, принимает неожиданное решение, которого, судя по его жизни, никто не ожидал; неразумное, но героическое; принимает мгновенно, совершая спонтанный Поступок, – плод ли это размышлений или внезапно явил себя «гомункулус по Юнгу»? Во второе верится скорее. Рассудок по определению негероичен. Он ориентирован на логику, и всегда так оказывается, что при «размышлении здравом» в героическом смертном поступке «нет никакой логики».

Все они – гомункулусы неокортекса. Когда говорят о «бессознательном по Фрейду», как правило, помещают его в «подкорке». Считается, что «корковый» индивид безупречен и совершенно разумен. Данный «корковый кларизм» небезупречен, потому что происходит разрыв личности. Личность суть человек разумный со всеми его комплексами; «декартов гомункулус», которого мы открыто презентуем окружающим плюс «фрейдов гомункулус», часть которого мы старательно прячем, отрицая (анти-Я), а часть даже и «не знаем», хотя это мы сами и есть (квази-Я). Последние вместе составляют не-Я, без которого Я невозможно.

Гомункулусы, запечатленные (прошу обратить внимание на ударение на 3-м слоге здесь и при озвучивании названия известной повести «Запечатленный ангел»: там тоже всегда «ударяют» неправильно, что меняет смысл на противоположный; Лесков описал образ ангела, запечатанного под изображениями бесов) под неокортексом – не ангелы отнюдь. И не люди, пусть извращенные, неуравновешенные, закомплексованные, но такие, на которых можно влиять (чем и занимаются психоаналитики).

Упрощенное схематическое представление о гомункулусах человеческой психики

Подкорка – это наш антропоморфический зверинец. Когда просыпаются эти звери, психоаналитики отдыхают; если и можно воздействовать, то только гипнозом или усыплять медикаментозно, как усыпляют диких дверей. Сонм гомункулусов палеокортекса в тождестве противоположностей составляет пару сборному гомункулусу неокортекса.

Все гомункулусы «существуют» и не существуют одновременно. Их существование только, всего лишь, исключительно потенциально до тех пор, пока не произойдет разрешения их противоречий в голографической реальности мозолистого тела и, возможно, других комиссур. Здесь в результате столкновений рождаются, точнее сказать, высекаются смыслы, некоторые из которых нам даже не дано уловить; другие «возвращаются» в виде дежавю; третьи представляют собой фантасмагории; четвертые обладают признаками предсказания, ибо в нас содержится такая память о прошлом, на основе которой можно проектировать будущее, только мы это тоже не осознаем.

В настоящее время вычислено, что наше дневное, ясное сознание – это всего около 1/6 работы мозга (о, Декарт!). Все остальное – это работа гомункулусов по Фрейду, по Юнгу и – если хотите – «по Тену», т. е. палеотипических, уводящих в животный мир гомункулусов. Сознание похоже на айсберг, где на свету только малая часть. Остальное – во тьме.

Как можно представить себе мозг в целом как работающую структуру? Мы уже знаем, что он представляет собой анатомически. Во-первых, дуально-иерархическую структуру, начиная от устройства нейрона, кончая уровнем полушарий. Во-вторых, многослойно-иерархическую вертикальную складчатую структуру. Но как упрощенно представить его как функционирующую структуру? В виде «машины Тьюринга» мозг не представим, хотя Деннет предлагает вернуться к этому образу. Тогда, быть может, это кольцевая структура? Вспомним теорию функциональной системы П. К. Анохина, которая в целом верна, если исключить «опережающее отражение».

Нас интересует главное: смыслопродуцирующая функция мозга. «Одной из наиболее мощных кольцевых структур являются билатеральные зоны коры больших полушарий, замкнутые в кольцо через мозолистое тело» (Радченко, 1998. С. 201). Когда домысливаешь подобную информацию, имея в виду «зеркальность», о которой говорилось выше, на ум приходит сравнение с калейдоскопом, который представляет собой зеркально-кольцевую структуру.

Основным принципом работы калейдоскопа является инвариантность, основанная на симметрии. Это очень важно и, главное, адекватно Макрокосму, все законы которого сводимы к глобальной симметрии. Симметрия проявляется не в геометрии (хотя и в ней тоже, что подтверждает фрактальная геометрия, парадоксальная наука, геометрия негеометрических фигур), а в инвариантности относительно любых переворачиваний. На этом стоит мир. В калейдоскопе хаос приобретает организованность, благодаря системе зеркал. Не имеет ли организованность идеального в мозге человека подобный материальный источник?

Предположим, что сущие в нас, составляющие наше сознание гомункулусы, «зеркалят» друг другу, друг в друга, друг за друга, составляя замысловатые фракталы. Если эти «зеркала» не кривые (т. е. если человек не является сумасшедшим), картина получается достаточно регулярной (в калейдоскопе вообще не бывает нерегулярных картин), соответствующей законам симметрии. Часто она получается оригинальной. Такой «внутренний образ» может быть эксплицирован в оригинальную научную идею или художественное произведение. Благодаря тому, что наш мозг прошел этап настройки (как в филогенезе, так и в онтогенезе), творчество мыслеобразов программно обеспечено, что делает возможным необходимую повторяемость, устойчивость, возможность репродукции и возврата.

Все процессы происходят в калейдоскопе когерентно. Разрушение старого образа представляет собой одновременно созидание нового. Сам образ складывается благодаря мгновенному отражению, повторению без передачи импульса. Зеркал не два, не три – множество, наше внутреннее зеркало глубокое, отсюда сложность мыслеобразов, их неоднозначность.

Разрушение, одновременно являющееся созиданием, – это решение системной проблемы всей психолингвистики. Дело в том, что, продуцируя многочисленные «схемы порождения речи мозгом», психолингвисты никак не могут решить основной вопрос: что происходит в процессе порождения речи – разложение некоего первичного целостного образа на составляющие или, наоборот, синтез, когда значения собираются по крупицам? Все эти схемы делятся на два вида именно по данному критерию, отрицая друг друга в самой основе. Ситуация напоминает консилиум докторов над Буратино. Пациент скорее жив, чем мертв. Пациент скорее мертв, чем жив.

На самом деле нет ни того, ни другого, есть одновременный анализ-синтез, процессуальная когерентность, не разделенная во времени. Собственно, последнее «подозревают» многие, но никак не могут представить себе, как это может быть. Принцип работы калейдоскопа отвечает этому требованию. Калейдоскоп парадоксален «в-себе». Это игрушка со смыслом.

Известно, какое огромное значение имели в первобытном обществе многочасовые, однообразные, трансовые ритуалы. Не являлись ли они способом настройки нашего калейдоскопа? Благодаря трансовым ритуалам формировались фреймовые составляющие калейдоскопических переменных, некие психические субстантивы, которые лежат в основе работы сознания. Это то, на что вышла Н. П. Бехтерева, говоря «о сходных групповых последовательностях разрядов» в разных зонах мозга, которые «являются своего рода объединяющим, системообразующим фактором» (Бехтерева, 2010. С. 189).

Интересно, что рядом с продолговатым мозолистым телом между двумя полушариями расположена продолговатая ретикулярная формация. Ее клетки являются фильтром, отсеивающим повторяющиеся сигналы. Их, должно быть, великое множество, большинство. Все инстинкты, все рефлексы представляют собой работу повторяющихся сигналов. Блокируя их, ретикулярная формация оставляет небольшое число тех, которые реализуются в мозолистом теле при накладывании друг на друга, в голограммы, порождающие смысл. Таким образом, работа 2-й сигнальной системы обеспечивается торможением.

У концепции калейдоскопа имеется солидная философская база. По Гегелю процесс Абсолютного духа представляет собой созидание нового не вслед за разрушением старого, а в тот же самый момент. В конце XX в. Ж. Деррида предложил очень удачный термин: деконструкция. Деконструкция включает в себя два противоположных метода: деструкцию и одновременно конструкцию. На самом деле, знаменитая «деконструкция», столь модная в современных философских кругах, – это просто перевод гегелевского диалектического метода на современный лексикон. Если гегелевский метод адекватен развитию объекта познания, Универсума, то «деконструкцию» Дерриды вполне можно считать хорошей психолингвистической теорией. Деконструкция – это именно то, что происходит в мозге в момент порождения смысла. Мозг работает в том же режиме, что и Космос, он адекватен ему и только благодаря этому может служить инструментом познания Универсума.

Н. П. Бехтерева предлагала «тем, кто не работает непосредственно в данной области», представить работу мозга «как динамичную световую рекламу», когда «из набора однотипных источников слагаются ежемоментно меняющиеся, иногда очень сложные световые узоры» (Бехтерева, 2010. С. 179). Это смелое сравнение очень похоже на калейдоскоп.

У излагаемой здесь концепции имеется одно слабое место. Это связано с практикой комиссуротомий и случаев, когда одно полушарие удаляли хирургически. В таком случае люди должны были утрачивать способность порождать смысл, а это происходило не всегда.

Иногда комиссуротомии давали странные эффекты. Например, известен случай раздвоения личности, когда человек мог одной рукой прижимать к себе жену, а другой энергично отталкивать. Случаи раздвоения – прекрасное доказательство того, что человеческое сознание представляет собой спайку из двух отдельных Я.

Однако в целом относительно теории гомункулусов практика иссечений мозолистого тела у взрослых людей не показательна. Дело в том, что мозолистое тело – не единственная комиссура мозга, а только лишь основная. Когда «левый» и «правый» гомункулусы уже состоялись как тождество и друг без друга не могут, они найдут контакты вне мозолистого тела – разумеется, не без потерь. В большинстве случаев после комиссуротомии человек не выбывает из общества, но, что непреложно, теряет креативность. Поэтому эти операции и запретили.

Более показательными могли бы быть последствия комиссуротомий у детей, грудных младенцев. Может ли в таком случае сформироваться личность хотя бы на таком уровне, как у людей, переживших комиссуротомию взрослыми? Мне не пришлось долго рыться в горах литературы, разыскивая эту информацию. Я позвонил Н. П. Бехтеревой и задал этот вопрос. «Комиссуротомий детям не делали, – с ходу удовлетворила мое любопытство Наталья Петровна (она всегда отвечала очень быстро и очень конкретно, я удивлялся памяти и скорости реакций). – Во всяком случае, мне неизвестно ни одной». Это было 2 февраля 2008 г., думаю, что с тех пор ситуация не изменилась. Если академику Бехтеревой неизвестно что-то из практики операций на мозге, значит, этого не было. Данный критерий для нас закрыт, причем, похоже, навсегда.

Теперь о случаях, когда удалялось одно из полушарий. Разумеется, наиболее интересны случаи удаления «речевого» полушария. При такой резекции у детей функции речи после некоторой перестройки брало на себя правое полушарие. Мозг находил способы восстановить их функции с помощью других популяций нейронов, благодаря неспециализированности клеток ассоциативных полей мозга. Если клетки конечного мозга были бы узко специализированы (клетки разума, клетки языка, клетки фантазий, которые у некоторых ученых забили клетки разума), подобная перестройка была бы невозможна.

У взрослых подобное восстановление оказалось затруднено. Видимо, сказывается не видовая, а «профессиональная специализация» нейронов. Не знаю, насколько оправдана прямая экстраполяция на популяции людей, но мне следующий пример представляется в какой-то мере объясняющим эту ситуацию. Ребенок в обществе может стать кем угодно, невзирая на расу или профессию родителей. Видовой специализации у людей нет. Однако есть профессиональная, связанная со становлением человека как члена общества, с занятием в нем своей ниши. Биолог не может заменить конструктора, а инженер – врача. Видимо, у взрослых людей сформировались жесткие зависимости, в связи с чем мозг потерял архитектоническую пластичность. Последняя фраза взята из профессионального лексикона нейрофизиологов. Они именно так и объясняют данный феномен («жесткие» и «гибкие» звенья по Н. П. Бехтеревой).

Теоретическая трудность, которая требует честного обсуждения, заключается в следующем: как объяснить возможность всего того, что описано выше в качестве общей картины работы мозга при удаленном полушарии? Принцип отражения, создание голограмм, калейдоскопия – невозможны, когда зеркало одно.

Следует вспомнить такую особенность зеркал, как способность заключать большое в малом. Можно взять большое зеркало и отламывать от него куски. Отражаемый образ от этого не пострадает. Даже в самом маленьком обломке будет содержаться весь объект целиком, а не какая-то его часть. Сотая часть зеркала, взятого изначально, – это тоже полноценное зеркало. В случае, описанном В. В. Хохловой, левое полушарие у ребенка удалили не полностью (Хохлова, 1967). Кусочек «зеркала» остался. Сомневаюсь, что в принципе можно удалить одно полушарие полностью, не задев центральные структуры. В медицинских целях подобные операции не делают. В таком случае человек сохраниться не сможет. А вот при частичном удалении одного из полушарий возможность сохранить личность имеется, особенно у детей, даже если удалено почти все полушарие. Этот факт, безусловно, не опровергает, а подтверждает теорию, изложенную выше.

Именно зеркальный принцип – и только он – объясняет сохранение работоспособности мозга при удалении большей части полушария; способности думать и говорить, несмотря на то что удалены те части, которые в норме отвечают за логику и язык. Левое полушарие является ответственным за логику и язык – и нате вам: его удалили, а ребенок научился думать и говорить без этого. Вот и ищи после этого «клетки разума» и «клетки языка»! Этот казус – самый четкий и убедительный ответ журналистам, пиарящим эксперимент Ризолатти, как открытие «клеток разума». Если в левом полушарии мозга человека нет специализированных клеток разума, то их нигде нет. Оказывается, важны не сами клетки, а общение нейронных популяций, которое сохраняется, если от удаленного полушария остается некая минимальная часть.

Не могу удержаться от небольшого полемического выпада против сторонников «клеточного» подхода к разуму и языку. Представим себе, что некий ученый захотел реконструировать, как в ходе эволюции появилось лошадиное копыто. С чего он начнет? Он прежде всего найдет нормальное лошадиное копыто и возьмет его за образец. Далее ученый примется за поиск аналогов и гомологов в филогенезе лошади. Мог бы ученый идентифицировать копыто у предков лошади, живших миллионы лет назад, если бы он никогда не видел современное копыто и не знал, что это такое?

Ученые периодически сообщают миру о находках «клеток разума» у обезьян. Но где образец, по которым они их идентифицируют? Почему до сих пор не предъявили миру человечьи «клетки разума»? Зато, пожалуйста, у обезьян нашли. А у крокодилов нашли «ген языка». Остается скрестить шимпанзе с крокодилом, чтобы получить «шимпакрока разумного и говорящего». Для генетики, скрещивающей коров с помидорами, это сейчас не проблема. Но к проблеме разума и языка это не имеет никакого отношения.

После того как в мозге пресапиенсов появились ассоциативные поля, произошел качественный скачок, причем апгрейд пережил весь мозг. Эта добавка, сделавшая возможным сознание, изменила его целиком. Он начал работать как тотальность. У животных наблюдается четкий локализационизм: те или иные участки мозга реагируют на те или иные стимулы, следует реакция и т. д. При этом наблюдается высокий уровень специализации нейронов. То же самое предполагалось и с человеческим мозгом лет сто назад. Но все оказалось сложнее. Области, реагирующие на внешние раздражители, в самом деле работают как у животных (например, вы прикоснулись к горячему и рефлекторно отдернули руку), а вот ассоциативная кора устроена по-другому, и она способна вовлекать в решение задач весь мозг.

О многом «сказали» сами нейроны, уровень специализации которых в ассоциативной коре оказался низким, клетки оказались универсальными, способными решать множество разных задач. Оказалось, что в мозге человека существуют т. н. «гибкие звенья», функционирующие по принципу ансамблевой организации, когда нейроны как бы собираются для выполнения конкретных задач (Бехтерева, 2010. С. 81–88). Своего рода «бригадный подряд». Есть и «жесткие звенья» в неокортексе. В древней коре и в лимбе есть специализированные системы, которые достались от животных, но доказывать, будто это сходство является доказательством того, что мозг человека не отличается от мозга животных, означает не видеть главного.

Опровергает локализационизм явление, называемое «феномен синхронных переводчиков»: когда работает синхронный переводчик высшей квалификации, т. е. переводящий не слова, одно за другим, а сразу смыслы, – в дело вовлечен весь мозг, а не только неокортекс и т. н. «зоны речи». Это выявлено инструментально: мозг синхронного переводчика весь буквально «горит» на мониторе. При этом наблюдается эффект раздвоения личности, как будто говорит кто-то другой, а сознание просто контролирует ситуацию (личное сообщение одного синхронного переводчика). В гипнозе мозг также являет себя как тотальность, когда символические представления, порождаемые ассоциативной корой, переплетаются с погружением в «исходное биологическое состояние, уходящее корнями в животный мир, состояние, в котором коммуникация осуществляется на чисто аффективном уровне, еще не связанном с образным содержанием» (Шерток, см. ниже). Ассоциативная кора вовлекает в процесс палеокортекс и нейролимб, высшее переплетается с низшим. Кроме того, в гипнозе также наблюдается раздвоение психики. Ни один биолог еще не доказал, что раздвоение психики, а потом ее возвращение в цельное состояние возможно у животных. Это ли не отличие?

В 80-е годы XX в., когда начали применяться электронные способы изучения мозга, нейрофизиологи оказались перед серией невероятных явлений, на которые еще долго не будет ответов. «Какова роль «тесных соединений нейронов», прямой электротонической передачи, электрических синапсов с отсутствием в них синаптической задержки и принципиальной возможностью двусторонней передачи?» – спрашивает Н. П. Бехтерева (Бехтерева, 2010. С. 170). Особенно интересно последнее: двусторонняя передача и отсутствие синаптической задержки, необъяснимые никаким сведением к более простым явлениям. Задержка должна наблюдаться при любой передаче импульса, иначе это некое вневременное и внепространственное событие, аналоги которому наблюдаются в физике бесконечности, например квантовая нелокальность. «Занимаясь физиологией психической деятельности человека со всеми ее особенностями быстродействия, не зависящего от пространства, невольно начинаешь думать о том, нет ли в мозгу механизма, аналогичного понятию когерентной работы… именно об этом, по-видимому, думает и Эдди, упоминая в статьях о мозге о «туннельном эффекте»… Или невольно за этими словами видится больше, чем в них содержится?» – пишет Бехтерева далее (там же. С. 175). Эти вопросы Бехтерева впервые озвучила в 1988 г. в книге «Здоровый и больной мозг человека», и они до сих пор актуальны.

Большее увидели квантовые физики уже в нашем веке. «В нелокальных эффектах события, происходящие в различных точках А и В, оказываются каким-то таинственным образом связанными друг с другом… События оказываются связанными таким образом, что характер связи исключает возможность передачи сигнала из точки А в точку В… Этот эффект является чисто квантовым, и в классической механике мы не можем даже представить себе его аналог», – говорится в коллективной монографии выдающихся английских и американских ученых, посвященной работе мозга (Хокинг, Пенроуз и др. С. 71–72). И далее: «Нелокальные эффекты квантовой механики нельзя понять, рассматривая события в качестве совершенно независимых, поскольку они требуют учета каких-то глобальных связей. Мне кажется, что сознание тоже представляет собой нечто глобальное, и любой физический процесс, ответственный за сознание, должен носить существенно обобщенный характер. Квантовая когерентность, очевидно, удовлетворяет всем требованиям» (там же. С. 132). Конкретно данный раздел коллективной монографии написан профессором Оксфорда физиком Р. Пенроузом. В 2013 г. он читал в Петербурге лекцию с говорящим названием Why New Physics is needed to Understand the Conscious Mind («Почему для понимания сознания необходима новая физика»). Он говорил о гомологии человеческого мозга и Вселенной (это и есть «обобщенный характер»). Это самая большая загадка, стоящая теперь перед человечеством: как объяснить, что подобие странным квантовым явлениям Вселенной нашлось только в одном месте – в мозге человека разумного?

Мы видели много книг о механике мозга. У нас на памяти крах психолингвистики, в рамках которой авторитеты со всех континентов добрых полвека придумывали нейронные схемы порождения речи и, соответственно, мысли. Очень убедительные схемы рисовали, тысячи диссертаций защитили, сотни книг издали, и многие из них воспринимались как сенсации и окончательные решения загадки работы мозга. Оказалось, что ребенок согласно этим схемам должен учить язык сто лет без перерывов на сон. Ни одной «живой» психоаналитической теории не осталось, все оказались мёртворождёнными. (Или я не прав и есть другие мнения? Хотелось бы познакомиться с такой теорией.) После появления «сознательного сверхчувствия» в мозге началось биологически необъяснимое, новое взаимодействие, похожее на квантовое. У животных этого нет, там все объяснимо импульсивной работой нейронных сетей по типу «машины Тьюринга».

Исследования о том, как импульсы ползут от нейрона к нейрону, перебираются через синапсы, выявление зон, ответственных за отдельные операции, дают о мозге человека примерно такую же информацию, какую они дают о мозгах животных, следовательно, ничего не дают для понимания тайны человеческого мозга.

Эта экспериментальная база и является основой всех биологизаторских концепций, привлекающих для доказательства нейрофизиологию. Но тайну появления самосознания таким образом раскрыть невозможно, а ведь проблема психогенеза Homo sapiens целиком сводится к проблеме появления самосознания. В сущности, это главная проблема антропогенеза вообще. Все остальное, включая морфогенез, – это довольно легко объяснимая периферия проблемы. Этой периферийной фактологией и манипулируют авторы биологизаторских концепций, анимируя в XXI в. то, что было в принципе понятно еще в XIX. Например, книга А. Маркова «Обезьяны, нейроны и душа» очень познавательна, если не хочешь узнать о ее предмете самого интересного, а хочешь лишний раз услышать, что «у животных в той или иной форме обнаружены многие – чуть ли не все – аспекты мышления и поведения, которые традиционно считались «чисто человеческими» (Марков, 2011. С. 17). Вот именно: у тех или иных животных в той или иной форме. Только животным несть числа, а человек один во многообразии, поэтому данные уподобления не являются доказательством, будто «непреодолимой пропасти между человеком и другими животными в сфере психологии нет…» (там же. С. 17). Наоборот: чем больше подобных сравнений, тем очевидней пропасть. Авторы биологизаторских концепций опровергают себя сами.

Интересно, что развитие науки об истоках сознания шло независимо от желаний ученых, путем диалектики. Ввиду «неуловимости сознания» предпринимались попытки выйти на его исток через «его иное», через диалектическую противоположность. Предмет психологии в видении разных школ всегда представал как дихотомия «сознание и его диалектическая противоположность».

Исторически первой дихотомией была обоснованная Декартом глобальная дихотомия сознания и материи. Казалось, что проблема отношения сознания и материи решаема, а из этого решения можно будет понять сущность сознания и его исток. Но не тут-то было. И тогда проблему сузили.

Второй дихотомией стало «сознание человека и его телесный носитель» в виде психофизиологической проблемы. Во второй половине XVIII в. началось повальное увлечение поисками вместилища разума и души в теле человека. Появились анатомические театры, где, роясь в останках, искали вместилище души или разума, – кто на что был настроен.

Третьей дихотомией стало «сознание человека и поведение животных» в свете бихевиористского «бунта против сознания». Здесь, несмотря на внешние декларации, будто «сознание – это лжепроблема», речь тоже шла об истоках сознания, осмысляемого в категориях поведения. Следствием этого низведения сознания человека до поведения животных стал антропоморфизм, очеловечение животных. Сознания стало слишком много. Таково было парадоксальное следствие «бунта против сознания».

Учение о рефлексах соединило в себе физиологию и поведенческую проблематику. Сознание представало то в виде «незавершенного рефлекса», то в виде сложного рефлекса или суммы рефлексов. Но в конце концов психологи, потратив на эксперименты уйму денег и времени (практически все 20-е столетие), пришли к выводу, что рефлекторный и сознательный образы действий не только не подобны, а противоположны друг другу. Сознание возникает не там, где вырабатываются все более и более сложные рефлексы, а там, где происходит отказ от инстинктивно-рефлекторного, животного образа действий. Сложные рефлексы, например трудовые рефлексы у муравьев, закрепляются в такие же сложные инстинкты, и это не только не способствует развитию сознания, но, наоборот, делает сознание невозможным. Дихотомия «рефлекс и сознание» не являются диалектической противоположностью, они не «мерцают» друг в друге; изучая рефлекс, невозможно выйти на начало сознания.

Французская и советская школы предложили к рассмотрению психосоциальную проблему, представив сознание как интериоризацию общественных отношений. Таким образом, выявилась пятая по счету дихотомия. «Свое иное» сознания представало в виде «ансамбля общественных отношений». В подобной формулировке и этот путь оказался ложным. Общественные отношения, несомненно, играли огромную роль в формировании сознания, создали сферу идеального, в которой сознание и развивается. Однако необходимо различать первопричину и условия формирования. Сознание появляется эндогенно, конституируется экзогенно, через интериоризацию.

Шестой дихотомией стало «сознание и бессознательное». Ее ввел в круг психологической проблематики З. Фрейд. Казалось бы, бессознательное является (даже по звучанию) «своим иным» сознания, его диалектической противоположностью. Однако развитие психоанализа в XX в. показало, что от бессознательного с его комплексами есть выход на истоки поведения, но не на начало сознания. Противоречивость понятий «сознание» и «бессознательное» оказалась несущественной, внешней. На самом деле речь идет не о сознании и бессознательном, а о неосознаваемом и осознанном поведении, причем в весьма узком аспекте: в мотивациях. Бессознательное подразумевает сознание. Мотивы многих наших действий уходят в бессознательные комплексы, коренящиеся в подсознании, – только и всего.

Развитие психоанализа скользнуло «мимо» основного предмета психологии (каковым, невзирая ни на что, является происхождение и сущность сознания). Именно поэтому фрейдизм превратился в прикладную дисциплину, отрасль медицины. В конце концов он стал психиатрической, а не психологической школой.

В то же время факт, что бессознательное само по себе невозможно, что оно подразумевает сознание, открывает возможность выйти через него на исток сознания. Вторичность бессознательного, которую признавал и сам Фрейд, подводит к следующему выводу: сознание не возникает из бессознательного, но, опираясь на него, возможно реконструировать сознание, именно этим и занимаются психоаналитики как врачи. Они занимаются этим в онтологическом смысле, буквально восстанавливая сознание пациентов из разрухи. Это соответствует инверсионной парадигме: в реконструкциях идти от превращенного, от конечного состояния – к предшествовавшему.

Когда в школе Фрейда выявилась тенденция к уходу от глобальных проблем, к замыканию на обсуждении разросшейся врачебной практики, тенденция отказа от метода в пользу методики, движение к превращению психоанализа в психиатрическую дисциплину, – все это вызвало «взрыв» внутри школы Фрейда. От нее отпочковались направления, основатели которых претендовали на нечто большее. Прежде всего речь идет о Карле Юнге, ученике и друге Фрейда, который впоследствии стал самым ожесточенным оппонентом своего учителя.

Юнг просто применил к психологии биогенетический закон Геккеля. У Геккеля онтогенез повторяет филогенез в физиологическом аспекте, у Юнга – в психологическом. Личное бессознательное включает в себя комплексы, коллективное бессознательное – архетипы. Архетип – это «комплекс», свойственный не человеку, но человечеству и проявляющийся при определенных обстоятельствах в индивидуальной психике как реакция на некую «провокацию», которая вызывает архетип из подсознания (Юнг, 1997. С. 68, 69).

Практически юнгианство вышло из следующего. Когда в психоаналитической практике начали наблюдаться устойчивые повторения, логично было обратиться от индивидуальной истории к истории рода. Юнг исходил при этом из того, что отдельные комплексы невозможно объяснить историей личности, они коренятся более глубоко – в истории человечества, а именно в том ее периоде, когда происходило становление сознания.

Складывается впечатление, что история психологии напоминает поиски Персеем щита, способного отразить лик Медузы (метафора сознания в данном случае). Этим щитом должно быть «свое другое» сознания, доступное для исследования объективными методами. Это как бы поиск путей для доказательства «от противного». Ибо исследование сознания как такового всегда представляет собой исследование сознания сознанием, где невозможно применение объективных методов. Остается многопоносимая интроспекция, она же аутофеноменология.

«Свое иное сознания» должно быть тем, в чем оно «мерцает» (знаменитый гегелевский Schein), во что рефлектирует, как в свою диалектическую противоположность. Под каждое новое «зеркало», которое становилось парадигмой развития психологии на том или ином этапе развития науки, изобретались оригинальные методики. Школы ломали копья, споря о том, кто поворачивает щит правильнее. Побочные результаты, которые, как правило, превосходили достижения на основном направлении, отпочковывались в отдельные дисциплины. В том, что касается главного – начала и сущности сознания, – здесь все неизменно приходили к отрицательному результату.

Введя понятия о первой и второй сигнальных системах для различения инстинктивно-рефлекторного образа действий, характерного для животных, и знаков человеческого языка, Павлов не смог пройти мимо такого факта, как антагонизм двух сигнальных систем. Оказалось, что вторая сигнальная система постоянно оказывает подавляющее и угнетающее воздействие на первую. Графически их следует представлять не как две трубочки для мороженого, удобно вложенные одна в другую, а как два конуса, обращенные друг к другу остриями.

Данный вывод школы Павлова можно считать методологическим основанием инверсионной теории психогенеза, главным постулатом которой является следующий: сознание человека – не итог медленного поступательного развития психики животных; в его основе лежит преображение, инверсия, решительный перелом, обратный ход. Возникновение второй сигнальной системы невозможно объяснить, «возводя первую сигнальную систему в какую угодно степень сложности» (Поршнев).

Начало сознания – самая сложная из проблем глобальной теории эволюции. Критерием научности в вопросе о происхождении сознания должно быть, на мой взгляд, признание инверсии как диалектического скачка. Предметная задача заключается в том, чтобы выйти на причины произошедшего перелома, того перерыва постепенности, того «Большого Взрыва», когда развитие рода Homo sapiens пошло вопреки природным детерминантам, приведя к появлению нашего вида, благодаря не естественному, а скорее противоестественному отбору.

Прошу прощения за вольную игру словами, но как иначе назвать такой отбор, когда природные детерминации «подрываются» изнутри, самой логикой эволюции? Оказывается, что у эволюции не формальная, а диалектическая логика: природа доходит до отрицания самое себя, чтобы развиваться, а не стагнировать в равновесии узкоспециализированных видов. Примерно такой путь решения проблемы психогенеза человека предложил Б. Ф. Поршнев, опираясь на идеи Валлона. У нас, как читатель может видеть, гораздо более солидная база. У истоков стоял В. Бехтерев, начавший изучать неконтролируемые состояния психики. Далее – Леви-Брюль, Кречмер, Пиаже, Фрейд, Юнг, Валлон, Инельдер, Шерток, Бехтерева, Поршнев, Бородай, Кроу, Лакан…

Таким образом, появилась седьмая, последняя дихотомия – «безумие и сознание». Безумие стало тем «щитом Персея», в котором отразился лик Медузы.

В настоящее время невозможно объяснить появление сознания, не учитывая фактор шизофрении. В целом процесс появления психического в филогенезе выстраивается в следующую схему: шизофрения – сознание – бессознательное.

В начале XX в. немецкие психиатры обратили внимание на разницу между расстройствами психики. «Прежде всего Крепелин доказал, что бывают расстройства, в которых заметны перемены настроений (депрессия или возбуждение), и психотические симптомы (иллюзии и галлюцинации) могут быть описаны как… вторичные по отношению к перемене настроения, – пишет Т. Кроу. – Эти заболевания Крепелин сгруппировал под названием «маниакально-депрессивное безумие», из которых – заболеваний – обычно можно ожидать полного выздоровления.

С другой стороны, имеются болезненные состояния, психотические феномены которых не могут быть поняты таким образом. Он сгруппировал эти заболевания, исходы которых были не столь хороши… С тех пор разделение… стало изучаемым» (Crow, 1997. P. 127–128).

В первом случае речь идет об экзогенных психозах, которые можно довести до полного выздоровления. Во втором – об эндогенных, которые коренятся в глубине психики и которые либо неизлечимы, либо рецидивируют. Их назвали «шизофрения».

Сам термин «шизофрения» был введен Э. Блейлером в 1911 г., тогда как выводы Э. Крепелина, о которых пишет Т. Кроу в приведенной выше цитате, были сделаны в 1919 г.

Непредсказуемость проявлений шизофрении, отсутствие прямой связи с патогенными аффектами и, в целом, с актуальной действительностью натолкнуло ученика Э. Крепелина, Э. Кречмера, к идее, что истоки этого явления надо искать в прошлом. Полагаю, что определенным толчком стали исследования сновидений и гипноза В. Бехтеревым, З. Фрейдом и архетипов коллективного бессознательного К. Юнгом.

В разрезе интересующей нас темы граница между теориями Фрейда и Юнга выглядит как грань между онтогенетическим и филогенетическим подходами: «комплексы», по Фрейду, коренятся в истории личности, «архетипы», по Юнгу, коренятся в палеоистории человеческого рода, остаточным идеальным выражением которой является миф.

Это само по себе наталкивало Юнга на мысль о возможности совмещения онтогенетического и филогенетического аспектов, ибо не может быть, чтобы архетипическое «висело в пространстве» коллективного идеального, не имея точек опоры в психике индивидуумов. Такое допущение представляло бы собой чистый идеализм и далее теизм в неприемлемой для ученых форме. Это наталкивало на мысль искать «следы» палеопсихики в психике Homo sapiens sapiens, изучая девиации под таким углом зрения. Речь идет о «носителе» коллективного бессознательного в психике конкретного индивида. Если не ставить вопрос таким образом, можно мистифицировать любую, самую материалистическую теорию.

Кстати сказать, Юнг, поизучав мифы, оказался привержен идее водного происхождения человека и подтверждал это многочисленными ссылками как на мифы, так и на древнейших ученых, например Фалеса и Анаксимандра, которые были уверены, что предки людей – дельфины.

Психиатры и психоаналитики всех направлений являются изоляционистами. Для них существует только личный анамнез, филогенетическое прошлое как бы «не существует». В случае, когда отягченный анамнез отсутствует, психиатры всегда ищут внешние причины, психоаналитики копаются в прошлом пациента, особенно в ранних сексуальных влечениях. Это в любом случае изоляционизм, изучение явления в «одной отдельной взятости»; в аналогиях присутствует широта, но отсутствует глубина; даже если клиническое мышление принимает во внимание хронологический фактор, это не векторное, а скалярное мышление; в нем присутствуют этажность, но динамика отсутствует; может присутствовать фактор семьи, но не рода, а тем более биологического вида, хотя сам факт, что эндогенные психозы встречаются только у представителей вида Homo sapiens sapiens, должен нацеливать на поиск видовых определенностей, детерминант, заложенных в филогенезе.

Правда, в последнее время звучат заявления, которые возвращают нас в очень передовой в смысле эволюционного подхода к природе психических заболеваний 1921 год, когда вышла «Медицинская психология» Э. Кречмера. Т. Кроу пишет о необходимости учитывать при изучении шизофрении эволюционное прошлое человечества (Crow T. J., 1995. P. 12–25).

«Среди психических заболеваний, относимых к большой психиатрии, – пишет известный психиатр М. И. Буянов, – наибольшее внимание привлекает к себе шизофрения – особая душевная болезнь, проявления которой самые разнообразные: тут могут быть и бред, и отсутствие тяги к общению, и катастрофическое снижение волевой активности. Как только не называли шизофрению, какие только метафоры не использовали! В частности, мышление больного шизофренией сравнивали с оркестром без дирижера, книгой с перепутанными страницами, машиной без бензина… Интерес к этой болезни вызван многими причинами. Во-первых, ее происхождение неизвестно, а то, что не изучено, всегда привлекает к себе особое внимание. Во-вторых, шизофрения – это идеальная модель для изучения общих закономерностей клиники и лечения всех других душевных расстройств. В-третьих, шизофрения, как многоликий Янус, как хитрый хамелеон, принимает каждый раз новое обличье» (Буянов, 1986. С. 42).

Цитируемая книга издана нашим современником в 1986 г. Судя по всему, он либо не знает, либо не хочет знать о превосходно обоснованной теории филогенетического происхождения шизофрении Э. Кречмера.

Термин «шизофрения», как известно, означает «расщепление психики». В последнее время психиатры склоняются к мнению, впервые высказанному еще в начале XX в. Крепелином, что т. н. «раннее слабоумие» тоже представляет собой шизофрению. «Вся беда заключается не столько в наличии шизофрении, – пишет М. Буянов, – сколько в том, что, пока ребенок болен, его мозг функционирует вполсилы, ребенок не усваивает необходимую информацию, он мало умеет, хотя временами знает много. Потом болезнь проходит, а признаки отставания в интеллектуальном развитии уже выходят на первый план. Поэтому некоторые из таких пациентов кажутся не больными, перенесшими приступ шизофрении, а умственно отсталыми, т. е. олигофренами. Это явление выдающийся советский детский психиатр Т. П. Симеон назвала «олигофреническим плюсом» (там же. С. 45).

Т. н. «ядерные симптомы шизофрении», т. е. критерии, позволяющие отличать ее от других заболеваний, являются, согласно образному выражению Т. Кроу, «чемпионами непонятности». К. Шнайдер в 1957 г. применил к их определению подход, который в лингвистике назвали бы «квантитативным». Он обобщил «первичные симптомы», внешние проявления, которые присутствуют в большинстве характеристик «шизофренического синдрома» у больных с таким диагнозом с целью выйти на вторичные, скрытые синдромы. Путем такого «квантования» удалось не более чем подтвердить справедливость названия «шизофрения», т. е. расщепление личности, а синдромы идут бесконечным перечислением.

Шизофрения настолько многолика, что обладает множественными «плюсами», своеобразными коэффициентами, которые позволяют ей «маскироваться» под другие психические заболевания. Очень интересно предположение о возможной связи шизофрении и эпилепсии, на которое наталкивают исследования В. Пенфилда, Г. Джаспера, Т. Эриксона (1949, 1958). В одной из их книг я наткнулся на крайне заинтриговавшую информацию о начале эпилептического припадка, о нейрофизиологии этого события. Оказывается, он не стартует до тех пор, пока возбуждение, начавшееся в одном полушарии, не перейдет на другое. Одно полушарие может «бушевать» как угодно, припадка не будет. Но как только возникает «раздражение или разряд энергии в извилинах противоположного полушария», тотчас начинаются судороги. Это «принцип», проявляющийся при всех видах эпилепсии (Пенфилд, Эриксон, 1949. С. 11). Т. о., эпилепсия предстает как «свое иное» шизофрении, как патология, связанная с дуальностью человеческой психики.

Если классическая шизофрения являет себя как болезнь дизъюнкции, то эпилепсия – это болезнь гиперконъюнкции. Возможно, между этими двумя крайностями содержатся все прочие психические заболевания, стройной классификации которых, между прочим, до сих пор нет. Когда я изложил все это Н. П. Бехтеревой, она сказала: «Мне нравится сама идея до тех пор, когда вы начинаете конкретизировать». Прислушавшись к критике, с тех пор только общую идею и излагаю.

Не случайно все эпилептики отмечают краткий миг невероятного просветления и счастья непосредственно перед судорогами. После них – состояние усталого удовлетворения, как после страстного соития (широко известны «клинические» признания Достоевского). Если объяснить это экстатическим «слиянием» двух Я, то феномен просветления, счастья, удовлетворения объясним. На этом направлении мышления получает объяснение также статистика эпилепсии среди выдающихся людей. Это одна из «царских» болезней, поражающая незаурядных людей чаще, чем дюжинных. Возможное объяснение данного феномена таково: целеустремленность, постоянная мобилизация всех резервов мозга, провоцирует гиперконъюнкцию, нарушение нормального дистанцирования двух Я.

Все-таки не удержусь от комментариев. Приступ эпилепсии, на мой взгляд, – это внутренняя страстная любовь-борьба двух Я в мозге, когда тело трясет подобно тому, как трясет автомобиль с любовниками.

Многоликость шизофрении настолько непостижима, что французская школа психиатрии вообще отказалась от нозологического подхода в психиатрии. Там возобладал синдромологический подход к диагностике и лечению. В настоящее время синдромологическое направление является преобладающим в мире. Психиатры считают, что доискиваться до нозологии и ставить диагнозы «шизофрения», «паранойя», «олигофрения», – эта деятельность имеет не больше смысла, чем поиск имен дьявола средневековыми экзорцистами (экзорцистам перед изгнанием беса из человека обязательно надо было узнать его имя).

«Эпилепсию» ставят по внешним проявлениям, слишком характерным, но с ней тоже не все ясно: под эпилепсию может маскироваться «ее иное» – шизофрения.

Даже если нозологический диагноз и ставится, современные врачи все равно лечат синдромы, т. е. такие симптомокомплексы, которые образуют устойчивую клиническую единицу. Поэтому статистика в психиатрии имеет весьма относительное значение. Синдромы учесть возможно, а вот нозологические формы – те самые «имена дьявола» – ускользают. Дьявол один, он только является в разных обличьях. В качестве подтверждения можно привести недавнюю монографию Т. Кроу, где автор выражает скепсис по поводу возможности «правильно поставить диагноз», несмотря на «максимальную полноту обследований» (Crow, 1997. P. 128). И еще: «Психиатрия знает только совокупность симптомов, происхождение их знает приблизительно, а механизма не знает совсем» (Гризингер, цит. по: Чорный, 2004. С. 9).

«Из-за того, что шизофрения многолика и носители этой болезни не похожи друг на друга, многие психиатры стремятся более жестко определить ее границы, выделяя ядерные (истинные) формы этой болезни и отличая их от других форм, весьма условно относимых к шизофрении. Другие психиатры, напротив, расширяют границы этой болезни, относя к шизофрении все случаи нервно-психической патологии (выделено мной. – В.Т.)… проблема эта очень сложная, малоизученная и противоречивая, как и все проблемы, находящиеся на стыке биологического и социального в человеке» (Буянов, 1986. С. 44).

Шизофрения – это все. Шизофрения находится на стыке биологического и социального в человеке, что не только подтверждает идею Кречмера о филогенетическом происхождении шизофрении, но и развивает ее. Т. е. шизофрения берет начало в тех временах, когда формировался человек. Все случаи эндогенной патологии могут быть разнообразными проявлениями одной болезни – шизофрении.

Психика пресапиенсов, которых я выделил бы в особый род «человек безумный», была многолика, как шизофрения. Разборка двух Я внутри одной головы в худшем случае приводила к гибели носителя такого сознания, в лучшем – оканчивалась очередной маленькой победой кого-то одного, которая наследственно закреплялась (напомню, что шизофрения тоже часто передается по наследству). В конце концов сформировалось хрупкое единство, основанное на частичном разделении функций при доминировании одного полушария. Единство настолько хрупкое, что Я постоянно требует от не-Я сигналов, подтверждающих подчинение. Это и есть внутренний перенос личности, в который вмешивается и который нарушает гипнотизер. Кого он вызывает из собственного подсознания человека, отождествляя себя с этим гомункулусом? Их, этих гомункулусов, на самом деле много в психике человека. Когда разделение пошло, пошло дробление, начались зеркальные отражения, самообман и обман друг друга.

В связи с вышеизложенным, полагаю, мы имеем право говорить о том, что в промежутке между животным предком человека и Homo sapiens существовал вид, который я называю Homo asapiens. Данное выделение, на мой взгляд, не только достаточно хорошо обосновано психологами, психиатрами и психоаналитиками, но и логично (с точки зрения неформальной логики) вписывается в общефилософскую диалектическую концепцию развития, в диалектику отрицания отрицания.

Встает вопрос: каким образом смог выжить «человек безумный» как биологический вид?

Еще в XIX в. великий русский психиатр В. К. Кандинский говорил, что болезнь – это та же жизнь, только в измененных условиях.

У большинства больных инстинкт самосохранения развит даже в большей степени, чем у здоровых людей. Опыт войн показывает, что оставшиеся без надзора обитатели скорбных домов в большинстве случаев вполне способны к самовыживанию наравне с нормальными людьми. Более того, иногда они оказываются даже «хитрее» нормальных. У психохроников часто наблюдается «хитренький» прищур глаз, и их не так-то просто бывает «провести на мякине», потому что они привыкли жить с опаской.

Здесь я могу опереться на результаты собственных двухгодичных наблюдений над сообществом психохроников в специализированном учреждении, которое являлось открытым, будучи предназначено для содержания бездомных психохроников в достаточно продолжительные периоды, когда их состояние не требовало больничных условий. В эти периоды они содержались на лоне природы в специализированном доме-интернате как обычные обитатели домов-интернатов для инвалидов и престарелых и назывались не «больные», не «пациенты», а «обеспечиваемые».

Общение с внешним миром не только не ограничивалось, но и поощрялось. Обеспечиваемые имели право гулять по лесу, тратить свою пенсию на покупки в расположенном неподалеку поселке и даже ездить на электричке в город при условии уведомления о своем отсутствии. Это открывало возможность для бесед, внешнего наблюдения, совместных походов за грибами. В течение двух лет я не только использовал каждую возможность понаблюдать и пообщаться с этими людьми, но и расспрашивал медперсонал, а также директора, который сам не переставал удивляться, а удивляться было чему.

Прежде всего поражало то, что психохроники ни в малейшей степени не считали себя «ущербными» или «недостаточными» людьми. Как ни странно, подобная рефлексия более характерна для здоровых людей. Во-вторых, им было неизвестно состояние «скуки», одно из самых томительных. Для человека оно настолько невыносимо, что великий русский писатель А. Платонов, желая убедительно показать, насколько тому или иному его герою плохо или хорошо, использовал замену: вместо «плохо» и «хорошо» ввел «скучно» и «весело» («ему стало скучно»), что во многом сказалось на общем восприятии художественной действительности его произведений.

Для понимания этих феноменов психики особую значимость имеют идеи школ В. М. Бехтерева и Н. П. Бехтеревой.

Ядром духовного микромира является осознание самого себя. Самосознание появляется не сразу. Большинство людей начинают осознавать себя примерно с четырехлетнего возраста, и если до этого момента можно было говорить о младенце: «в мир пришел человек», то с этого момента уже можно добавлять: «человек разумный». В нашем случае филогенетическое наследие отпечаталось не только в онтогенезе как таковом.

Разумеется, «детское» состояние психики в принципе тоже было бы интересно рассмотреть в качестве рекапитуляции первобытных состояний. Например, такое повсеместное явление, как «детский аутизм» или «странные» неврологические эффекты нормальных младенцев, например, способность смотреть глазами в разные стороны (Рутенбург, 2001. С. 220). У нормальных взрослых эта способность восстанавливается только в состоянии гипноза (там же), который также связан с диссоциацией, т. е. расщеплением психики. На мой взгляд, оба эти феномена находят объяснение в русле идей Э. Кречмера.

Однако нельзя зацикливаться на онтогенезе как таковом. В соответствии с изложенной здесь концепцией, биогенетический закон должен преобладающе проявляться в другом: в патологии взрослых.

«На материале работ школы В. М. Бехтерева было выявлено, – пишет Б. Зейгарник, – как измененное самоощущение в ходе отражательной деятельности больного мозга порождает новую для субъекта деятельность – деятельность самовосприятия. Эта деятельность в связи с постоянством необычных чувствований и их особой значимости для человека становится смыслообразующей, ведущей в иерархии других видов деятельности. Больные забрасывают свои прежние дела и ни о чем не могут думать, кроме собственных необычных состояний и причин их возникновения» (Зейгарник, 1986. С. 56).

Эта неистовая деятельность самопознания, проявляющаяся в патогенезе у психически больного человека, безусловно, имеет филогенетические корни. После филогенетической инверсии психики, когда социальное начало довлеть и требовать своей дани в виде соблюдения условностей общественной жизни, она – эта деятельность самовосприятия, полная необычных чувствований, – попала в разряд патологии наряду со многими другими видами первичной психической деятельности; в то же время в человеческий мир пришла и скука. Аутистам и шизофреникам не бывает скучно с самими собой.

Понятие «устойчивого патологического состояния» широко используется психиатрами для обозначения самых разных форм хронического помешательства.

Н. П. Бехтерева, автор этой концепции, отметила его парадоксальность. «Устойчивое патологическое состояние – один из важнейших факторов адаптации организма к среде, процесс биологически положительный – играет в лечении роль осложняющего фактора, – пишет она. – Это один из многих парадоксов в диалектике проблем жизни, определяющих общие принципы здоровья, выживания, болезни и смерти!» (Бехтерева, 1988. С. 81).

Н. П. Бехтерева старается обходиться без упоминания традиционных нозологических форм, как то: шизофрения, паранойя, олигофрения… Для нас важно подчеркивание ею адаптационного значения УПС (устойчивого патологического состояния). И она совершенно справедливо отмечает парадокс, связанный с этим, потому что на той биологической основе, которая подразумевается в качестве филогенетического фундамента психики человека – будто «мало-помалу» из узкоспециализированного маленького мозга обезьяны образовался мощный универсальный инструмент мыслительной деятельности человека разумного (без перелома, превращения в «свое иное», отрицания отрицания), – остается ссылаться только на парадокс.

Устойчивое патологическое состояние, на мой взгляд, потому имеет такое адаптивное значение, что в филогенезе оно представляло собой именно адаптацию к изменению работы мозга в связи с тем, что устойчивое разделение Я и другой Я у наших предков приказало долго жить в ходе становления единства сознания человека. Устойчивое патологическое состояние – это в просторечии «тихопомешанный», у которого в голове голоса.

Имея глубокие филогенетические корни, патологическое состояние чрезвычайно устойчиво, и эта устойчивость становится при лечении осложняющим фактором. При такой интерпретации феномен УПС, отмеченный Бехтеревой, становится понятен, и парадокс снимается. Устойчивое патологическое состояние психики, т. е. хроническое безумие в самом широком смысле слова, берет начало в архаической форме адаптации пресапиенсов к условиям функционирования их психики в качестве Homo asapiens, а у людей проявляется как рецидив. «Вспомнившись», оно пытается вернуть себе утраченные «права» и заместить собой нормальное самосознание. В таком качестве оно проявляется как форма адаптации, что и затрудняет лечение.

При внешнем наблюдении в Желябужском доме-интернате мне бросалось в глаза, что психохроники, будучи признанными недееспособными, обладают при этом яркой индивидуальностью, в которой безумие странным образом сочетается с инстинктивным здравым смыслом. Именно поэтому они не безлики, к ним легко прилипают клички, отражающие их странные индивидуальности. Одного, например, прозвали Витя-Чуешь: мужчина обладал буквально животным чутьем.

Устойчивое патологическое состояние психики в большинстве случаев является не болезнью, равнозначной по последствиям телесным заболеваниям. Соматическое заболеваниене не может быть способом адаптации, а психопатология в устойчивом состоянии – может. В известном смысле это даже не заболевание, а эволюционный сбой, представляющий собой «соскальзывание» с той эволюционной горы, на который эволюция закатила шар сознания. И там, куда пришлось скатиться, в известном смысле, легче жить.

Задача врача заключается в том, чтобы «вкатить шар» обратно в гору, при том что он не хочет катиться вверх, стремится скатиться в свой первобытный уют. Можно представить себе, какой это Сизифов труд. Поэтому в большинстве клиник предпочитают медикаментозное лечение, которое временно помогает медикам, но не больным: их психика от нейролептиков теряет чувствительность, и человек постепенно превращается в овощ. Не случайно правозащитники борются с медикаментозным лечением как таковым. В Петербурге с такой врачебной практикой активно борется команда Романа Чорного.

Утратив перспективы, психохроники бывают вполне счастливы. Человек разумный без перспектив не может быть счастлив. Сознание – величина векторная, а устойчивое патологическое состояние психики – скалярная. В состоянии УПС для человека останавливается время, вот в чем кардинальное отличие, в остальном больной может быть грамотней всех нормальных. Однако сам пациент этого не понимает и подсознательно прикладывает усилия к тому, чтобы его не вывели из состояния устойчивого патологического равновесия. Он адаптирован, он приспособлен, он живет и по-своему счастлив, ибо четкое, честное осознание жизни подразумевает параллельное знание о смерти.

Если бы УПС было болезнью, ни о какой адаптации не могло быть и речи. Болезнь – это нечто приобретаемое, устойчивое патологическое состояние представляет собой нечто восстановленное, является восстановлением после-животного и не-до-человеческого. Это нечто такое, с чем вполне можно жить, и если бы не современные представления о нормали, данная аномалия была бы высшей формой психики, чем она некогда и являлась.

У животных в принципе не может наблюдаться УПС, потому что им нечего восстанавливать, для них любая психическая аномалия – это болезнь, приводящая в конечном счете к гибели (например, инфекционное бешенство). Только у человека может наблюдаться устойчивое патологическое состояние как фактор адаптации к среде.

Еще из впечатлений от общения с психохрониками запомнилось то, что они во многом внушали уважение к себе. Поражало их чутье, проявляемое в природном формате. Например, там, где «нормальный человек», неплохой грибник, был способен набрать полкорзины грибов, психохроник, тот же Витя-Чуешь, за то же время набирал две. Учитывая данный факт, местные жители перестали ходить в лес за грибами, их доставляли психохроники, меняя ведро грибов на пачку дешевых сигарет.

Н. М. Белый, работавший директором Желябужского специнтерната для взрослых психохроников в самые трудные годы реформ, рассказывал мне об их потрясающей приспособляемости и нацеленности на выживание любой ценой. «Порой мне кажется, – говорил он, – что это не они дураки, а мы». Среди обитателей интерната были также люди с нормальной психикой. С ними, как ни странно, возникало больше психологических проблем, чем с психохрониками. Последние не напивались, не скандалили, не доводили друг друга до попыток суицида, не отбирали друг у друга пенсии и т. д. и т. п.

Почти все они, в отличие от т. н. «нормальных», охотно возились с животными на подсобном хозяйстве, тогда как «здоровых» обитателей богоугодного заведения свиньи и телята интересовали только в виде мяса. Психохроники настолько привязывались к подопечным (и эта привязанность была взаимна), что трудно было принудить их уйти с фермы спать в палату.

С учетом этого психологического феномена интересно было бы пересмотреть историю доместикации животных, особенно самых первых – собак. Только ли фактор использования играл роль? И какую роль сыграли домашние животные в трансформации диссоциированной психики асапиенсов в нормальную сапиентную? В психотерапии общение с животными оказывает огромный эффект. Животные, безусловно, оказали великую услугу человечеству на этапе его становления. Они с их рефлекторной нормальностью и стали первыми психотерапевтами для наших сумасшедших предков. Памятники собаке надо ставить на каждом углу, а не только в Колтушах.

Н. М. Белый (ныне работающий в посольстве РФ в Венесуэле) заметил такую особенность психохроников, как влюбчивость. Их склонность к общению далеко превосходила нормальную. Любой знак внимания со стороны, любое проявление доброты они склонны воспринимать как шаг к отношениям особой духовной близости. Побывав в интернате, я лично убедился в том, что все они поголовно, как женщины так и мужчины, по-детски влюблены в своего директора, которого ласково называли Миколаич. Уверен, что каждому казалось, будто Миколаич особенно выделяет именно его и со своей стороны придает судьбоносную значимость этим духовным «двусторонним» отношениям. На самом деле, этого, разумеется, не было и не могло быть. То, что «психи» воспринимали как персональные знаки внимания, являлось проявлениями служебного долга и человеческой доброты.

Итак, шизофрения находится на стыке биологического и социального в человеке. Многоликость ее простирается от бредоподобного фантазирования до аутизма, полного ухода в себя. Еще одним признаком шизофрении является синдром двойника, когда человеку кажется, будто он раздвоился. Шизофренический бред и аутизм также связаны с расщеплением психики. Больной воображает себя кем-то другим. В 1923 г. французские психиатры Капгра и Ребуль-Лашо, изучая больных с манией преследования, заметили, что эта мания всегда сопровождается симптомом двойника, когда человеку кажется, будто он сам либо кто-то из близких раздвоился.

В состоянии гипноза сознание человека тоже раздвоено. Люди, подвергавшиеся гипнозу, вспоминают, что все происходило как бы не с ними.

У всякого Я всегда есть не-Я, только поэтому Я есть Я. Понятие «собственность» является производным от Я. Обратите внимание: оно имеет смысл только тогда, когда граничит с другой собственностью другого Я. Если нет собственности другого, нет и моей собственности. Впрочем, отсылаю к своей книжке, где понятия Я и «собственность» рассмотрены подробно (Тен, 1991).

Психика человека подобна магниту, который, сколько бы он ни претерпевал дроблений, всегда имеет два полюса. Она внутри-себя диалектична и являет собой тождество противоположностей.

Отсюда можно сделать вывод как о возможностях успеха в лечении, так и о катастрофических неудачах. Лечение бывает успешным, если врачу удается разрушить устойчивую связь и вместо доминирующего Я, принявшего патологическую форму, подставить другое Я, загнанное в подсознание. В случае, если разорвать связь получается, а новую связь во главе с другим доминирующим Я создать не удается, надо говорить о провале лечения и даже о нанесенном больному вреде: ему придется жить с расщепленной психикой. Не случайно психиатры осторожно применяют гипноз. Можно сказать, что это радикальная операция на психике человека. Кстати сказать, в дореволюционной России к врачам, применяющим гипноз, предъявлялось в качестве требования обязательное присутствие второго врача, как при сложной операции.

Необходимо учитывать великое разнообразие самовыражений людей с измененной психикой. Перефразируя Л. Толстого, можно сказать: все здравомыслящие здравы одинаково, все ненормальные ненормальны по-разному. «Один параноик окажется признанным ученым, а другой – душевнобольным, – писал выдающийся психиатр П. Б. Ганнушкин. – Один шизоид – всеми любимый музыкант, поэт, другой – невыносимый бездельник» (Ганнушкин; цит. по: Зейгарник, 1986). Думаю, что естественный отбор способствовал выживанию людей первого, а не второго типа в то время, когда на Земле еще не было Homo sapiens, а был Homo asapiens.

Изучение гипноза и вызываемых им состояний в XX в. показало, что это не совсем то, что о нем думали, когда после Первой мировой войны началось изучение этого явления (спустя полвека после В. М. Бехтерева). Прежде всего это касается основного «пускового механизма» гипноза – трансфера (переноса).

Смысл трансфера заключается в следующем: «В ходе погружения в гипноз… гипнотизируемый временно отказывается от врожденных механизмов самозащиты и бдительности, отдавая свою личность… в руки другого» (Л. Кьюби, Л. Шерток; цит. по: Шерток, 1982. С. 127).

Со времен Фрейда считалось, будто трансфер является причиной гипноза. В свою очередь, причиной переноса считалось внушение (суггестия). Казалось, что с этим все ясно. Как правило, большинство людей (а понятие о гипнозе наличествует у всех сколько-нибудь образованных людей) по-иному себе гипноз и не представляют. Внушение – перенос личности гипнотизируемого на гипнотизера – гипнотическое состояние.

Изучение гипноза в XX в. показало, что трансфер отнюдь не является переносом личности на гипнотизера, трансфер «включает некое третье лицо».

«Он предполагает известный опыт пережитого, завязывание клубка фантазматических и символических представлений, – пишет Л. Шерток. – Возникает вопрос: не восходят ли отношения, складывающиеся в гипнозе, к отношениям гораздо более архаическим, строго «дуальным», «допредметным». Мы имеем в виду исходное биологическое состояние, уходящее корнями в животный мир, состояние, в котором коммуникация осуществляется на чисто аффективном уровне, еще не связанном с образным содержанием» (Шерток, 1982. С. 129).

Определение «допредметные отношения» здесь надо понимать не в смысле вещизма, а в смысле «до-деятельностные отношения»: Шерток имеет в виду предметный характер человеческой деятельности. Л. Шерток по какой-то причине не упоминает Э. Кречмера, хотя, по сути, его собственные выводы являются творческим и предметным развитием его идей. В теорию эндогенного происхождения психики человека Э. Кречмера вписаны не только шизофрения, сновидения и первобытные формы сознания, но и гипнотические состояния.

Л. Шерток спускается по филогенетическому древу еще ниже, чем Кречмер, в «исходное биологическое состояние, уходящее корнями в животный мир». Это настолько интересно, что остается удивляться невниманию к таким идеям авторов многочисленных антропологических теорий происхождения сознания.

Гипноз, – кто бы мог подумать, наблюдая «фокусы» из зрительного зала, – является «погружением» в исходное состояние психики, которое Шерток называет «дуальным», т. е. двойственным, парным внутри психики человека, подверженного гипнозу. Если это отношение является «допредметным», а сутью предметной деятельности является субъект-объектное отношение между человеком и миром, возникает вопрос: о какой дуальной системе идет речь? Кто вступает в отношения между собой внутри психики человека, погруженного в гипноз? Реконструируется не единое сознание, а его расщепленная, партиципированная форма. Люди под гипнозом как бы возвращаются в мир первобытных партиципантов, описанных Леви-Брюлем.

Психологи с разных сторон приходят к одному и тому же. Л. Шерток реконструирует палеопсихику, как дуальную, связанную через трансфер. У Шертока речь идет о субъектном двоецентрии, о двух Я. Б. Поршнев исходил из наличия двух динамических доминант: возбуждения и торможения. Он перевел разговор в сферу реактивности. Выше мы доказали, что он ошибался, и предположили, что двоецентрие имеет более глубокий, межсубъектный характер. Шерток именно об этом и говорит.

Вопрос заключается в том, как интерпретировать субъектное двоецентрие первоявленной психики? Не смея выйти за пределы навязанной антропологами-дарвинистами «обезьяньей» теории, психологи вынуждены объяснять раздвоение патологией, хотя сами, как показывают труды того же Л. Шертока, понимают порочность и недостаточность такого объяснения. При этом сами психологи указывают на некую древнюю тайну, заключенную в раздвоении личности; более того, они говорят о том, что истоки психических болезней заключены в филогенезе сознания, а именно в его изначальной раздвоенности, диссоциированности. Слово за антропологами, которые… молча разводят руками. В мозгах обезьян нет ничего, что могло бы соответствовать этим высоким требованиям реконструируемой палеопсихологии.

«Находясь под гипнозом, человек как бы отступает к более примитивным формам коммуникации, к чисто «аффективному регистру», соответствующему функциям наиболее архаических структур нервной системы, палеокортекса. Речь, стало быть, идет о врожденной исходной потенциальной способности к установлению отношений (внутри себя. – В.Т.), составляющей некую как бы незаполненную матрицу, в которую в ходе дальнейшего развития будут вписываться все последующие системы отношений» (там же. С. 129).

Основоположник психоанализа подозревал нечто подобное и даже высказывался по поводу «матрицы». Фрейд выдвинул гипотезу, «согласно которой гипноз является восстановлением состояния, некогда реально пережитого, включенного в филогенетическое наследие: оно воспроизводит первобытное отношение к «отцу», каким это отношение сложилось в период зарождения человеческой семьи». «Такая гипотеза, – пишет Шерток, излагая и оценивая идею Фрейда, – опирается на более чем спорные исторические и научные предпосылки, но она показывает, что Фрейд признавал специфичность отношений в гипнозе» (там же. С. 130).

Фрейд не объяснил раздвоения личности в гипнозе, лишь продемонстрировал, что понимает эту специфику гипнотического состояния.

Исключительная простота доктрины психоанализа часто подводила автора этой доктрины, который был склонен все отношения сводить к либидо. Шерток, опираясь на данные многолетних международных исследований, отрицает «простое» объяснение Фрейдом того филогенетического наследия, которое выявляет гипноз. Однако объяснить этот «дуализм» он тоже не в состоянии.

Ясно, что на древней матрице закодированы две личности: Я и другой Я. Но кто этот второй, в сторону которого осуществляется трансфер?! Гипнотизер в данной системе отношений является третьим, вызывающим «Дух лампы». Он не Господин, а посредник. В какой борьбе сформировалось сознание человека, если следы этой борьбы до сих пор записаны на «матрице»? Откуда в гипнотическом состоянии аутизм и внутренняя речь и способность смотреть глазами в разные стороны, как будто две Самости борются между собой?

«Перенос, – уверяет Шерток, – не объясняет гипнабельность, а скорее объясняет ее отсутствие» (там же. С. 130). Что означает этот неожиданный вывод о центральном понятии теории гипноза? Что все обстоит с точностью «до наоборот»? Что опытная наука разрушила привычную трехчленную схему: суггестия – трансфер на гипнотизера – гипнотическое состояние, – ничего не предложив взамен?

Не случайно в предисловии к книге Л. Шертока «Непознанное в психике человека» Ф. В. Бассин, отметив выход этой монографии «как заметное событие», пишет о «тупиках мысли», которыми «завершается» «драма» и «долгое развитие» теории психоанализа (Бассин, 1982). Однако это не тупик.

Л. Шерток и другие теоретики психоанализа, изучавшие гипноз, сделали великое открытие, которое не объяснимо на основе учения Фрейда, потому что оно основано на таком материале, как онтогенез личности. Шерток ушел дальше, он выявил гораздо более глубинные пласты, филогенетические. И вот вопрос: откуда в палеопсихике наших предков, которые еще даже людьми не были, такая сложная дуальная структура? Совершенно точно, не от обезьян.

Если «развернуть» тезис Шертока, мы поймем, что в глубине нашего сознания, в самых древних его пластах, постоянно, непрерывно, интенсивно происходит перенос. Трансфер – он внутри нас. И, если б его не было, все люди бродили бы, как сомнамбулы. Гипнотический сон наяву был бы нашим обычным состоянием, потому что мы были бы отвлечены от действительности внутренним диалогом. Только таким образом можно понять тот факт, что перенос объясняет не гипнабельность, а ее отсутствие.

Отсюда логически следует непреложный вывод: в нас суще не одно, а как минимум два Я. При этом одно из них постоянно доминирует, является Господином, непрерывно предъявляющим второму Я требование трансфера. Перенос есть дань Господину и выражение готовности повиноваться в любой момент. Только благодаря внутреннему трансферу мы сохраняем цельность своего восприятия и мышления, то есть вообще сохраняемся. Не случайно Шерток называет гипноз «четвертым состоянием организма» «наряду с состояниями бодрствования, сна и активности сновидений» (Шерток, 1982. С. 106). Еще раньше к выводу, что гипноз является особым состоянием, отличным от сна, пришел В. М. Бехтерев.

Гипнотизер не создает гипнотическое состояние, а провоцирует его. Его искусство заключается в способности с помощью ключевых фраз «выключить» доминирующее Я («эго-личность» по Фрейду) и подставить свое собственное Я вместо него. Это, по сути дела, вторжение в чужой дом, захват. В отсутствие хозяина, который парализован словами гипнотизера, в доме хозяин – раб. Он привык подчиняться, поэтому гипнотизер, этот узурпатор, может делать с домом (т. е. с человеком) все, что угодно. «Он не создает «раздвоенную личность», а лишает эго-личность власти, узурпируя его место» (Jung, 1958. Р. 169).

Идея о том, что состояние внутреннего гипноза является обычным состоянием человеческой психики, имеет инструментальное подтверждение. «В отличие от других состояний измененного сознания, – пишет М. Талбот, – гипноз не связан с какими-нибудь отклонениями в ЭЭГ. С точки зрения физиологии состояние психики при гипнозе напоминает обычное состояние бодрствования. Не значит ли это, что обычное бодрствование – это своего рода гипноз?» (Талбот, 2004. С. 170).

Непременным условием внутреннего гипноза является наличие более чем одного Я в человеке. Вопрос: откуда они взялись и всегда ли отношения между ними представляли собой гармонию? Если речь идет о древних пластах психики, то не было ли в древности такого периода, когда борьба двух Я и эмоциональный внутренний диалог являлись обычным состоянием психики?

Речь идет о том, что на заре формирования сознания нормальным состоянием гоминин было не привычное нам бодрствование с его цельностью восприятия, а гипнотический сомнамбулизм с его «раздвоенностью», когда команда и исполнение разделены во времени; когда команда звучит как требование гипнотизера. Современные нормальные люди не слышат «внутренний голос»; не замечают времени, тех мгновений, которые разделяют команду и исполнение; не слышат самих команд. Мы просто действуем, даже не думая: кто там в мозгу отдает приказы и кому.

Есть люди, которые слышат команды и сомнамбулически их исполняют, а зачастую и повторяют вслух. Даже если это обычные бытовые требования, все равно эти люди считаются психически больными. Аутизм, погруженность в себя, представляет собой внешнее явление напряженного внутреннего диалога. Действия таких людей замедленны. Они как бы погрузились в состояние гипноза и не могут выйти из него. Когда болезнь прогрессирует, второе Я вообще выходит из-под контроля и может начать выдавать себя за кого угодно. Отсюда берутся «наполеоны», «цезари» и другие великие люди.

Психотерапевты широко используют понятие «диссоциация сознания». И не только психотерапевты. Идея «раздвоения личности» – одна из самых востребованных в литературе и искусстве XX в. Если бы речь шла просто о болезни, если бы за всем этим не стояла древняя тайна человечества, в которую художественное мышление пытается проникнуть своими методами, подобное искусство и подобная литература не могли бы волновать и занимать сознание пытливых интеллектуалов. А ведь именно среди мыслящей части человечества это и востребовано… Думаю, оценивая масштабы явления, можно сказать: «субкультура диссоциированного сознания», феномен Джекила и Хайда.

«Диссоциация сознания, – пишет Л. Шерток, – наглядно отражается в феномене постгипнотической спонтанной амнезии. И не случайно амнезия и вопрос множественных личностей находились в течение долгого времени в центре размышлений о гипнозе. Это явление отчетливо проявляется в свидетельствах лиц, перенесших состояние гипноза. Они часто говорят, что пережили состояние деперсонализации, раздвоения личности. «Словно все это происходило с кем-то другим», «Мне казалось, будто действовал не я, а кто-то другой» – такие заявления в различных формах часто встречаются в описаниях опытов с гипнозом» (Шерток, 1982. С. 115).

У огромного большинства современных людей доминирует левое полушарие. Интересно, что при внешнем гипнотическом воздействии доминировать начинает правое полушарие (Рутенбург, 2001. С. 79, 107, 154). Этим внутренним «перехватом» доминирования объясняется и тот факт, что люди с образным мышлением более подвержены гипнотическому воздействию (там же. С. 174). Ведь за образное мышление отвечает именно правое полушарие.

Практика гипноза дала потрясающе интересные результаты, которые можно смело использовать в качестве исходных данных для проникновения в тайну начала сознания. Однако они оказались необъяснимы (прав Бассин, говоря о «тупиках мысли») на основе теории психоанализа. Фрейд с его идеей, будто внутренний трансфер связан с образом «отца», опровергнут, новую идею психоанализ предложить не может, не меняя свою парадигму, а апелляции к академической теории антропогенеза бесполезны.

Ответ дает только одна теория: инверсионная теория антропогенеза, постулирующая, что человеческий мозг сформировался в результате синтеза двух мозгов наших морских предков и что два Я в нем присутствуют изначально.

Мы тонем в море информации. Среда, в которой мы тонем, – не просто вода разрозненных фактов, не эмпирия. Это «тяжелая вода» обобщенных и доказанных десятками различных способов закономерностей; выводы, подтвержденные «чистыми» лабораторными экспериментами, которые автор этих строк просто не стал приводить все, чтобы не перегружать и без того непростое повествование. «Ползучий эмпиризм» с его вездесущностью давно уже отступился и утонул. Время новых идей пришло давно, потребность в них ощущается, равно как утопающий ощущает потребность в глотке воздуха. То есть не надо множить факты, это уже лишняя вода, давайте вначале объясним известные. Для этого и рождена на свет инверсионная теория антропогенеза и, в более узком звучании, инверсионная теория становления сознания.

Расщепление сознания, характерное для состояния после сеанса гипноза, является формой кратковременного безумия. Это бесспорно, ибо человек теряет свое Я, свою личность. Не является нормальным для психики и само экзогенное гипнотическое состояние с его переносом личности гипнотизируемого. Это патология именно потому, что нарушается нормальный эндогенный гипноз, непрерывный сеанс между двумя Я, заключенными в человеке и составляющими – только в тандеме – Личность. Особенно если учесть, что объектом переноса является даже не гипнотизер, а Некто из глубин психики подопытного человека. Если вдуматься, это ужасно. Не случайно подобные ситуации широко используются в голливудских фильмах ужасов. Фреди Крюгер, как некий местечковый «архетип», выходит из глубин подсознания и, благодаря переносу, убивает не в переносном, а в прямом смысле. Это самый страшный фильм, который я когда-либо видел. Идея безысходности, нашей зависимости от какого-то древнего ужаса, пережитого не нами, а нашими предками (а наше сознание является порождением этого древнего ужаса), страшнее любых вампиров, мутантов и дракул. От последних можно удрать, но куда нам деться от нас самих?!. Мы все – потомки детей с улицы Вязов. Наши полудикие предки являлись погруженными в гипнотическое состояние существами с раздвоенной психикой.

Известны случаи, когда людей, введенных неопытными гипнотизерами в состояние глубокого гипноза, не смогли вывести из него, и они так и оставались с раздвоенной личностью и жили, вслушиваясь в свой «внутренний голос», переживая какие-то диалоги, неслышимые окружающим. Подобные факты являются страшным доказательством того, что объектом трансфера является не гипнотизер. Гипнотизер всего лишь «подстава». Гипнотизируемый воспринимает команды гипнотизера как «внутренний голос» и исполняет их так, как будто все происходит не с ним. Загипнотизированный не видит гипнотизера и не воспринимает его как автора команд и как реального хозяина. Получив команду идти, он может наступить на гипнотизера, если тот не уступит дорогу или не «прикажет» повернуть. Команды гипнотизера воспринимаются исключительно как внутренний голос. Опасность подобных экспериментов заключается в том, что он может выйти из-под контроля.

Многие умы занимает феномен зомби. Официальная наука не может объяснить подобные «произведения» гаитянских колдунов. Считается, что зомби в принципе невозможны, потому что мозг в случае смерти погибает первым из всех органов. Но мы знаем, что выводы о смерти мозга делаются на основе исследования реактивности неокортикальных структур. А что, если замирание неокортекса не вызывает автоматически гибель всего мозга? Более того, колдун намеренно «омертвил» неокортекс, и человек кажется мертвым, но палеокортекс жив. В таком случае человек-зомби может продолжать существовать как сомнамбула, в состоянии гипнотического сна, о специфике которого говорит Шерток, т. е. на уровне «дородового» регистра, и даже выполнять внешние команды, не реагируя на них, потому что воспринимает их как «внутренний голос». Он не будет воспринимать окружающих, ощущать эмоции, чувствовать боль, говорить, но двигательные способности не исчезнут, равно как и простейшие реакции. Это доказано опытным путем. Когда лягушке отрезают голову, она оказывается способна передвигаться, преодолевая препятствия. Руководство простейшими двигательными действиями после гибели неокортекса берет на себя палеокортекс, а от зомби больше ничего и не требуется. Однако зомби Чалмерса, не отличающийся от нормального человека, невозможен.

«У детей и первобытных людей восприятие более богато и более смутно», – говорил Пиаже.

Обратите внимание, насколько сложна психика первобытных людей! Учтите еще сложность их языков, в которых десятки наклонений и падежей, где есть двойственные, тройственные и даже четверные числа! Где десятки названий для того, что у нас имеет только одно название, например снег или олень. Не может не быть резкой границы между мышлением первобытных и тем, что антропологи называют мышлением обезьян. Более того, возьму на себя смелость утверждать, что мышление цивилизованного человека даже ближе к когнитивным способностям обезьян, чем архисложное мышление первобытных людей. Далее позволю себе большую цитату из собственной статьи, посвященной филогенезу мышления, опубликованной в научном журнале.

«В современной науке очень актуально понятие «энтропия», которое пришло в гуманитарные науки из естествознания и, благодаря основателю синергетики И. Пригожину, признано всеобщим, а не только лишь физическим законом. В узком смысле энтропия – это второе начало термодинамики, которое гласит, что тепловая энергия всегда стремится к равномерному распределению в пространстве. В широком смысле понятие «энтропия» выражает стремление Природы к наиболее простым путям развития. В отличие от культуры, природа все пускает на самотек, не собираясь «доглядывать за девками, не скис ли в жбане квас» (стихотворение Цветаевой). Это культура, в отличие от природы, просто обязана заглядывать повсюду, привлекать к себе внимание, устанавливать свои порядки и даже заниматься «культурным каннибализмом», поглощая другие культуры. В этом смысле культура абсолютно «некультурна», в отличие от природы, которая, ничего не делая умышленно, в невинности своей свершает великие перемены.

Партиципированное, шизофреническое в своей основе мышление очень утомительно, невыносимо сложно. Если в каждом предмете видишь не одну сущность, а не одну, – трудно оперировать предметами. Например, берешь в руки камень, чтобы расколоть кость и добыть костный мозг, и думаешь: а вдруг это не камень? Это дух, который не простит вольного обращения с собой. А вдруг это не просто кость, это дух животного, которое тоже не простит? А если покажется, что в твой женщине и в твоем ребенке поселился «иной» – враг? Когда мышления не было совсем, было проще, было как у всех животных, без сомнений, без выбора. И вдруг оно появилось вот в такой расщепленной форме. Причем в другой форме оно и не могло появиться. Мышление, в котором привычно видят решающее «эволюционное преимущество» первых сапиенсов, появилось как экзистенциальное зло, сковывающее позитивную активность и подводящее под самоуничтожение. Для огромного количества гомининов оно стало наказанием, а не наградой. Количество видов (не особей!) пресапиенсов, не сумевших преодолеть эту проблему, исчисляется десятками. Этим объясняется факт, что не бывает недо-волков, недо-зайцев, недо-кабанов, а видов недо-людей множество. Они успешно развивались и уже обрели зачатки разума и языка, но необъяснимо исчезли. До этого миллионы лет успешно боролись за существование, вдруг появляется (фиксация по эндокранам) Разум – такой козырь! – и они пропадают почти мгновенно в историческом времени. Исключительно природными явлениями столь странный расклад не объяснить.

С чем столкнулись существа, ставшие обладателями первого, расщепленного, шизофренического сознания в какой-то степени иллюстрирует фильм А. Тарковского «Сталкер», снятый по повести А. и Б. Стругацких. Люди, попавшие в зону, не знают, в какую сторону несмертельно сделать шаг, не ужалит ли ветка дерева, не взорвется ли камень, не вспыхнет ли болото от громкого слова… Пресапиенсам пришлось еще тяжелее: при них не было проводника, и проблема расщепления сущностей была глубже: она была внутри, а не вовне. Поэтому далеко не все преодолели эту Зону, а разум явился в мир не счастливым джек-потом в игре «Эволюция», а трагедией.

Традиционная схема, будто мышление развивалось путем непрерывного усложнения, – ложная. Мышление развивалось путем упрощения, начавшись с первобытной архисложной формы партиципированного мышления. Поэтому антропологи, отрицающие качественную грань между когнитивными способностями обезьян и человеческим мышлением, должны скорее подразумевать самих себя, а не первобытных людей.

Среди ученых, занимающихся проблемами генезиса палеопсихики, бытует мнение о ключевом значении тотема и табу. Представляется, что, если мы сумеем разъяснить происхождение тотема и табу, мы «размотаем» весь клубок. З. Фрейд связывал возникновение тотема и табу с «эдиповым комплексом», уверяя, будто «в один прекрасный день» некие братья «соединились, убили и съели отца» (З. Фрейд, 2010. С. 334). Ввиду отсутствия в тот момент видеокамеры, данное утверждение представляется недоказуемым и, я бы сказал, маловероятным зигзагом мысли. Если невозможно доказать событие преступления, то о составе преступления – «эдиповом комплексе» – говорить не приходится. Подобный диагноз не ставится, если в анамнезе не выявляется скелет предка в шкафу. Объяснения Э. Тейлора и Д. Фрэзера исходят из подобия пралогического и логического мышления, тогда как они противоположны. Эти объяснения не просты, но примитивны: усложнение психики «мало-помалу», доходящее до культов и запретов. Это толкование, которое ничего не объясняет. Это то, что можно было бы ожидать от любого животного, но чего никогда не происходит. Ю. Семёнов и Ю. Бородай «выводят» тотем и табу из сексуальных запретов, но эти явления сами предопределяются тотемным табу (логический порочный круг). Ниже предлагается возможное объяснение, являющееся, безусловно, наиболее простым и в то же время находящееся в русле всеобщей закономерности. Предлагается другая парадигма: филогенез психики представлял собой не процесс усложнения, а нечто прямо противоположное – упрощение.

На самом деле – и мы можем наблюдать это даже в современности – усложнение психики есть путь культурного человека, делающего над собой каждодневное усилие. В первобытности, в качестве стихийного процесса, оно было невозможно. Даже сейчас, в век, когда существует развитая культура, подавляющее большинство людей стихийно идут на поводу у массовой псевдокультуры, о которой не только «высокие лбы», но даже сами пассивные потребители осведомлены, что она их не совершенствует, но примитивизирует и оглупляет. Факт, что люди XIX в. мыслили сложнее наших современников, на мой взгляд, неоспорим. Достаточно почитать литературу – например, сравнить Достоевского с примитивными опусами современного «интеллектуала» Коэльо.

Нерешаемой до сих пор проблемой является большая сложность древних языков в сравнении с современными (огромное количество времен, личных местоимений, применяемых ассоциативно, наличие двойственного числа и т. д.). На самом деле загадки нет. Симплификация психотипа – это энтропийная закономерность, а усложнение есть героическое противостояние ей. Основная цель культуры заключается в формировании стремления к этому противостоянию, иначе она аксиологически несостоятельна. Это антикультура, у которой есть свои Мадонны. В этом смысле культура – это парашют, замедляющий падение. Рано или поздно мы окажемся на какой-то другой земле (автор далек от ретроградных призывов «вернуться в золотой век»), но при этом важно не разбиться. Определение культуры парадоксально: это порождаемая природной энтропией антиэнтропийность.

Первобытные люди были, разумеется, далеки от подобных мыслительных экзерсисов. Дети природы пошли по пути упрощения мышления. Они выделили часть предметов в табу, фетиши, тотемы. Жить стало проще. Одно дерево – табу, зато остальные можно спокойно рубить и жечь. Один камень – фетиш, зато остальными можно колоть орехи и кости. Один вид животных – тотем, зато остальных можно безбоязненно убивать и есть. Прикасаться к женщине в полнолуние – табу, зато в остальное время можно. Интересно то, что энтропийное поведение (согласно принципу упрощения) привело к возникновению антиэнтропийных факторов.

В частности, такое мышление – ассоциативное – стало основой религии. Это вторая временная форма мышления, которую можно по-русски называть сопричастным мышлением (надеюсь, теперь ошибка переводчиков Леви-Брюля стала понятней). Это в том числе мышление чеховского «соседа», выстраивающего ассоциативные ряды в разные стороны, буквально представляющего себе человека вниз головой и делающего на основе этой ассоциации выводы. Да простят меня антропологи, но сакраментальный тезис, будто человек произошел от обезьяны, – тоже следствие ассоциации, основанной на внешнем сходстве: данный «вывод» появился до раскопок, находок, генетики и последующими исследованиями не подтвердился. Причинное мышление подводит к иному истоку (Тен, 2005).

Ассоциативное мышление бывает смешно как источник разветвленных суеверий, в том числе «научных», но это уже не шизофрения, не навязчивый partage (расщепление) сущностей, приводящий к связыванию человека по рукам и ногам в предметной деятельности.

Сопричастное (ассоциативное) мышление тоже далеко еще неэкономично, т. к. делает возможным допущение нескольких причин. Например, наступила засуха. Священник скажет, что Бог прогневался на людей, потому что они редко посещают церковь. Бродячий проповедник скажет: причина в том, что сама церковь погрязла в грехах, а люди наказаны за то, что ходят в церковь и целуют руки попам. Приезжий диссидент станет доказывать, что царь грешник, поэтому Бог царство наказывает. Деревенская знахарка посоветует искать женщину, которая обрезала волосы, но не закопала их, а сожгла, чем и вызвала засуху. Ее надо побрить налысо и утопить, тогда, возможно, пойдет дождь. До Бога высоко, до царя далеко, поэтому, как правило, хватали женщину…

Пришло время, когда люди, по сути дела, идя по пути дальнейшего упрощения мышления, поняли: надо искать одну необходимую и достаточную причину и устанавливать причинную связь, а не множество ассоциаций в разные стороны. Так появилось причинное мышление, апофеозом которого является наука, а ее главным принципом – «бритва Оккама» (не множьте сущности без необходимости). Максима, взятая в скобки, – по сути дела, когнитивный императив, категорический запрет на ассоциативное мышление. Применительно к нашему примеру: установили, что причиной засухи является перемена направления ветра, – и не надо больше ничего выдумывать. На базисе причинного мышления появляется культура, не позволяющая топить женщин в связи с засухой. Формируется аксиосфера (система ценностей культуры). Человек, обладающий причинным мышлением, но функционирующий вне аксиосферы культуры, воспринимается как моральный урод. Культурная надстройка начинает принимать меры, чтобы такие люди не имели доступа к общественно-значимым целям, корректируя систему образования и воспитания.

Всеобщий закон энтропии грозит Вселенной смертью. Можно подумать, будто упрощение мышления согласно закону энтропии – безысходный процесс, что мы сами способствуем энтропии и сами ускоряем трагический исход. Но именно потому, что причинное мышление является самым экономичным, мы смогли создать культуру, а это самый мощный антиэнтропийный фактор. Культура, имеющая аксиосферу и объектное воплощение, когда о самой культуре можно рассуждать предметно, возникла еще на фазе ассоциативного мышления, но современный вид приобрела, когда появилось причинное мышление. Агрессивный вброс Тертуллиана («верую, ибо абсурдно») был реакцией на причинное мышление, утверждавшееся в правах.

На уровне обыденного сознания причинное мышление (логика) утвердилось, когда люди осознали, что «бабка говорит надвое», и дали негативную в целом оценку такому способу познания действительности. Людям нужна единая причина, ибо без этого невозможна единая цель. Целеполагание невозможно на мине абсурда и на трясине «надвое-говорения». Детерминизм подразумевает единство причин и целей, причем не только в научном дискурсе и в практической деятельности, но даже и в религии, которая рано или поздно приходит к понятию causa sui («причина себя»), в котором содержится не только причина, но и цель. Само появление теологии как отличной от мистики формы познания Бога говорит о необходимости причинного мышления как преодоления ассоциативного, даже в рамках креацианизма.

Любая религия, включая язычество, рано или поздно приходит к теологии, которая дискурсивно является наукой, ибо формально это логическое мышление. Язычеством, имеющим теологию, является, например, буддизм. Даже в абсурде Тертуллиана содержится логика и здравый смысл: зачем верить в то, что неабсурдно? Это достаточно знать.

Законы природы мудры, включая закон энтропии. Упрощение оборачивается созданием новых сложных структур, потому что облегчает работу мысли. Идя по пути структурного упрощения, мы функционально усложняем машины. Ламповая «супер-ЭВМ» 70-х годов XX в. была устроена гораздо сложней современного самого дешевого смартфона, а возможностей у нее было неизмеримо меньше, хотя она одна занимала целое здание.

Современная культура, безусловно, определяется как культура причинного мышления, ибо даже абсурдистские направления в искусстве, литературе, поп-арте апеллируют к нему, отталкиваются от него и без него ничего собой не представляют. Абсурд может быть искусством в силу своей нарочитости на фоне поля внятного мышления. Убери этот фон – и он станет обычным безумием, представляющим интерес только для патопсихологов. В таком качестве причинное мышление является сердцевиной аксиосферы культуры, как сопричастное мышление являлось сердцевиной аксиосферы, содержание которой составляли религиозные ценности. На базе партиципированного мышления аксиосфера оформиться не может, на этой фазе, говоря гегелевским языком, культура возникает как неприродное начало, которое еще не имеет собственного бытия в себе самом» (Тен, 2013, «Аксиосфера культуры и филогенез мышления»).

Вот что представляет собой путь когнитивного развития от животных к современному человеку.

Максимальный уровень развития психики животных называется в западной литературе theory of mind («теория ума»). На русский язык термин нельзя переводить буквально, по сути дела, речь идет о восприятии интеллекта другого. Животные, воспринимая другого, рефлекторно, основываясь на опыте, знают, чего от него ждать. Вычисляют, «прошаривают» намерения и возможности другого, а также свои собственные. Это представление о том, что представляет собой другое животное или человек и как с ним обращаться.

Это знание осваивается рефлекторно в ходе взросления и обучения. Например, волки используют одни приемы охоты на диких кабанов (окружают самку с выводком и используют отвлекающие маневры: один волк делает вид, будто хочет схватить поросенка с одной стороны, свинья поворачивается в его сторону, тогда другой волк хватает поросенка с другой стороны). Другие приемы они используют при охоте на стадо диких копытных (загонная охота). Третьи, – когда крадут домашний скот, который охраняют пастухи. Внутри стаи каждый волк имеет theory of mind каждого другого волка, на что он способен, а также относительно объектов охоты и пастухов. Эта способность к оценке «другого» настолько важна, что часто вожаком стаи становится не самый сильный волк. Им становится тот, кто наиболее адекватно оценивает других и ведет себя соответственно. Способность к theory of mind определяет иерархию среди всех стадных животных, включая обезьян.

Theory of mind есть высшая форма интеллекта животных, продолжающаяся у людей. Между ней и умом нет прямо пропорциональной зависимости. Казалось бы, чем умней человек, тем более должна быть развита «theory of mind». На практике мы часто видим, что очень умные люди обладают ею в очень малой степени. Наоборот, не очень умные люди бывают ею наделены в высокой степени.

Можно даже говорить о том, что одни народы наделены ею в большей степени, чем другие. Это связано с традициями воспитания и близостью к природе в силу примитивизма культуры. Например, не слишком образованный человек с Востока быстрее оценит психотип и намерения человека с Запада, слишком оторванного от природы, и обведет даже профессора. Этим объясняется загадочный феномен, почему двоечники-троечники часто бывают успешнее в жизни, чем высоколобые отличники. Хрестоматийный пример очень ученого, очень умного, но начисто лишенного theory of mind человека – это Паганель из романа Ж. Верна «Дети капитана Гранта». Любой необразованный проходимец легко обведет его вокруг пальца.

Ум и theory of mind – это разные явления, исходящие из разных источников. Theory of mind даже у людей имеет в конечном счете рефлекторную природу, а ум имеет источником то, что Чалмерс называл conscious experience, изначальное «сознательная сверхперцепция». Человек с развитой theory of mind и небольшой толикой ума лучше адаптирован даже к обществу, а не только к природе, и добивается больших успехов, чем очень умный человек с неразвитой theory of mind. Благодаря этому родились поговорки «горе от ума» и «такой умный, что хуже дурака». Однако без толики ума theory of mind бесполезна для жизни в обществе. Ею в значительной степени бывают наделены психохроники, например, наблюдавшиеся мной обитатели Желябужского дома-интерната.

Оттолкнувшись от theory of mind как высшей формы психического развития животных, мы определим понятия, которыми оперировали до сих пор как данностями, известными каждому человеку.

Сознание – это способность к сверхрефлекторному восприятию и к представлению в соответствии с ним, когда рефлексы либо отменяются, либо используются подчиненно по отношению к этой способности.

Первично сознание явилось в мир в качестве партиципированного сознания первобытных людей. Рекапитулирует в такой форме у шизофреников и детей. Это то самое «сверхчувствие», о котором пишет Чалмерс. Характерно восприятие и оперирование представлениями в парах. При этом люди часто впадают в противоречия, даже не ведая того.

Мышление – это функция сознания, заключающаяся в способности ментально расщеплять и группировать феномены.

Первично мышление явилось в мир в виде расщепления и соединения феноменов по случайным признакам, без отвлечения от их специфики, равнодушное к противоречиям, многозначное (синкретичные понятия партиципантов, по Леви-Брюлю, кататимические агглютинации, по Кречмеру, синкретичные предпонятия, по Пиаже, псевдопонятия шизофреников и детей, по Выготскому; пример: ветер – это живой воздух).

Разум – способность расщеплять и группировать феномены отвлеченно от непосредственного контакта с ними по принципу ассоциации или по фактору причины.

Появляется при переходе от партиципированного мышления к ассоциативному. Первично является в мир в виде первобытной религии (анимизма).

Научное мышление – это причинное мышление, следствием которого является образование понятий. Понятия образуются по выделению рода и видовых отличий (ветер – это движущийся воздух; род – это воздух, видовое отличие – движущийся). Основной принцип научного мышления – «бритва Оккама»: не множь сущности без необходимости. Нетерпимо к противоречиям. Руководствуется формальной логикой, хищно отыскивая, разоблачая и ликвидируя противоречия, будучи нацелено на однозначность. Оперирует только конечными величинами. Исходит из практики и имеет целью практическую реализацию.

Но это не все. Есть еще:

Диалектическое мышление – продолжение и, одновременно, отрицание научного мышления с его однозначностью. Это мышление, выходящее в бесконечность неизмеримо больших и неизмеримо малых величин. Исходит из знания, что в основе бытия лежат онтологические противоречия как источник движения всего и всюду. Отыскивает противоречия, но не с целью их ликвидации, а с целью разрешения и выхода на новое противоречие, еще более глубокое. Руководствуется диалектической логикой. Многозначно. Непрактично. В чистом виде присутствует в философии и в поэзии.

Обратите внимание, что первичная и высшая формы мышления совпадают по важному признаку: и там и там присутствуют противоречия и многозначность. Поэтому самая высокая философия часто воспринимается плоско мыслящими учеными как безумие. Они видят противоречия, но не понимают разницу: первобытные партиципанты и шизофреники впадают в противоречия, не подозревая о своем падении, это даунгрейд. Философы-диалектики восходят к противоречиям, как к вершинам мысли, устремленной в бесконечность. Это апгрейд, причем не только личный, но всего человечества.

С другой стороны, наблюдается внешняя похожесть между животным theory of mind и практическим мышлением обычных людей и даже иных ученых людей. И то, и то – однозначно и практично. Отсюда системная ошибка: ученые думают, что мышление – это простая способность к вычислению и «прошариванию» ситуаций, намерений других и тому подобное. В таком духе думал Выготский, критикуя Пиаже и проводя прямую связь между «практическим, реалистическим мышлением животных» и мышлением детей. Такую ошибку, игнорируя пропасть партиципированного мышления, совершают все вульгарные биологизаторы и рефлексологи, в числе которых подавляющее большинство ученых, ищущих исток сознания. Мир животных рефлексов однозначен и практичен, ученые тоже мыслят однозначно и представляют, будто дорожка пряма: от одной однозначности к другой. Многие даже не видят пропасть, иные пытаются закидать ее зооморфизацией людей и антропоморфизацией животных, но до сих пор ничего не смогли предъявить, кроме занудных повторений: «У шимпанзе интеллект трехлетнего ребенка».

Разумеется, не труд, не охота, не груминг, не социум, не мораль. Все это – пошлые сказки для бедных, чтоб старательней лопатили на богатых, которые не занимаются ни трудом, ни охотой для добывания еды, ни грумингом, плюют свысока на общество, издеваются над моралью. Это все – псевдонаучная идеология, а не наука.

Речь в данной главе пойдет о великом, о том, чего жаждут и при этом страшатся все. Вопрос: все знают, что Вселенная бесконечна, но кто может представить себе бесконечность? Мы не можем охватить бесконечность умом. Однако у людей есть возможность вобрать бесконечность в себя, ощущать ее всеми фибрами души. Мы сами можем стать бесконечностью. Впрочем, не будем говорить загадками.

Мы – реалисты, эволюционисты, нам надо начинать с элементарного. Подходить к самому неуловимому и самому великому эксклюзиву мы будем издалека, с гораздо более простого, с бесконечностью не связанного, с элементарного: с еще одного эксклюзива, не понятого в своей правде до сих пор и отсутствующего в реконструкциях антропологов, – с палки.

Различные предметы в качестве орудий труда используют самые разные животные, даже очень низкоранговые. Используют и тут же бросают. Человек использует и сохраняет для дальнейшего использования. Это первое отличие. Однако первые гоминины обращались со своими орудиями, как животные: использовали увесистые гальки, а потом бросали. Доставали палками банан, а потом бросали, как современные шимпанзе. Возникает вопрос: как они научились держать орудие при себе, прежде всего палку, как легкое орудие?

Второе отличие заключается в следующем. В. Кёлер еще в 1920-х г. на о. Тенерифе заметил, что шимпанзе, умеющие использовать палки в качестве орудия для доставания бананов, никогда не используют их в качестве оружия. Данное его наблюдение прошло мимо ушей его последователей, того же Выготского, которых, в соответствии с трудовой парадигмой, интересовало исключительно трудовое использование орудий.

В 80-х г. об этом наблюдении Кёлера вспомнил В. Алексеев.

«Этологам, изучающим поведение обезьян, – написал он, – давно известно, что обезьяны могут угрожать друг другу палками и ветками деревьев, но, когда дело доходит в редких случаях до серьезной драки, в ход пускаются кулаки и зубы, – об этом еще несколько десятилетий назад писал такой блестящий исследователь психики человекообразных обезьян, как немецкий зоопсихолог В. Кёлер. Тем более это справедливо по отношению к более низкоорганизованным животным…» (Алексеев, 1984. С. 133). На мой взгляд, это открытие В. Кёлера, прошедшее почти не замеченным, гораздо более значимо, чем его скороспелые, но многошумные выводы о «мышлении» обезьян.

Алексеев напомнил об этом открытии – и тут же его бросил. В его благопристойную «социально-трудовую» концепцию палка как оружие не укладывалась. Между тем использование предметов в качестве оружия – это реальный эксклюзив Homo sapiens.

Голая, жестокая правда заключается в том, что человек начал систематически использовать одни и те же предметы не в качестве орудия труда, а в качестве оружия. В самом деле: зачем таскать тяжелые камни для раскалывания моллюсков или костей, если почти всегда подходящий камень найдется на месте? А вот оружие всегда надо иметь при себе. Неизвестно, с кем и где столкнешься: с леопардом, львом, стаей гиен, другим жестоким троглодитом.

Между прочим, оружие – это уже рекурсия. Орудие не всегда связано с рекурсией (использовал и бросил), оружие – всегда, потому что имеет место быть проекция себя в будущее. Рекурсия – это технологическая калька с психологического термина «рефлексия». Животные к рефлексии неспособны, поэтому они не используют предметы в качестве оружия.

Но камень ненадежен. Много камней носить невозможно, а мало – это не защита: попадешь – хорошо, а если нет? А если не убьешь одним ударом? А если стая? На всех камней не напасешься. Скорее всего, первым оружием была сучковатая палка, которой можно отбиваться в том числе и от стаи гиен и от нескольких человек. Вопрос: кто использовал палку в качестве оружия впервые?

Если мы представим себе стадо гоминин, у которых порушены «добропорядочные» стадные животные инстинкты, носителей расщепленной психики, «взрывающихся» по любому поводу и проламывающих друг другу черепа, нам станет ясно, кто должен был быть в такой орде наиболее страдающей стороной: женщины и дети. Согласно законам природы слабые существа бывают более изобретательны, более способны к обману, чем сильные. Обман является одной из самых распространенных стратегий эволюции, начиная с вирусов, и получает большое развитие среди высших животных. Например, некоторые самки животных практикуют т. н. «поощрительное спаривание», привязывая к себе самцов.

Перед женщиной в орде безумцев стояла задача сохранить дитя – ситуация, в которой матери бывают очень изобретательны.

Когда антропологи утверждают, будто «основанием выделения семейства гоминид» является «критерий орудийной деятельности», имея в виду трудовую деятельность (тот же Алексеев), они забывают о факторе эксклюзивности. Для труда орудия использует такое количество видов, что и не перечесть. Абсурдно включать их всех, начиная с муравьёв, в состав «семейства гоминид».

Для драк орудия использует только один вид: Homo sapiens sapiens, прочие обходятся возможностями собственного тела. По всей вероятности, эта практика началась у первых представителей рода Homo. Есть все основания предполагать, что именно «слабая половина», стремясь защитить от бесноватых сородичей свое дитя, взялась первой за палку с этой целью. С подобным крайне необходимым использованием связано и формирование орудийного отношения, которое отсутствует у тех же обезьян. Шимпанзе, удачно использовав какую-либо палку для доставания банана из клетки, даже потратив перед этим усилия на ее подработку (например, на обломку сучьев), бросают ее, ломают, нисколько не воспринимая ее как орудие, которое может пригодиться. Они не проецируют свои действия в будущее, рекурсивное отношение к орудию отсутствует. Это связано с тем, что палка для доставания банана не столь уж необходима жизненно. А вот палка для самозащиты у женщины, постоянно опасающейся нападения со стороны сородичей-мужчин, была жизненно необходимым предметом. Скорее всего, ложась с ребенком спать, она клала рядом палку, тем самым проецируя себя в будущее, а это уже зачаток саморефлексии – начало сознания.

Начиная с 2000 г. начались МРТ-исследования структур мозга, связанных с любовью. Приведу исследовательскую статью 2012 г. Судя по количеству ссылок на другие подобные исследования, она имеет подытоживающий характер.

Исследовались два вида любви: материнская и страстная. «Результаты для материнской любви показали активацию мозга в подкорковых дофаминергических областях (точнее, здесь активация наблюдалась в хвостатом ядре, putamen, субталамическое ядро, периакустическое серое, субстанция нигра и боковой таламус), а также активацию в областях коры головного мозга, опосредующих когнитивные или эмоциональные обработки, такие как боковая веретенообразная извилина, боковая орбитофронтальная кора и участки в латеральной префронтальной коре» (Cacioppo et al., 2012. Р. 8).

Материнская любовь, с одной стороны, – безотчетная, «подкорковая», она «базируется» в нейролимбе; с другой стороны, она вызывает активацию когнитивных функций. Это неудивительно: известно, сколь изобретательны бывают матери, когда хотят спасти детей от гибели.

Однако такая же, как все питекантропы, одержимая безумием женщина-мать, не выпускающая из рук палку, – это не образ для реконструкции начала сознания по очень простой причине: материнская любовь не активирует высшие функции. Не зря ее называют «слепой любовью». Когнитивные способности в целом возрастают, но те области мозга, которые ответственны именно за высшие функции – за речь и разум, молчат. Материнская любовь не активирует участки, связанные с самосознанием, а это самое главное. Понятно, почему не активирует: материнская любовь заставляет забывать свое Я, эго-личность не может быть порождена ею, потому что материнская любовь является антиэгоизмом.

Оказалось, что зоны, отвечающие за высшие когнитивные функции и самосознание, активирует другая любовь – страстная.

Итак, Любовь. С большой буквы, но не потому, что дальше я начну размазывать по бумаге сентиментальные сопли в духе «Бог велел любить христианской любовью» и врачевать другу другу моральные раны. Нет, не буду толковать ни о любви к человечеству, как брехливый политик, ни о скромной любви в сереньком платочке с мелким подаянием в руке.

Речь о Любви, как психологической катастрофе, которой люди страшатся настолько, что смолоду часто дают себе зарок «никогда не влюбляться, чтобы не попадать в зависимость», но потом понимают, что никогда нельзя говорить «никогда», когда речь идет о Любви. Все равно настигнет, все планы поломает, всего переделает. Речь о том, что является главным событием в жизни каждого человека. О чувстве бесконечности, которое дано в мире только человеку, когда другой человек становится вашим миром и этот мир бесконечен, а вы – бесконечность для него. Если вы этого не испытали, значит, вы не состоялись как человек. Можно много говорить о том, что Космос бесконечен, что на земле бесконечно много интересных мест, бесконечно много интересных занятий, бесконечно много вкусной еды. Однако ничто из этого не дает нам чувства бесконечности. Живое ощущение бесконечности дает нам только другой человек.

Страстная Любовь – это наш ментальный эксклюзив, с которого, согласно основному методу инверсионной теории антропогенеза, мы имеем право начинать реконструкцию событий. Мы всегда начинаем с того, что эксклюзивно, чему нет аналогов в мире животных.

«Интересно, что исследования показывают, что страстная любовь не только активирует подкорковые области мозга. Исследования ФМРТ показали, что любовь также вызывает активацию мозга в более высоком порядке областей коры головного мозга… Эти кортикальные активации предполагают роль зон мозга, вовлеченных в социальное познание, внимание, память, умственные ассоциации и саморефлексию. Вместе эти данные МРТ показывают, что страстная любовь активирует не только области, опосредующие основные эмоции, награду или мотивацию, но и рекрутирует регионы мозга, участвующие в комплексной когнитивной обработке, такие как социальное познание, образ тела, самосознание и внимание. Среди этих когнитивных областей мозга можно привести угловую извилину, регион мозга, вовлеченный в интеграцию обобщённых абстракций» (Cacioppo et al., 2012. Р. 8).

Материнская любовь не связана, как страстная любовь, с саморефлексией, с развитием социальных функций, взглядом на себя со стороны (образ тела), не способствует образованию отвлеченных понятий. Страстная всему этому способствует. Мать в припадке материнской любви не интересует «образ собственного тела», ей просто не до этого. Влюбленного страстно это интересует в первую очередь, а это уже взгляд со стороны на самого себя, саморефлексия, влекущая самосознание за собой. Самосознание укрепляется тем, что в страстной любви активируется Эго. На МРТ выяснилось, что страстная любовь активирует самые высшие психические функции. Это кажется странным, потому что человек в страстной любви, как принято считать, «теряет голову». Оказывается, наоборот, обретает, хотя это и парадоксально для нормального человека. Для шизофреника потерять голову означает обрести ее.

Как это происходит, показала богатая практика психоанализа.

В семинаре, который проводил Ж. Лакан в 1954 г., выступила психоаналитик Розин Лефор, представившая следующий случай.

«Робер родился 4 марта 1948 г. Отец его неизвестен. Мать, страдающая паранойей, в настоящий момент находится в больнице. Скитаясь от дома к дому, она держала ребенка при себе до возраста пяти месяцев. Она пренебрегала даже элементарным уходом за малышом вплоть до того, что забывала его кормить. Ей нужно было без конца напоминать о необходимом уходе, о том, что ребенка нужно мыть и кормить. Как выяснилось, этот мальчик был настолько заброшен, что даже голодал. В возрасте 5 месяцев его пришлось госпитализировать в тяжелом состоянии гипотрофии и истощения».

После соматического лечения мальчика возвратили матери, которая, поизмывавшись над ребенком (не имея злого умысла, ибо сама была психически больна), в конце концов от него отказалась.

Мальчик содержался в ряде больниц, где его привели в нормальное физическое состояние, однако психически он был явно нездоров. В конце концов было решено, что «Робера в возрасте трех с половиной лет следует поместить, и уже окончательно, в психиатрическую больницу в связи с не совсем ясным пара-психотическим состоянием. Результат теста Жезелля: QD=43».

Так мальчик оказался в заведении под опекой Розин Лефор. «С точки зрения двигательных параметров, – сообщила она, – следует отметить его раскачивающуюся походку, значительное расстройство координации движений, постоянную повышенную возбужденность. С точки зрения языка – полное отсутствие связной речи, частые крики, гортанный нестройный смех. Он умел произносить лишь два слова, которые выкрикивал: «Мадам!» и «Волк!». Слово «Волк!» повторялось им на протяжении всего дня, что и побудило меня прозвать его «ребенок-волк»… С точки зрения поведения, он был гиперактивным, все время совершал беспорядочные движения. Хватательные движения отличались несогласованностью – он выбрасывал руку вперед, чтобы схватить какой-либо предмет, и, если его не доставал, он не мог ничего исправить, но должен был возобновлять движение с самого начала. Кроме того, следует отметить различные нарушения сна. На этом постоянном фоне у него случались приступы конвульсивных движений без настоящих конвульсий, с покраснением лица, душераздирающими воплями по поводу обыденных ситуаций его жизни: горшок, и особенно опорожнение горшка, переодевание, кормление, открывание дверей, которое было невыносимо для него точно так же, как и темнота, крики других детей и, как мы увидим, смена комнат. Реже у него случались диаметрально противоположные приступы – тогда он находился в полной прострации, глядя без цели, словно депрессивный больной. Ко всем взрослым он относился одинаково, проявляя крайнюю возбужденность и не вступая в подлинный контакт. Детей, по-видимому, он игнорировал, но, когда один из них кричал или плакал, у него начинался конвульсивный приступ. В момент таких приступов он становился опасен, силен, он начинал душить других детей, так что его приходилось изолировать ночью и на время еды… Он появлялся в комнате, бегая без остановки, крича, подпрыгивая и падая на корточки, хватаясь руками за голову, открывая и закрывая дверь, включая и выключая свет. Он хватал и вновь отбрасывал предметы или еще нагромождал их на меня. Прогнатия была ярко выражена».

Робер беспрестанно выкрикивал слово «Волк!». Задачей психоаналитика стало понять, какой смысл вкладывает мальчик в это слово. «Однажды он попытался задушить маленькую девочку, лечившуюся у меня, – рассказала Лефор. – Пришлось их разнимать и посадить его в другую комнату. Последовала неистовая реакция, он стал крайне возбужден. Я принуждена была отвести его в комнату, где он обычно жил. До этого же момента он кричал: «Волк!» – разбрасывал все по комнате – еду и тарелки, так как находился в столовой. В следующие дни каждый раз, как он проходил возле комнаты, где был заточён, он кричал: «Волк!»

Однажды в коридоре послышался шум, какой-то человек прошел в соседнюю комнату. Вот как Лефор описала реакцию мальчика:

«Обезумевший от страха, он вышел, взял свой горшок (с содержимым. – В.Т.) и поставил его перед дверью человека, который только что вошел в соседнюю комнату. После чего он вернулся в комнату, где находилась я, и, прижавшись к двери, закричал: «Волк! Волк!» Я подумала, что это был умилостивительный обряд».

Интересно, что врачу Робер до поры-времени не делал таких дорогих подарков, наоборот: прикрывал свои экскременты, чтобы Лефор их не стащила. Однажды она попыталась это сделать, после чего мальчик стал агрессивен.

«В тот день, выпив немного молока, он вылил его на пол, затем бросил песок в таз с водой, наполнил песком и водой бутылочку, сделал пи-пи в горшок и положил туда песок. После чего, собрав молоко, перемешанное с песком и водой, добавил все это в горшок и поместил сверху резиновую куклу и бутылочку. Все это он доверил мне. В этот момент он отправился открывать дверь и вернулся с лицом, перекошенным от страха. Он снова схватил бутылочку, находившуюся в горшке, и стал упорно бить ее, пока не превратил ее в мелкие осколки. Затем он их тщательно собрал и добавил их к песку в горшке. Робер был в таком состоянии, что я вынуждена была отпустить его, чувствуя, что уже ничего больше не могу для него сделать. Он унес этот горшок. Небольшая часть песка упала на пол, вызвав у ребенка невероятную панику. Ему понадобилось собрать все до мельчайшей песчинки, как если бы это были кусочки него самого, при этом он кричал: «Волк! Волк!»

Робер не выносил ни коллектива, «ни приближения какого-либо ребенка к его горшку. Его приходилось укладывать спать в состоянии сильного напряжения, которое поразительным образом проходило лишь после приступа поноса, после того как он размазывал понос руками повсюду в кровати, а также на стенах».

Через мифологию у нас есть возможность провести параллели с филогенезом. К примеру, у верховной богини синтоистского пантеона Аматерасу был младший брат, ставший ей мужем, от которого она родила детей. Этот персонаж, Сусаноо, находился с сестрой-женой, старшей по положению, в неоднозначных отношениях и устраивал сцены, подобные тем, которые Робер устраивал Лефор. Однажды он, решив, что победил Аматерасу, испражнился в месте для приема пищи и разбросал свои фекалии. Аматерасу попыталась объяснить такое поведение брата-мужа хмельным состоянием, но он не успокоился. Он содрал кожу с живого жеребца и бросил труп в помещение. Аматерасу, испугавшись, убежала в пещеру, на всей Земле наступила тьма, т. к. она являлась богиней солнца. Другие боги выманили ее из укрытия зеркалом, а Сусаноо изгнали. В данном мифе мы видим проявления шизофренического первобытного мышления, которое наблюдается и у несчастного мальчика.

Психоаналитик добивалась узнать, что Робер вкладывал в слово «Волк», и добилась. Она избегает подробностей, обтекаемо говорит, что все произошло, «когда мне пришлось обмануть его надежды». Вполне возможно, что была устроена терапевтическая провокация. Обман ожиданий мог заключаться, например, в следующем: всегда добрая Розин неожиданно стала «злой» – например, дала пощечину.

Робер «подбежал к окну, открыл его и закричал: «Волк! Волк!» – и, увидев свое изображение на стекле, ударил его с криком: «Волк! Волк!» Таким образом, Робер представился – он был «Волк!».

Таким образом, сознание мальчика базировалось на отождествлении части себя с волком, – классический пример шизофренической диссоциации мышления. Еще одно расщепление заключалось в отождествлении своих выделений с собственным телом. Это ярко продемонстрировал обряд умилоствления незнакомца, а также попытки поймать свое «пи-пи», что Робер делал, «будучи убежден, что он сам исчезает» при опорожнении горшка с его мочой.

Последующее лечение заключалось в переносе Волка на психоаналитика, а также в тренингах, направленных на то, чтобы мальчик перестал считать свои выделения частью самого себя. Оказалось, что это взаимосвязано.

«В следующей фазе уже я стала «Волк», – рассказывает психоаналитик. – Он воспользовался тем минимумом построения, которое ему удалось осуществить, чтобы спроецировать на меня все зло, испытанное им, и чтобы в некотором роде обрести память. Таким образом, он постепенно становился агрессивным, что оказывалось для него трагичным. Подталкиваемый прошлым, он должен был быть агрессивен со мной, и, однако, в то же время в настоящем я была тем, в чем он нуждался… Когда он был агрессивен со мной, он пытался себя разрушить. Он представлял себя бутылочкой и старался разбить ее. Я вытаскивала ее у него из рук, поскольку он не был в состоянии перенести ее разрушение… Он начинал кричать: «Волк!» – брал колыбельку и ванночку и выбрасывал их в окно. Он поворачивался ко мне и с яростью заставлял меня глотать грязную воду, крича при этом: «Волк! Волк!..»

Не могу не остановиться в ходе изложения драмы лечения несчастного мальчика, чтобы поклониться этой женщине, Розин Лефор, которая глотала грязную воду по требованию больного и во имя его спасения. Насколько такое поведение врача отличается от лечения в клиниках, где сразу делают укол и привязывают! А ведь настоящее лечение психически больных людей – это самопожертвование.

«Как-то вечером он увидел, как я выхожу из учреждения, – пишет Лефор далее. – На следующий день он отреагировал на увиденное, хотя раньше, замечая, как я ухожу, он не был способен выразить свои эмоции, которые он мог при этом ощущать. В тот день он сделал «пи-пи» на меня в состоянии большой агрессивности и тревоги. Данная сцена была лишь прелюдией к финальной сцене, в результате которой он окончательно приписал мне все пережитое зло и окончательно спроецировал на меня «Волк!»… Я была вынуждена проглотить бутылочку грязной воды и получила агрессивное «пи-пи». Итак, я была «Волк». В один из сеансов Робер отделался от него, закрыв меня в туалете, затем один вернулся в комнату, где мы работали, забрался в пустую постель и начал стонать. Он не мог меня позвать, и, однако, ему было нужно, чтобы я вернулась, поскольку я была постоянным человеком. Я вернулась. Робер лежал взволнованный, его большой палец находился в двух сантиметрах ото рта. И впервые на сеансе он протянул ко мне руки и позволил себя утешить. Начиная с этой сцены, по словам работников учреждения, поведение мальчика полностью изменилось. У меня осталось впечатление, что он изгнал «Волк!». С этого момента он больше не говорил о нем и смог перейти к следующей фазе – к внутриутробной регрессии, т. е. к построению своего тела, ego-body, чего он не мог осуществить раньше».

После того как Робер избавился от Волка в себе, стала возможна психоаналитическая терапия внутриутробной регрессии, когда тело будто образуется заново, как в материнской утробе. Понятно, что построение человеческого тела было невозможно, пока в Робере был Волк.

В этот период мальчик вел себя как эмбрион: принимал позы эмбриона, открывал и закрывал рот «так, как эмбрион пьет амниотическую жидкость, о чем свидетельствуют результаты последних американских опытов. У меня осталось впечатление, что таким образом он себя реконструировал», – рассказывала Лефор.

Последовал ряд интересных сцен. «Робер, будучи совершенно обнаженным передо мной, собрал воду в соединенные ладошки, поднял ее на высоту своих плеч и облил ею тело. Он возобновлял это действие несколько раз и затем мягко сказал мне: «Робер, Робер». За таким крещением водой – а это было именно крещение, если принять во внимание благоговение мальчика, – последовало крещение молоком».

«Сначала он пытался стать отличным от меня, отделившись от меня. Он давал мне есть и приговаривал, ощупывая себя: «Робер», – затем трогал меня: «Не Робер». Я активно воспользовалась этим в моих интерпретациях, чтобы помочь ему отличить себя. Эта ситуация перестала ограничиваться лишь нашим с ним отношением, он включил в нее и лечившихся у меня девочек».

Мы видим терапевтические приемы формирования самосознания на базе отличения себя от других.

Робер стал способен принимать и давать. Он дарил аналитику свою «каку», не боясь, что его убудет. «QD по Жезеллю изменился с 43 на 80, а тест Терман-Мерилля показал QJ=75. Клиническая картина изменилась, двигательные расстройства исчезли, так же как прогнатия. С другими детьми он стал дружелюбен и часто защищал более маленьких. Его можно начинать приобщать к групповой деятельности. Лишь язык остается рудиментарным. Робер никогда не составляет фраз, а употребляет лишь отдельные слова».

Далее случилась вынужденная разлука. Розин Лефор надолго уехала (рожать). В это время с ребенком занимался ее муж, тоже психоаналитик. Когда Розин возвратилась, у Робера начались бурные реакции, переходящие в соматические расстройства (понос, рвоту, обморок). И, что характерно, он начал ревновать Розин (Лакан, 1998. С. 49–57).

Он ее полюбил!

Тех первых людей, которые выжили и дали начало всему роду человеческому, спасло чудо, чудо любви. Я утверждаю это, несмотря на то что являюсь убежденным сторонником рафинированно научного подхода. Категорически отрицаю немотивированные эволюцией события вопреки записным «эволюционистам», утверждающим якобы научные, а на самом деле совершенно бредовые идеи: будто некие обезьяноподобные предки слезли с деревьев и начали трудиться; будто сознание появилось из животных рефлексов «мало-помалу» и т. д. и т. п. И при этом мы признаём, что первых людей спасло Чудо.

Эта история болезни дает великолепный материал для реконструкции процесса филогенеза психики, ибо человеческое сознание сформировалось через инверсию безумия, через расщепление психики пресапиенсов, через шизофрению. Степуляция несостоятельна, между зверем и человеком не непрерывная цепь «постепенного обретения разума», а трагический разрыв, когда нормальные инстинкты стадного животного перестали работать, потому что это животное «сошло с ума» и только поэтому обрело сознание самого себя.

Именно обретение самосознания является ядром проблемы психогенеза и, в более широком смысле, проблемы антропогенеза, потому что человек – это его сознание, его душа. Только индивид, имеющий самосознание, обладает субъектностью, а ведь главная проблема антропогенеза заключается в том, чтобы объяснить, каким образом появился на земле субъект деятельности. Как бы мы ни исследовали кости, на материале палеоантропологии, презентующей себя скорее как палеобиология человека, а не как комплексная наука, включающая в том числе палеопсихологию, мы ничего не сможем сказать о происхождении человека. Скорее наоборот: поняв, как возникло сознание, мы найдем непосредственных предков человека в животном мире. Клубок разматывается с конца. Настоящее есть ключ к прошедшему. В этом заключается суть методологического подхода, который автор этих строк отстаивает уже более пятнадцати лет.

Палеоантропологи, как правило, пытаются нарисовать картину психогенеза, опираясь на постепенное развитие когнитивных способностей в природе от вида к виду, которые зачастую называют «интеллект животных», «биоинтеллект». Наблюдая картину, как животные умнеют от насекомых до обезьян, они продолжают этот вектор на человека, недоумевая: как может быть иначе? Это мысленное продолжение биологического вектора развития есть пустая фантазия людей, считающих себя «позитивно мыслящими учеными». Они множат примеры и не допускают мысли, что дело не в том, что они называют «интеллект животных», что это путь «дурной бесконечности» и ползучего эмпиризма, не объясняющего корень проблемы: как появилась субъектность, если развитие рефлекторного «интеллекта животных» к субъектности не приводит? Следовательно, в прямой линии биологического вектора развития имеется разрыв, некая инверсия.

Это подтверждает палеопсихология. Будучи наукой о филогенезе психики, она опирается на психологию детства, на онтогенез в силу биогенетического закона. Как показали исследования А. Валлона, Ж. Пиаже, Б. Инельдер и ряда других психологов, в нормальном онтогенезе наблюдаются аутизм, эгоцентризм, а также дуализм психики. Обретение ребенком самосознания, говорил Валлон, в первых проявлениях является антиадаптивным событием. Кроме того, палеопсихология опирается на этнологию и психиатрию. Как показали исследования Л. Леви-Брюля и Э. Кречмера, шизофрения – это заболевание атавистическое, представляющее собой рекапитуляцию палеопсихики, извлекаемой из бессознательного. Именно поэтому она часто является наследственной (мать мальчика-волка, кстати, тоже была больна). Именно поэтому она представляет собой психологический эксклюзив Homo sapiens, ненаблюдаемый в других видах. Практика регрессивного гипноза подтверждает эти заключения (Шерток). Это же подтверждает и психоанализ, раскрывая, как безумие может быть не просто развалом психики, а организованной формой бытия психики, что наблюдается у шизофреников. Уже после Фрейда психоаналитики выяснили, что «бессознательное является чем-то самостоятельным, а не рядом неорганизованных влечений, как можно было бы подумать, читая те места теоретических разработок Фрейда, где утверждается, что лишь Я обладает организацией в психической жизни» (Лакан, там же. С. 37).

Психоанализ, который применяет индивидуальные регрессивные техники, а также методы лечения в группах, по сути дела, воспроизводит ситуацию антропогенеза, поэтому мы можем и должны использовать его данные для реконструкции начала психогенеза. Данные психоанализа имеют антропогенетическое значение, которое до сих пор не принималось в расчет, хотя именно они, наряду с изучением шизофрении, похоже, позволяют сдвинуть дело с мертвой точки. Как бы дополняя Леви-Брюля и Кречмера, Лакан говорит: «Весь прогресс психологии собственного Я может быть резюмирован следующим образом: собственное Я структурировано точно так же, как симптом. Внутри субъекта оно представляет собой всего-навсего привилегированный симптом. Это исключительно человеческий симптом, душевная болезнь человека» (там же. С. 9).

В ходе развития психоанализа выяснилось, что невозможно «не прийти к понятию не просто биполярности или бифункционирования собственного Я, a splitting, коренного различия двух собственных Я» (там же. С. 35). Поэтому наблюдаемая у младенцев «стадия зеркала, как я часто подчеркивал, не является лишь моментом развития, – говорит Лакан, – она еще и показательна, ибо вскрывает некоторые отношения субъекта к своему образу как прообразу (Urbild) собственного Я» (там же. С. 41, 42). Речь идет о зеркальном характере саморефлексии.

Интересно наблюдение о прогнатии, которая была ярко выражена в период болезни и исчезла, когда мальчик-волк пошел на поправку вплоть до того, что его определили в группу. Человек, способный работать в лечебной группе, уже социализирован и имеет много шансов вернуться в актуальное общество.

Наблюдение интересно в контексте антропогенеза, где у прогнатии своя история. У австралопитеков наблюдается скорее еще чисто звериное выдвижение всей нижней части морды вперед, обеими челюстями. Прогнатия, как выдвижение верхней челюсти над нижней, ярко выражена у первых представителей рода Homo, обладавших речью и сознанием: у архантропов (питекантропов, эректусов). Она наблюдается у неандертальцев, обладавших довольно развитым сознанием, но не являющихся в полной мере сапиенсами. Лица кроманьонцев близки к современным человеческим, хотя присутствует слабо выраженная прогнатия. Кроме того, прогнатия часто наблюдается у психически больных, не случайно аналитик выделила ее как симптом. Классический облик идиота – это взгляд исподлобья, выдвинутая верхняя челюсть, «задвинутая» нижняя. Перечисленные здесь формы гоминин – это не единая линия развития. Это «керны» эволюции, вырванные из процесса, в большинстве обреченные на деградацию или вымирание, но способные дать общее представление о процессе, как всякие керны.

Антропогенетический интерес представляет собой также информация о гортанном звукопроизводстве. Дело в том, что в ходе развития языков наблюдается передвижение звукопроизводства из глубины глотки вперед, возведенное в лингвистический закон.

В этом же контексте необходимо воспринимать сообщение об отсутствии фраз в речи Робера, которая была предикативна. О предикативности речи в антропогенезе писал Л. Выготский.

Невероятно интересна рекапитуляция стадий пренатального развития, о которых Робер не мог знать. Вступив на путь ментального построения своего тела после вытеснения Волка, он в ходе внутриутробной регрессии принимал позы эмбриона и делал то, что ребенок делает в материнской утробе. З. Фрейд говорил, «что всякое переживание внешнего мира имплицитно относится к чему-то уже воспринятому в прошлом. Это можно расширить до бесконечности – в некотором роде всякое воспринятое обязательно предполагает отнесенность к воспринятому ранее» (там же. С. 33).

Откуда больной ребенок мог знать позу эмбриона? Откуда он мог знать про родильные воды, которыми как бы обливал себя? Или это еще более древняя память – о рождении из воды? Это поведение подтверждает теорию мозговых гомункулусов, а именно что в нас сидит не только декартов человек, не только фрейдов, не только юнгов, но кто-то более древний, гомункул-животное.

Практика психоанализа выявила, что далеко не все больные способны работать в группе, и мальчик-волк являет собой яркий пример. Видимо, древним шизофреникам тоже надо было пройти длинный путь личных страданий, прежде чем общество стало той силой, которая смогла сделать их людьми окончательно, выпестовала Самость. Первая логика была не чем иным, как общемыслием по конкретным вопросам, и здесь роль социума, безусловно, была ведущей. Здесь, в общем, нет большой проблемы для исследователя, здесь хорошо работает французско-советская теория интериоризации.

Самый трудный вопрос заключается в следующем: как первобытные аутисты-шизофреники оказались способны «работать в группе»? Сама эта способность – такое достижение, что является своего рода «дорожной картой» к выздоровлению. Отсюда следует, что общество сыграло решающую роль – но в окончательном решении проблемы. Теория интериоризации имеет вторичное значение. А что было вначале? Почему сумасшедшие, гиперсексуальные, возбудимые, агрессивные пресапиенсы, с которыми эволюция сыграла злую шутку, порушив животные инстинкты, в том числе те, на которых зиждился их животный социум, оказались способны к работе в группе, оказались способны образовать новый, небывший на земле социум – человеческое общество, основанное на табу и морали? Почему они перестали разбивать черепа своим, жившим с ними в одной пещере мужчинам, женщинам, детям, а, наоборот, стали защищать слабых, делиться с ними пищей, как это стал делать Робер?

На этот важнейший для теории психогенеза вопрос отвечает феномен, вызывающий не только огромный интерес психоаналитиков, судя по тому, что обсуждался на всех конгрессах, а на некоторых являлся главным: связь переноса и любви.

Это был не только профессиональный интерес, эта связь представляла собой огромную проблему для врачей. Были случаи, когда они платили жизнью, вызвав у пациентов вследствие переноса безответную любовь-страсть, с которой пациенты не могли совладать. Это, кстати, не редкое явление. Совсем недавно я смотрел по американскому каналу ID расследование преступления, совершенного психохроником. С агрессивным мальчиком с расщепленным сознанием терпеливо работала одна женщина. Вначале он швырял в нее что ни попадя – ненавидел. Но она добилась успеха. Он даже смог получить права, и родители подарили ему авто. Учительница объявила юноше, что дальше с ним будут работать другие педагоги, специалисты по его возрасту, а она возьмет нового ребенка. «Вы моя учительница!» – ответил он ей. Начались преследования. Дело кончилось тем, что он врезался на автомобиле в ее дом и едва не убил ее дочь.

В приведенном выше примере мы видим, что Робер после того, как Розин Лефор осуществила перенос Волка на себя, вначале ее возненавидел, начал оскорблять, делать на нее агрессивное «пи-пи», запирать, а потом полюбил до ревности к окружающим. «Одним из самых важных вопросов аналитической теории является вопрос о соотнесении между узами переноса и негативными или позитивными характеристиками любовного отношения», – пишет Лакан (там же. С. 63). «В «Замечаниях о любви в переносе» Фрейд не колеблясь называет перенос словом «любовь», – говорит он. – Фрейд в своем исследовании не уходит от феномена любви, страсти в его самом конкретном смысле и говорит даже, что между переносом и тем, что в жизни мы называем любовью, нет никакой существенной разницы (выделено мной. – В.Т.). Структура искусственного феномена, которым является перенос, и структура непроизвольного феномена, называемого любовью, а еще точнее, любовью-страстью, в психологической плоскости эквивалентны» (там же. С. 51).

И далее Лакан пишет: «Речь идет не о любви в качестве Эроса – универсального присутствия власти, связующей субъектов и лежащей в основе всякой реальности, внутри которого движется анализ, – но о любви-страсти в том конкретном виде, как она переживается субъектом, о своего рода психологической катастрофе» (там же. С. 64).

Всепоглощающая любовь, когда другой человек воспринимается как Враг, полонивший тебя и без которого ты не можешь жить, как без воздуха, есть психологическая катастрофа, изменяющая психику. Любовь, когда «ни с тобой, ни без тебя». Любовь, которую имел в виду Достоевский, говоря: «Нельзя любить человека, не ненавидя его». Любовь, которая больше всего, что может вместить рассудок, которую с мукой выражал Очарованный странник Лескова: «Не ты ли, проклятая, и небо и землю сделала?!.» Страшная любовь, описанная Э. Бронте в романе «Грозовый перевал», который Сартр (кажется, он) называл «самым прекрасным романом человечества».

Когда Пушкин пишет женщине «а вчера я говорил о вас гадости», что следует понимать как «я вас люблю», – это нормально с точки зрения обычных человеческих взаимоотношений? Нет, это безумие, и это есть любовь – великая, необоримая сила. Любовь не есть простое отношение одной особи к другой, как у животных, это борьба с самим собой и работа над собой с целью преодоления собственного эгоизма. Гегель определял любовь как «бесконечно-отрицательное отношение с самим собой». В любви рождается гипер-Эго для того, чтобы тут же начать изнурительную борьбу с самим собой. Это сама сердцевина такого необыкновенного для животных явления, как Любовь, а уж следствием этого внутреннего отношения является отношение с другим человеком и обретение в его лице не просто живого предмета, используя который можно размножить свои гены, а целого нового мира. Но ведь «бесконечно-отрицательное отношение с самим собой» – это расщепление психики, шизофрения! У животных не может быть отношения с самим собой.

Эта катастрофа породила в хаотической психике человека безумного вектор, вынесенный вовне. Болезнь, которая не имела выхода, потому что Я и Другой были внутри, получает выход. Другой может быть убит, а может, наоборот, стать предметом поклонения, который влюбленный будет защищать даже ценой своей жизни.

Гиперсексуальные первобытные шизофреники обретали головы, теряя их от любви. Не труд, не охота, не постепенное развитие рефлекторных когнитивных способностей, не что иное, кроме как страстная любовь, является главным каузальным фактором антропогенеза. Подобное вытесняется подобным. Все началось с того, что одно безумие оказалось вытеснено другим. Расщепление психики сменилось самосознанием вследствие переноса Другого Я на Другого человека.

Страстная Любовь как психологическая катастрофа – это эволюционный «клин», который вышибает другой «клин» – филогенетическое безумие. Чудо любви победило Ужас безумия, поэтому мы с вами живем на земле.

Человеческая любовь – это феномен, подобного которому в природе нет. В мире животных половое влечение всегда связано с размножением и не может быть формой безумия, там всегда практическая причина. Напротив, среди людей любовь только тогда настоящая любовь, когда она не мотивирована никакими практическими соображениями. Практический подход, трезвый расчет, рассудочные суждения убивают любовь и разоблачают ее как притворство. Это значит, что она – нет худа без добра – пришла в мир в тот же момент, когда в мир пришло филогенетическое безумие человека. Именно поэтому она может быть спасительным средством, светлым безумием, побеждающим темное безумие, спасительным ядом, убивающим болезнь. В конце концов, все лекарства являются ядами.

Все мы живые люди и знаем, что сильная любовь делает Чудо. Она может убить. Она может поднять мертвого (случаи, когда любовь заставляла возвращаться к жизни из состояния клинической смерти, известны). Она может «разговорить» немого. Она может поднять безногого. Она может радикально изменить психотип человека. Она жестокого делает нежным, умного безумным, а дурака умным, когда он подчиняется не слабому рассудку, а великому чувству любви. Дурачок, движимый любовью, может проявить великий ум и стать святым. Подобные случаи известны в христианстве. Любовь к Христу может быть страстной, настолько живой, убедительный образ Бога был создан в этой религии апостолами и отцами церкви.

Эта любовь может быть настолько страстной, что вызывает стигматы – следствия ее воздействия на мозг. Еще ни один антрополог не демонстрировал стигматы, появившиеся вследствие тяги к труду или усложнения какого-либо рефлекса. Подобной силой воздействия на мозг обладает только страстная любовь, поэтому она является при здравом рассуждении и объективном подходе первым кандидатом на роль главного причинного фактора формирования человеческого сознания. Все другие – через труд, охоту, груминг и т. д. и т. п. – сумасшедшие и необъективные.

Восприятие любви как «великого дела» и чего-то сверхъестественного выразил Исаак Бабель в новелле «Улица Данте». Он рассказывает о реальном случае, когда жил в Париже в пансионе, где подружился с соседом, к которому регулярно приходила женщина по имени Жермен. Случилось так, что этот француз, Бьеналь, бросил свою пассию. Однажды Бабель, возвратившись с прогулки, обнаружил на улице толпу, а в комнате Бьеналя полицию. Жермен сидела у стола, Бьеналь лежал на кровати. Точнее, его тело, ибо Бьеналь «был зарезан, и хорошо зарезан».

– Она любила его! – судачили парижане. Никто не жалел Бьеналя, видимо, считая, что парню повезло со смертью. Никто не осуждал Жермен.

– Это любовь… Это великое дело, любовь…

Окончательный вердикт вынесла одна старая женщина:

– Господи, ты не прощаешь тем, кто не любит!

Достойны жалости те убогие, которые пишут, будто людей поднял из животного мира физический труд по обтесыванию валунов, «мало-помалу» усложняющиеся рефлексы или постепенно усложняющееся поведение.

Человек – гиперсексуальное от природы существо (что ставит под сомнение происхождение от антропоидных обезьян, которые от природы гипосексуальны). Молодые мужчины сильно зависят от женщин, постоянно нуждаются в них, естественно, что именно на них происходит, как правило, перенос Другого (Зверя). Лефор утверждает, что Робер перенес на нее Волка, потому что она была тем, кто был постоянно рядом и в ком он нуждался. Не случайно маньяки, страдающие шизофреническим расщеплением, чаще всего атакуют женщин: именно на них, на существ, в которых они постоянно нуждаются, переносится все зло, которое мужчины испытали в жизни.

Первые женщины, используя «кнут и пряник» (палку и поощрительное спаривание), могли непроизвольно выступить в роли первых «психоаналитиков», осуществляющих перенос на себя бесноватого Зверя расщепленной мужской психики. То, что они сами были шизофрениками, не исключает подобное предположение. Шизофрения не отменяет действие инстинкта самосохранения и материнского инстинкта, зачастую даже обостряет их (психохроники часто бывают крайне осмотрительны вследствие обострения инстинкта самосохранения). Мать Робера, будучи больной, не бросала ребенка. Его у нее два раза отбирали.

Перенос переходил в страстную любовь, когда сильный мужчина уже начинал выступать в качестве защитника. Вместе они могли либо уйти в безопасное место и дать начало роду человеческому (митохондриальная Ева и Y-хромосомный Адам), либо подчинить себе стадо жесткими запретами и жестокими наказаниями – и это уже было не стадо, а общество.

Как показали МРТ-исследования, страстная любовь вызывает развитие ассоциативной коры, отвечающей за высшие психические функции: саморефлексию, социальное познание, внимание, память, умственные ассоциации и даже абстрактное мышление. В страстной любви субъектность выступает наиболее обостренно, наиболее напористо, поэтому прав был А. Бергсон, говоривший о доинтеллектуальном происхождении субъектности. А ведь на этом принципе, по сути, базируется не только интуитивизм, но и вся «философия жизни», весь экзистенциализм, и, разумеется, постмодернизм, в котором он доведен до абсурда. До сих пор эти мощные философские школы базировались на субъективных предположениях, на интуитивных догадках очень умных, очень образованных (в отличие от многих палеоантропологов), глубоко чувствующих людей. Теперь они получают своего рода объективное научное обоснование.

Кстати, сейчас много говорят о деградации, угрожающей человечеству в связи с тем, что думать по поводу трудовых операций начнут машины. Пусть думают. Пусть трудятся как гипотетические обезьяны антропологов, людьми все равно не станут, потому что главный причинный фактор сапиентации – это страстная любовь, машинам неведомая. Деградация людям не угрожает до тех пор, пока они не утратили способность любить.

В изложенной выше концепции филогенеза психики, несмотря на ее непохожесть на все, что люди привыкли читать на эту тему, ничто не противоречит ни биологии, ни антропологии, ни психологии, ни философии. При этом она находит яркое подтверждение в мифологии. Имею в виду миф о Лилит – первой жене Адама. Великая, архетипическая древность этого мифа подтверждается его шумерским происхождением. Лилит – это женщина-вамп, подчинившая себе Адама. Впоследствии – в иудаизме, христианстве, исламе – она была ассоциирована с женской ипостасью дьявола, с демоницей, приходящей к мужчинам по ночам и мучающей их греховной страстью, вызывающей сладострастные грезы. Сотворенный Богом первый человек с его умом, способным к абстрактному мышлению, был слеплен из хорошо вымученной глины: из глины, вымученной женщиной.